Обложка Второе Пришествие Небесного Бедствия

Второе Пришествие Небесного Бедствия

Господин Огурчик[Орден]

0% прочитано
Стандартный
Господин Огурчик[Орден]

Второе Пришествие Небесного Бедствия

Глава двадцать пятая: Песок помнит

Такара

«Вода хранится у клиента, пока клиент платит за хранение. Вода принадлежит тому, кто её принёс, и тому, кто её записал. Долг тоже вода: он уходит в песок, и песок его помнит. Что ушло в песок, то вернётся к хозяину строкой, а не силой».

Предисловие к договору о хранении воды между Узушио и кланами пустыни

— Левый край, — сказала старуха. — Двадцать седьмая строка. Пиши мельче, бумаги у вас и так нет.

Такара писала углём на склеенных попарно обрывках брака и старалась не давить, чтобы уголь не крошился. Старая Хацу лежала на лавке в длинном доме лазарета, ноги её были укрыты одеялом, а пальцем она чертила по циновке. Узел она рисовала уже в третий раз и каждый раз стирала ладонью, пока он не получался таким, каким она его помнила.

— Читать вслух, — сказала Хацу. — Не про себя и не шёпотом. Печать любит, когда долг называют голосом.

— Вслух, — повторила Такара и записала.

— Теперь слушай, что там сказано. Вода хранится у клиента, пока клиент платит за хранение. Не платит — вода идёт к хозяину. Эту строку я вписала сама, когда мы делали резервуары. Мне говорили, что она обидная. Я отвечала, что клиенту, который платит, обидно не бывает. — Старуха засмеялась тем же коротким смехом, каким смеялась, когда ей сказали, что дом теперь страна. — Сабаку платили золотым песком и ядом, каждую осень. Этой осенью не заплатили. Шин взял базу и не знает, что в плите есть строка. Такие строки читает тот, кто их писал, или тот, кого заставили.

— Куда пойдёт вода?

— Под северный резервуар, в чашу хранения. Мы строили её на случай осады, под ключ нашей ветви, и туда влезет всё, я проверяла. — Хацу помолчала. — Свитками считали, бочками было не сосчитать. Сбились на второй сотне.

— Сколько держать плиту?

— Пока резервуары не опустеют. Ночь. Может, дольше.

У двери на низкой скамье сидел Кенто и держал кружку левой рукой. Чай плескался ему на колени, и он делал вид, что так и задумано. Такара записала «ночь, может, дольше» и подчеркнула дважды.

Каэдэ вошла без стука и притворила дверь левой рукой. Правую она держала у груди: на холоде шрам на ладони стягивало.

— Малый колодец при лазарете базы, — сказала она. — Он под долгом?

— Нет, — ответила Хацу. — Для больных там другая строка. Я вписала её раньше первой.

— Тогда его ты не трогаешь, — сказала Каэдэ Такаре. — И говоришь об этом вслух, на узле.

— Я бы и так оставила.

— Знаю. Вслух всё равно.

— Зачем?

— Затем, что завтра начнут говорить, будто ты оставила из жалости. А это строка договора, и жалости в ней нет. — Каэдэ посмотрела на кружку Кенто, потом на Такару. — Вас шестеро. Окно дадут перед рассветом.

* * *

Ашино ждал на причале у маяка, в плаще поверх домашней куртки, и его дыхание уходило в темноту белыми клочьями. Он положил голую ладонь на камень, и узел под ней обмяк, как рука спящего. Каэдэ открыла свой контур. Кольца вокруг причала погасли на ширину лодки.

Они спустились по одному: Такара, Кенто, мастер печатей Гэндо, его подмастерье Асахи, двое бойцов, Дайки и Сэцу. Ашино считал вполголоса, шевеля губами.

— Шесть, — сказал он, когда Сэцу шагнул в лодку. — Я пересчитаю, когда вернётесь.

— Пересчитывай хоть дважды, — сказал Кенто. — Мне не жалко.

* * *

*Два дня спустя*

Лодка шла без огней, на вёслах и малом парусе, и вода под днищем была чёрной и густой от холода. Такара сидела на корме с записями Хацу и не читала их, потому что знала наизусть. Кенто сел рядом, придерживая левую руку правой.

— Шин, — сказал он. — Ты спрашивала, как он ходит.

— Я спрашивала, что ты о нём знаешь.

— Это одно и то же. Он не бежит и не прыгает. Он стоит там, где песок уже решил, что ему стоять. От него не жди того, чего ждёшь от других: он не ударит, пока не уверен, и не отступит, пока не уверен. Мне при нём всегда казалось, что я ему должен денег.

— Ты должен?

— Нет. Это его способ смотреть. — Кенто помолчал. — Если я упаду на лестнице, ты не возвращаешься. Дочитываешь.

— Я помню правило.

— Я не про правило. Я про завтра.

Она посмотрела на воду. Ответ у неё был, но не тот, который он хотел слышать, и они оба это знали.

* * *

*Шестая ночь*

Дюна отдавала тепло до полуночи, потом песок остывал так быстро, что холод шёл сквозь плащ и ремни. Оазис лежал внизу тёмной чашей. Купол не горел, и шесть резервуаров угадывались по ровным чёрным пятнам, в которых не отражалось ни одной звезды.

— Сорок один у воды, — шепнула Такара. — Ещё сто с лишним в караван-сарае и на базе, часть спит, часть…

— Я просил смотреть.

— Я смотрю.

— Глазами. Вон тот, у крайнего резервуара. Наплечник наш, швы наши, а ремень чужой и затянут криво. Третий месяц носят и до сих пор не научились. На длинном бою такие сдают первыми, не от страха, а от натёртых плеч. Теперь считай ещё раз.

Она пересчитала. Число вышло прежнее, но теперь она видела, кто из сорока одного устал, а кто просто привык стоять.

У малого колодца при лазарете базы спали дети. Она нашла их, потому что искала: двенадцать ровных маленьких чакр в одной комнате и рядом две женщины, одна из них не спала. Такара отметила комнату и обошла её в уме, как обходят место на карте, где нельзя ставить печать.

Кенто втянул носом ветер. Тянуло остывшим песком, дымом и ещё чем-то острым, жареным, с перцем. Такара подумала, что он ищет запах караван-сарая, и спрашивать не стала. Он заговорил сам.

— Там была торговка специями, в первом ряду. Давала мне в долг, потому что я смешно торговался.

— Хочешь, найду?

— Нет, — сказал Кенто. — Считай дальше.

Асахи держал руки в рукавах, чтобы никто не видел, как они трясутся. Гэндо тронул его за локоть.

— Дыши ровно. Тебе читать счёт, а не воевать.

— Через сток, — сказал Кенто. — Вода по колено, а песок в воду не лезет. Пока ноги мокрые, он нас просто не знает.

* * *

Решётку стока Дайки вынул вместе с рамой и поставил на песок так, что она не звякнула. Вода внутри стояла по колено и обжигала холодом. Песок остался снаружи, сухой и ровный, и следом не пошёл.

Плита лежала глубже, чем Такара ждала. Сначала она нащупала её сенсорикой и только потом увидела глазами: чёрный камень во весь пол, по краям строки скорописи мельче, чем в её записях. Асахи нагнулся, щурился и всё равно ничего не мог разобрать.

— Двадцать седьмая, левый край, — шепнул Гэндо. — Вот.

Такара встала на плиту и положила ладони. Цепи вышли из ладоней и из спины, алые, с белыми знаками на звеньях, легли по краям плиты и вросли в камень, как корни держат берег. Плита приняла чакру почти охотно, и это было неприятнее, чем если бы она сопротивлялась. Хацу писала так, как писали на острове все, кто учился у отца: коротко и с запасом, и Такара подумала, что почерк у него был тот же, только твёрже.

— Малый колодец при лазарете не тронут, — сказала Такара вслух, ровно, как диктуют. — Лазарет и дети пьют, сколько надо.

Кенто посмотрел на неё.

— Каэдэ просила, — сказала она. — Воде.

Потом она прочла строку. Голос в низкой камере звучал глухо, и она не стала его повышать.

— Долг не внесён. Читает хозяин. Вода — к хозяину.

Плита ответила гулом. Негромким и глубоким, как будто под ногами кто-то вдохнул. Вода у щиколоток потянулась к камню, как к стоку, и Такара почувствовала, как откликаются резервуары, один за другим, шесть чёрных чаш, с которых сняли груз. Она держала их в голове все сразу, как держат строки одной печати: если потерять одну, остальные поедут. Под плитой, глубже, чем доставала сенсорика, принимала воду чаша хранения. Такара не видела её, а чувствовала по тому, как ровно и без всплеска уходила туда тяжесть, будто на дне кто-то давно ждал и знал, сколько понадобится.

— Пошла, — сказал Гэндо. Он следил за рядом значков у края плиты, где счёт шёл вспышками. — Скорость хорошая. К рассвету выйдет, если плита не закапризничает.

Асахи раскрыл на краю большой свиток, толстый, как ладонь. Вода ушла в него с тихим присосом.

— Свитки на показ, — сказал Гэндо. — Остальное в чаше. Читай мне счёт, Асахи. Каждую четверть.

— Четверть, — сказал Асахи. Голос у него дёрнулся, но не сломался.

Час тянулся долго. Потом сенсорика Такары, которую она держала над головой, как зонт, уловила шаги. Кто-то на краю резервуара увидел, что вода падает. Закричали. В Сабаку такой крик значил то же, что в других местах «пожар».

— Одиннадцать, — сказала она. — По лестнице. Броня наша, клинки Тетсукадзе.

Кенто уже стоял в устье лестницы, где двое могли идти только друг за другом. Дайки и Сэцу встали за его плечами.

— Лезвие не трогать, — сказал Кенто. — Ни краем, ни плашмя. Слышали?

— Слышали, — сказал Дайки.

Такара не видела боя. Она слышала его, а сенсорикой знала, где что: тесная лестница, свет факела на мокрых ступенях, человек в чужом ремне, у которого лезвие идёт сверху вниз по самой короткой дуге. Кенто пошёл вперёд так, как ходил всегда, чуть боком, чтобы клинок видеть, а не отбивать. Он нырнул под лезвие, ударил по запястью, и клинок вместе с рукой ушёл в стену. Следующий споткнулся о первого. Левую руку Кенто держал за спиной и ни разу не показал.

На пятой ступени он поскользнулся. Она почувствовала это раньше, чем услышала: тело, которое только что стояло, вдруг лежало, и над ним шёл вниз клинок. Правило было простое. Она не двинулась с места и не повернула головы. Она отсчитала ему три вдоха, сжимая плиту так, что цепи вгрызлись в камень, и на четвёртом он встал, смахнув лезвие предплечьем плашмя, где не было металла, и ударил в колено.

— Левее, Дайки, — сказала она, не оборачиваясь. — Двое на третьей ступени.

Наверху кто-то говорил чужим спокойным голосом, и люди ему подчинялись. Этот человек не лез вниз. Он слушал, как идёт бой на лестнице, и думал о другом. Такара поняла это раньше, чем увидела, потому что через свод, сквозь тонкие щели в камне, потекла струйка песка.

— Гэндо, свод.

— Вижу, — сказал Гэндо. — Не успеем.

Песок пошёл сверху мелкий и ровный, как из пробитого мешка, сначала струйкой, потом струёй. Асахи вскрикнул и отступил на шаг, и свиток рядом с ним закачался. Такара вытянула цепь из спины, пустила её вверх, в самую широкую щель, и цепь сомкнулась вокруг мешка там, наверху, куда никто не лез. Песок остановился на полпути, и несколько секунд только осыпались последние зёрна.

— Три четверти, — сказал Асахи, цепляясь за свиток. Он не смотрел на потолок и не смотрел на лестницу. Он смотрел на значки.

Потом у Сэцу в левой руке остановилась чакра. Она почувствовала это, как вода в трубе зимой: была, и нет. Сэцу выругался вполголоса и отступил, зажимая предплечье правой рукой. Кенто оттащил его назад за ворот и шагнул на его место.

— Рука, — выдохнул Кенто, не оборачиваясь.

— Держу, — сказал Сэцу. Он ничего не держал, но Такара его поняла.

Она не пошла к ним. Если она отпустит плиту, вода встанет, и весь ночной труд станет шумом на лестнице. Она думала об этом ровно, как о числах, и это было хуже, чем если бы она кричала.

Вода у плиты опустилась до щиколоток и перестала быть защитой. Песок вошёл в камеру из сточного жёлоба, сухой и текучий, и пополз по ступеням, тихо шурша, как кто-то перебирает мелочь в кармане. Дайки отступил на шаг.

— Стоять, — сказала Такара. — Гэндо, сколько?

— Ещё полчаса. Меньше.

Один из свитков лежал у её колена, запечатанный и полный. Она открыла его одной рукой, не отнимая второй от плиты, и вода пошла ленточкой в шаг шириной, прямо по камню, к сточному жёлобу. Песок расходился надвое перед ней и смыкался позади, как перед людьми в воде у Сенджу.

— Ваша вода, — сказала Такара людям на лестнице, не очень громко. — Пока в долг. Ступайте по ней или стойте на месте.

Никто не ступил. Песок застыл у самой кромки и дрожал.

Гэндо опустил голову.

— Всё. Ушла.

Гул стих. Резервуары над ними больше не плескали, а раньше этот звук был здесь везде. Асахи сел прямо в мокрый песок и засмеялся тихо, без голоса, трясясь плечами. Гэндо положил ему руку на макушку и ничего не сказал.

Кенто поднялся по ступеням, мокрый до пояса, с кровью на скуле, чужой.

— Ты не пошла, — сказал он.

— Ты сказал не идти.

— Я сказал дочитать. — Он вытер скулу рукавом. — Спасибо, что поняла так.

* * *

Они вышли на рассвете по ленте воды, которую Такара вела перед собой из свитка и сматывала за спиной. Дайки нёс Сэцу, перекинув его здоровую руку через плечо. Кенто шёл последним, спиной вперёд, и она знала, что он считает шаги до первой дюны. Её цепи ещё держали Сэцу на подъёме и висели в воздухе красные в первом свете, с белыми знаками.

— У вас такая же? — спросил Сэцу, глядя на левую руку Кенто. Он понял это ещё на лестнице.

— Левая. Привыкнешь. Чай будешь пить правой.

— А если я левша?

— Тогда плохо, — сказал Кенто. — Зато чай остынет, пока доносишь, и не обожжёшься.

Внизу уже собирались люди с вёдрами. Они стояли у краёв пустых чаш и смотрели вниз, и никто не кричал. У малого колодца при лазарете очередь шла ровно, женщина с кувшином подняла голову, увидела на гребне красные цепи и опустила кувшин на землю, не расплескав.

На гребне, в ста шагах слева, стоял Шин.

Он пришёл один, как приходил говорить у барьера. Без брони, с рукой на поясе, и сенсорика Такары показала ровную спокойную чакру человека, который ничего не собирается делать. Позади него, шагах в двадцати, сидел на песке кто-то в рукавах, измазанных бурым. Он не смотрел на неё и что-то писал на колене. Она запомнила рукава.

Потом цепи в воздухе поймали солнце, и чакра Шина дрогнула, как капля воды на горячей плите.

— Это он, — сказал Кенто тихо.

— Знаю. Стойте всем и руки на виду.

Шин спустился на тридцать шагов и остановился. Он смотрел на цепи. Потом посмотрел на неё.

— Ты жив, — сказал он Кенто, не поворачивая головы.

— Вы тоже, — сказал Кенто. — Пока.

Шин снова посмотрел на цепи.

— Я думал, это он, — сказал он.

— В этом году многие так думают, — сказала Такара.

Он перевёл взгляд ниже, на её ноги, на песок под ними. Она поняла, что именно он видит.

— Он бы висел, — сказал Шин. — А ты стоишь.

— Земля каждый день пытается нас убить. Мне передали, как вы это говорите. Я проверила, она держит, если на неё встать.

Он не улыбнулся. Он посмотрел на пустую чашу резервуара внизу, где на дне блестела лужа с ладонь.

— Ты забрала воду.

— Вы не платили. Двадцать седьмая строка, левый край.

— Договор подписывал старейшина.

— Тогда пусть старейшина и платит. Вы взяли базу, глава Сабаку, а про строку не спросили. Вода пока у нас.

— Кто писал эту строку?

— Хацу. Её вынесли из вашего резервуара на носилках, когда вы убивали командира.

Лицо Шина не изменилось, но рука на поясе чуть сжалась.

— Жива?

— Жива. Смеётся.

Он ничего не сказал. Ветер понёс по гребню тонкую струйку песка, и она растаяла, не коснувшись воды.

— Под этой водой пять кланов пустыни, — сказал он наконец. Говорил ровно, без нажима. — Они придут не с серебром.

— Знаю. Условия вам объявят на той раме, где вы нас читаете.

— Малый колодец.

— Не тронут. Я сказала об этом воде, и говорю вам. Лазарет и дети пьют, сколько надо.

Он не поблагодарил, а она не ждала.

— Песок помнит, девочка, — сказал Шин. — Запишет и это.

— Пусть записывает. Читать он всё равно не умеет.

— Научится, — сказал Шин.

Человек в бурых рукавах дописал строку и поднял голову. Лицо у него было молодое, внимательное и ничего не выражало, как у человека, который привык, что на него не смотрят.

Она повернулась и пошла вниз по склону, по сухому, туда, где ждали остальные. Цепи ушли ей в спину одна за другой, и последняя ещё долго оставалась красной в воздухе позади, как незакрытая дверь.

Глава двадцать шестая: Дурью

Акихиро. Складка. Засечка 332

— У тебя с ним одна походка, — сказала Мататаби.

Она лежала у меня на груди мордой вниз и смотрела туда же, куда и я. Внизу, на нижнем причале острова, по мокрым доскам шёл высокий человек в тёмном кафтане, с веслом на плече. Пока он шёл в тени навеса, волосы у него, убранные в низкий хвост, казались чёрными. Потом он вышел на свет, и они стали алыми.

— Ничего подобного.

— Плечо вперёд, как будто в дверь входит. Ты так ходил, пока было где ходить, рыжий идиот.

Я промолчал. Спорить с ней о походке бессмысленно, у неё в этом вопросе нет ни совести, ни свидетелей.

Отца я смотрел редко. Это не значит, что я мало о нём думал, просто ему хватало пяти минут. Посмотришь, как он идёт и как не спеша проверяет борт, и понимаешь, что у него всё в порядке, а значит, можно идти смотреть на тех, у кого не в порядке. Таких в тот год было много. Он стоял в конце очереди, и это ему шло, как и всё остальное.

Тайё остановился у лодки, положил весло на доски и ударил по борту костяшками. Шрамы на них побелели от холода. Он слушал, как отзывается дерево, с лицом человека, который разговаривает с вещью и получает ответ. Две тонкие полоски у подбородка я помнил с самого начала. Их я увидел раньше, чем научился различать в этом мире что-то ещё, когда лежал в колыбели и не знал ни одного слова на здешнем языке.

По ступеням от лазарета спустилась мать, в платке, с накрытой миской в обеих руках. Она шла быстро, как ходят, когда уже обещали и опаздывают. Тайё увидел её и не обернулся. Я прочёл по губам.

— Ешь, пока горячее.

— Ем.

— Ты стоишь.

— Я ем стоя. Так быстрее.

Он взял миску не глядя, и она отдала её не глядя тоже. Он ел, повернувшись к воде, а она стояла рядом и поправляла ему ворот, пока он не отвёл плечо. Этого он не любил и терпел с тем же лицом, с каким терпят ветер. Хикари сказала что-то ещё. Он усмехнулся и покачал головой.

— Ты чего? — спросила Мататаби. — Дышать забыл?

— Нет.

Это была неправда, и она не стала уточнять.

Воду он учил меня так же, как ел, не глядя и не объясняя больше нужного. Мне было четырнадцать. Он поставил меня по грудь в прибой на южном берегу, в такой холод, что сводило зубы, и сказал, что вода должна течь мягче. Обволакивать, а не бить напролом. Я ответил, что мне нужен результат, а не мягкость. Он ответил, что я бью, как человек, которому результат нужен к сроку, и что у моря сроков нет. Тогда мне казалось, что он учит меня воде. Сейчас я думаю, что он учил меня не торопиться там, где торопиться нечем.

Следующие две недели я смотрел на него чаще, чем за весь год до того. Ничего не происходило. Он чинил лодки, ругался с подмастерьем из-за узла, один раз сорвался с мостков, выбрался и не стал вытирать лицо. Мне это нравилось. Смотреть на человека, у которого всё в порядке, оказалось похоже на отдых.

Мататаби ставила на то, во сколько он ляжет, на рыбу, которой в складке нет, и выигрывала девять раз из десяти.

— Ты смотришь на него как на сводку, — сказала она на засечке 349.

— Он в порядке.

— Вот и странно. На тех, кто в порядке, ты обычно не смотришь.

— Смотрю.

— Ты проверяешь, что они в порядке. Это разное.

Засечка 374.

В ночь на триста семьдесят четвёртую у южного пролома лагеря Сенджу четырнадцать человек вошли в воду.

Они стояли по подбородок, голые по пояс, на морозе, и на груди у каждого был нарисован замок. Я узнал бы этот почерк в любой толпе, потому что в нём нет ни одного лишнего знака и нет просьбы о прощении. Три гвардейца ходили вдоль ряда с кистью. Кёя держал в кулаке шнур с узлами и считал вслух. «Узел», — читал я у него по губам, и ещё раз, и ещё раз.

Я видел, чем кончилась первая броня. Видел руки Дзюдая и то, как он на них смотрел. Теперь знаки лежали на груди и на лбу, а руки были свободны, и я понял, что это другая вещь, с другим чертежом, и что Каэдэ строила её год, ночами, пока я считал черты на камне.

Волна огня пошла на пролом, и вода встала перед людьми стеной. Огонь зашипел и ушёл паром, белым, густым, и в этом паре Хотару держала вал левой рукой, а песок Сабаку, дойдя до воды, разошёлся надвое и сомкнулся за спинами. Я хотел бы сказать, что мне стало легче. Мне стало так, как бывает, когда о тебе уже перестали спрашивать, а дом всё равно стоит.

Когда Кёя дошёл до восьмого узла и гвардейцы пошли вдоль ряда с мокрыми тряпками, Таджима у первых деревьев поднял правую руку. Так он поднимает её, когда хочет, чтобы пошла вторая волна, вся и сразу. Рука стояла, пока колонна шла к валу, и я успел подумать, что сейчас придётся смотреть на то, чего я не хочу видеть. Потом Таджима опустил её вдоль тела, без взмаха, колонна встала и повернула назад. Одноглазый, стоявший позади него, повернул голову к Таджиме и так и остался.

— Кто его остановил? — спросила Мататаби.

— Не знаю.

— Индра?

— Индра приказов не отменяет.

Я записал это в графу «не знаю». К тому времени она была длиннее остальных.

Засечка 388.

Шестеро шли по дюне вниз, в темноте. В середине шла моя дочь, а позади, спиной вперёд, Кенто. Левую руку он держал за спиной, и я знал эту привычку. Так прячут то, что не получается показывать.

Оазис лежал под ними чёрной чашей. Я смотрел на него с высоты, где Тенсейган видит всё сразу, и видел то, чего не увидела она: на дне пустых резервуаров ещё блестела лужа, а в доме при лазарете спали двенадцать детей. Она их нашла. Я видел, как она обошла эту комнату в мыслях, как обходят место на карте, куда нельзя ставить печать.

На лестнице Кенто поскользнулся на пятой ступени. Я смотрел на неё, а не на него. Она не повернула головы. Губы её шевелились, и я прочёл «раз», «два», «три», как читают долг, и на четвёртом он встал. Правила этого я не знал, но догадался, потому что человек, который считает вдохи, не станет считать их зря.

Утром Такара повела всех наверх по воде, которую вынула из свитка: тонкая лента ложилась ей под ноги и убиралась за спиной. Цепи висели у неё над плечами, алые, с белыми знаками, а на гребне слева стоял Шин. Один, без брони, с рукой на поясе.

Шина я узнал по тому, как он стоит. Он не бежит и не прыгает, он занимает место, которое песок уже решил отдать. Я читал по губам и читал медленно.

«Ты жив», — сказал он Кенто.

«Вы тоже. Пока».

Потом он посмотрел на цепи, а после на ноги и на песок под ними. Я не слышал голоса, и всё равно сказанное прочёл с первого раза.

«Он бы висел. А ты стоишь».

Это было сказано мне, а не ей.

Она ответила ему его же поговоркой про землю: что земля держит, если на неё встать. Шин не улыбнулся. Он посмотрел на пустую чашу, потом на неё. Шагах в двадцати позади него на песке сидел человек с измазанными бурым рукавами и писал что-то на колене, не поднимая головы. Шин сказал ей напоследок несколько слов, которые она выслушала до конца, и последние я разобрал: «Песок помнит, девочка. Запишет и это».

— Он правда тебя учил, — сказала Мататаби.

— Висеть. Он учил меня висеть.

— И как, пригодилось?

— Мне сейчас всё пригождается. Висеть особенно.

Она посмотрела на меня жёлтым глазом, потом синим и не стала ничего добавлять. Дочь шла вниз по склону по сухому песку, и каждый её шаг ложился ровно. Я не смог бы поручиться, что сам шёл бы так же.

Засечка 414.

Плоская отмель лежит в двух днях гребли от острова, на пути к Первой ветви. Вода над ней цвета заваренного чая, потому что ил поднимается при каждой волне, и пройти там, не поцарапав киль, можно только в одном месте. Шесть лодок Фунато подошли к ней на рассвете и встали. Паруса на них были новые.

С бортов в воду ушли фигуры в серой коже, широкие в плечах, с длинными пальцами на ногах, и не вынырнули. Хошигаки уходят под воду так, как другие уходят в кусты. Двенадцать, потом ещё девять. Они легли на дно вдоль кромки отмели и ждали, умело, не шевелясь, как ждут люди, которым хорошо заплатили и которые знают, за кого.

Ждали они не меня и не остров. Они ждали то, что должно было пойти от острова к Первой ветви по единственной воде, где можно пройти. Ждали ночь на 415 и ночь на 416. Три дня я смотрел на них и на пустое море, и всё, что я мог, это смотреть.

Больше я не тянул. На 78-й и на 330-й я тянул, и получал кровь из носа и ни одной сдвинутой песчинки. Смирением это не было, я просто научился заранее считать цену, и она каждый раз выходила одинаковая.

— Это называется «потерял надежду», — сказала Мататаби.

— Это называется «расчёт».

— Выбери то, что звучит приятнее.

— Расчёт звучит приятнее.

— Тогда у тебя плохой слух.

Засечка 417.

В ночь на четыреста семнадцатую у старого маяка опять открыли окно.

Ашино стоял на причале в плаще поверх домашней куртки, и дыхание уходило у него в темноту белыми клочьями. Он положил голую ладонь на камень, узел под ней обмяк, Каэдэ открыла свой контур, и кольца вокруг причала погасли на ширину двух лодок, борт к борту. Больше в окно не влезало.

Двадцать с небольшим человек в промасленных плащах сидели на вёслах. Длинные свёртки лежали у них в ногах, и я догадался, что в них, потому что видел, как их заворачивали: запасные контуры для Рюсея. В первой лодке, на корме, у румпеля, сидел отец. Хикари стояла на причале в платке и совала ему в руки свёрток. Он спросил, что это. Она сказала «ешь». Он ответил «ем». Больше они не говорили.

Ашино шевелил губами. «К Рюсею. Двадцать три. Я пересчитаю, когда вернётесь». Отец что-то ответил, коротко. Я разобрал «пересчитывай». А потом Ашино сказал то, что и без него все знали. Назад окна не будет. Откроет он его один раз и только по счёту, и когда кольца сомкнутся, лодки пойдут вперёд, потому что возвращаться им будет некуда. Отец кивнул. Он знал.

Лодки вышли за кольцо, и оно сомкнулось у них за кормой.

Шинигами сидел у меня в ногах, как всегда, с концами цепей в одной руке, и смотрел вниз тоже.

— Три дня, — сказал он. — Ты смотрел на них три дня. На тех, что лежат на дне, и на тех, что идут к ним.

— Знаю.

— Скажи им.

— Некому.

— Вот именно. — Он говорил мягко, как говорят с больным. — Давай без поэзии. Одну цепь. Левую, ту, что на запястье. К рассвету я на отмели, раньше, чем у него потеряет борт. Тех, кто пахнет твоей кровью, не трону.

— А тех, кто не пахнет?

— Это враги. Мне надо чем-то питаться.

— Нет.

— Часов восемь у тебя есть. Подумай.

— Я подумал.

— Он твой отец.

— Я знаю, чей он отец.

Он помолчал. В складке молчание у каждого своё, и у него оно было тёплое, почти домашнее. Я смотрел на лодки. Они шли по чёрной воде, без огней, на малом парусе, и весь расчёт моего отказа укладывался в одну строку. Я не знал, что останется от отмели, когда он закончит. И не знал, что останется потом от острова.

Горшок промолчал. Он вообще был неразговорчив в те дни, и я не понимал, хорошо это или плохо.

Мататаби не сказала ни слова. Она спрятала морду.

Засечка 418.

На рассвете над отмелью стоял туман, и в нём лодки шли тихо, одна за другой, на вёслах. Фунато лежали по бортам отмели, как чайки на воде, и не двигались. Тенсейган показывал мне всё сразу, мне не нужно было выбирать, куда смотреть, и это было хуже всего.

— Двадцать три, — сказал Шинигами. — Громко живут.

Хошигаки поднялись все разом, будто встала сама вода. Серые руки легли на днище первой лодки, потом второй и принялись резать киль снизу, быстро и сухо. Первая лодка осела, и в ней заметили это только по тому, как повело палубу. Паруса Фунато пошли вперёд. Шесты, крючья, длинные ножи.

Отец встал. Рот у него шевельнулся. Я не слышал, но слова были короткие, и я прочёл их, не веря. «Не оглядываться». Я говорил это своему клону в первую зиму. Как видно, он перенял это у меня, или я у него, и теперь уже не разобрать, у кого что взято.

Вторую лодку тянуло на бок. Он не стал её спасать. Я видел, как он быстро посмотрел на небо, на воду и на людей и сложил это в одну цифру, как сам я складываю. Потом он шагнул через борт на кромку отмели, где вода шла ему по колено, развёл руки, как человек, собирающийся обнять кого-то большого, и вода вокруг лодок Фунато пошла.

Она не била. Он не поднял волну и не бросил её на борта. Вода повернулась медленно и мягко, как течение, которое ни на кого не нападает и от которого невозможно уйти, и взяла Фунато за днища. Лодки поползли друг к другу. Шесты сошлись в узел, паруса легли на воду, люди сидели не шевелясь, потому что шевелиться было некуда. Хошигаки оказались внутри его воды и поняли это гребка на третьем. Они пошли к нему.

Обволакивать, а не бить напролом.

— Двадцать два уходят на север, — сказал Шинигами. — Одна стоит.

Две мои лодки, одна низко осевшая, но державшаяся, вышли из тумана на глубину и поползли к Первой ветви. На корме последней кто-то обернулся, и его ударили по плечу, и он повернулся обратно. Я не знал его имени.

Отец стоял на кромке, и вода вокруг него держала шесть лодок. Хошигаки вышли к нему из-под воды по двое, потом по трое. Один поднял гарпун, короткий, с зазубринами на цепочке, и прицелился в спину.

Я обещал себе не тянуть. Я потянул.

Всё, что у меня было, пошло в цепи на запястьях, и цепи стянулись так, что в глазах побелело. Из носа хлынуло на камень, в боку что-то кольнуло и хрустнуло. Гарпун ушёл в сторону на ширину пальца. Он вошёл отцу не в спину, а в плечо, и отец качнулся, обернулся и посмотрел на того, кто это сделал.

На палец. Это всё, что у меня получилось. Я купил ему один вдох.

Он использовал его на то, чтобы удержать воду. Держал её, пока двадцать две души уходили на север и выходили из-под удара, пока они не стали точками в тумане, и только тогда у него разжались руки. Вода вокруг шести лодок осела разом, как опущенная ткань. Хошигаки сошлись вокруг него.

Перед тем как вода сомкнулась, он поднял голову и посмотрел на Луну, бледную, на утреннем небе, обе её половины. Так смотрели в тот год все. Я сделал вид, что это мне.

Потом остались только пятна на воде, широкие, расходящиеся. Красного среди них не было.

Когда меня привезли с Кулина слепым, он встретил меня у резиденции. «Лицом ты пошёл в мать», — начал он и замолчал, потому что лица у меня тогда почти не было, одна повязка поперёк. Потом сказал другое: «Дурью — точно в меня. Этого не выжжешь». Я тогда посмеялся, а он нет.

Дурью — в тебя, подумал я. Он сказал бы, что я перепутал.

— Двадцать два, — сказал Шинигами.

Он положил концы цепей на колени и больше ничего не предлагал. Предлагать было нечего.

Лунных черт на камне стало четырнадцать. Четырнадцатую я поставил на 413-й и не помню, о чём в тот день думал. Потом я провёл осколком по первому ряду четыреста восемнадцатую черту. Черта вышла кривая. Я стёр её ладонью и провёл заново. Вышла ещё кривее, и я оставил.

Засечка 419.

Утром на нижнем причале стояла Хикари с накрытой миской. Платок на ней сбился, и она его не поправляла. Ашино ходил по маяку и считал оставшиеся на берегу лодки, потом пересчитывал. Окно не открывали, потому что никто его не просил, а лист от Рюсея мог прийти и через три дня, и через десять.

Они не знали. Я знал.

Я смотрел, как она стоит и ждёт, а в миске остывает то, что она готовила для него с вечера, и искал, где я должен был свернуть. Не находил.

Засечка 420.

К вечеру Хикари унесла миску. Ашино записал в тетрадь одну цифру и закрыл её. Каэдэ вышла на северную башню и просидела там до темноты, слушая узлы, и мне показалось, что она слушает не только их.

Мататаби лежала у меня на груди мордой вниз.

К ночи я заметил, что жду. Я ждал, когда она назовёт меня рыжим идиотом.

Она не называла.

Глава двадцать седьмая: Двадцать два

Рюсей

Первая лодка вошла в гавань так низко, что волна перехлёстывала через борт на каждом гребке, а вычерпывать воду в ней никто не пытался. Вторая шла следом боком, и рулевой держал руль двумя руками, как держат дверь, которую рвёт сквозняком.

Рюсей стоял на дальнем причале и проверял скобы на сходнях, потому что вчерашний шторм их расшатал. Лодки он заметил за четыреста шагов и пересчитал людей по головам, пока они подходили. Двадцать два. Листа с острова о них не приходило, а без листа оттуда лодки не ходили.

Люди выходили молча и не сразу. Последним на причал спрыгнул старший, приземистый лодочник с тряпкой, намотанной на ладонь, и доложил, не здороваясь.

— Вышло двадцать три. Дошло двадцать два.

— Откуда?

— Из окна у старого маяка. Даймё сам положил руку на камень. Сказал, что пересчитает, когда вернёмся. — Он замолчал ровно настолько, чтобы следующая фраза не сломалась. — Назад окна не будет. Так нам сказали.

Старший докладывал по порядку, с расстояниями и временем, и Рюсей не перебивал. Две лодки, двое суток чисто. На отмель вышли к рассвету, а киль там проходит только в одном месте, вокруг мелко. Первую лодку подрезали снизу ещё в темноте, и она села. Потом из тумана вышли шесть лодок Фунато с новыми парусами. Потом он.

— Хошигаки сколько было? — спросил Рюсей.

— Больше двадцати. Мы считали по килям.

— А он?

— Он стоял у руля первой лодки, — сказал старший. — Остался на кромке. Вода его слушалась, пока мы не ушли за туман. Дальше мы не видели.

Имени старший не назвал, ни тогда, ни потом. Рюсей знал, кто на острове стоит у руля, и спрашивать было незачем.

Длинные свёртки лежали на дне второй лодки в промасленной ткани, и вода до них не добралась. Рюсей развернул верхний сам, потому что запасные контуры для его печати во всей Первой ветви умели читать трое, и он был одним из трёх. Контур шёл на ткани в три слоя, с вращением по записям Токисады и поправками Мики на полях. Свёртков было шесть. Тот, кто собирал их на острове, не поскупился ни на один.

Они стоили одного человека. Рюсей сосчитал это без усилия, потому что считать он умел лучше всего остального, и держал ладонь на ткани, пока жжение под рёбрами не прошло по кругу и не вернулось на своё место.

* * *

Шо прибежал от мастерской без хаори, в одной рубахе. Ладони у него давно зажили, новая кожа на них была светлее прежней, и он размахивал ими так, будто они всё ещё болели.

— Они там! — Он остановился, глотнул воздуха и заговорил ещё быстрее. — Шесть лодок в узле, так сказали, значит, никуда не денутся. Берём три лодки, всех, кто умеет грести, и рвём их, пока хоть один…

— Сядь, — сказала разведчица.

— Они его убили!

Это вышло громче, чем он рассчитывал. Он услышал, как слова прозвучали на причале, где двадцать два человека сидели на мокрых досках и не поднимали глаз, и уши у него стали красными.

Пока Шо отдышивался, Рюсей молчал, а потом заговорил, и говорил дольше обычного, потому что решение уже было принято и оставалось только его изложить.

— Если мы порвём их на отмели, я получу шесть лодок мусора и ни одного человека, который скажет, где держат мастера Тацуо и старуху Нори. Они у Фунато с зимы и живы, пока Фунато считают, что они нужны, а нужны они, пока есть с кем торговаться. Торговаться им нечем, кроме тех, кто сейчас сидит в узле на мели без пресной воды. Поэтому мы идём туда не убивать. Мы берём живыми, сколько получится, и меняем.

— А он? — спросил Шо уже тихо.

— Он там же. До него дойду потом.

Разведчица сказала только, что лодок три и что под воду Хошигаки уйдут снова. Рюсей назвал, кто идёт. Первыми двадцать добровольцев с ровной чакрой, ветвь выставила их сама, едва услышала. Следом разведчицу. Потом Шо, потому что руки, умеющие ставить контур, нужны на воде. И себя. Чакры у него было на полдня ровной работы, а жжение под рёбрами не позволяло оценить запас точнее. Три лодки без него были бы просто тремя лодками.

* * *

К вечеру второго дня

Отмель начиналась задолго до того, как её стало видно. Сначала вода посветлела, потом стала цвета крепко заваренного чая, и вёсла пошли тяжелее, потому что дно подняло течение с песком. Три лодки шли друг за другом по единственному месту, где киль не скребёт, и разведчица с носа называла глубину вполголоса.

— Тёплая, — сказал Сайкен изнутри. Слово легло отдельно, как камень на дно, и следующее легло не сразу. — Вода здесь тёплая, Рюсей-доно. Недавно её держали рукой.

Он промолчал.

Шесть лодок Фунато сели бортом к борту и сцепились шестами, и вода держала их в одном узле, где ни одну нельзя было вытянуть, не потянув остальные. Кормы задрались, на бортах сидели люди. Рюсей сосчитал их, пока лодки сходились, и вышло тридцать восемь, из них одиннадцать лежали на дне и считались только по ногам. Хошигаки среди них не было. Только на досках ближней лодки лежал один, серокожий, с разорванным боком, и дышал.

— Мы ничего не просим! — крикнули с ближнего борта. — Четвёртый день на мели, воды нет, а ты сюда с ножом!

— Ножа нет, — сказал Рюсей. — Вода есть.

Он велел спустить бочонок на пустую лодку и оттолкнуть её шестом к узлу. К бочонку Фунато долго не подходили, потом пили молча, по ковшу, не больше. Старший ближней лодки, седой, в обгоревшей куртке, допил последним и назвался Тоцу. Рюсей назвал Первую ветвь.

Солнце ушло в воду, отмель стала серой, потом тёмной. Над ней поднялась Луна, расколотая надвое, и Рюсей смотрел на неё дольше обычного, потому что прикидывал, сколько осталось до отлива. Луна мигнула. Обе половины погасли разом и сразу вернулись, как будто кто-то на секунду прикрыл лампу ладонью. Через дюжину вдохов она мигнула во второй раз.

На лодках стих разговор. Кто-то из Фунато сказал «Бедствие», тихо и без ругани. Раненый Хошигаки на досках поднял голову и смотрел в небо, пока у него не задрожала шея.

Что это такое, он не знал и выяснять не собирался. Три слова, алые цепи, слух, Луна, легли у него в одну строку без итога, и он убрал её за остальные. Потом велел разведчице перенести раненого Хошигаки в его лодку.

* * *

Допрашивали на лодке Рюсея, под колпаком фонаря, без пыток. Фунато, четыре дня пролежавшие на мели, хотели выбраться и были готовы почти за что угодно.

Тоцу пил медленно. Хошигаки лежал у борта с перевязанным боком и смотрел в днище.

— Серебром, — сказал Тоцу. — Дважды в месяц, с самой зимы, и ещё рисом, потому что хлеба у нас на островах с осени ни куска. Паруса эти тоже оттуда, и проводники. Нас не спрашивали, куда и кого. Сказали стоять там и ждать, что пойдёт по воде, ну мы и ждали, будь оно всё проклято.

— Кто платил?

— Хозяин на берегу. Имени нам не дали, дали «хозяин». — Он покосился на Хошигаки и сплюнул за борт. — Серого забирай, он мне не нужен. Они знают. Они взяли свою долю вперёд и делиться не стали. Серые всегда знают, за кого, а нам говорят, что за деньги.

— Ты им не веришь.

— Я никому не верю, кто умеет дышать под водой.

Про острова Тоцу рассказывал охотно, пока ему подливали воды. Он водил мокрым пальцем по днищу, и вода стекала туда, где доска была темнее. Три острова в одной гряде, самый большой посередине. Причал на северном берегу среднего, в заливе, закрытом от ветра с трёх сторон. Триста человек вместе с семьями, бойцов из них сто двадцать. Четверо из Первой ветви сидят в соляном сарае за причалом. Мастер молчит, старуха просит кисть.

Ладонь сама легла на кисть у пояса.

— Ты бы хоть бровью повёл, — сказал Тоцу. Он смотрел на Рюсея с тем раздражением, с каким смотрят на запертую дверь. — Мы тут рассказываем, а ты как камень.

— У меня обычное лицо. Другого нет.

Тоцу открыл рот и закрыл.

Хошигаки не шелохнулся. Рюсей повернулся к нему.

— Фунато отдали тебя за воду, — сказал Рюсей. — Сами, раньше, чем я успел попросить. Пока ты ранен, ты им не нужен, а вернёшься, спросят, почему из всех живой ты один. Поэтому я тебя не отдам. Ты нужен мне.

Хошигаки долго молчал, потом сказал это, не поднимая головы, одним выдохом.

— Сунао. Одноглазый, из веера. С начала зимы.

Имя Рюсей знал. Тоцу, который смотрел ему в лицо, отвернулся первым.

Условия Рюсей назвал в конце, коротко. Шлюпка Тоцу, единственная с целым килем, уходит на острова за четырьмя людьми из ветви и возвращается с ними. Тогда выжившие Фунато получают воду, лодки и своё. Три дня туда и обратно. Если шлюпка не придёт к вечеру третьего дня, в узле останется то, что останется.

* * *

На второй день ожидания

Счёт пленных предложил Рюсей, и Фунато согласились сразу, потому что в счёте они разбирались лучше, чем в чём-либо ещё. Каждому на предплечье писали тушью номер, чтобы при обмене не вернуть чужого и не потерять своего. В несколько номеров для пробы Шо вплёл метку, то самое «Замедление» из тетради Мики, сжатое до размера ногтя, на воде с вращением, которое Рюсей отработал в лагуне. До утра контур держался.

Утром Фунато, как каждый день, натирали руки солью, потому что от сырости на мели начинается гниль. Номера смылись вместе с метками. Рюсей почувствовал это раньше, чем увидел, потому что печать под рёбрами дёрнулась, как всегда, когда его чакра уходит впустую.

— Вырежут, — сказал Хошигаки. Он лежал на досках и впервые заговорил сам, без вопроса. — Если увидят метку, вырежут. Вместе с кожей.

Выход нашёл Шо. Он сидел над вёслами вечером и смотрел, как Фунато укладываются спать.

— Они трогают узел, — сказал он. — Все. Перед сном тянут, как на удачу.

У каждого на левом запястье была верёвка в три пряди с узлом через ладонь, и ложась они перебирали её, как другие перебирают чётки. Узел вязали левой рукой, и никто в ветви повторить его не мог, потому что пальцы ошибались. Рюсей выучил его за ночь у Тоцу, который не спрашивал, зачем врагу это уметь.

Ткань, привезённую с острова, он резал сам, ножницами, ровными полосками, и не прикидывал, во сколько обходится одна. Каждая полоса шла в узел четвёртой прядью. Он скручивал её в ту же сторону, что и остальные три, чтобы вращение метки легло вместе с верёвкой и снаружи узел остался прежним. Соль берёт тушь, а в ткани ей нечего брать. Первую метку он поставил на верёвку самого Тоцу. Чакра уходила из пальцев рывком, и под рёбрами рвало так, что жар поднимался до горла.

Остальные тридцать семь вязали вдвоём. Первый узел Шо закрутил не в ту сторону.

— Не туда, — сказал Рюсей, не повышая голоса.

Шо развязал, завязал снова, и руки у него перестали трястись, потому что на дрожь не осталось времени.

Одна метка спала и никому не вредила. Но тридцать восемь узлов, привезённых в один залив, где вода стоит, должны были заработать вместе, и действие каждой прибавлялось к действию остальных. В тетради Мики на третьем листе была приписка «Если очень большая — беги». Рюсей прочёл её ещё в лагуне. А разведчица, вернувшись от Тоцу, сказала, что на островах хлеб раздают по вечерам у причала, и значит, к закату у залива соберутся все.

— Раздают всем. Не только бойцам, — сказала она.

— Я знаю.

Он сделал поправку на сто двадцать бойцов и на триста человек, и расчёт вышел больше, чем число пленных. Цифру он оставил как есть.

Шлюпка вернулась на третий вечер. Четверо сидели на средней банке. Обмен шёл вперемешку, один к одному, на узком месте у кромки, где киль не скребёт. Тоцу считал вслух. Нори шагнула на борт первой, оглядела Рюсея с головы до ног и протянула ладонь.

— Кисть.

Он снял её с пояса и отдал. Старуха посмотрела на обломанную рукоять, ничего не сказала и сунула кисть за свой пояс. Тацуо шёл следом, не поднимая глаз. Лодочник держал мальчишку за ворот рубахи, а мальчишка смотрел на Рюсея в упор.

Фунато, уходя, придерживали левой рукой верёвки на запястьях, как придерживают кошелёк в толпе. Тоцу остановился у борта, посмотрел на свою верёвку, потом на Рюсея. Рюсей молчал. Тоцу потянул рукав, закрывая узел, и спустился в лодку. Три лодки с целым килем ушли с отливом. Остальные остались на мели.

* * *

Ночью

Первую лодку подрезали снизу за вдох до того, как Рюсей собрался дать знак. Он услышал скрежет по днищу, потом плеск и крик, и по порядку звуков понял, что ждал этого с той минуты, когда Тоцу слишком быстро согласился отправить шлюпку. Пока тридцать восемь Фунато сидели у него в узле, любой бросок с островов стоил бы им жизни, поэтому обмену дали пройти. Теперь заложников у него не осталось, и из тумана вышли три тёмные лодки без огней, на шестах, наверняка шедшие за шлюпкой от самых островов. Скрежет по днищам подсказал остальное. Хошигаки, шестеро, шли прямо под ними.

— В воду, — сказал Рюсей. — Все. Кругом.

Двадцать добровольцев вошли в воду по колено, потому что глубже на отмели не было, и встали кольцом вокруг его лодки. Хошигаки сильны там, где можно уйти вниз, а здесь вниз было нельзя, и чтобы достать человека, им пришлось бы встать на ноги.

Рюсей опустил ладони в воду и пустил вращение. Вода у колен пошла по кругу, сначала лениво, потом так, что рябь вытянулась в одну линию. У Каэдэ Пришествие ложилось на броню сверху, здесь оно шло из воды, в которой стояли люди. Расход он вёл по вдохам. Четверть запаса уходила за два часа, и дольше держать было нельзя, пока откат не лёг на людей.

Враг сделал свой ход раньше, чем кольцо сомкнулось. С ближней лодки в борт ударили два гарпуна на цепочках, и лодку Рюсея потащило вбок, к тем, кто тянул из темноты, потому что им нужен был Хошигаки на её досках, живой. Рюсей поднял водяной хлыст и срубил обе цепочки одну за другой, и звон ушёл ему в зубы.

Хошигаки вышли из воды на мелководье, по двое и по трое, серые, с короткими гарпунами. Ходили они плохо, широко ставя длинные пальцы, и этого хватало, чтобы свои успевали сойтись. Удар, шаг вбок, чужой гарпун уходит в воду, а чья-то нога уже давит на цепочку. Рюсей видел только то, что было на длину руки, плечи своих, чужой гарпун, воду с вращением.

На втором часу, когда расход лёг на плечи, а у двоих добровольцев по рукам побежала рябь, вода откатилась. Она отступила на шаг, вся сразу и везде, как отдёрнутая рука, и лодки с островов сели на мель с таким скрежетом, что с них посыпались люди. Рюсей не знал, что это такое, и взял в расчёт только следствие. Враг оказался на мели. Вода осталась только вокруг кольца, потому что вращение не отпускало её, и добровольцы по-прежнему стояли в ней по колено.

Фунато разбили за четверть часа. Они бросали шесты и садились на борта, потому что без воды лодка была просто тяжёлой доской. Двое Хошигаки остались лежать в мелкой воде, трое ушли в глубину у кромки. Шестой ушёл по открытому дну, пригнувшись, пока вода стояла по щиколотку, и бежал низко, длинными прыжками. Рюсей видел это и не мог его достать.

Своих он пересчитал потом. Все двадцать, Шо с содранным локтем, разведчица. У двоих добровольцев рябь на коже не уходила и бежала от запястий к локтям, как по воде от брошенного камня, даже когда они сжимали кулаки. Печать под рёбрами жгла так, что он не сразу смог разжать пальцы. Тридцать восемь узлов шли на север. Если шестой доберётся до островов раньше них, там найдутся люди, которые вырежут метку вместе с кожей. Если нет, у залива к закату будет хлеб.

* * *

На рассвете

На рассвете отмель была пустая и серая, туман лежал на воде тонким слоем, не выше колена. Разведчица ушла проверять три оставшиеся лодки, а Рюсей пошёл на кромку, туда, где, по словам старшего, стоял человек, державший воду.

Там ничего не было. Кромка оказалась такой, какой её описали, линия, где мель обрывается, и вода по колено. На шестах, которыми Фунато цеплялись за дно, висели обрывки паруса. Чуть дальше, зацепившись за торчащий шест, лежал румпель.

Спутать его было не с чем. Первая лодка села здесь, и румпель сорвало вместе с петлёй и унесло течением. Светлое дерево, гладкое, с вытертыми под ладонь углублениями, правая рука держала его чаще левой и держала привычно, под углом, который Рюсей знал по причалу острова. К расколотому концу прилип обрывок тёмного кафтана, на ощупь ещё сырой.

Румпель он вытащил из шестов, обтёр рукавом от слизи и водорослей и положил в свою лодку на дно, между вёслами. Обрывок кафтана остался на шесте. Больше он ничего не взял.

— Рюсей-доно, — сказал Сайкен. — Вода здесь больше не тёплая.

— Знаю.

— Он был чей-то отец?

— Моего главы.

Сайкен ничего не ответил.

Лист Рюсей писал в лодке на колене, обожжённой правой рукой, которая вела кисть рывками, как всегда, когда чакра шла по шрамам. Три строки, без обращения, потому что на острове и так поймут, от кого. Лист дойдёт не раньше чем через месяц.

Контуры дошли. С ними двадцать два человека.

Он остался на отмели. Тела нет. Румпель у меня.

Двадцать два.

Под последней строкой он поставил хвост, длинную линию с загибом, без отрыва кисти. Рука повела её слишком широко, и загиб вышел крупнее обычного. Печать признает и не такое. Он оставил загиб как есть.

Глава двадцать восьмая: Ем

Каэдэ

Ночной мастер снял лист с рамы Первой ветви сам, никого не дожидаясь, и положил на край стола так осторожно, будто лист мог укусить. Кашель он держал в кулаке, и от этого у него ходили плечи.

— Хвост прошёл с первого вдоха, — сказал он. — Только загиб шире, чем у него бывает. Я проверил два раза.

Каэдэ взяла лист левой рукой, потому что правая у неё не слушалась. С той ночи, когда ушли лодки, она каждое утро спускалась с северной башни к этой раме и стояла над ней до смены мастеров, а рама молчала сорок дней.

Три строки, без обращения.

Контуры дошли. С ними двадцать два человека.

Он остался на отмели. Тела нет. Румпель у меня.

Двадцать два.

Под последней строкой тянулся хвост с крупным размашистым загибом, не оборванный и не выправленный. Каэдэ знала эту руку и не удивилась, что он ничего не стал поправлять.

Перечитывать она не стала. Двадцать три человека ушли в окно на ширину двух лодок, она считала их по бортам, пока держала свой контур открытым, а дошли двадцать два.

Ночью Луна не мигнула ни разу. Каэдэ простояла на башне до рассвета и просчитала это дважды. Все эти недели Луна мигала то по два раза, то по пять, и весь остров научился засыпать под вспышки, не признаваясь друг другу, что слушает.

В углу, прислонившись к стене, спала женщина из третьего цеха. От скрипа стула она открыла глаза и тут же отвела их от листа, и Каэдэ поняла, что та уже всё знает.

— До заката никому ни слова, — сказала Каэдэ. — Ни семье, ни совету, ни Дзэнрю, когда он придёт на смену. На раме Первой ветви тихо.

— А если сами догадаются? — спросил ночной мастер.

— Пусть догадываются. Подтверждать будете не вы.

Он кивнул и закашлялся в кулак, женщина тоже кивнула. Каэдэ сложила лист вчетверо, чтобы он не бросался в глаза, и вышла.

Ашино сидел в кабинете над двумя мисками. Курица дремала в плетёной корзине у его ног, подобрав голову под крыло, и он делил похлёбку ровно пополам, ложкой, не проливая ни капли, с той аккуратностью, которая появляется у людей, делающих одно и то же каждый день. Одну миску он придвинул к корзине. Вторую оставил себе.

Лист лёг на стол. Он прочёл его один раз, не шевеля губами, и накрыл ладонью.

— Я сказал им на причале, что пересчитаю, когда вернутся, — сказал он. — Они вернулись не все.

— Двадцать два.

— Я вижу.

Он выровнял лист по краю стола и долго смотрел на хвост.

— Окно было моё, — сказал он.

— Контур был мой.

Больше они об этом не говорили. Ашино спросил, что сказать совету, и Каэдэ ответила, что к вечеру, когда она сама поговорит с Хикари. Как она собирается это делать, он не спросил.

— Поешь, — сказал он на пороге.

Она не стала. Курица подняла голову, посмотрела на неё одним глазом и снова спрятала её под крыло.

* * *

Днём

Сэнри пришла сама, без вызова и без листа. Она остановилась в дверях верхнего цеха, где Каэдэ уже второй час сидела над чертежом наруча, который не требовал её внимания, и сказала, что на раме Первой ветви с утра тихо.

— Мастера смотрят в стол, — сказала она. — Ночной кашляет в сторону, а женщина из третьего цеха дважды переписала один и тот же лист. Ты велела им молчать.

— Да.

— Значит, лист был.

Каэдэ достала лист и положила на чертёж. Сэнри прочла один раз и задержалась на последней строке.

— Окно открылось на ширину двух лодок, один раз, ночью, без листа вперёд, — сказала она. — Кто знал день?

— Ашино, — сказала Каэдэ. — Я. Ты. Тайё. Двадцать два человека, которые стояли в лодках.

— И все, кто писал на Первую ветвь за этот месяц.

— Письма уходили без дня.

— Ты в этом уверена?

Каэдэ не ответила сразу. Она перебрала в голове пять листов, ушедших в ветвь за зиму, и в каждом из них не нашла ни одного слова про окно, но нашла, что у каждого был свой писец.

— Нет, — сказала она.

— Тогда я посчитаю.

— Потом.

— Потом будет через неделю, и ты скажешь «потом» ещё раз.

— Сегодня нет, — сказала Каэдэ. — Приходи, когда его похоронят.

Сэнри собралась ответить, но взглянула на лист, на хвост, на загиб, и убрала руки за спину.

— Через неделю спрошу снова, — сказала она и вышла.

* * *

К закату

До нижнего причала Каэдэ шла через южные дворы, и к закату они уже знали. Никто не заговорил с ней. Женщина с бельём отступила к стене, мальчишка с вёдрами поставил их на землю и ждал, пока она пройдёт, и ни один из них не посмотрел ей в лицо. Она шла быстро и не оборачивалась.

Хикари поставила миску на край нижнего причала, на то же место, где ставила её каждый вечер последние сорок дней, и накрыла её чистой тряпицей. Платок съехал у неё набок, и она не поправила его.

У второго мостка лежала на боку лодка с недостроенным бортом. Доску для неё уже обстругали и положили рядом, но так и не вставили. Каэдэ прошла по причалу, считая шаги по доскам, потому что доски здесь скрипели, и остановилась, не дойдя до Хикари двух шагов.

— Пришёл лист, — сказала Хикари, не оборачиваясь.

— Да.

— Ты стоишь. Просто так ты бы села.

Каэдэ достала лист. Читать вслух его не пришлось, потому что она помнила его наизусть, и пересказала все три строки, как они написаны, ничего не меняя и не добавляя. Хикари слушала, глядя на воду.

— Двадцать три ушло, — сказала она, когда Каэдэ замолчала. — Я считала по доскам. Они у нас скрипят, и я знала каждую.

— Двадцать два дошло.

— Отмель — это далеко?

— Два дня гребли.

— Там мелко?

— Мелко.

Хикари кивнула один раз. Ветер тянул от бухты, миска остывала под тряпицей.

— Рюсей пишет «остался», — сказала она. — Он бы написал «упал», если бы упал. Или «утонул». Он человек, который пишет, как есть.

Каэдэ могла бы сказать, что он не написал ни того, ни другого, потому что не видел. Её муж смотрит вниз оттуда, где его заперли, и пока на отмели что-то происходило, глаз он бы не отвёл.

— Значит, стоял, — сказала Хикари.

— Думаю, да.

Хикари наконец повернулась. Лицо у неё было такое же, как всегда, только уголки рта опустились и не поднялись обратно. Она сняла тряпицу с миски, и над похлёбкой ещё шёл слабый пар.

— Ешь, — сказала она.

— Я не...

— Ешь, пока горячее.

Миска оказалась тяжелее, чем выглядела, а деревянная ложка сверху была вытерта до гладкости. Здесь не было стола, не было скамьи, Хикари ничего не предложила, и Каэдэ ела стоя и быстро, не глядя в миску.

— Ем, — сказала она, когда миска опустела.

— Стоя, — сказала Хикари. — Как он.

Она протянула руку и поправила Каэдэ ворот, который завернулся. Тайё не давал ей этого делать никогда. Каэдэ не отстранилась.

— Детям завтра, — сказала Хикари. — Сегодня пусть поужинают.

— Хорошо.

— И Ашино пусть придёт на камень. Он будет стоять у ворот и не решится. Скажи, чтобы шёл.

Хикари взяла пустую миску из её рук и ушла по скрипучим доскам, и Каэдэ, не оборачиваясь, слышала каждую из них.

* * *

Ночью

Малый зал к полуночи выстыл, жаровню никто не подбросил. Хитоши сел у двери, Гензо остался стоять, а Ашино занял своё место во главе стола и положил обе ладони на столешницу.

— В южных дворах говорят вслух, — начал Хитоши. — Кто-то из писцов не удержался. Люди спрашивают, будет ли общая церемония. Как положено, для отца Бога Ветра.

— Нет, — сказала Каэдэ.

— Если отец Небесного Странника уйдёт тихо, как рыбак, остров решит, что мы стыдимся.

— Он чинил лодки и никому не мешал. Толпа ему не нужна, и жене его тоже.

— Остров ждёт не церемонии, — сказал Гензо. — Остров ждёт ответа. У нас забрали человека, а мы сидим за Барьерами и считаем паёк.

— Кто забрал?

Гензо сжал губы.

— Фунато. Больше некому.

— Рюсей этого не написал.

— Рюсей пишет мало.

— Зато не пишет лишнего. — Каэдэ повернулась к Хитоши. — Я не скажу острову, как он погиб, пока сама этого не знаю.

Гензо дошёл до стола и остановился напротив неё.

— Мидорикава просит вас принять. Говорит, у него есть то, что называется ответом.

— Завтра вечером.

— Он ждёт с утра.

— Пусть ждёт до вечера.

Хитоши потёр переносицу и заговорил тише, чем до этого.

— Один раз я прошу тебя не отказывать сразу. Церемония ничего не стоит.

— Она стоит имени. Через год вместо Тайё на камне будет «отец Бога Ветра», а потом просто «отец». Культ уже съел сына, отца он не получит.

Хитоши опустил руки на колени. Гензо посмотрел на Ашино, но тот молчал, и тогда он пошёл к двери.

— Если ответа не будет, его потребуют другие, — сказал он с порога.

— Потребуют, — сказала Каэдэ. — Идите спать.

Они ушли. Ашино подождал, пока стихнут шаги, и подвинул к ней свою чашку, не глядя. Чай остыл, она всё равно выпила.

— Сколько ты насчитала? — спросил он.

Каэдэ не сразу подняла глаза от чашки.

— Что?

— Цену окна. Я считал всю дорогу от маяка до кабинета. Двадцать три человека, одна ночь, один не вернулся.

— И?

— И я бы открыл его снова. Я это знаю, поэтому и спрашиваю тебя, а не себя.

Каэдэ повертела пустую чашку.

— Я тоже, — сказала она.

— Значит, мы оба будем платить за то, что сделали бы ещё раз.

— Значит.

Ашино кивнул и встал. Курица в корзине у двери подняла голову, и он отнёс корзину к себе, потому что оставлять её в зале на ночь не хотел.

* * *

Наутро

Хитоши ждал на лестнице к Камню Памяти, а Гензо стоял на две ступени выше, потому что ниже себя он никого не ставил. Каэдэ прошла между ними, не замедляя шага. Хитоши открыл рот, помолчал и убрал руки в рукава. Гензо смотрел на неё дольше, чем стоило, но ничего не добавил, и они поднялись следом, держась по бокам.

Камень Памяти стоял на ровной площадке над бухтой, гладкой стороной к морю. Имена на нём шли столбцами, самые старые ветер стёр до бороздок, и Каэдэ, как всегда, нашла глазами Мику, прежде чем увидела всё остальное. Резчик, старик из верхнего цеха, уже закончил. Под последними строками стояло «Тайё», и рядом, чуть ниже, «Кохэй». Каэдэ заказала его ночью, никому не сказав, и Хикари, увидев второе имя, ничего не сказала.

Собрались немногие. Хикари стояла с непокрытой головой, и платок лежал у неё на плечах. Ашино пришёл, как она велела, в том же плаще поверх домашней куртки. Такара держалась чуть в стороне, прямая, с руками за спиной, а рядом с ней стоял Кенто и смотрел на воду, не на камень. Тобирама пришёл с угольком и листком. Рейдзин шёл молча, остановился у самого края площадки и больше не двигался. Маки держалась за подол Каэдэ.

Ашино прочёл имена вслух, оба, и больше ничего не сказал. Ветер на площадке был сильный, и Каэдэ слышала, как у кого-то стучат зубы, и не поворачивалась.

Маки потянула её за рукав.

— Папа видел? — спросила она вполголоса.

— Да, — сказала Каэдэ.

Маки подумала.

— Тогда ему можно не рассказывать.

Она сказала это без слёз и без подсказки, так же, как спрашивала бы про погоду или про рыбу, и Каэдэ положила ладонь ей на макушку, потому что другого ответа у неё не было.

— Гьюки говорит, Мататаби смеётся, — добавила Маки так же тихо. — Только он говорит, что не вслух.

— Он так сказал?

— Он сказал, что Двухвостая сегодня смеётся, а потом сказал, что ему показалось.

Каэдэ посмотрела на Рейдзина. Он стоял у края площадки спиной ко всем и смотрел на воду. Она не спросила его, что он видит. Сон Гоку, судя по лицу сына, молчал.

— Я сегодня ночью тоже считал, — сказал Тобирама, подойдя к ней с другой стороны. — Пункт первый. За сорок ночей Луна мигнула сто двенадцать раз. Пункт второй. Две ночи подряд ни одной. Пункт третий. Я не знаю, что это значит.

— Запиши.

— Уже записал.

Он ушёл обратно к краю площадки. Такара подошла следом, остановилась в шаге и заговорила негромко, глядя не на Каэдэ, а на камень.

— Мне нужно знать, когда следующее окно.

— Не здесь.

— Я знаю. — Такара кивнула. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что я спросила.

Каэдэ не ответила, и Такара не ждала ответа.

Кенто нагнулся к Такаре и сказал ей что-то на ухо, коротко, одним выдохом. Она не повернула головы и не кивнула, но руки за спиной разжала.

Потом они спустились на нижний причал. Подмастерье, которого Тайё ругал в последний вечер, стоял у лодки с недостроенным бортом. Звали его Нобу, ему было девятнадцать, и он смотрел на доску, ожидая, что она не подойдёт. Доска вошла в борт с третьей попытки, и он ни разу не поднял головы, пока забивал её молотком, хотя люди стояли вдоль причала и смотрели.

— Лодки не жгут, — сказала Хикари негромко, ни к кому не обращаясь. — Лодки чинят.

Нобу закончил борт, спустил лодку на воду и подвёл к мостку. Швартовый конец он вязал на кнехте дважды. Первый раз узел вышел как всегда, второй раз он вывязывал так, как, видимо, требовал Тайё, и пальцы у него шли медленно, с остановками, как у человека, который вспоминает чужую речь. Закончив, он выпрямился и так и остался стоять с опущенными руками.

— Теперь не развяжется, — сказала Хикари.

Лодка тихо ударилась бортом о мосток. Больше никто ничего не говорил.

* * *

Вечером

Мидорикава пришёл после того, как всё было посчитано. Он всегда приходил в это время, когда на полигоне оставались только столбы, а лазарет уже закрывал двери. Пальцы у него были чистые, ни пятна, ни запаха бинтов.

— Позвольте мне выразить, — начал он.

— Выражайте, — сказала Каэдэ. — Потом сядьте.

Он сел. Она не отложила кисть, и он не стал ждать, пока она закончит лист.

— Я не пришёл просить, — сказал он. — Я принёс расчёт. Тайё остался на отмели, а мы тем временем учим врага лечить и дарим ему колодцы. Я предлагаю ответить так, чтобы больше не платить.

— Я слушаю.

Левой рукой она макнула кисть и дописала строку; кисть шла медленно.

— Лагеря Би и Кокурай стоят у одного ручья, он берёт начало за грядой, где никого нет. Что именно я кладу в воду, я описал в папке, повторять не буду. Через девять дней после того, как оно дойдёт до первых палаток, на ногах у них останется меньше половины. Мы не касаемся никого, на нашей стороне потерь нет, а у них потери несравнимы.

— Вы говорите «потери», — сказала Каэдэ. — Я слышу «люди».

— Это одно и то же, — сказал Мидорикава. — Только первое слово можно сложить в столбец.

— Вы хотите, чтобы я сказала вам, что они это заслужили, — сказала она. — Они заслужили. Только не все, кто пьёт из этого ручья. Там есть писцы, лекари, повара, посыльные мальчишки. Вы их тоже сложили в столбец?

— Сложил. Их немного.

— Сколько?

— Около трети.

— Треть, — повторила Каэдэ. — Я запомню это число.

Она открыла ящик под чернильницей и положила папку на стол, не раскрывая.

— Кто остановит, когда оно дойдёт до воды ниже ручья?

— Вода уходит в песок задолго до людей.

— А залив Фунато? А колодцы, которые мы пообещали Хоки?

— У меня есть то, что его гасит. Оно будет только у нас.

Каэдэ дождалась, пока высохнет строка, и отодвинула лист.

— Оно будет у нас, пока вы сидите в этой комнате, — сказала она. — Через месяц двое наших лекарей будут среди лекарей Хоки. Мы сами так договорились, они там учат. А кто умеет лечить, тот понимает, от чего лечит. Через два месяца у Хоки будет своя папка, и писать её будут про наши колодцы.

Мидорикава помолчал. Во дворе кто-то уронил вёдра, и оба подождали, пока стихнет.

— Тогда мы будем впереди, — сказал он.

— Мы будем первыми, кто начал.

— Вы говорите так, будто это что-то меняет.

— Это меняет, кто потом будет считать, — сказала Каэдэ.

Он слегка наклонил голову. Довод он услышал, возражения не нашёл, а согласиться не согласился. Потом заговорил тише.

— Окно у маяка откроется ещё раз. Кто бы ни ждал на той отмели, он подождёт и в следующий раз. Вы пошлёте туда кого-нибудь. Назовите, кого, и я скажу вам, сколько раз он вернётся.

— Я отправила его сама, — сказала Каэдэ. — Если вы пришли объяснить мне, как это называется, я знаю, как это называется.

— Тогда зачем вы отправите следующего?

— Потому что надо.

Она взяла папку, раскрыла её на обложке и придвинула чернильницу левой рукой. Правая лежала на столе без движения. Хвост она вела медленно, слева направо и вниз, и к концу линия пошла вниз резким крюком. Над подписью она вывела одно слово.

Отказано.

Потом провела ниже ещё одну строку и оставила её пустой.

Мидорикава смотрел на пустую строку дольше, чем на подпись.

— Для кого? — спросил он.

— Пока не знаю.

Она закрыла папку, положила её в ящик и повернула ключ. Он поднялся, взял со стола свою шапку и дошёл до двери, но у самого порога остановился.

— Я принесу вам не папку в следующий раз, — сказал он. — Принесу список.

— Несите, — сказала Каэдэ. — Читать буду я.

Глава двадцать девятая: Сядь

Акихиро. Складка. Засечка 458

Цепь я рассматривал две ночи. До этого я её только рвал, и за четыреста с лишним засечек мне ни разу не пришло в голову посмотреть, из чего она сделана.

Звенья были гладкие, тёмные, с фалангу пальца, и на каждом сидел чужой знак такой мелкий, что Тенсейган приходилось сводить до боли за глазами. Весили они не больше шнурка, и я проверил это на второй день, когда лежал не двигаясь, и цепь лежала на мне пустая. Стоило потянуться за пространством, за чакрой, за любой мелочью, и она набирала вес ровно настолько, насколько я тянул, и ни грамма сверху. Стеной я называл то, что отвечало мне моими же усилиями.

Мататаби за эти две ночи не сказала ни слова. У меня на груди она лежала мордой вниз и слушала, как я дышу, и тяжесть её оставалась единственной, которая меня не раздражала. Сорок засечек подряд она не называла меня рыжим идиотом. Осколок, которым я ставил черты, я держал в кулаке и не пускал в дело.

Утром я смотрел на Камень Памяти. Смотреть не собирался, но Тенсейган показывает всё сразу, а ничего другого на острове в то утро не происходило. Хикари стояла с непокрытой головой, платок лежал у неё на плечах. Старик-резчик закончил, и под последними именами стояло «Тайё», а рядом ещё одно, меньше, которое Каэдэ заказала ночью, ни с кем не советуясь. Кохэй из третьего цеха, тот, что записался сам. На неё это было похоже настолько, что жалеть её за это я не стал.

Маки потянула Каэдэ за рукав и спросила о чём-то, и Каэдэ ответила одним словом. Маки говорит быстро, читать её трудно, но следующую фразу я разобрал с первого раза. «Тогда ему можно не рассказывать». Потом подмастерье, которого отец ругал в последний вечер, вязал на кнехте узел, дважды, и второй раз вывязывал так, как требовал отец, медленно, с остановками. Смотрел я до тех пор, пока он не закончил.

Шинигами заговорил ночью. Сидел он там же, где сидел всегда, в ногах, и концы цепей держал в одной руке, свободно, как держат поводок спящего пса. Трещина у него на предплечье так и не затянулась. Я проверил её вечером, потому что проверял каждый вечер.

— Две ночи, — сказал он. — Ты две ночи не дёргался.

— Устал.

— Люди так отдыхают. А ты считаешь. — Голос у него был ровный, почти ласковый. — Я смотрю на тебя четыреста пятьдесят восемь засечек и знаю, как ты выглядишь, когда надеешься, и как выглядишь, когда складываешь цифры. Ты сложил.

Мататаби подняла голову, впервые за сорок дней.

— Ты прятал не ключ, — сказал Шинигами. — Она была права. Ты прятал, что его нет.

Я мог бы соврать, но он слушал паузу перед словами.

— Я никогда не говорил, что он у меня.

— И никогда не говорил, что его нет. Мне хватало. — Он положил концы цепей себе на колено. — Ты построил замок так, чтобы он открывался только снаружи, а снаружи никого нет. Дверь я не получу. Значит, твоя ценность для меня сегодня ровно такая, из чего ты состоишь.

— Давай без поэзии, — сказал я его же словами.

Он улыбнулся. У бога была очень человеческая улыбка, и это всегда было хуже всего.

— Я долго был добр, невоспитанный смертный.

Цепи затянулись разом, вдоль всего тела, и рёбра справа, хрустнувшие на четыреста восемнадцатой и так и не срастившиеся, ответили первыми, и вдох сломался пополам. Свои цепи я рванул из ладоней, алые, с чёрными знаками, три, потом пять, и они упёрлись в тенкецу, как в дверь, закрытую с той стороны, а давление росло. Чужие звенья ложились на меня по одному, и выбирал их не случай.

Так оно и было. Тянул он звенья по одному, и каждое я узнавал сразу. Самое лёгкое пахло снегом и кровью из носа на камне, это было «нет» с засечки 78. Следующее оказалось тяжелее, потом ещё одно, а потом звено у самого сердца, и оно скрипнуло, как доска на нижнем причале, на которую Хикари каждый вечер ставила миску.

— Ты сам их выковал, — сказал Шинигами. — Я только вешаю. Каждый раз, когда ты говорил «нет», я называл цену, и платил ты чужим. Лежи. Лежи и носи.

Лежал я потому, что другого способа дышать не оставалось. Мататаби перебралась мне на плечо и вцепилась когтями в ворот, шерсть на загривке у неё стояла дыбом.

— Моё, — сказал я.

Шинигами замолчал.

— Все. «Нет» было моё, и цена тоже. — Звено у сердца лежало на мне, и я заставил себя найти его пальцем. Холодное, гладкое, снизу чуть тёплое. — Вешай хоть до рассвета. Только это больше не повод лежать.

Звено разжалось, упало на камень, и рядом с ним упали ещё три, державшиеся на нём. Тяжесть от этого никуда не делась, она осталась во мне, но цепь больше не держала. Остальные звенья по-прежнему обвивали меня от плеч до колен, только теперь они держались за его кулак, а не за меня.

Я встал.

На это ушло столько, сколько уходит на то, чтобы вытащить ногу из болота. Сначала колено, потом упор рукой, потом всё остальное, и рёбра справа сказали мне всё, что думают. Четыреста пятьдесят восемь засечек я не стоял на ногах. Камень был холоднее, чем я помнил.

— Сядь, — сказал Шинигами.

Голос он повысил впервые. Складка вернула слово эхом, и Мататаби прижала уши.

Потянул он обеими руками, и я не пошёл. Тянул ровно и без рывка, как тянут якорь из ила, и камень вокруг нас начал потрескивать. Мои цепи шли ему навстречу тремя красными линиями, и там, где они встречались, звенья лязгали, а знаки на них вспыхивали чёрным и гасли. Моё звено, потом его. Моё и снова его. Каждый излом отдавался мне в зубы.

Вешал он быстрее, чем я ломал. На каждое звено, лопнувшее у меня в руках, приходилось два новых, и новые были тяжелее, потому что он доставал их из того, что я ещё не успел назвать. Одно пахло холодным чаем, который Каэдэ в первый день выплеснула на пол. Другое пахло сушёной рыбой, и это было нечестно. Разбирать, какое чьё, я отложил на потом. Сначала нужно было дойти до его руки.

Засечка 459.

Шинигами встал, и складка оказалась ему тесна. Строил я её под одного человека и одну кошку. Шинигами не вырос, он просто перестал помещаться. Голову я задрал, потом стал искать, где он кончается, и бросил.

Плита, с которой я не слезал четыреста пятьдесят девять засечек, лопнула вдоль от края до края, и вместе с ней лопнули остатки чужой цепи на мне, и обрывки ушли в пустоту. План у меня был один и простой. Дойти до трещины у него на руке и вогнать в неё свою цепь. Для этого нужен был пол, а пол поплыл. Мы оказались на двух кусках, которые медленно расходились, между ними открылась пустота, и в этой пустоте Земля внизу была размером с ладонь, а над ней висели обе половины Луны.

План пришлось менять на ходу. Осколки плавали вокруг с первого дня, поначалу горсть, потом всё больше, потому что каждая моя попытка порвать пространство затягивала в складку новые обломки. К этому часу их набралось сотни, от гальки до плит. Дёргать их я не пробовал, цепи не давали дотянуться ни до чего. Теперь ничто не давало отпора, и когда я потянул, камни пошли. Сначала дрогнули, потом сорвались, и по складке пронёсся сухой стрекот, какой бывает, когда рой ищет, куда лететь. Свёл их в вихрь и бросил. Первое, что я сдвинул по своей воле за четыреста пятьдесят девять засечек, оказалось Луной.

Левую руку, ту, что без трещины, Шинигами поднял ладонью вверх. Осколки, долетев, серели. Они пустели и уплывали вбок, и ни один не пролетел дальше длины его руки.

Потом он выдохнул, и серое пошло обратно. Опустошённые осколки возвращались ко мне пылью, мелкой и липкой, и каждая пылинка тянула дыхание в себя. Первый вдох я сделал нормально, второй уже через силу. Пыль пришлось смести ветром, и ветер стоил мне правой руки до локтя, которая онемела и вернулась через десяток ударов сердца, колючая и чужая.

Тогда я пошёл сам.

Цепь ушла вперёд, с лязгом зацепилась за дальний край его плиты, и я прыгнул по ней через пустоту, с молнией в обеих руках, а воздух над головой трещал. Удар в бок, уход вниз, цепью под колено, локтем снизу вверх под рёбра, туда, где у человека кончается воздух. Шинигами принимал всё это спокойно и поворачивался за каждым моим движением. Серый налёт полз по его рукаву там, где касалась молния, и уходил под кожу.

Следующий мой удар он отбивать не стал. Рука вошла мне под ключицу без боли, и боль пришла потом, когда он потянул, и пришла не от тела. Тянул он то, что лежит глубже рёбер.

Слышно мне было всех сразу. Тех, кого когда-то съели мои цепи, десятки голосов, и ни один не говорил слов, потому что просить они не умели. Просто были там, и их поднимали вместе с тем, на чём они держались. Тело осталось висеть на цепи, а то, что я привык считать собой, лежало у него на ладони.

— Моё, — сказал Шинигами тем же словом, но мягче. — Всё, что ты съел, моё. Я только заберу.

Мататаби посмотрела на меня, жёлтым глазом, потом синим, как смотрят, когда спрашивают разрешения и заранее знают ответ. Потом спрыгнула с моего плеча.

В прыжке она выросла. Это не походило на превращение, скорее на то, как занимается лес. Была кошка, а потом синее пламя до самого края складки, две хвостатые тени и гора из огня, с жёлтым глазом и синим, каждый размером с дом. Рычать она не стала и предупреждать тоже, только воздух вокруг загудел. Ударила она Шинигами в бок всем весом, и он, который не сдвинулся ни от осколков, ни от цепей, сделал шаг в сторону.

Хватка разжалась. Из его руки я рухнул обратно в себя, и ребро встало на место с таким хрустом, что я прикусил язык.

Три вдоха. Столько она держала форму. На четвёртом он махнул тыльной стороной руки, и Мататаби, уменьшаясь на лету, ударилась о край плиты с глухим шлепком и осталась лежать, маленькая, с обгоревшей шерстью. Только на её бок я и смотрел, на то, поднимается он или нет, и он поднимался.

Я открыл Седьмой.

Седьмой открывается не так, как первые. Те поднимают тело, а этот берёт его в долг. Кожа пошла красным, от плеч повалил пар, из глаз потекло горячее, и Земля внизу расплылась в два пятна. План, если подумать, был хорош только на бумаге, а бумаги у меня не было. Бил я, пока кулаки не стали чужими. Молния в лицо, цепь в колено, ветер в спину, снова локоть под рёбра, и каждый удар отзывался сухим щелчком. Всё, что я в него вкладывал, серело и уходило ему под кожу. Отвечать он перестал, и от этого становилось хуже, чем от его ударов.

Один раз он всё-таки ответил. Плечо пошло коротко, без замаха, и меня снесло через всю пустоту. Спиной я врезался в дальний обломок плиты, и хруст прошёл по позвоночнику вверх до зубов. Рёбро справа вышло из того места, куда успело вернуться. Сполз по камню, нащупал ногами край и вернулся на него. Кровь в горле была тёплая и пахла железом. Шинигами стоял в трёх шагах и ждал, пока я встану, и я успел подумать, что для бога он очень терпелив. Торопиться ему было некуда, время работало на него.

Горшок молчал весь бой. Я заметил это и тут же забыл.

Седьмой держал меня на ногах ещё несколько вдохов, а потом счёт начал приходить. Левая рука не поднималась выше пояса. В правом боку рёбра ходили ходуном. От последнего куска камня я оттолкнулся и повис в пустоте, раскинув руки, потому что опереться больше было не на что. В складке стало так тихо, что в кулаке скрипел осколок.

Висеть меня учили в песках, на ветру, и тот учитель потом предал оазис. Урок от этого хуже не стал.

Пока я висел, Тенсейган показывал мне то, что я не просил. Земля внизу была размером с ладонь, и на ладони горело одно окно. В отцовской мастерской Такара сидела над ящиком со свитками, положив на крышку руку, и сидела так давно, что свеча рядом успела оплыть. За канал тянуть я не стал и ничего не толкал. Нажимать было нечем, да и незачем. Пусть сидит.

Шинигами шёл ко мне по воздуху без спешки. Он бил по тому, что движется, а я не двигался. Остановившись в трёх шагах, он посмотрел на меня с интересом.

— Сдаёшься?

— Жду.

Отец поставил меня по грудь в прибой, когда мне было четырнадцать, и сказал, что вода должна течь мягче. Обволакивать, а не бить напролом. Я ответил, что мне нужен результат, и он ответил, что я бью, как человек, которому результат нужен к сроку, а у моря сроков нет. Много лет я считал, что это про воду.

Я отпустил цепи.

Они не ушли в атаку. Я положил их на пустоту, как кладут на воду бумажные лодки, и они поплыли, медленно, с красным светом на звеньях. Первая пошла влево от Шинигами, вторая вправо, третья вокруг. Ни одна не целилась и не тянулась к нему. Четвёртую я пустил к обломку, где лежала Мататаби, обернул её один раз и подтянул к себе.

Шинигами ударил по ближней цепи, и она расступилась, пропустила его руку и сомкнулась за ней. По следующей он ударил тоже. Потом принялся есть, привычно, и есть было нечего, потому что цепи ни на кого не нападали. Серый налёт на звеньях не появлялся, звенья текли.

Вдохи я считал, потому что другого занятия у меня не осталось. На двадцатом кольцо замкнулось над его головой, не плотное и не быстрое, просто такое, из которого некуда было выйти. На сороковом оно стало уже. Шинигами стоял в середине и не мог найти, к чему приложить руку. Каждая цепь, которой он касался, подвигалась и обтекала.

Тогда он поднял правую руку, ту, с трещиной, чтобы стряхнуть звенья с запястья, и цепь вошла в трещину. Спокойно, без рывка, как вода входит в щель.

Эту трещину он берёг с первого дня и ни разу не показал, как она болит. Теперь он смотрел на свою руку, потом на меня, и голос у него снова стал ровным.

— Ты меня не удержишь. Я больше тебя.

— Знаю. Поэтому медленно.

— Ты не знаешь, что берёшь, — сказал он и посмотрел на цепь.

Сказать он хотел ещё что-то, но не сказал. Только повёл плечом, и цепь пошла вверх по руке.

Сколько это длилось, я не знаю. Счёт сбился на девяносто втором вдохе. Шинигами не рвался и не бился, и боя в этом уже не было, только переливание. То, из чего он состоял, было холодным, очень большим и очень старым, и шло в меня по цепи, звено за звеном. Каждый раз, когда я думал, что дальше некуда, место находилось.

Где-то на середине я заметил, что с меня сходит старое. Договор между нами, державшийся на мне все эти годы, снялся без звука, и там, где он был, стало пусто. Что именно кончилось, я понял не сразу, потому что на место прежнего веса садился другой, и он был больше. Тяжесть в боку, в глазах, в руках стала казаться мелочью по сравнению с тем, что лилось внутрь.

Ближе к концу ему перестали нужны слова. Ни крика, ни просьб от него не было. Последнее, что я разобрал в нём, походило на разговор двух людей за стеной, когда слов не разобрать, зато слышно, что говорят спокойно.

Тенсейган показал мне Луну снизу, потому что отвернуться он не умеет. Обе половины стали белыми и простояли так три вдоха. На северной башне Каэдэ подняла голову, и рядом с ней Тобирама записал что-то на листке, не глядя на бумагу.

Потом Тенсейган начал гаснуть с краёв. Пропала Земля, за ней половина Луны, потом ряд черт на камне, который остался у меня за спиной и который я не мог повернуться и увидеть. Сердце, чей стук я слышал изнутри всё это время, не отозвалось. Прислушался ещё раз. Печать на правом запястье была тёплой, и это единственное, что я ещё чувствовал.

Осколок выскользнул из кулака и поплыл вниз. Рука должна была его поймать и не поймала.

Что-то маленькое и обожжённое ткнулось мне в подбородок. Пахло палёной шерстью.

— Рыжий идиот, — сказала Мататаби. Голос у неё сел и ломался на каждом слове. — Ты живой или мне уже начинать скучать?

Примечание автора:

У меня сейчас творческий кризис, поэтому продолжение вряд ли выйдет в ближайшие пару недель. Честно говоря, я даже не уверен, хочу ли вообще продолжать работу над фанфиками. Точнее, дело не только в фанфиках — я в принципе начал сомневаться, хочу ли дальше заниматься авторской деятельностью. Поэтому прошу прощения(

Спасибо за чтение

Вернуться к книге