Обложка За СССР-4. Батя-Афган. Исход

За СССР-4. Батя-Афган. Исход

Борисов Никита Андреевич

0% прочитано
Стандартный
Борисов Никита Андреевич

За СССР-4. Батя-Афган. Исход

Глава 1. Солдатушки, бравы ребятушки

«…Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей. И слышал я голос посреди четырёх животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай» (Откр. 6:5–6).

Я часто вижу один сон. Детали в нем отличаются, но в целом всё повторяется. Вижу его с пугающей ясностью — словно не сновидение, а воспоминание о месте, где я действительно побывал.

Я иду по бескрайней пустыне. Песок — мелкий, золотистый, обжигающий ступни даже сквозь армейские ботинки. Горизонт дрожит от зноя и воздух, будто плавится. Небо — не голубое, а белёсое, выцветшее от жары. И вдруг начинается странный дождь.

С небес падают не капли воды, а предметы роскоши. Картины в тяжёлых позолоченных рамах вонзаются в песок, как ножи. Бриллианты размером с кулак падают градом, вспыхивая на солнце ослепительными радугами. Дорогие иномарки с глухим ударом приземляются на капоты, поднимая тучи песка. Яхты, словно гигантские белые киты, плюхаются на барханы, ломая борта. Шёлковые платья порхают, как экзотические птицы, прежде чем осесть на песок.

Но люди, бредущие по пустыне рядом со мной, даже не смотрят на эти сокровища. Их потрескавшиеся губы шепчут одно: «Воды… хоть каплю воды». Они проходят мимо Ферари, не замечая его, перешагивают через россыпи рубинов, отталкивают в сторону коробки с часами Ролекс. В пустыне вся эта роскошь бесполезна — пустой блеск, не утоляющий жажду.

В далеке, там, где пустыня встречается с горизонтом, возвышается Колосс Родосский — древний гигант из бронзы, расставивший ноги над несуществующей гаванью. Рядом с ним проступают контуры Висячих садов Вавилона, зеленеющих посреди песков. Справа высится египетская пирамида, пронзающая белёсое небо. Время здесь перемешалось, словно кто-то взял и стряхнул его, как песочные часы.

Иду дальше и натыкаюсь на странную галерею под открытым небом. В песок вкопаны сотни картин, выстроенных рядами, как надгробия на кладбище. Вижу печальные глаза персонажей Рембрандта, вглядывающихся в пустоту пустыни. Волны Айвазовского, кажется, вот-вот обрушатся, принеся живительную влагу. А в центре — огромное полотно Страшного суда, где праведники возносятся в рай, а грешники низвергаются в ад.

И вдруг полотно рвётся. Сквозь него, разрывая холст, как бумагу, выходит Золотой Телец. Он не огромен — всего лишь по пояс мне, но весь сделан из чистого, сияющего золота. Его копыта оставляют в песке следы, похожие на отпечатки монет.

— Здравствуй, Антоша, — говорит Телец голосом, похожим на звон монет в кармане. — Я так долго тебя ждал.

— Откуда ты знаешь моё имя? — спрашиваю я, удивляясь не столько говорящему тельцу, сколько собственному спокойствию.

— Я знаю всё о тебе, — смеётся он, и его смех похож на шелест банкнот. — И о твоём прошлом, и о твоём будущем, которое теперь не настанет. И о твоих мальчиках, которых ты так отчаянно пытаешься спасти.

Он обходит меня кругом, его золотые копыта сверкают на солнце.

— Я могу дать тебе всё, что захочешь, Антоша. Весь мир. Тебе нужны деньги? Власть? Женщины? Скажи слово — и всё будет твоим.

— Что тебе нужно взамен? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Ничего особенного, — улыбается Телец, обнажая золотые зубы. — Всего лишь дети, которых ты опекаешь. Брось их здесь, в пустыне. Они не твои. Ты им никто. Зачем тебе умирать за чужих детей?

И тут я вижу их — моих пацанов, стоящих на коленях в песке. Тихий, Шутник, Крепыш, Стрелок, Мечтатель… Все двенадцать. Их руки связаны, глаза завязаны. За их спинами стоят фигуры в длинных плащах с капюшонами, скрывающими лица. У каждой фигуры в руке — нож.

— Ну так что? — спрашивает Телец. — По рукам? Весь мир в обмен на двенадцать никому не нужных душ?

Он протягивает мне золотое копыто…

Я просыпаюсь в холодном поту, резко садясь на своём спальном месте. Сердце колотится, словно пытаясь выпрыгнуть из груди. Этот сон… он приходит последнее время каждую ночь, становясь всё ярче, всё детальнее. Словно кто-то пытается мне что-то сказать. Или предложить выбор.

Протираю глаза и проверяю автомат АКМСЛ (Калашников, с планкой для крепления ночного прицела), лежащий рядом — привычка, выработанная годами. Затвор двигается плавно, магазин полный. Хорошо. В этих горах никогда не знаешь, когда придётся стрелять.

Выхожу из блиндажа на прохладный горный воздух. Наша застава — небольшое укрепление, вырезанное в склоне горы. Несколько блиндажей, окопы по периметру, пара пулемётных гнёзд, смотрящих в долину. Последний форпост советских войск в Афганистане. Все остальные уже ушли. А мы остались — двенадцать пацанов и я, попаданец из будущего, взявший на себя ответственность за их жизни.

Солнце только поднимается из-за горной гряды на востоке, окрашивая заснеженные вершины в нежно-розовый цвет. Небо чистое, пронзительно-голубое, какое бывает только в горах. Воздух пьянит своей свежестью — холодный, пахнущий снегом с вершин и диким горным тимьяном. Красота вокруг такая, что дух захватывает. Если бы не война, это место могло бы стать туристическим раем.

Но мы здесь не туристы. Мы — последние советские солдаты в Афгане. Окружённые чужаками. И где-то за этими красивыми горами, которыми я невольно любуюсь, к нам уже ползут «Абрамсы» с урановой бронёй. Американцы решили устроить нам прощальную вечеринку.

Прогуливаюсь по заставе. Наши позиции вырыты с умом — используем естественный рельеф, маскируем огневые точки. Часть блиндажей врезана прямо в скалу.

Малой проверяет растяжки на южном склоне. Тихий чистит винтовку, сидя на камне — движения чёткие, отработанные. Крепыш и Шутник готовят завтрак на полевой кухне, спорят о чём-то — Шутник размахивает половником, видимо, рассказывает очередную байку. Мечтатель что-то строчит в своём потрёпанном блокноте. Рыжий нервно расхаживает по периметру, поглядывая в долину — у него под глазом красуется приличный фингал.

Считаю головы — одиннадцать. Спрашиваю у Малого, где ещё один.

— Ну блин, Женьку «Сталь» по ходу контузило, — отвечает он, вытаращил свои ярко-голубые глаза и нервно теребит ремень автомата. — Говорит, что его Миша зовут, и драться со всеми лезет. Говорит, что всю вторую мировую прошёл ради нас, а мы так с ним, — Малой кивает на Рыжего. — Вон какой фингал отхватил, а Мечтателю вообще руку вывихнул, ёлки-палки. Вот решили на время изолировать, чтобы в себя пришёл.

Киваю и направляюсь к нашей импровизированной «тюрьме» — каменному сараю с решётчатой дверью, в котором обычно храним боеприпасы. Когда подхожу, вижу, что Женя сидит спокойно, привалившись к стене. Услышав шаги, он поднимает голову — и я замираю. Глаза. Глаза у него совсем другие. Не молодые глаза двадцатилетнего парня, а глаза старика, повидавшего смерть. Глаза человека, который смотрел в лицо аду и вернулся, чтобы рассказать об этом.

— Ну здравствуй, Жень, — говорю, подходя к решётке.

Женя спокойно встаёт и подходит к решётке. Несмотря на то что он ниже меня ростом ощущение, что возвышается надомной как скала. Даже двигается он по-другому — не с юношеской порывистостью, а с уверенной экономностью движений опытного бойца.

— Командир, ёкарный бабай, да не Женя я, но вспылил зря, — отвечает он голосом, в котором слышится усталость человека, прожившего долгую, трудную жизнь.

— Что за ситуация произошла?

— Пацанов защищал от местных «авторитетов», у одного нож, и вот я здесь, в чужом теле.

Вздрагиваю. Эти слова бьют под дых. Я сам из будущего, я знаю, что такое временной сдвиг. Но все, кого я встречал — и Даня, который называет себя моим сыном, и другие «гости из будущего» — все мы переместились сюда в своих телах. Никто не «вселялся» в чужие.

— И как же это объяснить? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Да кто ж его знает. Была у нас теория во вторую мировую.

— И тогда подобное случалось? — Решаю пока подыграть.

— Да, видимо, всегда…

Я открываю решётчатую дверь и присаживаюсь напротив него на ящик с патронами. В этом маленьком каменном сарае пахнет оружейной смазкой и порохом. Через маленькое окно под потолком пробивается солнечный луч, в котором танцуют пылинки.

— Так что же за теория? — спрашиваю, глядя ему прямо в глаза.

— В общем, было дело, бац — и человека как подменило. Ведёт себя странно, а потом словно постепенно память возвращается, но всё равно уже человек не тот, — он потирает свое суровое лицо, с острыми чертами, рукой. — А в некоторых городах, которые освобождали, людей полно без документов, и все ересь рассказывают про всякие… я даже слова тогда запомнил — интернеты, компутеры и смартфоны.

Говорит и внимательно смотрит на меня, наблюдая за реакцией. Я сохраняю каменное лицо, хотя внутри всё переворачивается. Бред ли это контуженного солдата? А ведь «Всадники» говорили, что на заставе ещё один «попаданец» должен быть.

— Бывало, рассказывали, что из будущего в свои молодые тела вернулись, а бывало — говорили, в чужое тело попали. И вот тогда мы так называемых «попаданцев» разделили на три вида, — он загибает пальцы. — Первые — те, кто вернулся в своё молодое тело. Вторые — те, кто попал в чужое тело. Третьи — те, кто просто переместился из будущего, как был.

Он усмехается.

— Но это так, в шутку, словно байки у костра. Не всерьёз. И не до этого на войне было. Чертова мясорубка, сам знаешь. А когда Берлин брали… — его мудрые глаза темнеют. — Ох, везде знак этот и люди шальные. Если бы я в это верил всерьёз, подумал бы, что туда людей пачками переносили, лишь бы нас остановить.

— А что за знак-то? — напрягаюсь я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Левиафан, что-то вроде перевернутого креста и змеи вокруг кружатся, будь они не ладны — произносит он тихо, почти шёпотом, словно опасаясь, что нас могут подслушать. — И как я понимаю, это как раз одна из сил, которая за этим стоит — тайное общество, иллюминаты, масоны, как хочешь называй.

Он делает паузу, смотрит на солнечный луч, пробивающийся через маленькое окошко.

— И всё бы смешно, так байки у костра, только я здесь нахожусь, в чужом теле и теперь не до смеха.

Я вспоминаю свой сон. Золотой Телец, предлагающий весь мир в обмен на жизни пацанов. Фигуры в плащах за их спинами. Что-то здесь не просто так. Возможно есть какая-то взаимосвязь.

— Так вот, ещё один случай вспоминается, — продолжает он, поглаживая подбородок. — Был у меня товарищ боевой, он во вторую мировую героически погиб, а жена у него беременна на тот момент. А сын с годами забулдыгой да выпивохой стал, где-то в небольшом заводском городке. Толк бы из него не вышел. Я много раз пытался его забрать и из него боксёра сделать, но пропащий совсем. Неделю на тренировку походит, потом две пьет, на третью в свой городок возвращается к собутыльникам и так по кругу, ну раз на десятый я и совсем плюнул, но попыток помочь не оставил, все же сын моего боевого товарища...

Он говорит медленно, отчётливо, словно перебирая драгоценные камни воспоминаний.

— Так вот, пристроил его помощником тренера в футбольный клуб в его городке, «Звёздочка». Думаю, хоть что-то. Так этот клуб всех рвать начал, а Ваня Иванов тренером стал, каких свет не видывал.

— Ну, значит, вы помогли, повлияли так, — предполагаю я, хотя уже догадываюсь, к чему он клонит.

— И я бы рад в это верить, — он качает головой со стриженными темными волосами. — Только, было дело, приезжаю я как-то и спрашиваю с подвохом: «Как отец?» А он мне: «Всё хорошо, жив-здоров». Ну, говорю: «Привет передавай». И тут многое сошлось. Не мог этот забулдыга клуб вытащить. Или он из будущего, или ещё кто. Понимаешь, ядрен батон?

Несмотря на то, что я насмотрелся многого, поверить в такое всё равно трудно. Но глядя в эти старые глаза на молодом лице, я понимаю — он говорит правду. Или по крайней мере верит в то, что говорит.

— Так как тебя зовут-то? — спрашиваю.

— Воронин, Миша Воронин. Герой второй мировой, боксёр советский, может слышал.

Замираю. Это имя все слышали.

— Да чтоб мне провалится, так ты тот старик, про которого говорят постоянно? Который с Джексоном в 72 года бился?

— Да-да-да, — он усмехается, и на секунду я вижу в его глазах отблеск былой славы. — И это ещё не мой последний бой был…

— Так, значит, живая легенда… — выдыхаю я, пытаясь осмыслить происходящее.

Встаю с ящика, отряхивая пыль с штанов. Смотрю на этого человека — молодое тело, старые глаза. Чужая душа в чужом теле. И почему-то хочу ему верить. Да и есть ли выбор? Мне надо найти ещё одного "попаданца" на заставе.

— Слушай, Миш, — говорю тихо, подходя ближе. — Скорее всего «Всадники Апокалипсиса», это карательная группировка, помогающая душманам и американцам, именно про тебя говорили. Ты им живым нужен. У них в плену Даня, мой сын. Долбанная ситуация, на тебя его поменять хотят.

Воронин смотрит на меня испытующе, словно оценивая сказанное. Затем кивает, решительно и спокойно:

— Ну и хорошо. Я своё отжил.

— Ну-ка, хватит, — резко обрываю его. — Ты нам ещё пригодишься. Не выпустят они пацанов, всё равно им верить нельзя. Надо вызволять и сваливать. Поможешь пацанов на Родину вернуть?

— Ты, молодой, давай-ка не шуткуй, — отвечает он с достоинством. — Своих не бросаем.

— Тогда слушай, — понижаю голос до шёпота. — Пацанам скажем, что ты на время — Женя «Сталь». Не пугай их разговорами о попаданцах и прочем. Сейчас проблем и так не оберёшься.

Он поднимается одним плавным движением — и я замечаю, как по-другому теперь двигается тело Жени. Чёткость, экономность, уверенность. Так двигаются только люди, многое поведавшие.

— Да не дурак, — усмехается он. — Погнали Даньку вытаскивать. Я из ситуаций и похуже выбирался.

Он выходит из сарая, щурится на яркое солнце и продолжает:

— Было дело, под Ржевом в сорок втором. Взвод окружили, боеприпасы на исходе, жрать нечего, связи нет. Немцы с трёх сторон, а с четвёртой — минное поле. Думали, всё, конец. Ядреный корень! А лейтенант наш, Колька Соловьёв, такой же пацан, как твои, говорит «Путь только один, я впереди пойду, Бог даст, доберемся». Так и повел нас с сапёрной лопаткой. Идет инструментом в метре от себя проверяет и анекдоты травит. Ночью прошли, как тени, немцам в тыл зашли, склад их взорвали и через всю линию фронта к своим пробились. Дали нам тогда всем по медали «За отвагу». Так что и твоего парня вытащим.

Он хлопает меня по плечу, и я чувствую силу в этой руке — не ту юношескую силу, а какую-то другую, выкованную десятилетиями тренировок.

Выходим к остальным. Мальчишки смотрят на «Сталь» настороженно — вчерашняя выходка не забыта. Но мне некогда объяснять. Нужно спасать Даню.

— Стройся! Равняйсь! Смирно! — командую, собирая всех перед собой. — Товарищи солдаты, нам предстоит важная задача. Даня в плену у душманов. Нам нужно его вытащить и отходить к границе. У нас мало времени. Нужно найти подходы к их лагерю.

— Товарищ Командир, — подаёт голос Крепыш, который внешним видом отражал свой позывной — В общем, тут старый дот есть. Я вчера случайно нашёл вход, когда в скале копался. Похоже, оттуда есть лаз, который ведёт в долину с другой стороны.

— Так, давай показывай, — киваю я, и мы с «Сталью» идём за Крепышом.

Действительно, под нависающим козырьком скалы скрыт вход — небольшой, заваленный камнями. Расчищаем проход и видим уходящий вниз тоннель.

— Тихий, — командую, самому тощему и незаметному нашему бойцу — Проверь, куда ведёт этот лаз. Только осторожно — там могут быть обвалы. И главное — посмотри, можно ли оттуда подобраться к лагерю душманов и Всадников.

Тихий кивает, длинная по армейским меркам, темно-русая челка, прикрывает лоб, проверяет фонарик и исчезает в темноте. Мы возвращаемся к основным позициям и начинаем готовиться.

— Скорый, проверь боеприпасы. Сколько у нас гранат, патронов, РПГ?

Артем «Скорый» ,как обычно молниеносно рвет с места и отправляется к складу, а я расставляю бойцов, прикидывая как они могут располагаться при обмене завтра.

— Значит так, Стрелок, ты привычно с СВД — на левый фланг, — указываю позицию. — Оттуда лучший обзор долины. Если увидишь офицеров — в первую очередь по ним.

Дима «Стрелок» Орлов, как обычно немногословен, только кивает , берёт снайперскую винтовку и отправляется на позицию.

— Крепыш и Рыжий — к пулемётам. Один ПК ставим здесь, второй — на правом фланге. Нужно контролировать подходы к заставе.

Они разбирают два ПК — тяжёлых, но смертоносных пулемёта Калашникова. Рыжий, деловито устанавливает свой на позиции:

— Товарищ старший лейтенант, муха не пролетит.

— Док, — обращаюсь к Леше Кузнецову, — проверь медикаменты. Перевязочный материал, кровоостанавливающие, обезболивающее — всё, что есть.

Док поправляет очки, кивает и идёт к медпункту. Он учился на врача до армии, прошёл два курса медицинского. В отряде его руки спасли не одну жизнь.

— Шутник, Бывалый, так же передадите Скорому — вы на основных позициях с автоматами. Вот здесь и здесь, — показываю на карте. — Сталь, значит так, а ты со мной пойдёшь на обмен с Даней.

— Музыкант передай Тихому как вернется — вы прикрываете отход. Если что-то пойдёт не так — дадите сигнал тремя короткими очередями.

Скорый возвращается с отчётом:

— Шесть РПГ, сорок восемь гранат Ф-1, восемнадцать РГД, четыре тысячи патронов к автоматам, две тысячи к пулемётам, шестьдесят к СВД.

— Не густо, — качаю головой. — Но и не пусто. Распределите всё по позициям, чтобы в случае чего не бегать за патронами через всю заставу.

К полудню все приготовления сделаны, но мы ведём себя нарочито расслабленно. Если наблюдатели душманов следят за нами, пусть думают, что мы просто готовимся к обмену.

Тихий возвращается из лаза, весь перепачканный в земле, но довольный, смотрит как всегда отстранено, старается не встречаться взглядом, говорит медленно и с расстановкой:

— Командир, лаз выводит к ручью в двух километрах отсюда. Там густые заросли, ну вроде можно незаметно выйти. И, самое главное, — он понижает голос до шёпота, — оттуда прямо видно лагерь душманов. Вроде, не больше километра. Я насчитал десять человек, двое часовых. Даню держат в палатке на восточной стороне лагеря.

— Он жив? — спрашиваю, чувствуя, как холодеет в груди.

— Жив, командир, — кивает Тихий. — Его выводили, когда я наблюдал. Как бы хромает немного, но держится.

Выдыхаю с облегчением:

— Отлично, боец. Молодец.

День тянется медленно. Мы готовимся, проверяем оружие, но всё делаем без суеты, чтобы не привлекать внимания. С наступлением сумерек собираемся у небольшого костра — маленького, чтобы не давал много света, но достаточного, чтобы согреть руки и души.

Ночь в горах наступает быстро и сразу становится холодно. Небо усыпано звёздами, какие бывают только в горах — яркими, крупными, словно кто-то рассыпал горсти серебряных монет по чёрному бархату.

— Ну, братцы, щас я вам такое расскажу!, — вдруг говорит Малой, теребя в руке травинку и подбрасывая в костёр сухую ветку, — местные рассказывают, что в этих горах обитает призрак советского солдата. Говорят, он охраняет заброшенные заставы.

— Брехня всё это, — фыркает Рыжий, дергает рукав «афганки» и подвигается ближе к огню.

— У тебя всё-брехня. Если бы не цвет волос, тебя бы «Брехуном» и прозвали, — Рыжий неодобрительно фыркает, Малой продолжает. — Так вот, один афганец из кишлака клялся, что видел его своими глазами. Говорит, призрак этот шепчет имена погибших, словно зовёт их в последний бой.

Все невольно прислушиваются к ночным звукам, но слышен только вой ветра в скалах.

— Да ну его к лешему, это не призрак, а ветер, — говорит Мечтатель, поёживаясь, убирая светлые волосы за ухо, которые успели прилично отрасти. — Просто ветер в расщелинах. Хоть и жуткий.

— Нет, братцы — упрямо качает головой Малой. — Афганец рассказывал, что призрак может указать путь к спасению тем, кто заблудился в горах или попал в окружение. Но за это он требует жертву.

— Вот это да! Какую ещё жертву? — спрашивает Крепыш, невольно сжимая рукоять ножа.

— Говорят, каждый должен оставить ему что-то ценное. Не вещь, а что-то от сердца. Воспоминание, например. Или обещание.

Наступает тишина, нарушаемая только потрескиванием костра.

— А я вот что скажу, баловство это все — подаёт голос «Сталь», и все поворачиваются к нему. — Призраки призраками, но человек сам хозяин своей судьбы. Сам себе и ангел, и демон. Я на своём веку повидал всякого, но всегда выбирался сам, своими силами и пацанам помогал.

— Это точно, — киваю я. — Никакой призрак нам Даню не вернёт. Только мы сами.

— Эх, братцы, байки-байками, — вдруг говорит Малой, переводя тему — А я когда вернусь домой, первым делом свадьбу сыграю. Невеста у меня там ждёт, в деревне. Танюшка. Красавица — глаз не оторвать. Родители уже и дом нам маленький подготовили.

Он улыбается, отрывает ещё одну травинку с земли, мечтательно, глядя в огонь, продолжает:

— Люблю я нашу деревню. Утром выйдешь — туман над рекой, лес шумит. Тишина такая… Вот за что я Родину люблю. За эту тишину, за запах свежескошенной травы, за Танюшкины глаза.

— Да, мужики, тишина она лечит... Я тоже реки наши и леса люблю, — в полголоса говорит, сидящий чуть поодаль от всех, рядом со Стрелком и Даней, Тихий. — У нас место такое есть — озеро в лесу. Туда никто не ходит, только я знаю тропку. Говорят оно желание исполняет и так оно и есть. Вот выйдешь на рассвете с удочкой, сядешь в лодку, оттолкнёшься от берега — и тишина. Только вода плещет да птицы поют и понимаешь, желать больше нечего. Вот вернусь — сразу туда поеду. Хочу снова увидеть рассвет над тем озером. — Дальше он со своей обычной тоской смотрит куда-то вдаль и набирает в руки земли, перекидывая из одной в другую.

— А я людей наших люблю, — подхватывает Шутник, улыбаясь и хлопая себя по коленям, словно резко вспомнив что-то, что забылось. — У нас в посёлке народ что надо. Ну, ни дать ни взять! Беда ли, радость ли — всегда вместе. И шутку поймут, и поддержат, если что. Вот вернусь — открою мастерскую. Ну, короче буду всё чинить, что сломано. Помогать как умею!

— Было дело бойцы — Меняет тему разговора Воронин «Сталь» — Великая Отечественная Война. Фашистский карательный отряд подошел к лесу. Вдруг на опушке закуковала кукушка.«Кукушка, кукушка, сколько жить мне осталось?» — спросил фашист.

— Ну, это сколько времени моя пуля будет лететь — басом ответила «кукушка».

Ребята смеются. Потом Шутник подхватывает свое любимое юмористическое направление разговоров, подмигнув кому-то из отряда.

— А у нас один солдат в учебке так хотел есть, что ночью пробрался на кухню, а там повар спит прямо на картошке. Ну, он тихонько пару картофелин вытащил, а повар проснулся и говорит: «Ты что, картошку воровать?», тот ему «Не в коем случае, добровольцем в наряд!» Так короче, до конца учебки, картошку и чистил!

Они говорят и говорят, делясь своими мечтами, планами, воспоминаниями, травят анекдоты и байки. А я слушаю и думаю о том, что каждый из этих мальчишек должен вернуться домой. Должен увидеть и деревню, и озеро, и мастерскую открыть. Я их вытащу отсюда. Всех до единого.

На последок поем песню, которую заводит Воронин. Музыкант тут же достает губную гармошку:

«Солдатушки, бравы ребятушки,

Кто же ваши деды? —

Наши деды — славные победы,

Вот кто наши деды!...

...Солдатушки, бравы ребятушки,

Где же ваша слава? —

Наша слава — Русская держава,

Вот где наша слава!»

— Ладно, хватит воздух сотрясать, — говорю наконец, поднимаясь. — Завтра трудный день. Всем отдыхать. Выступаем на рассвете.

Костёр догорает, мальчишки расходятся по своим местам. Остаёмся только я и «Сталь».

— Слушай, Миш, — говорю тихо. — Как думаешь, у нас есть шанс? Этот лаз — наше единственное преимущество.

Воронин задумчиво смотрит на угасающие угли костра. Его лицо в отблесках выглядит высеченным из камня — молодое лицо с глазами старика, повидавшего больше смертей, чем можно вынести.

— Знаешь, — говорит он после паузы, — под Сталинградом у нас и того меньше было. Мороз за тридцать, патронов — на две короткие очереди, половина взвода с обморожениями. А мы отбили атаку целого батальона фрицев.

Он поднимает глаза от костра и смотрит на меня в упор:

— Шанс есть всегда. Вопрос в том, готов ли ты заплатить цену.

Глава 2. Катюша

Рассвет в горах наступает быстро. Только что была темнота, и вот уже первые лучи солнца золотят вершины. Горный воздух обжигает лёгкие холодом, но это хорошо — бодрит, прочищает голову.

Я стою на краю утёса, глядя вниз, в долину, где расположился лагерь душманов во главе с «Всадниками». Бинокль приближает их палатки, часовых, несколько джипов. Где-то там держат Даню. Если верить Тихому, в восточной палатке.

Спускаюсь вниз, к ребятам. Все уже готовы, оружие проверено, новый план отработан. Мальчишки выглядят серьёзными и сосредоточенными — они понимают, чем рискуем.

— Значит так, — говорю я, оглядывая их. — План и позиции немного меняются. Я иду на переговоры один. Когда договорюсь об обмене, Сталь присоединится ко мне. Мечтатель, Тихий, Док, Малой — вы через лаз выходите с другой стороны лагеря и занимаете позиции. Ждёте моего сигнала. Если всё пойдет гладко, сигнала не будет, просто уходите. Если что-то пойдёт не так — три коротких свистка, и вы открываете огонь.

Смотрю на остальных:

— Шутник, Рыжий, Бывалый, Стрелок, Крепыш, Музыкант, Скорый — вы держите заставу, по плану. Если услышите стрельбу или увидите сигнальную ракету — будьте готовы отходить к точке эвакуации. Встречаемся у болот.

Все кивают. Времени на прощания нет. Кто-то украдкой крестится, кто-то сжимает амулет, висящий на шее.

— Выдвигаемся, — командую я, и отряд разделяется.

Первая группа во главе с Тихим (Так как он знает лаз) спускается. Они должны выйти с другой стороны долины, незаметно занять позиции вокруг лагеря и ждать. Я начинаю спуск по тропе, ведущей к лагерю душманов.

Тропа петляет между валунами и зарослями карликового шиповника. Идти нужно осторожно — в некоторых местах камни осыпаются под ногами, открывая обрыв. Вдруг слышу знакомый звук — «ку-ку, ку-ку». Останавливаюсь, прислушиваюсь. Странно, кукушки в этих горах редкость, особенно в феврале.

— Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось? — спрашиваю вполголоса, по детской привычке.

Птица замолкает. Смеюсь:

— Ну спасибо!

— Ну, ёкарный бабай, Батя-Афган, зря я с тобой пошёл, — это Воронин. Он догоняет меня, хотя должен был ждать на заставе. — Кукушка замолчала — а мне жить и жить ещё.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю с удивлением.

— Да решил не ждать твоего сигнала. Всё равно нужно идти, так зачем время терять? — он улыбается. — Я уже отправил весточку ребятам.

Понимаю спорить с ним бесполезно, человек видимо и вправду «старой закалки», так зачем время терять?

Через полчаса спуска мы выходим на открытую площадку. Впереди уже виден лагерь душманов.

— Жди здесь, — говорю я Воронину. — Я пойду на переговоры. Если машу рукой — значит, приходи.

Он кивает и остаётся в укрытии, а я продолжаю путь один. Достаю белый платок и привязываю его к стволу автомата. Под ногами пробегает несколько черных крыс и прыгает саранча, от куда только здесь?

Часовые замечают меня, когда я ещё в сотне метров от лагеря. Один из них поднимает рацию, докладывает. Вскоре из центральной палатки выходит высокий мужчина в камуфляже без знаков различия — Голодков, видимо на данный момент главный.

— Руки за голову! — кричит один из часовых, когда я подхожу ближе.

Медленно поднимаю руки. Двое солдат подходят, обыскивают, забирают оружие. Затем ведут к Голодкову.

— Батя-Афган, — улыбается он. — Решил всё-таки поговорить.

— Где Даня? — спрашиваю, игнорируя его ухмылку, смотрю прямо в глаза и не отвожу не на секунду. Пусть думает что я не боюсь.

— Всему своё время, — он отходит на пару шагов, окидывает взглядом горы. — Где наш особенный гость?

— Сначала я должен убедиться, что Даня жив.

Голодков делает знак, и один из солдат уходит к восточной палатке. Через минуту оттуда выводят Даню. Сердце сжимается, когда вижу его — избитое лицо, рассеченная бровь, правая нога волочится, на шее амулет с окаменелым скорпионом. Держится как всегда прямо, глаза смотрят решительно.

— Батя, — кивает он, увидев меня.

— Как ты? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— В общем-то бывало и лучше, — усмехается он. — Этим ребятам неведомо гостеприимство.

— Видишь, — говорит Голодков, — твой мальчик жив. Теперь где «попаданец»?

— Он ждёт моего сигнала, — отвечаю я. — Но прежде чем мы продолжим, хочу понять, зачем он вам?

Голодков ходит вокруг меня, словно хищник, выбирающий момент для броска:

— «О, жажда! О, голод духовный!

В мире есть только одна добродетель —

Утолить эту жажду, насытить этот голод,

Всё остальное — прах и тлен».

— Красивые слова, — говорю я. — Но они ничего не объясняют.

— Ты не поймёшь, — отрезает Голодков. — У тебя слишком узкий кругозор. Ты видишь только то, что перед глазами. А мы видим всю картину целиком. Все временные линии, все возможности.

— Так вы и во вторую мировую действовали? — спрашиваю, чтобы выиграть время и возможно понять, с чем имею дело.

Голодков улыбается странной улыбкой:

— Мы вездесущи и для нас не существует времени. «Из вечности в вечность тянется нить, и ни один человек не в силах её оборвать».

— Хватит стихов, — обрываю его. — Решим так: я привожу Воронина, вы отпускаете Даню, и все кроме меня уходят.

Голодков задумывается, затем кивает:

— Хорошо. Приводи попаданца.

Я поворачиваюсь к скалам и машу рукой. Через несколько минут появляется Воронин. Он идёт спокойно, расправив плечи — чувствуется выправка человека, прошедшего войну.

Его обыскивают так же, как и меня, затем подводят к нам. Теперь мы стоим лицом к лицу — я, Воронин, Голодков и Даня, удерживаемый двумя солдатами.

— Скажи мне, — обращается Голодков к Воронину, — что ты помнишь о Левиафане?

Воронин даже бровью не ведёт:

— Левиафан — морское чудовище из Библии. В книге Иова о нём говорится.

— Не притворяйся, — Голодков подходит вплотную. — Ты знаешь, о чём я.

— Левиафан, что-то вроде перевёрнутого креста, со змеями — символ тайного общества, — спокойно отвечает Воронин. — Видел такой в Берлине в сорок пятом. И что с того?

Голодков удовлетворённо кивает:

— Значит, это действительно ты. Хорошо. Мы забираем его, — кивает на Воронина, — Ваши мальчишки на заставе могут уходить. Даю им два часа, чтобы покинуть этот район. После этого не гарантирую безопасность.

— Согласен, — отвечаю я. — Но Даня уходит прямо сейчас.

Даня смотрит на меня с вопросом. Почему я говорю что уходит только он?

Голодков колеблется, затем кивает:

— Отпустите его.

Солдаты разжимают руки, и Даня, прихрамывая, делает шаг ко мне.

— Бойцы! — кричу я и даю три коротких свистка. — Даня, ложись! — толкая его в сторону, и прыгаю сам, увлекая за собой Воронина.

И тут же с противоположной стороны лагеря раздаются выстрелы — это наши открывают огонь с заранее подготовленных позиций. Теперь Всадники оказываются под перекрёстным огнём.

Пули взбивают фонтанчики пыли там, где мы только что стояли. Из-за валунов и палаток так же ведут огонь снайперы Всадников и душманов.

Мы залегаем за невысоким каменным гребнем. Даня рядом, Воронин с другой стороны.

— За Родину! — рычит Воронин, выхватывая нож, спрятанный в голенище сапога.

Пользуясь замешательством, мы начинаем пробираться к краю лагеря. Даня уже может двигаться сам, хотя и медленно. Прикрываем его, ползём по-пластунски от укрытия к укрытию.

Воронин выглядит удивительно собранным и спокойным:

— Да в Сталинграде и не так бывало, ядрён батон — говорит он, когда особенно плотная очередь проходит над нашими головами. — Там немцы из шестиствольных миномётов лупили так, что земля горела. А мы всё равно выстояли!

Добираемся до края лагеря, где в зарослях ждут Малой и Тихий.

— Сюда! — машет Малой.

Мы пробираемся через кусты, а позади продолжается бой. Вскоре нас нагоняют Док и Мечтатель. Но Мечтатель держится за плечо — через пальцы сочится кровь.

— В скользь прошла, — морщится он. — Ничего, жить буду.

Док, поправляет очки, быстро осматривает рану:

— До свадьбы заживет, кость не задета. Сейчас перевяжу.

Пока он занимается раненым, связываюсь по рации с заставой:

— «Сокол», я «Тропа». Как обстановка? Приём.

Треск помех, затем голос Шутника:

— «Тропа», я «Сокол». Только чай заварился, ждем вас с пирожками. Приём.

— Шутник твою мать, серьезнее!

— Плохо, командир. По нам работает артиллерия. Две позиции уже накрыли. Приём.

Холодею от этих слов:

— Потери? Приём.

— Килограмма 2-3 потерял — Шутник резко продолжает, понимая, что близок к тому чтобы меня довести — Только раненые. Скорого зацепило осколком, но он в сознании, ничего серьезного. Долго здесь не продержимся. Приём.

— Начинайте отход к точке эвакуации. Встречаемся у болот. Конец связи.

Смотрю на ребят — грязные, измотанные, но живые. Это главное.

— Меняем план, — говорю я. — Застава под обстрелом. Идём все к болотам, там встречаемся с остальными.

— Ну блин, к болотам? — переспрашивает Малой с тревогой, теребя разгрузку. — Но там же…

— Так вот, поэтому у нас будет шанс оторваться, — отвечаю я. — Выдвигаемся немедленно.

Мы начинаем движение через заросли кустарника, стараясь держаться ниже гребня холма, чтобы не быть замеченными. Даня идёт рядом со мной, Воронин помогает Мечтателю, которого перевязал Док. Малой и Тихий идут впереди, разведывая путь.

Вдали слышны раскаты артиллерии — бьют по нашей заставе. Каждый взрыв отзывается болью в сердце: там наши ребята отходят под огнём, прикрывая друг друга.

— Выживут? — тихо спрашивает Даня, заметив моё беспокойство.

— Выживут, — отвечаю твёрдо. — Шутник знает, что делает. Они пройдут по восточному склону, там есть козьи тропы, артиллерией не достанешь.

Мы идём несколько часов, то спускаясь в узкие ущелья, то поднимаясь на пологие холмы. К полудню каменистые склоны сменяются более мягким ландшафтом — появляется трава, деревья, почва становится влажной под ногами. Мы приближаемся к болотам.

Останавливаемся на привал в небольшой роще. Даня валится на землю, выбившись из сил. Мечтатель тоже бледен — потеря крови даёт о себе знать.

— Привал тридцать минут, — командую я. — Док, проверь раненых. Малой, Тихий — осмотрите местность вокруг.

Док меняет повязку Мечтателю, даёт ему таблетки. Даня отказывается от осмотра, говорит, что просто нужно отдохнуть. Я достаю рацию, пытаюсь связаться с другой группой:

— «Сокол», я «Тропа». Приём.

Молчание. Пробую ещё раз:

— «Сокол», я «Тропа». Как обстановка? Приём.

После долгой паузы и треска помех слышу слабый голос Шутника:

— «Тропа», я «Сокол». Прорвались. Идём к точке встречи. Скорого тащим, тяжёлый. Я ему говорил, тушенкой поделится, а он всё в одну харю ел. Конец связи.

Выдыхаю с облегчением — живы. Теперь нужно добраться до места встречи раньше, чем душманы найдут наш след.

— Идём дальше, — командую, когда тридцать минут истекают.

Теперь мы движемся по низине. Почва становится всё более влажной, появляются лужи стоячей воды. Деревья здесь странные — корявые, с искривлёнными стволами и ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Воздух становится тяжёлым, наполненным запахами гниющей растительности и стоячей воды.

— Болота, — шепчет Малой с явным страхом в голосе.

Мы останавливаемся на границе настоящих болот. Впереди — широкая низина, затопленная водой. Из неё торчат кочки, покрытые мхом, и кусты с бледными, словно восковыми, листьями. Туман клубится над поверхностью воды, придавая местности призрачный, нереальный вид.

— Хорошие места, тихие. — говорит Коля «Тихий» Петров. Его взгляд устремляется куда-то в сторону, словно он слушает шорох листвы.

— Пройдем, по кочкам, — отвечаю я. — Главное — следовать точно за мной, шаг в шаг. Здесь есть тропа, я её помню.

Мы начинаем осторожно продвигаться по болоту. Я иду первым, проверяя каждую кочку, прежде чем наступить. За мной Даня, потом Воронин с Мечтателем, замыкают Док, Малой и Тихий.

— Знаете, Братцы — вдруг говорит Малой тихим голосом, — дед мой такое рассказывал, что в болотах живут духи. Заманивают солдат, которые здесь заблудились.

— Брось эти сказки, — отвечает Док. — Сейчас не до того.

— Это не сказки, — настаивает Малой. — Дед говорил, что во время войны с басмачами целый отряд в таких болотах сгинул. Шли по тропе, вдруг услышали, будто кто-то их по именам зовёт. Голоса знакомые, родные. Ну, они и пошли на голоса, да все в трясину и угодили. А потом другие отряды, что мимо проходили, тоже эти голоса слышали — но уже голоса тех, кто потонул.

— Отставить сказочки, — обрывает его Воронин. — Идём дальше.

Но через некоторое время к разговору присоединяется Крепыш, догнавший нас с остальной группой:

— Малой прав, — говорит он тихо. — В общем, мой дед тоже такое видел. В сорок третьем под Мгой были болота. Немцы их обойти не могли, вот и застряли. А наши через болота прошли, ударили неожиданно. Так вот, дед рассказывал, что видел своими глазами, как несколько солдат из их роты в болото ушли. Стояли на твёрдой земле, а потом словно кто-то их позвал — и они пошли прямо в трясину, глаза стеклянные, улыбаются… И ушли под воду, даже не кричали.

— А я слышал, — добавляет Док, — что это не духи, а болотные газы. Ну как сказать, метан из гниющих растений выделяется, человек надышится — и начинает галлюцинации видеть. Потому и кажется, что родные зовут.

— Может и так, — соглашается Крепыш, — но дед говорил, что сам слышал голоса из воды. И не он один. В общем вся рота слышала.

— А ещё говорят, братцы — снова подаёт голос Малой, — что духи эти могут принимать облик близких людей. Стоишь ты на кочке, вдруг видишь — мать твоя или жена посреди болота стоит, руки протягивает. Ты к ней — а это уже, ёлки-палки, не человек, а так, марево…

— Хватит баек, — обрываю я. — Сосредоточьтесь на дороге.

Но в глубине души чувствую неприятный холодок. Что-то есть в этих историях, что заставляет насторожиться. Может, это просто солдатские байки, которыми пугают новичков, а может… Впрочем, сейчас важнее выбраться из этих болот живыми.

К вечеру мы достигаем небольшого островка твёрдой земли посреди трясины. Здесь растут несколько чахлых деревьев и достаточно сухо, чтобы развести костёр. Решаем заночевать — идти по болотам в темноте слишком опасно.

— Разбивайте лагерь, — командую я.

Крепыш и Стрелок устраивают небольшой навес из плащ-палаток, Музыкант собирает хворост для костра. Шутник, наш вечный балагур, находит повод для шутки:

— Слушайте, а помните, как в прошлом месяце Рыжий к местным за кишмишом ходил?

— Ещё бы не помнить, — отвечает, Малой. — Весь взвод потом на корточках, как утки, весь день ходил.

Рыжий смущённо отмахивается:

— Да ладно вам, откуда ж я знал, что они его немытым продают?

Солдаты смеются, и это хороший знак — значит, боевой дух не сломлен.

Когда костёр разгорается, и все собираются вокруг, Шутник в свойственной ему манере вдруг начинает:

— Ну, держись, щас будет смешно! Спрашивают солдата: «Почему ты такой худой? Я слышал, в армии вас отлично кормят». А он отвечает: «Кормят отлично, да порции маленькие!»

Ребята смеются.

— А я вот что вспомнил, — подхватывает Малой. — Был у нас в учебке один парень. Решил носки в реке постирать, а течение их унесло. В это время на берег майор выходит. Видит солдата без носков и говорит: «Рядовой, ты в следующий раз рыбу на червя лови, местные почему-то носки не очень любят».

Новый взрыв смеха.

Я смотрю на них — совсем ещё мальчишки. У каждого свои мечты, свои планы на жизнь. И каждый готов отдать эту жизнь за товарищей. Вот оно, настоящее братство. Вот она, настоящая семья. В этот момент я понимаю, что Родина — это не просто земля, не просто государство. Родина — это люди, которые рядом. Это семья, ради которой стоит рисковать всем.

— А за что ты любишь Родину, Крепыш? — спрашиваю я, когда смех утихает, у ближайшего кто ко мне сидит.

Крепыш задумывается и с теплой открытой улыбкой на своем богатырском лице, отвечает:

— Ну знаешь, за просторы, наверное. За то, что можно дом построить, большой, крепкий. В общем, вернусь — сразу строиться начну. Для большой семьи которая у меня будет, большой дом нужен, чтобы жена довольна была, чтобы дети и внуки бегали по двору. Баньку сделаю, да венечки берёзовые свяжу. Эх! Отпарюсь вдоволь!

— А ты, Стрелок?

— Ну так, за леса, — отвечает тот не задумываясь. — За свободу, которую чувствуешь, когда на охоте. Только ты, верный пес «Валет», лес и зверь. Чистый воздух, тишина… Дома — сразу на охоту. Хочу охотником стать, как дед.

Музыкант достаёт из вещмешка потрёпанную гармошку:

— Ну что, пора и душу согреть?

— Давай «Катюшу», — предлагает Малой, теребя очередную травинку в руках. — Для поднятия духа.

Музыкант начинает играть, и вскоре все подхватывают знакомые слова:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой…

Песня звучит тихо — мы всё-таки на вражеской территории, но душевно. Даже Стрелок, который обычно держится в стороне от таких посиделок, подпевает.

После песни разговор снова возвращается к дому, к мирной жизни.

— Вот вернёмся, — мечтательно, медленно и обдумывая слова, говорит Бывалый, потирая руки, как будто готовится к работе. Улыбка у него как всегда открытая, деревенская. — сразу на рыбалку. У нас места знатные, рыба — во! — он широко разводит руки. — Дело такое, у меня и невестка рыбачит, повезло мне с ней!

— А я короче, в гастроном, — смеётся Шутник. — За мороженым. С детства мечтаю наесться до отвала. Чтоб прям скулы свело, а потом с ангиной слечь и на больничном книжки читать.

Наконец, усталость берёт своё. Назначаю дежурных, остальные укладываются спать. Сам сажусь рядом с Даней, который задумчиво смотрит на огонь.

— О чём думаешь? — спрашиваю тихо.

— О том, что мы застряли не в своём времени, — отвечает он так же тихо. — Эти ребята… они такие… настоящие. А мы с тобой — призраки, тени, нас здесь быть не должно.

— Мы не призраки, — возражаю я. — Мы здесь, с ними. И наша задача — вывести их живыми.

— А что потом? — спрашивает Даня. — В общем-то, что будет с нами, когда всё закончится?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Вместо этого говорю:

— Спи. Завтра трудный день.

Сон приходит быстро — сказывается усталость последних дней. Но это не обычный сон.

…Я иду по болоту, но один. Вокруг туман, такой густой, что видно только на несколько шагов вперёд. Под ногами хлюпает вода, кочки кажутся ненадёжными, колеблются при каждом шаге. Странно, но мне не страшно — как будто я знаю дорогу.

Вдруг слышу голоса. Сначала далёкие, неразборчивые, как шёпот ветра в камышах. Потом всё яснее, отчётливее. Кто-то зовёт меня.

— Антон… Антон…

Останавливаюсь, прислушиваюсь. Голос знакомый, но не могу понять, чей именно.

— Антон, сюда…

Иду на голос, как завороженный. Туман расступается, и я вижу фигуру. Делаю ещё несколько шагов — и замираю. Передо мной стоит Олег, мой брат. Точно такой, каким я помню его в последний день — в той же форме, с той же лёгкой улыбкой, а в руках компас который я ему отдал.

— Олег?.. — слова застревают в горле. — Ты не можешь быть здесь…

— Почему же? — улыбается он. — Я всегда рядом, просто ты не замечаешь.

— Ты ушел, — говорю я. — Обратно в свое время…

— Время — иллюзия, — отвечает Олег, и голос его звучит странно, не так, как я помню. — Всё существует одновременно. Прошлое, настоящее, будущее…

Он протягивает руку:

— Пойдём со мной, Антон. Я покажу тебе правду.

Что-то не так. Что-то неправильное в его глазах, в голосе. Но не могу понять, что именно.

— Нет, — отступаю на шаг. — Ты не Олег.

Туман сгущается вокруг фигуры брата, и когда рассеивается, передо мной уже стоит другой человек — мой отец. Серьезный, подтянутый, в военной форме без знаков различия.

— Сынок, — говорит он. — Что же ты наделал? Зачем полез, куда не просили?

— Батя?.. — даже понимая, что это морок, не могу не откликнуться.

— Я предупреждал тебя — не лезь в это дело, — качает головой отец, и голос его становится жёстче. — Ты всё испортил. Весь план нарушил.

— Какой план? — спрашиваю я.

— План спасения, — отвечает он. — Ты думаешь, что спасаешь мир, а на самом деле губишь его.

Отец делает шаг ко мне, и я вижу, что глаза его мертвы — без выражения, без света.

— Ты не мой отец, — говорю твёрдо. — Кто ты?

Туман снова сгущается, и когда рассеивается… Я вижу самого себя. Точная копия, только глаза — чужие, холодные, бесчеловечные.

— Я — это ты, — говорит двойник моим голосом. — Ты, который примет правильное решение. Который понял, что нужно сделать.

— И что же нужно сделать? — спрашиваю, не сводя глаз с этого кошмарного зеркального отражения.

— Принять что ты мертв, — просто отвечает двойник. — Здесь и сейчас. Это единственный способ всё исправить.

— Убить себя и кинуть пацанов? — я не верю своим ушам. — Никогда. Вот сначала их выведу, а потом делайте со мной что хотите.

— Тогда смотри, — двойник указывает за мою спину.

Оборачиваюсь и вижу… Кукушку. Огромную, размером с человека, с зашитым кровавыми нитками ртом. Она смотрит на меня немигающими глазами и вдруг взмахивает крыльями, взлетает и пикирует прямо на меня…

Просыпаюсь от грохота. Выстрелы! Вскакиваю, мгновенно выхватывая пистолет. Вокруг — хаос. Бойцы прячутся за деревьями, кто-то стреляет в туман, кто-то кричит.

— Всем занять оборону! — кричу я, пытаясь перекрыть шум выстрелов. — Малой, Шутник — к раненым! Стрелок, Рыжий — на фланги! Даня, ко мне! Все по позициям!

Голова кружится, в висках стучит — последствия сна? Или что-то ещё? Воздух вокруг кажется странным, тягучим, словно желе.

— Боевое охранение на двенадцать часов! — командую. — Тихий, что видишь?

— Да вроде, ничего, командир! — отвечает Тихий, лёжа за поваленным деревом. — Стреляют из тумана!

— Прекратить беспорядочный огонь! — приказываю. — Стрелять только по видимым целям!

Воронин оказывается рядом, его лицо искажено гримасой:

— Газы… — хрипит он. — Болотные газы… Галлюцинации…

И тут до меня доходит. Конечно, газы! Метан и другие продукты разложения, поднимающиеся из болота. Они вызывают галлюцинации, панику. Вот идиот, что привал тут устроил.

— Всем намочить платки и дышать через них! — кричу я. — Это газы!

Но не все слышат приказ. Вижу, как Музыкант вскакивает и бежит куда-то в туман, крича:

— Мама! Мама, я здесь!

— Стой! — кричу я, но поздно.

Слышен всплеск, крик — и тишина.

— Всем оставаться на месте! — командую. — Никуда не двигаться!

Глава 3. Смуглянка

Осматриваюсь. Малой и Шутник укрывают раненых под навесом. Стрелок и Рыжий ведут прицельный огонь куда-то в туман. Даня не думая, нарушает мой приказ, оставаться на местах и отправляется за Музыкантом. Воронин рядом, бледный, но собранный.

— Сколько их? — спрашиваю я.

— Не могу понять, ёкарный бабай — отвечает он. — Мелькают в тумане, не разобрать. Двадцать? Тридцать?

Под ногами вижу как пробегает достаточно большое скопление черных крыс.

Вдруг сквозь треск выстрелов до нас доносится звук — чистый и неуместный в этой мясорубке. Кто-то насвистывает мелодию. Знакомую, почти детскую… «К Элизе» Бетховена. Странно слышать эти нежные ноты здесь, среди болот и выстрелов.

— Какого лешего? — шепчет Воронин.

— Музыкальная шкатулка, — говорю я, вспоминая. — Такие с балеринами бывают. Крутишь ключ — и она танцует под эту мелодию…

Свист обрывается, и из тумана доносится женский голос — холодный, как лезвие ножа:

— Думали, что уйдёте от нас в болотах? Наивные.

Вздрагиваю — Майор Чумакова, помощница Голодкова. Её голос звучит словно отовсюду и ниоткуда одновременно.

— Стрелок, три часа! — командую, заметив движение в тумане.

Стрелок разворачивается и дает короткую очередь. Слышен вскрик, потом ругательство — не женское, мужское. Значит, у Чумаковой целый отряд.

— Мы в котле, — сквозь зубы говорит Воронин, перезаряжая автомат. — Надо прорываться.

Туман колышется, принимает странные формы. На мгновение мне кажется, что вижу силуэт всадника на белом коне. В руках существа что-то длинное, изогнутое — лук? Моргаю, и видение исчезает.

— Человек приходит в этот мир с чистой душой, — раздается голос Чумаковой. — А мир делает его злым и развращенным. Знакомы с этой мыслью, Батя-Афган?

— Руссо, — отвечаю автоматически, пытаясь определить, откуда она говорит. — Любишь классику? Ага, человек белый и пушистый, а все вокруг «злюки» ему житья не дают.

— Умно, — в её голосе слышна усмешка. — Но ты неправильно понял суть. Мир должен быть очищен, как душа человека при рождение.

Справа от меня Тихий вдруг вскрикивает и падает — пуля попала ему в плечо. Бывалый моментально оттаскивает его за дерево, Док уже рядом с аптечкой.

— Так, надо уходить, — говорю я Воронину. — Здесь нас перебьют, мы как на ладони.

И в этот момент с трех сторон в нашу позицию летят гранаты.

— Граната! — кричу я, бросаясь на землю.

Серия взрывов сотрясает воздух. Щепки, грязь, вода — всё взлетает вверх, осыпая нас. Чудом никого не зацепило.

А потом начался настоящий ад. Со всех сторон по нам открыли шквальный огонь. Пули взбивают воду, вгрызаются в деревья, свистят над головами.

— Огонь! — командую я. — Малой, Шутник — прикрывайте левый фланг! Рыжий, Мечтатель — правый! Стрелок, Сталь — со мной в центр! Остальные по позициям!

Мы отвечаем, стреляя короткими, экономными очередями. В тумане мелькают тени — стреляем по ним. Иногда слышим вскрики — значит, попадаем. В какой-то момент словно слышу выстрелы, с другой стороны от врага и крики. Словно кто-то пытается помочь, но времени об этом думать нет.

— Держать круг! — кричу я. — Не дайте им приблизиться!

Бой идет уже минут пятнадцать, а кажется — вечность. У нас трое раненых: Тихий, Стрелок и Шутник. Но все еще держатся, раны слава Богу не серьезные, но все же неприятные.

Вдруг огонь противника ослабевает, потом стихает совсем. Наступает жуткая тишина, нарушаемая только стонами раненых и хлюпаньем болотной воды.

— Перезарядиться! — командую. — Проверить боеприпасы!

Бойцы быстро меняют магазины, докладывают обстановку.

— Ёлки палки, командир, они реально отходят? — спрашивает Малой.

— Не думаю, — отвечаю я. — Скорее перегруппировываются. Будьте готовы.

И снова та мелодия — «К Элизе», насвистываемая так близко, что мурашки бегут по коже. И голос Чумаковой:

— Сдавайтесь, Батя-Афган. Вы окружены. У вас нет шансов выбраться из болота живыми.

— Пошла к черту, долбанутая — бормочу я и кричу громче: — Если хочешь нас взять — выходи на честный бой!

Смех — холодный, пронзительный:

— Честный бой? Разве вы честно здесь находитесь?

И новая волна огня обрушивается на нас. Теперь стреляют прицельно, методично. Каждый выстрел — в конкретную цель.

— Отходим к центру островка, за камни и насыпи! — командую я. — Постепенно, по одному!

Мы сжимаем кольцо обороны, отступая к небольшому возвышению в центре, прикрываемое камнями и насыпями.

Даня возвращается с Музыкантом. Тот с пустым взглядом, надышался, сейчас из него боец никакой.

Я стреляю, перезаряжаю, снова стреляю. Вижу, как Рыжий метким выстрелом снимает одного из нападающих. Воронин бросает гранату — и на несколько секунд огонь с того направления стихает.

Внезапно замечаю движение справа — быстрая тень скользит между деревьями. Разворачиваюсь, стреляю — и слышу женский вскрик. Неужели попал в Чумакову?

Продвигаюсь вперед, пробираясь через заросли. Туман густой, видно не дальше пяти метров. Делаю еще шаг и вдруг натыкаюсь на кого-то.

Отскакиваю, поднимая автомат, и вижу её — Чумакову. Держится за скользящее ранение на плече, на камуфляже темнеет немного крови. Но глаза — всё те же ледяные, без тени боли или страха.

— Почти попал, — усмехается она. — Поздравляю, Батя-Афган. Ты действительно хорош.

Целюсь ей в грудь:

— Отзови своих людей. Дай нам уйти.

— Пусть идут — она скалится. — Нам нужен только ты.

— Я уже говорил, дайте мне их вывести и когда я буду уверен что они выбрались из Афгана, я сдаюсь.

Внезапно она делает резкое движение — и её нога выбивает у меня из рук автомат. Он улетает куда-то в болото, я отскакиваю. Чумакова выхватывает нож — длинный, с изогнутым лезвием.

— Ну что ж, — говорит она, кружа вокруг меня. — Разве солдат может сражаться с женщиной?

Выхватываю свой нож — армейский, с потертой рукоятью:

— Ты не женщина. Ты — тварь.

— Не груби, — усмехается она и бросается вперед.

Наши клинки встречаются, высекая искры. Она быстрая, невероятно быстрая. Удар, еще удар — я едва успеваю блокировать.

— Знаешь, в чем трагедия человечества? — говорит она, не сбивая дыхания. — Человек приходит в мир чистым, а мир делает его порочным. Каждый из нас рождается с душой ангела, а умирает с душой демона. Это ожидает и тебя!

Она делает сложный финт, пытаясь достать меня снизу. Я перехватываю её руку, заламываю, но она выворачивается, бьет меня локтем в солнечное сплетение. Воздух вырывается из легких, я отступаю.

— Кто вы такие? — спрашиваю, переводя дыхание.

— Те, кто восстанавливает порядок, — отвечает она. — А ты нарушитель правил.

Она атакует снова — серия молниеносных ударов. Один достигает цели — лезвие рассекает мне предплечье. Кровь стекает по руке, но я не чувствую боли — только ярость.

Мы кружим по маленькой поляне среди болот, окруженные туманом. Где-то вдалеке слышны выстрелы — наши еще сражаются, меня не покидает ощущение, что стреляют ещё от куда-то.

Делаю обманное движение влево, она ведется, и я наношу удар справа — нож задевает её бок. Теперь уже её кровь пачкает камуфляж.

— Неплохо, — кивает она. — Ты же еще несколько лет назад кроме мышки от компьютера в руках ничего не держал, а сегодня бравый солдафон, старший Лейтенант Батя Афган.

Бросается вперед, выбивает у меня нож, мы падаем и катимся по мокрой земле. Я перехватываю её запястье с ножом, не давая ударить. Она извивается, пытается вывернуть руку в мою сторону.

Вдруг в тумане мелькает тень — кто-то бежит к нам. Даня! Он налетает на Чумакову, сбивая её с меня. Они катятся по земле, Даня пытается удержать её, но она сильнее, чем кажется. Извивается змеей и наносит ему удар в плечо. Он кричит от боли и разжимает руки.

Чумакова вскакивает, но я уже рядом. Подсечка — и она падает, резко поднимается — гибкая, смертоносная.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — шипит она сквозь стиснутые зубы. — Ты ведёшь мир к гибели.

— Так вот, это ты ничего не понимаешь, — отвечаю, перекатываясь и уходя от удара. — Я просто пытаюсь спасти пацанов, без меня вы их не выпустите.

— Спасти пацанов? — усмехается она. — За счёт всех остальных? Типичный эгоизм.

Делает резкий выпад — парирую, перехватываю запястье, но она вывёртывается, как змея, и наносит удар второй рукой. Едва успеваю уклониться.

— Не тебе судить, — говорю, кружа вокруг неё.

Внезапно раздаётся взрыв — где-то за спиной. Чумакова на секунду отвлекается, и я пользуюсь моментом — бросаюсь вперёд, выбивая нож из её руки. Она пытается увернуться, но я успеваю захватить её в борцовский приём.

Она извивается, пытаясь освободиться, но я держу крепко.

— Ты не остановишь нас, — говорит она. — Равновесие должно быть восстановлено.

И вдруг она делает что-то странное, или мне только так кажется из-за местных газов — поворачивает голову на невозможный угол и впивается зубами мне в руку. Боль обжигает, разжимаю хватку от неожиданности. Она вырывается, и в тот же момент туман сгущается, скрывая её фигуру.

Следует серия выстрелов с противоположной стороны островка.

Бросаюсь обратно к своим. Рука кровоточит, но сейчас не до этого. Пробегая через островок, вижу, что Даня ранен в плечо, Стрелок зажимает рану на ноге, Шутник держится за бок.

— Отходим! — кричу я. — Всем к южному краю! Мы должны прорваться!

Воронин и Малой подхватывают Шутника. Док помогает Стрелку. Тихий и Бывалый прикрывают отход, стреляя короткими очередями.

Мы пробиваемся через кустарник к краю болота. Я иду последним, прикрывая отход. Выстрелы слышны всё реже — похоже, преследователи потеряли нас в тумане или решили не рисковать, углубляясь в трясину.

Ноги вязнут в иле, каждый шаг даётся с трудом. Где-то справа слышится чавкающий звук — Бывалый проваливается по пояс в трясину.

— Да что ж такое, держись! — Рыжий бросается к нему, протягивает автомат. — Хватайся!

— Не дёргайся, — командую я. — Медленно, иначе засосёт.

Вытаскиваем Бывалого. Он весь в грязи, но улыбается:

— Теперь я как танк — а, танки грязи не боятся!

— Скорее как медведь — косолапый, — фыркает Рыжий, но все видят облегчение на его лице.

Через час изнурительного броска мы выбираемся на твёрдую землю. Болота остаются позади, отделались малой кровью. Музыканта ели вытащили из трясины, у остальных многочисленных ссадины, ушибы, максимум скользящие глубокие ранения, так что прорвёмся. По крайней мере хочется в это верить.

Устраиваем привал в небольшой роще. Док осматривает раненых, перевязывает, слава Богу, нет в тяжелом состояние. Я смотрю на своих бойцов — измученных, грязных, но живых.

— Мы выбрались, — говорю я. — Это главное.

Когда раны перевязаны и все немного отдохнули, собираем совет. Нужно решить, куда двигаться дальше.

Объясняю маршрут — на юго-восток, через пески, к старой заброшенной базе. Оттуда до границы трое суток пути, если повезёт.

К вечеру мы выходим на окраину пустыни. Песок, насколько хватает глаз — жёлтый, красноватый, с редкими кустарниками и камнями. Воздух дрожит от жары, хотя солнце уже клонится к закату.

— Устроим лагерь здесь, — решаю я. — Выдвинемся на рассвете, пока не жарко.

Разбиваем лагерь в небольшой низине, защищённой от ветра скалами. Док меняет повязки раненым. Шутнику лучше — он даже пытается шутить.

Вечером, когда все устраиваются вокруг небольшого костра, разговор переходит на мирную жизнь. Странно слышать такие разговоры здесь, на краю пустыни, в тысячах километров от дома.

— Знаете, братцы, всё решил! — говорит Малой, словно что-то неожиданно вспомнив — я когда вернусь, первым делом Танюшке предложение сделаю. Хватит уже тянуть.

— Это, стало быть которая из соседнего села? — спрашивает Бывалый. — С косой до пояса? Танюшка твоя ненаглядная, о которой говоришь постоянно?

— Она самая, кто ж ещё — кивает Малой. — Раньше всё думал — молодой ещё, успею, ёлки-палки. А теперь понял — жизнь короткая. Надо успеть счастье своё поймать.

— Правильно, — одобрительно кивает Воронин. — Я вот со своей Клавдушкой поздно познакомился. Всё казалось — времени вагон… А потом только фотография, да на могилку цветы. Ладно дочки красавицы, да… — Поняв что Воронин хочет похвастаться ещё своими внуками, забыв что находится в теле молодого бойца Евгения, я резко толкнул локтем его в бок. Он грозно взглянул на меня, но потом понял.

— Вы как познакомились-то? — интересуется Тихий, обычно молчаливый.

Воронин мечтательно смотрит в небо с легкой улыбкой:

— На танцах. Она с подружками пришла, я с ребятами. Играл тогда оркестр заводской, хороший… Как увидел её — так и пропал. Как в песне — «я милую узнаю по походке». А главное всю войну прошёл в… — Здесь Воронин так же решил не уточнять какую и как он входил в Берлин — А перед ней растерялся и подойти боюсь, на столько меня поразила.

— А я по рыбалке соскучился, — вдруг говорит Тихий. — Сесть на берегу нашей речки… Тихо так, только вода плещет и удочка в руках. Карасей половить. Мы с отцом каждое воскресенье ходили, до того как его не стало.

— А я мечтаю пройтись по родной улице, — произносит Стрелок, морщась от боли в перевязанной ноге. — У нас в Рязани тополя высокие-высокие. Весной пух летит — как снег. А ещё пёс мой, Валет. Ждёт, поди, скучает…

— Дело такое, всех нас там ждут, — кивает Бывалый. — Я вот тоже думаю — вернусь, шумную свадьбу сыграю. У нас в деревне как свадьбы играют — три дня гуляют! Гармонь, песни, пляски… На ком, правда ещё не решил, но будет весело!

— Короче, я на гармони конечно не играю, это вон к Музыканту, он на всем лабает — улыбается Шутник, — но вот анекдоты травить — это ко мне. На твоей свадьбе, Бывалый, все со смеху лягут! Главное мороженного и побольше на свадьбу закажи, я только им возьму.

— Кстати, — вступает Мечтатель. — Я ж книжку пишу… Как сказать, точнее, писать буду. О нас, о войне.

— Оба на! О нас всех? — интересуется Рыжий.

— Всех, — кивает Мечтатель. — Не только как воевали, но и кто мы, о чём мечтали. Всё напишу — и смешное, и страшное.

— Только не приукрашивай, — строго говорит Воронин. — О войне надо правду писать, какой бы она ни была. Чтоб помнили. Нашему народу скрывать нечего!

— Без прикрас, — обещает Мечтатель. — Вот, например, помните, как Шутник в Кандагаре…

— Да чтоб мне! Э, нет! — перебивает Шутник, улыбаясь. — Об этом ни слова! Могила!

Все смеются.

— А я в институте доучится хочу, — неожиданно говорит Док, поправляя очки. — Всегда врачом мечтал стать. Так сказать, настоящим, как дед мой был — земский доктор. Он всё говорил: «Главное, чтобы душа была живая, а руки чистые». Вот вернусь и поступлю.

— Поступишь, — уверенно говорю я. — С твоими-то навыками.

— А ещё я сад разобью, — вдруг произносит разговорившийся Тихий, глядя в огонь. — Большой, яблоневый. Всегда о своём саде думал. Чтоб весной весь белый от цвета, а осенью — красный от яблок. Сидеть в беседке и на закат смотреть…

— Хорошо говоришь, — кивает Воронин. — Поэтично.

— Это не я, как бы — улыбается Тихий. — Это батя так говорил, пока жив был. Как выпьет, так всё про сад свой мечтал… Только не успел — война…

Наступает короткое молчание, нарушаемое только потрескиванием костра.

— Эй, Мечтатель, — говорит Малой. — А расскажи историю какую-нибудь, а то всё я, да я. Ты ж любишь всякие байки записывать.

Мечтатель откашливается, отхлёбывает из кружки:

— Какую вам? Весёлую или страшную?

— Страшную, братец — тут же отвечает Малой. — Чтоб аж мороз по коже!

Видимо вокруг ему страхов не хватает.

— Есть одна, — кивает Мечтатель и перелистывает свой блокнот. — Её мне старик-туркмен рассказал, когда мы в Термезе стояли. Слышали легенду о Чёрном Воине?

— Нет, — отвечает Малой (удивительно что он не слышал хоть какую-то жуткую байку). — Давай.

Мечтатель поправляет повязку и начинает:

— Говорят, в древности здесь жил воин, сильный и бесстрашный. Он выигрывал все битвы, но был жаден до золота. Однажды он нашёл в пустыне древний город, полный сокровищ. Но город охраняло проклятие — нельзя было брать больше, чем можешь унести в руках. Воин нарушил запрет — навьючил сокровищами верблюдов и ушёл. Но песчаная буря настигла его, и он исчез вместе с богатством.

— Ну и что? — хмыкает Рыжий. — Мало ли кто в пустыне пропадал.

— Это не конец истории, — продолжает Мечтатель, понизив голос. — С тех пор его тень появляется перед бурей, указывая путникам на место, где спрятаны сокровища. Но тот, кто пойдёт за ним, уже не вернётся. Тень заберёт его жизнь в уплату за своё проклятие.

— Сказки, — отмахивается Рыжий, но видно, что история его впечатлила.

— Может и сказки, — кивает Мечтатель, — но старик-туркмен клялся, что сам видел эту тень. Говорил, что перед появлением она поёт — тихо, заунывно, будто ветер в песках. А потом ты видишь силуэт человека на барханах. Он манит тебя рукой, показывает что-то блестящее…

— И что потом? — спрашивает Малой, невольно оглядываясь на темнеющую пустыню.

— А потом, — продолжает Мечтатель, понизив голос, — если ты пойдёшь за ним, увидишь сокровища. Золото, драгоценности — целый караван богатств. Протянешь руку, чтобы взять… и песок поглотит тебя. Присоединишься к армии проклятых, что бродят под песками.

— Ну и брехня, — фыркает Рыжий, но заметно, как он поправляет автомат. — Бабкины сказки.

— Кстати о бабушках, — неожиданно вступает Крепыш. — Бабушка моя знахаркой была, травы собирала, настои делала. Я мальчишкой всё за ней бегал, смотрел. Она говорила: «Природа — она как Родина. И защищает, и требует уважения».

— Мудрая была женщина, — кивает Воронин. — В точку сказала. Вот сейчас мы в болотах были — они нас чуть не погубили, но и от врагов спрятали. Так и Родина — суровая, но своих бережёт.

— Я вот за что Родину люблю, — неожиданно говорит Рыжий, — за нашу армию. За мощь. Видели бы вы парад на Красной площади — аж дух захватывает! Вернусь — обязательно на срочную останусь. Может, в училище пойду, офицером стану.

— А я за песни, — подхватывает Мечтатель. — Нигде таких песен нет, как у нас. Душевных, настоящих.

Услышав слово «песни», Музыкант резко приходит в себя.

— Это точно, — кивает он. — Эх, сейчас бы гармонь…

— Так споём и без гармони, — предлагает Воронин. — Тихонько, чтоб не услышал никто.

— Какую? — спрашивает Шутник, приподнимаясь на локте.

Мечтатель задумывается:

— «Смуглянку» давайте. Про молдаванку.

— Хорошая песня, — одобряет Воронин. — Мы её ещё в Великую Отече… — Закашливается наигранно Миша, вспомнив в очередной раз где он находится и начинает негромко, чуть хрипловатым голосом:

— Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад…

Остальные подхватывают, Музыкант подключает гармошку, и песня поднимается над лагерем — тихая, но сильная.

Я слушаю и думаю: вот она, настоящая сила. Не в оружии, не в технике — в этих парнях, в их вере, в их стойкости. И ради них стоит сражаться. Ради них стоит нарушать любые правила.

Когда песня заканчивается, Шутник вдруг улыбается:

— Эх, братцы, вспомнил анекдот из учебки. Спрашивает солдат у сержанта: «Товарищ сержант, а зачем нам каски?» А сержант ему: «Чтоб мозги не вытекли, если вдруг думать начнешь, но тебе не грозит рядовой.»

Все смеются.

— А я вот что вспомнил, — говорит Крепыш. — Мы на учениях были, в общем, так один боец по уши в грязь провалился. Кричит: «Тону, спасайте!» А ему: «Не сдавайся и демонстрируй волю советского солдата!», на что боец отвечает «Волю я покажу, только сначала вытащите от сюда!» Так и прозвали его Воля.

— Почти как тебя сегодня, Бывалый, — улыбается Скорый. — Тоже «танком» стал.

— Ну, я хоть не орал как резаный, — усмехается Бывалый. — Достоинство сохранил.

— Да уж, по шею в болоте, а всё о достоинстве, — смеётся Крепыш — сразу видно настоящий Советский воин.

Назначаю дежурных и приказываю остальным отдыхать. Завтра трудный день — переход через пустыню будет тяжёлым испытанием.

Ночь проходит спокойно. На рассвете мы сворачиваем лагерь и выдвигаемся в пески. Солнце ещё не набрало силу, и воздух приятно прохладен.

Идём цепочкой, экономя силы и воду.

К полудню жара становится невыносимой. Раскалённый воздух обжигает лёгкие, пот мгновенно испаряется с кожи. Делаем привал в тени огромного валуна.

— Осталось ещё часа четыре пути, — говорю я, изучая карту. — К вечеру должны выйти к базе.

— Выдержим, — кивает Воронин, хотя видно, что и ему тяжело.

Продолжаем путь, когда солнце начинает клониться к закату. Жара спадает, идти становится легче. Но тут Крепыш, который идёт впереди, вдруг останавливается.

— Смотрите, — говорит он, указывая на горизонт.

Мы видим тёмную полосу на краю неба. Она быстро растёт, приближаясь к нам.

— Долбанная заваруха! Песчаная буря, — говорю я. — Бегом! Нужно найти укрытие!

Мы ускоряем шаг, но буря приближается быстрее. Ветер усиливается, швыряя в лицо первые песчинки. Небо темнеет на глазах.

И вдруг Мечтатель застывает на месте.

— Вы слышите? — спрашивает он. — Кто-то поёт!

Прислушиваюсь. Сквозь нарастающий вой ветра пробивается тихий, заунывный напев.

А потом на гребне бархана появляется тёмный силуэт. Человеческая фигура, странно искажённая, словно дрожащая в мареве. Она манит нас рукой, показывая куда-то за бархан.

— Да ну его к лешему, Чёрный Воин, — шепчет Мечтатель, бледнея. — Как в легенде…

— Бред, ёкарный бабай — отрезает Воронин. — Просто местный какой-то.

Но фигура уже исчезла, растаяла в надвигающейся стене песка. А вместо неё из-за бархана появляются другие — реальные, с автоматами в руках.

— Зараза! Духи! — кричит Рыжий, первым замечая врагов. — К бою!

И в тот же момент буря накрывает нас. Песок забивает глаза, нос, рот. Видимость падает до нуля. Слышны только выстрелы и крики.

— Всем лечь! — командую я.

Падаю на песок, который уже превратился в обжигающую взвесь. Стреляю в сторону, откуда слышны голоса на пушту. Рядом раздаются выстрелы наших — Рыжий, Воронин, Даня.

— Сколько их? — кричу я, но голос тонет в рёве бури.

Вслепую меняю магазин, продолжаю стрелять. Где-то справа слышен крик боли — кто-то из наших ранен. Пытаюсь ползти в ту сторону, но ориентироваться невозможно — песок залепляет глаза.

— Батя! — доносится сквозь вой бури голос Дани. — Сзади!

Разворачиваюсь, стреляю наугад. Слышу вскрик — попал. Но в тот же момент чувствую сильный удар прикладом по спине. Падаю лицом в песок, пытаюсь вскочить, но кто-то наваливается сверху.

Бой в нулевой видимости превращается в кошмар. Не видно ни своих, ни чужих. Только силуэты, возникающие на мгновение из песчаной мглы и вновь исчезающие.

— Назад! — кричу я. — К скалам! Отходим к скалам!

Пытаюсь ориентироваться по ветру, но он меняет направление, кружит, сбивает с ног.

Глава 4. Эх, дороги

Песчаная буря ревет вокруг нас. Видимость — нулевая. Стреляю наугад туда, откуда слышны чужие голоса. В ушах свистит ветер, смешанный с криками и выстрелами.

— Прикрывайте отход! — кричу я, но мой голос тонет в этом хаосе.

Воронин оказывается рядом, его голос доносится сквозь шум:

— Вперед, к скалам! Даня, прикрой слева!

Мы отступаем, ориентируясь больше на интуицию, чем на зрение. Песок хлещет по лицу, забивается в рот, глаза, уши. Дышать становится все труднее.

Внезапно что-то тяжелое ударяет меня по голове. В глазах темнеет, земля уходит из-под ног…

…И вдруг песчаная буря стихает. Небо становится странного золотистого цвета. Я оглядываюсь — никого из наших рядом. Только странные тени на горизонте.

А потом с неба начинают падать вещи. Дорогие, блестящие — золотые слитки, драгоценные камни, короны, скипетры… Они падают вокруг меня, создавая целые горы богатства.

И посреди этого великолепия появляется… Золотой Телец. Фигура, сияющая так ярко, что больно глазам. Он смотрит на меня, и в его глазах читается насмешка.

— Ты достоин большего, Антоша — говорит он голосом, похожим на звон монет. — Зачем тебе эта грязь, эта кровь? Зачем тебе эти люди?

Он указывает на появившийся из ниоткуда трон — массивный, украшенный драгоценностями.

— Садись, — предлагает Телец. — Правь. Я дам тебе все, что захочешь.

Я отступаю, но невидимая сила толкает меня к трону. Вокруг появляются женщины — красивые, с длинными волосами и соблазнительными улыбками. Они берут меня под руки, ведут к трону.

— Нет, — говорю я, но слова застревают в горле.

— Ты можешь быть царем, — продолжает Телец. — Зачем тебе эта война? Зачем тебе эта Родина? Что она дала тебе, кроме боли?

Меня усаживают на трон. На голову опускается тяжелая корона. У ног появляются фигуры — двенадцать молодых парней. Мои бойцы. Они стоят на коленях, склонив головы.

— Видишь? — спрашивает Телец. — Все уже твоё. Оставь их — и получишь весь мир.

— Нет! — наконец выкрикиваю я и…

— Ядрён батон! Афган! Очнись! — сильная пощечина возвращает меня в реальность. — Времени валятся нет!

Воронин склоняется надо мной, его лицо в крови и песке, но глаза ясные, твердые.

— Ты отключился, — говорит он. — Тебя камнем по голове задело.

Я моргаю, пытаясь прийти в себя. Вокруг все еще ревет буря, но мы уже за каким-то укрытием — песок летит над нами, не задевая.

— Где… где все? — спрашиваю я, чувствуя, как голова раскалывается от боли.

— Здесь, — отвечает Воронин. — Почти все. Музыканта зацепило, Док его перевязывает. Остальные целы, прикрывают периметр.

Я с трудом сажусь, опираясь на стену. Мы в какой-то низине между скал — естественное укрытие от бури.

— Духи? — спрашиваю я.

— Отстали, — отвечает Воронин. — В такой буре даже они не сунутся. Но когда стихнет…

Киваю, понимая. Когда буря утихнет, охота продолжится.

— Нужно найти более надежное укрытие, — говорю я, вставая. Голова кружится, но я держусь на ногах. — База должна быть где-то рядом.

— Я посылал Тихого на разведку, — говорит Воронин. — Он вернулся, говорит — в километре отсюда что-то похожее на разрушенные строения.

— Отлично, — киваю я. — Как только буря стихнет — выдвигаемся.

Через час ветер начинает ослабевать. Песок уже не бьет в лицо, а лишь кружится в воздухе. Собираем людей, проверяем снаряжение. Музыкант на носилках, с простреленным боком.

— К вечеру спляшем, — тихо говорит мне Док. — Но идти пока не сможет.

Делаю глубокий вдох:

— Справимся. Выдвигаемся. Даня, Бывалый — несите Музыканта. Крепыш, Стрелок — прикрывайте тыл.

Мы выходим из укрытия на равнину. Солнце уже садится, окрашивая пески в красный цвет. В воздухе еще кружатся песчинки, но видимость уже нормальная.

Через сорок минут изнурительного марша мы достигаем развалин. Это действительно старая база — несколько бетонных строений, частично разрушенных, но достаточно крепких, чтобы дать нам укрытие.

— Тихий, Крепыш — на разведку, — командую я. — Проверьте периметр. Даня, Сталь — со мной внутрь. Остальные — по позициям.

Мы осторожно входим в главное здание. Внутри пыльно, но сухо. Следов недавнего присутствия не видно — похоже, база давно заброшена.

— Здесь можно держаться, — говорит Воронин, осматривая стены. — Крепкое строение, советской постройки.

Тихий и Крепыш возвращаются с докладом — периметр чист, следов противника не обнаружено.

— Располагаемся здесь, — решаю я. — Выставить караулы по периметру.

К ночи мы полностью обустраиваемся в заброшенной базе. Музыканта устраиваем в дальней комнате, где сохранились даже старые койки. Док хлопочет над ним, меняя повязки и вводя обезболивающие из наших скудных запасов.

Устанавливаем дежурство — по двое на каждый пост, сменяясь каждые два часа. Я беру первую смену вместе с Воронином. Мы устраиваемся на верхнем этаже, откуда хорошо просматривается окружающая местность.

Ночь выдалась тихой. Песчаная буря полностью стихла, небо усыпано звёздами — крупными, яркими, каких не увидишь в городах. Воронин молча глядит в темноту. В его глазах отражаются звёзды.

— О чём думаешь? — спрашиваю я.

Он смотрит куда-то словно сквозь время:

— О странностях судьбы. Кто бы мог подумать, что после Берлина я окажусь здесь, в этих песках.

Я киваю, не зная, что ответить. Этот человек прошёл больше, чем кто-либо из нас.

— Знаешь, — продолжает он, — я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Мы все здесь не просто так.

— Что ты хочешь сказать?

Воронин поворачивается:

— Что каждый из нас несёт свой крест. И то, что мы делаем здесь, меняет больше, чем мы можем представить.

Наш разговор прерывает тихий шорох шагов по лестнице. Это Бывалый — пришёл на смену.

— Иди отдохни, командир, — говорит он. — Я посторожу.

Спускаюсь вниз, где остальные собрались вокруг небольшого костра, разведённого в старой железной бочке. Они негромко разговаривают, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания и не потревожить раненого.

— А помните огромное административное здание в Кандагаре? — говорит Крепыш, усаживаясь рядом с остальными. — Ну, в общем, ту, с дырявой крышей?

— Которое разбомбили ещё в начале войны? — спрашивает Малой.

— Ага, — кивает Крепыш. — Прадед мой рассказывал, что в таких местах, где много людей погибло, их души остаются и ищут покоя. Иногда ночью можно услышать плач, а на стенах появляются кровавые следы рук.

— Брось, — фыркает Рыжий. — Сказки всё это, брехня.

— Не скажи, — задумчиво произносит Музыкант, морщась от боли в раненом боку. — Я однажды слышал… музыку. В разрушенном кишлаке, где никого не было. Просто мелодию из пустоты — тихую, печальную…

— И что потом? — спрашивает Мечтатель, подаваясь вперёд и записывая что-то в свой блокнот.

— Потом был обстрел, — отвечает Музыкант. — Трое наших погибли. А мне потом снились сны, будто те души просят отомстить за них. Говорят, что можешь призвать их на помощь в бою — но цена за это будет твоя жизнь.

— Жуткая история, — тихо говорит Даня.

— Жизнь жутче любой истории, — отвечает Крепыш. — Вот я когда вернусь, ни одной страшилки больше слушать не буду. Только тишина, спокойствие…

— Я как вернусь, как бы там не было, концерты давать буду, — улыбается Музыкант, несмотря на боль. — Всегда о сцене мечтал. У нас в Союзе столько хороших песен — каждая история, каждая — о чём-то важном.

— Давайте споём, — предлагает Мечтатель. — Тихонько, чтобы не привлечь внимание.

— Какую? — спрашивает Скорый.

— «Эх, дороги», — предлагает Музыкант и достает свою гармошку. — Самое то сейчас.

И он начинает тихо, едва слышно:

— Эх, дороги, пыль да туман, Холода, тревоги да степной бурьян…

Остальные подхватывают — негромко, проникновенно.

Я сижу в стороне, слушая их пение, в очередной раз задумываюсь о настоящей силе Родины — которую каждый раз вижу в этих парнях, в их песнях, в их надеждах. Не в оружии, не в приказах — в людях, которые, несмотря ни на что, сохраняют веру и человечность.

После песни разговор затихает. Бойцы расходятся по постам или устраиваются на отдых. Я остаюсь у костра один, глядя на угасающие угли.

Усталость берёт своё — глаза слипаются. Я пытаюсь бороться со сном, но проигрываю. И снова вижу его — Золотого Тельца. Он смотрит на меня с усмешкой.

— Вернулся? — спрашивает он. — Знал, что вернёшься. Все возвращаются. Помыкаются, помучаются, с голой задницей останутся и снова у меня. Спрашиваю, а где Господь-то ваш? Плечами пожимают, а я всегда здесь, рядышком. Помочь искренне хочу, люблю людей всем сердцем! У Господа запреты сплошные, а я все разрешаю и все даю.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Дать тебе то, чего ты действительно желаешь, — отвечает Телец. — Власть. Богатство. Покой. Только не надо ля-ля. Я людей хорошо знаю, под ширмочкой своей все одного хотят, только капнуть надо поглубже, подковырнуть где надо.

Вокруг меня снова возникает роскошный дворец. Золото, драгоценности, шёлковые ткани. Телец подводит меня к трону, и невидимая сила усаживает меня на него. На голову опускается тяжёлая корона, украшенная рубинами размером с голубиное яйцо.

— Смотри, — говорит Телец, указывая на появившихся красавиц в полупрозрачных одеждах. — Они твои. Всё твоё. Никто не разу не отказывался. Только время терять.

Девушки танцуют вокруг трона, их движения дерганные, резкие, словно сквозь боль. Одна из них подносит мне кубок с вином.

— Выпей, — шепчет она, — и забудь всё. Забудь войну, забудь боль, забудь Господа. Забудь их.

И она указывает на двенадцать фигур, стоящих на коленях у подножия трона. Мои бойцы — измученные, в крови, с опущенными головами.

— Они ничто, — говорит Телец. — Песчинки в пустыне времени. Брось их, предай — и получишь весь мир.

— Зачем мне мир без чести? — спрашиваю я, чувствуя, как корона давит на виски.

— Честь? — смеётся Телец. — Что такое честь? Пустой звук. Посмотри на историю — она написана теми, кто предавал, кто брал, что хотел. Давай-ка не геройствуй, цену набиваешь?

Я пытаюсь встать, но невидимые цепи удерживают меня на троне, а корона превращается в колючий венец.

— Не сопротивляйся, — шепчет Телец. — Прими свою судьбу. Ты будешь править миром. Только скажи «да».

Красавицы обвивают меня руками, их прикосновения обжигают. Стоящие на коленях бойцы поднимают головы — в их глазах мольба и отчаяние.

— Батя, — шепчет Даня, — не бросай нас…

— Молчать! — рявкает Телец, и его голос подобен грому. — Он больше не ваш!

— Я никогда не был их, — отвечаю я. — Это они — мои. Солдаты служат для Командира, а не наоборот.

— Глупец, — шипит Телец. — Ты отказываешься от власти ради этих… смертных?

— Я отказываюсь от власти ради себя, — говорю я, чувствуя, как невидимые цепи ослабевают. — Ради того, что делает меня человеком.

— Тогда умри вместе с ними! — ревёт Телец, и его глаза вспыхивают огнём.

Дворец исчезает, богатства растворяются в воздухе. Мы снова в пустыне, и вокруг нас смыкается кольцо врагов. Стрельба, крики, взрывы гранат…

— Товарищ Старший Лейтенант! Проснитесь! — кто-то трясёт меня за плечо.

Открываю глаза. Рядом Малой, на его лице тревога:

— Нападение! Со всех сторон, Ёлки-палки!

Мгновенно вскакиваю на ноги. Сон как рукой сняло. Снаружи слышны выстрелы, крики.

— Где прорыв? — спрашиваю я, хватая автомат.

— С северной стороны, — отвечает Малой. — Жека «Сталь» держит оборону, но их много!

— Раненый Музыкант?

— Док с ним, Даня прикрывает. Остальные на позициях, Стрелок и Шутник в норме, не смотря на неприятные раны.

— Веди, — командую я, проверяя магазин.

Мы бежим по тёмным коридорам базы. Снаружи доносятся автоматные очереди, взрывы гранат. База под плотным огнём.

Добираемся до северной стены. Воронин и Тихий ведут огонь через разбитые окна. При вспышках выстрелов видны тени, движущиеся к базе.

— Сколько их? — спрашиваю я, занимая позицию рядом.

— Не меньше взвода, — отвечает Воронин, перезаряжая автомат. — И техника есть — слышал гул моторов.

— Гранатомёты?

— Пока не применяли, но думаю, это вопрос времени. Ядреный корень!

Выглядываю в окно, оцениваю обстановку. Враги используют темноту и рельеф местности, чтобы подобраться ближе. Классическая тактика.

— Даня, — связываюсь по рации, — как у вас?

— В общем-то держимся, — отвечает он. — Они, пытаются пробиться с юга, но пока безуспешно.

— Подкрепление к тебе в ближайшее время не пробьется, — говорю я. — Слишком плотный огонь. Держитесь.

— Понял, — коротко отвечает Даня, и связь прерывается.

Пули свистят над головой, вгрызаются в бетонные стены. Воронин стреляет короткими, экономными очередями — каждый его выстрел находит цель.

— Нужно продержаться, — говорю я.

— Продержимся, — кивает Воронин. — Было дело и не такое видали.

Бой разгорается с новой силой. Враги подтягивают подкрепление, их огонь становится плотнее. Мы отстреливаемся, экономя патроны. Каждый выстрел должен найти цель.

Вдруг стрельба с их стороны неожиданно стихает. В наступившей тишине раздаётся металлический скрежет, а затем усиленный громкоговорителем голос:

— Внимание, гарнизон! Говорит майор Голодков! Прошу вашего внимания!

Мы переглядываемся. Воронин хмурится, его лицо каменеет.

Голос из громкоговорителя продолжает:

— «Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека: стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно». Знаете, чьи это слова? Достоевский. Великий русский писатель. Он понимал природу человеческой души лучше многих. Так вот вы сейчас и в самом деле творите никому не нужное дело, кроме как вам самим.

Голодков делает паузу, а затем продолжает уже более личным тоном:

— Я не злодей, как вы могли подумать. Я такой же солдат своей Родины, как и вы. Только моя задача — предотвратить катастрофу, о которой вы даже не догадываетесь.

Воронин смотрит на меня тяжелым взглядом.

— Антон Волков-Смирнов, или Батя-Афган! Михаил Воронин, или нынче Женя «Сталь»! — голос Голодкова звучит почти дружелюбно. — Я знаю, кто вы. Знаю, откуда вы. И понимаю ваши мотивы лучше, чем вы думаете. Предлагаю простое решение, — продолжает Голодков. — Сдайтесь — вы двое. Только вы. И я гарантирую свободу всем остальным бойцам. Они вернутся домой, к своим семьям, к своим мечтам. Сережа «Мечтатель» напишет свою книгу. Гриша «Музыкант» будет играть на сцене. Все будут жить.

Малой смотрит на меня с тревогой:

— Ну, блин, Командир, он что, всех нас по именам знает? И что за Михаил Воронин?

Я жестом призываю его к тишине.

— У вас есть пять минут на размышление, — говорит Голодков. — Пять минут, чтобы спасти двенадцать молодых жизней. Или обречь их на смерть ради своего эгоизма.

Громкоговоритель умолкает. Все смотрят на нас с Ворониным.

— Он лжет, — тихо говорю я. — Если мы сдадимся, он убьет всех. Женя «Сталь» нужен ему живым, поэтому до сих пор они не разнесли эту базу в пыль.

— Кто это такой, командир? — спрашивает Бывалый. — Что ему от вас нужно?

Я смотрю на Воронина. Он слегка кивает, словно давая разрешение.

— Это долгая история, — отвечаю я. — Но если коротко — он охотится за нами из-за информации, которой мы обладаем.

Не сомневаюсь что он может знать и о Дане и просто не упоминает его, потому что знает что в таком случае я точно не соглашусь. С другой стороны он хотел обменять его на Воронина, возможно из-за уверенности что потом в любом случае его достанет. Видимо из нашей тройки живым ему нужен только Воронин и это единственный наш козырь, в самой неудачной раздаче карт какую только можно получить.

Громкоговоритель снова оживает:

— «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Это не я сказал — это из Евангелия. Даже если вы не верующие, задумайтесь над этими словами. Обращаюсь ко всем бойцам, которые меня слышат. Сдайте Воронина, или Женю «Сталь» и Батю-Афгана, всех тогда останутся в живых.

Я вижу, как некоторые из парней начинают сомневаться, переглядываться.

— Не слушайте его, — твердо говорю я. — Это манипуляция. Он пытается разделить нас.

— Две минуты, — напоминает Голодков. — Я даже могу предоставить письменные гарантии. Официальные документы с моей подписью и печатью. Все будет по закону.

Воронин хмыкает:

— По закону… Фашисты тоже людей расстреливали «По закону».

Я смотрю на часы. Полторы минуты до истечения ультиматума.

— Готовьтесь к бою, — приказываю я. — Как только закончится их «предложение», они ударят со всей силой.

Бойцы молча проверяют оружие, занимают позиции. Никто не говорит о сдаче — и это наполняет меня гордостью за них.

— Тридцать секунд! — объявляет Голодков. — Подумайте о своих матерях, о своих невестах. О том, что они никогда не узнают, где похоронены их сыновья и женихи!

— Зараза, — сквозь зубы цедит Малой. — На больное давит.

— Время истекло! — голос Голодкова звучит резко. — Ваш ответ, Батя? Сталь? Пацаны?

Я молчу. Воронин тоже.

— Что ж, — после паузы продолжает Голодков, и в его голосе появляются нотки раздражения. — Я ожидал этого. Вы всегда были упрямы. Думаете, что спасаете мир? Что вы герой?

Его голос внезапно срывается на крик:

— Ты не герой! Герой в этой истории — я! Я пытаюсь предотвратить катастрофу, которую ты запустил своими бездумными действиями! Ты даже не представляешь, что натворил!

Воронин смотрит на меня вопросительно. Я пожимаю плечами — я действительно не знаю, о чем говорит Голодков.

— Ты думаешь, я чудовище? — продолжает кричать Голодков, его голос срывается до визга. — Я спасаю миллионы! Миллиарды! А ты… ты со своими мальчишками играешь в войнушку! Не корчи из себя героя, Антоша! Герой — это я! Я остановлю тебя, сволочь!

И вдруг раздаётся оглушительный взрыв — дрожит пол, с потолка сыплется штукатурка.

— Вот же ерунда! Гранатомёт! — кричит Скорый. — Они пробивают стену!

— Отходим! — командую я. — В центральный коридор! Быстро!

Мы отступаем, продолжая вести огонь. Через несколько секунд новый взрыв сотрясает здание — стена, где мы только что находились, обрушивается.

В центральном коридоре собираются остальные. Музыкант более менее оклемался на болеутоляющих.

— Нас как бы, окружают, — говорит Тихий. — С юга тоже прорыв.

— Сколько у нас боеприпасов? — спрашиваю я.

— На час интенсивного боя, не больше, — отвечает Бывалый. — Потом только святой дух.

Я оглядываю своих бойцов — уставших, но решительных. В их глазах нет страха, только спокойная готовность.

— Значит, придётся управиться за час.

Глава 5. Темная ночь

Стена справа разлетелась вдребезги. В образовавшийся пролом хлынул свет прожекторов, ослепляя нас на мгновение, а затем — автоматные очереди прошили воздух, рикошетя от стен и оставляя дымящиеся следы на бетоне.

— К укрытиям! — кричу я, бросаясь за обломок бетонной колонны.

Пули высекают искры в сантиметрах от моей головы. Я вжимаюсь в бетон, чувствуя, как осколки впиваются в плечо. Быстрый взгляд по сторонам — оцениваю ситуацию. Рыжий и Мечтатель укрылись за опрокинутым шкафом. Остальные рассредоточились кто где.

Воронин перекатывается за перевернутый стол, ведя огонь короткими, точными очередями. Его лицо освещается вспышками выстрелов — жесткое, сосредоточенное. Два силуэта в проломе вскидывают руки и падают.

Он перезаряжает автомат одним четким движением. Новая волна нападающих штурмует пролом. Воронин выжидает, позволяя им войти, а затем длинной очередью срезает троих. Остальные отступают.

— Так-то лучше, — говорит он, пряча улыбку в уголках губ.

Мгновение тишины — и новый взрыв сотрясает здание, на этот раз с левой стороны. Стены трещат, с потолка сыплется штукатурка.

— Батя! Чёрт подери! — кричит Даня, пробираясь ко мне через обломки. Его лицо в пыли и крови, но глаза ясные, решительные. — Они обходят с фланга!

Сквозь новый пролом видны тени, движущиеся к нам. Даня вскидывает автомат, дает короткую очередь. Один из нападающих падает, остальные отступают, но лишь на мгновение.

— Гранаты, к бою! — слышится крик снаружи, и в помещение влетает взрывоопасный «подарок».

— Граната! — кричу я, ныряя за колонну.

Взрыв оглушает, осколки свистят, впиваясь в стены и мебель. Кто-то стонет — кажется, зацепило Малого. Он прижимает руку к боку, но все еще держит автомат.

— Рыжий, Тихий — на левый фланг! — командую я. — Малой, прикрой отход если есть раненые!

— Мой бы отход кто прикрыл, я вообще-то тоже раненый.

Рыжий и Тихий, пригибаясь, перебегают к левому пролому и открывают огонь, не давая противнику прорваться.

Я выглядываю из-за колонны, выбирая цель. Вижу фигуру с гранатометом — командир или что-то вроде того. Прицеливаюсь, задерживаю дыхание, плавно нажимаю на спусковой крючок. Автомат дергается в руках, короткая очередь находит цель — человек с гранатометом падает.

— Сволочь! — слышится рев снаружи, и в пролом влетает еще одна граната.

— Осколочная! — кричит Воронин. — Все вниз!

Мы вжимаемся в пол, прикрывая головы. Взрыв — и стена рядом с нами покрывается дырами от осколков. Слышу крик боли — зацепило Мечтателя, осколок впился в плечо. Он сжимает зубы, не выпуская оружия.

— Не вздумай умирать! О наших подвигах надо будет обязательно написать! — кричит ему Шутник.

— Есть, товарищ, ранение добавит драматизма истории! — отвечает он, превозмогая боль.

База превращается в огненный ад. Стены содрогаются от новых разрывов гранат, воздух полон дыма и пыли. Мы отстреливаемся, медленно отступая в глубину здания. Каждый метр дается с боем. Даня прикрывает наш отход, расстреливая целый магазин.

— Патроны берегите! — командую я. — Стрелять только наверняка! Режим переключить на одиночные!

Воронин неожиданно меняет позицию — прыжком перемещается к окну, из которого видна часть периметра. Короткая очередь — и человек с рацией падает замертво. Еще одна — и пулеметчик, устраивавшийся на позиции, валится на землю.

— Нас окружают! — кричит Воронин. — Минимум взвод, может больше! Ёкарный бабай!

Новая серия взрывов сотрясает здание. Одна из гранат влетает прямо в комнату, где мы находимся. Даня, не раздумывая, бросается на нее, накрывая своим телом.

— Сыно-о-ок! — кричу я, но поздно.

Раздается приглушенный взрыв. Даня вздрагивает всем телом, но, невероятно, поднимает голову:

— Походу дымовая, — хрипит он.

Серый дым заполняет помещение, видимость падает до нуля. Мы используем это, чтобы перегруппироваться.

— Не отвлекайся! — рявкает Воронин, оттаскивая Мечтателя от окна за мгновение до того, как очередь прошивает воздух, где только что была его голова. Пули вонзаются в стену, оставляя дымящиеся отверстия.

— Бронебойные, — говорит Воронин, проводя рукой по дырам в бетоне. — Серьезно взялись, демоны.

— Где Бывалый? — спрашиваю я, не видя его среди нас.

— Там, — кивает Даня в сторону коридора. — Проверяет другие выходы.

В этот момент раздается новый взрыв, и часть потолка обрушивается, перекрывая проход в соседнее помещение. Пыль и бетонная крошка заполняют воздух, затрудняя дыхание.

— Чертовы крысы, загоняют нас в угол, — сплевывает кровью Воронин, пытаясь подняться.

Я оглядываюсь, оценивая ситуацию. Наша позиция становится все хуже. Дым от дымовой шашки постепенно рассеивается, а это значит, что противник снова получит возможность вести прицельный огонь. Зачем вообще бросали, если не пошли на штурм? И снова возникает ощущение, что есть и третья сторона, которая пытается нам помочь.

— Даня, проверь боеприпасы, — командую я. — Сколько у нас осталось?

Даня быстро опрашивает бойцов:

— У Рыжего два магазина, у Тихого полтора, у Скорого один, у Малого почти пустой. У Стали еще три…

— У меня четыре, — поправляет его Воронин, перезаряжая автомат. — И два к пистолету.

— У меня два полных, — добавляю я. — Так-то маловато для прорыва.

В этот момент в комнату вбегает Бывалый:

— Командир, дело такое, нашел путь! Через подвал в центральном зале — там коридор возможно к реке ведет!

— Насколько безопасный? — спрашиваю я.

— Не знаю, не проверял до конца, — отвечает он. — Но похоже, что про него не все знают. Дверь была завалена хламом, еле нашел.

Новая серия выстрелов прерывает наш разговор. Пули выбивают куски штукатурки рядом с нами. Воронин отвечает короткой очередью.

— Меняем позицию! — кричу я. — Отходим к подвалу! Даня, Малой — прикрываете! Сталь, помоги с ранеными!

Начинаем отступление. Тихий и Рыжий первыми пробираются к двери, ведущей в глубину здания. За ними Док с Мечтателем на плечах. Бывалый прикрывает.

Воронин и я заходим в небольшой боковой коридор, чтобы простреливать главный вход и не дать противнику преследовать нас сразу.

— Значит так, на счет три даем длинную очередь и отходим, — говорю я. — Один… два… три!

Мы выскакиваем одновременно, наши автоматы изрыгают пламя и свинец. Несколько фигур, пытавшихся войти в пролом, падают. Остальные отступают, давая нам драгоценные секунды.

— Отходим! — командую я, и мы бросаемся к двери.

В этот момент в помещение влетает еще одна граната. Воронин успевает оттолкнуть меня в сторону, но сам падает, придавленный обрушившейся балкой.

— Сталь! — кричу я, бросаясь к нему.

— Нормально, — хрипит он, пытаясь выбраться. — Джексон бьет сильнее.

Я помогаю ему освободиться. Его правая нога ободрана, ни чего серьезного, но на какое-то время ходить будет не приятно.

— Так вот, обопрись на меня, — говорю я, подставляя плечо.

Мы начинаем отступать, когда в проломе снова появляются фигуры. Даня, прикрывавший наш отход, дает очередь, но его автомат замолкает — кончились патроны.

— Батя! — кричит он. — Мой последний магазин!

Я помогаю Воронину дойти до двери и передаю его Малому:

— Уводи его. Я задержу их.

— Нет, молодой, давай-ка не шуткуй — сквозь зубы говорит Воронин. — Вместе пришли, вместе уходим.

— Выполнять приказ! — рявкаю я. — Даня, бери его другую руку!

Даня и Малой уводят сопротивляющегося Воронина. Я остаюсь один, прижавшись к стене у двери. В магазине моего автомата — последние патроны.

Противник, чувствуя, что мы отступаем, усиливает натиск. Через пролом видны новые фигуры — они движутся более уверенно, зная, что наш огонь ослаб.

Жду, пока они подойдут ближе. Пять фигур осторожно входят в помещение, осматриваясь. Я выдыхаю, успокаивая дыхание, и выскакиваю из укрытия.

Длинная очередь — три фигуры падают, остальные отступают. Я бросаюсь к двери, зная, что у меня есть лишь несколько секунд форы.

За дверью — длинный коридор, ведущий вглубь здания к центральному залу. Бегу, слыша позади топот преследователей. Добегаю до поворота, оглядываюсь — никого пока не видно.

Спускаюсь по лестнице на нижний уровень, где меня ждут остальные. Воронин сидит, прислонившись к стене, его нога наспех перевязана. Док уже осмотрел ее и теперь занимается другими ранеными.

— Ерунда, — сообщает он. — Скоро будет как новенький.

— Хорошую музыку услышу, — кивает Воронин. — в пляс пойду.

Я оглядываю своих бойцов — израненных, измученных, но готовых идти до конца.

— Бывалый, веди к подвалу, — командую я.

Мы прорываемся к центральному залу базы — просторному помещению с высоким потолком. Здесь когда-то был командный пункт — остались полуразрушенные стойки аппаратуры, опрокинутые столы.

— Что за ерунда? Что это за знаки? — спрашивает вдруг Скорый, указывая на стену.

Только сейчас я замечаю странные рисунки, выцарапанные на бетоне. Они напоминают древние письмена — извилистые линии, странные символы, а в центре — перевернутый крест с переплетающимися вокруг него змеями.

— Левиафан, — тихо произносит Воронин. — Вот знаки, о которых я говорил.

Новый взрыв сотрясает здание, прерывая наш разговор. Часть потолка обрушивается, погребая под собой приборные стойки.

Мы отступаем, отстреливаясь. Рыжий бросает последнюю гранату, чтобы задержать преследователей. Грохот взрыва смешивается с воем раненых.

Бывалый ведет нас к неприметной двери в дальнем углу зала. За ней — узкий коридор, уходящий вниз, в подвал в темноту.

— Фонари есть? — спрашиваю я.

— Два, — отвечает Бывалый, доставая из рюкзака тусклые армейские фонарики.

— Я первый, — говорю я. — Сталь замыкает. Двигаемся быстро, но осторожно.

Спускаемся по ржавой металлической лестнице в подземелье. Воздух становится сырым, затхлым. Фонарики выхватывают из темноты бетонные стены, покрытые плесенью и все теми же странными символами.

— Товарищ сержант, у меня сапоги жмут, — шепчет вдруг Шутник, обращаясь к Малому.

— Ничего, рядовой, носи их с улыбкой, — неожиданно усмехается тот. — Тогда никто не заметит!

Негромкий смех пробегает по отряду, снимая напряжение.

— Как в том анекдоте, — добавляет Воронин.

Коридор тянется, кажется, бесконечно. Под ногами хлюпает вода — видимо, где-то прорвало подземные коммуникации. Воздух становится все тяжелее, дышать трудно.

— Стойте, — вдруг останавливается Воронин. — Слышите?

Все замирают. Издалека, оттуда, откуда мы пришли, доносятся звуки — шорох, скрежет, словно что-то большое движется по коридору.

— Ну блин, идут, — шепчет Малой. — Нашли вход.

— Быстрее, — командую я. — Бывалый, сколько до выхода?

— Метров сто еще, — отвечает тот. — Но там может быть завал — я не уверен.

— Будем решать на месте, — говорю я. — Движемся!

Мы ускоряем шаг, насколько позволяют раненые. Скрип и шорох за спиной становятся громче.

— Как крысы шуршат, — морщится Тихий. — Много их там.

— А помните, как Шар в учебке по крысе палил? — неожиданно смеется Скорый. — Ночью шорох услышал, автомат схватил, давай в темноту стрелять. Оказалось — крыса. Утром сержант ему: «Крысе-то медаль за отвагу посмертно вручили»

— Тихо ты, — одергивает его Рыжий. — Услышат.

Но история разряжает обстановку. Даже раненый Мечтатель слабо улыбается.

Наконец коридор заканчивается массивной металлической дверью, покрытой ржавчиной.

— Вроде как, замок сломан, — говорит Стрелок, осматривая дверь. — Кто-то уже бывал здесь.

— Ну, блин. Кто-то или что-то, — мрачно добавляет Малой, глядя на странные царапины на металле.

— Открываем осторожно, — командую я. — Даня, Тихий — на прикрытие.

Бывалый и Воронин медленно тянут тяжелую дверь. Она поддается с протяжным скрипом, открывая путь наружу. В лицо ударяет свежий ночной воздух.

Мы выходим на берег небольшой реки. Лунный свет серебрит её поверхность, делая воду похожей на расплавленный металл. Вокруг — чахлые деревья и кустарники, типичные для этих мест.

— Где это мы, братцы? — спрашивает Малой, оглядываясь.

— Километрах в двух от базы, — отвечает Док. — Эта река впадает в Амударью.

— Значит так, нам нужно двигаться вдоль берега, — говорю я, изучая местность. — Найти место для переправы.

— Командир, ну ты посмотри, там вроде лодка, — вдруг говорит Бывалый, указывая вниз по течению.

Приглядываюсь. Действительно, метрах в ста на берегу виднеется старая рыбацкая лодка.

— Проверим, — киваю я. — Но сначала нужно убедиться, что за нами нет хвоста.

Воронин и Даня занимают позицию у двери, прислушиваясь к звукам из туннеля. Остальные рассредоточиваются по берегу, организуя периметр.

— Тихо , — говорит Воронин через пять минут. — Заплутали где-то.

— Заминируем вход? — предлагает Даня.

Я качаю головой:

— Мин нет. Завалим чем-нибудь.

Мы находим несколько крупных камней и бревен, баррикадируем дверь. Это ненадолго задержит преследователей, но даст нам немного времени.

— Теперь к лодке, — командую я. — Быстро, но осторожно. Рассредоточиться.

Двигаемся вдоль берега, держа оружие наготове. Луна периодически скрывается за облаками, погружая всё в кромешную тьму, а затем снова освещает путь своим холодным светом.

— Жуткое место, — шепчет Малой, вглядываясь в воду. — Будто живое…

— Не хуже других, — отвечает Воронин. — Видали и пострашнее.

— А знаете, что моя бабушка рассказывала про такие реки? — говорит Малой, ещё бы он промолчал в такой момент. — Она говорила, что река — это граница между мирами. И те, кто тонет в ней, становятся стражами этой границы.

— Стражами? — переспрашивает Мечтатель. — В смысле, призраками?

— Не совсем, — отвечает Малой. — Скорее хранителями. Они помогают живым перейти на ту сторону… или не перейти, если время не пришло.

— Я видел их, — неожиданно говорит Крепыш. — Тени на воде. В детстве. Мы с пацанами купались в реке у нашей деревни, и я заплыл далеко, начал тонуть. И видел их — тени под водой, они словно поддерживали меня, пока не подоспел брат.

— И что потом? — спрашивает Даня с интересом.

— Потом бабка из соседнего дома сказала, что стражи реки помогают, если принести им дар, — отвечает Крепыш. — Мы с братом отнесли на берег хлеб и соль, оставили у воды. Наутро ничего не было — всё унесла река.

— Суеверия, — фыркает Воронин. — Наверное, собаки утащили.

— Может быть, — пожимает плечами Крепыш. — Но с тех пор я никогда не боялся воды. В общем, даже во время самого сильного шторма в Чёрном море, когда нас на учениях в восемьдесят седьмом застала буря, я знал — река не даст мне утонуть.

— А я вот любил бегать вдоль речки в детстве, — говорит Скорый, меняя тему. — У нас места были — простор, раздолье. Бежишь, и кажется, что весь мир твой. Вернусь домой — обязательно в большой спорт пойду. У меня уже и тренер был до армии, говорил, перспективный.

— В какой вид? — спрашивает Малой.

— Легкая атлетика, — отвечает Скорый. — Средние дистанции. Чемпионом хочу стать, на Олимпиаду попасть. За Родину выступать.

— Попадешь, — уверенно говорит Воронин. — Я в тебя верю и Родина тоже!

Мы добираемся до нескольких лодок. Это старые, потрепанные чёлны, но выглядит вполне целыми. Рядом лежат несколько потемневших от времени вёсел.

— Проверь на прочность, — говорю я Бывалому. Он парень внимательный и ответственный.

Бывалый осматривает лодки, простукивает днища:

— Вроде целые. Течи нет. Должны выдержать.

— Хорошо, — киваю я. — подготовить лодки к отплытию.

— Командир, — тихо говорит Док, отводя меня в сторону. — У Мечтателя жар поднялся. Боюсь, начинается заражение.

— Сделай что можешь, — отвечаю я. — Скоро будем в безопасности.

Я не верю своим словам, но сейчас нужно поддерживать надежду.

— Все в общем то, готово, — докладывает Даня. — Можем отчаливать.

Я киваю и уже собираюсь дать команду, когда внезапно замечаю движение на другом берегу. Вскидываю руку, призывая всех к тишине. Бойцы замирают, вглядываясь в темноту.

С противоположного берега выходит группа людей. В лунном свете я различаю их силуэты — около десятка вооруженных фигур. Впереди — стройная женщина в военной форме.

— Чумакова, — шепчет Воронин, сжимая автомат.

Женщина останавливается у самой кромки воды. Луна освещает ее лицо — холодное, решительное. Она поднимает мегафон:

— «Тварь я дрожащая или право имею!» — голос разносится над рекой. — По мне, так ты тварь, Батя-Афган.

Я чувствую, как напрягается рядом Даня. Кладу руку ему на плечо, сжимаю — призывая сохранять спокойствие.

Чумакова продолжает:

— Хочу обратиться ко всем солдатам. Ребята, вспомните о своих женах, мечтах и матерях. Вас выпустят из страны к себе на родину, вы нам не нужны. Мы боремся за вас и ваше будущее в том числе. Батя-Афган — тот, кто поставит крест на будущем каждого из нас. Вы оказались не на той стороне.

В наступившей тишине слышно, как плещется вода о борта лодок. Бойцы переглядываются, некоторые опускают взгляды. Я вижу сомнение в их глазах — и понимаю, насколько опасны сейчас слова Чумаковой.

Вдруг Шутник, начинает смеяться. Сначала тихо, потом громче, до кашля.

— Русскую речь поняла, а Русский дух никогда не поймешь, — вскрикивает он. — Посмотрите на неё, за кого она нас принимает?

Он снова смеется:

— За кого она нас принимает? — повторяет он, глядя на товарищей.

Я вижу, как улыбаются некоторые бойцы, как кивают, соглашаясь. Шутник всегда умел разрядить обстановку. Даже сейчас, он поддерживает боевой дух отряда.

Но тут происходит то, чего я боялся больше всего.

Рыжий, стоявший чуть в стороне, вдруг вскидывает автомат и направляет его на меня. Его руки дрожат, но ствол смотрит прямо мне в грудь.

— Может, она права, а? — говорит он, и в его голосе слышится отчаяние. — Мужики, мы молодые ещё, нам жить и жить. Да и зачем им нас убивать?

Время словно останавливается. Я вижу, как Воронин медленно поворачивается, готовый в любой момент броситься на Рыжего. Даня напрягается, но не двигается — он понимает, что любое резкое движение может привести к трагедии.

— Опусти оружие, сынок, — говорю я спокойно, глядя Рыжему прямо в глаза. — Ты же не предатель. Ты офицером мечтаешь стать!

— Я не предатель! — выкрикивает он, и его голос срывается. — Я просто хочу жить! Хочу вернуться домой! Что-бы пацаны вернулись! Что-бы Родину в будущем защищать!

— Мы все хотим, — говорит Воронин, медленно поднимаясь. — Но не такой ценой. Мы все одной крови и должны держаться вместе. Сейчас мы и есть Родина, сынок.

Рыжий переводит взгляд с меня на товарищей. Я вижу борьбу на его лице — страх, отчаяние, сомнение.

— Они нас всех убьют, — шепчет он. — Всех до единого.

— Может быть, — соглашаюсь я. — Но мы умрем как солдаты, а не как предатели. За Родину, друг за друга, за Матерей, чтобы наши предки нами гордились.

Автомат в руках Рыжего дрожит все сильнее. Капли пота стекают по его лицу, смешиваясь с грязью и кровью.

С противоположного берега доносится голос Чумаковой:

— Правильно, солдат! Думай о себе! О своем будущем! Они готовы пожертвовать тобой!

Рыжий вздрагивает, словно от удара. Его палец на спусковом крючке напрягается…

Глава 6. День Победы

Рыжий стоит с автоматом, направленным на меня. Его палец на спусковом крючке дрожит, лицо искажено внутренней борьбой.

— Ты же хотел стать офицером, братец, помнишь? — тихо говорит Малой, делая осторожный шаг вперёд. — Рассказывал, как мечтаешь поступить в училище после службы.

Рыжий сглатывает, но оружие не опускает.

— Брось, Петя, Ёлки-палки — продолжает Малой. — Это не ты говоришь. Это страх, блин, собака.

— А помнишь, что твой отец сказал, когда провожал тебя? — вдруг подаёт голос Тихий. — Ты рассказывал. «Сын, запомни: Родина — это не просто слово. Это все мы. Наши матери, наши сестры, наши деревни и города. Предашь их — предашь себя».

Я вижу, как дрогнул взгляд Рыжего. В его глазах — мучительная борьба.

С противоположного берега снова доносится голос Чумаковой, снова кого-то цитирует:

— «Время никого не ждёт. Пользуйся каждым мгновением!»

Рыжий медленно поворачивает голову в её сторону. Что-то меняется в его взгляде — словно пелена спадает.

— Я русский солдат, будущий офицер — говорит он тихо, словно самому себе. — Русский…

И вдруг, с неожиданной яростью, он разворачивается и даёт длинную очередь в сторону Чумаковой. Пули поднимают фонтанчики воды у противоположного берега.

— Вот тебе мой ответ, зараза! — кричит он. — Наших не предают!

Чумакова и её люди мгновенно рассредоточиваются, укрываясь за деревьями. Ответный огонь не заставляет себя ждать — пули свистят над нашими головами.

— К лодкам! — командую я. — Быстро!

Рыжий опускает автомат и поворачивается к нам:

— Простите, братцы, — говорит он, и в его голосе слышится искреннее раскаяние. — Я… не знаю, что на меня нашло.

Воронин, стоящий рядом, неожиданно бьёт его кулаком в челюсть. Рыжий падает на землю, потрясённо глядя на старшего товарища, под градом пуль. Но Воронин тут же протягивает ему руку, помогая подняться.

— И ты прости, — говорит он с саркастичной улыбкой. — Видишь, со всеми бывает несдержанность. Постоянно ты мне под горячую руку попадаешь.

Рыжий неуверенно улыбается, потирая челюсть, и пожимает протянутую руку.

— В лодки! — повторяю я. — Док, Малой — гребёте первыми!

Мы быстро перетаскиваем раненых в потрёпанные рыбацкие лодки. Скорый и Бывалый отталкиваются от берега, гребя прикладами автоматов. Вторая лодка с Доком и Малым на вёслах следует за ними. Третья лодка единственная в которой четыре бойца, а не пять, идёт следом.

— Пригнитесь! — кричу я, когда над нами свистят пули.

Мы вжимаемся в днища лодок. Стрелок, ведёт ответный огонь короткими очередями, чтобы хоть немного сдержать стреляющих с берега.

— Гребите сильнее! — командую я. — Нужно выйти из зоны обстрела!

Рыжий и Крепыш подключаются к гребле, используя приклады автоматов вместо вёсел. Постепенно лодки набирают скорость, удаляясь от берега. Пули всё ещё взбивают фонтанчики воды вокруг нас, но теперь уже реже — расстояние увеличивается, и прицельная стрельба становится невозможной.

— В общем-то, оторвались, — выдыхает Даня, когда берег остаётся в сотне метров позади.

Тёмная вода реки мерно покачивает наши лодки. Ночь окутывает нас своим покрывалом, давая иллюзию безопасности. Луна периодически выглядывает из-за туч, серебря поверхность воды.

— Значит так, держим курс на тот мыс, — показываю я на выступающий участок берега. — Там должен быть более пологий спуск.

Мы гребём в полной тишине, лишь всплески воды от импровизированных вёсел нарушают ночную тишину. Я чувствую, как вода просачивается сквозь щели в днище лодки, но пока это не критично — можно вычерпывать.

— Командир, — вдруг говорит Тихий, вглядываясь в темноту впереди. — Там что-то белеет.

Я напрягаю зрение, но в темноте трудно что-либо разобрать.

— Продолжаем движение, — решаю я. — Но будьте начеку.

Проходит ещё несколько минут. Музыкант, сидящий на носу первой лодки, вдруг вскрикивает:

— Да ну к лешему! Камни! Впереди камни!

Его крик слишком запоздал. Лодка с глухим треском налетает на невидимую в темноте гряду острых камней, выступающих из воды. Дно с хрустом пробивается в нескольких местах. Ледяная вода мгновенно устремляется внутрь.

— Держитесь! — кричу я, когда наша лодка следом врезается в ту же каменную гряду.

Треск дерева, крики раненых, плеск воды — всё смешивается в хаос. Лодки быстро наполняются водой и начинают тонуть. Нас сносит течением, вращая среди острых камней.

— Помогите раненым! — командую я, соскальзывая в ледяную воду. — Держитесь друг за друга!

Вода обжигает холодом, мгновенно пропитывая одежду, утягивая вниз. Но страх утонуть меньше страха за людей, доверивших мне свои жизни.

— Зараза! Малой! Где Малой? — кричит Рыжий, барахтаясь рядом с перевёрнутой лодкой.

— Здесь я! — отзывается голос справа. — Держу Шутника!

В лунном свете вижу, как Малой одной рукой поддерживает товарища, а другой пытается грести к берегу.

— Все сюда! — командую я, указывая на ближайший берег. — Помогайте друг другу!

Ледяная вода сковывает движения, намокшая одежда тянет вниз. Но один за другим мы добираемся до мелководья. Последними выбираются Даня и Воронин, тащившие на себе потерявшего сознание Мечтателя.

Мы лежим на берегу — мокрые, дрожащие от холода, но живые. Тяжело дыша, смотрим на быстрое течение, которое только что могло стать нашей могилой.

— Крещение приняли, — хрипло смеётся Бывалый, выжимая воду из куртки. — Теперь точно грехи смыло.

— Все целы? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

— Вроде никого не потеряли, — отвечает Док, осматриваясь. — Но Мечтателю совсем худо. И всем повязки надо сменить.

Я осматриваюсь. Мы выбрались на сушу. Противоположный берег — наша цель, путь к границе, находится там.

— Что теперь, командир? — спрашивает Тихий.

Я смотрю на усталые, замёрзшие лица своих бойцов. Они верят мне, ждут решения. Нужно придумать что-то, и быстро.

— Значит так, нам нужно на другой берег, — говорю я. — Любой ценой.

Мой взгляд падает на заросшую камышом часть берега чуть дальше по течению. Там виднеется что-то массивное, наполовину погружённое в воду.

— Там что-то есть, — говорю я, указывая рукой.

Даня всматривается:

— Похоже так-то на… технику?

— Проверим, — решаю я. — Даня, Сталь, со мной. Остальные — держать оборону.

Мы пробираемся вдоль берега, пригибаясь, чтобы не стать мишенями для возможных стрелков с противоположного берега. Когда подходим ближе, я не верю своим глазам.

— Танк, — выдыхает Воронин. — Т-54. Ядрён батон!

Старый советский танк, наполовину погружённый в илистый берег. Башня покрыта ржавчиной, но корпус выглядит целым. А за ним, в зарослях, виднеются ещё несколько таких же машин — всего пять, словно кто-то оставил здесь целое звено. Не «рояль в кустах», но танки даже приятнее.

— Как они здесь оказались? — удивляется Даня.

Я обхожу первую машину, осматривая её. Люк механика-водителя открыт, внутри темно.

— Думаешь, на ходу? — спрашивает Даня.

— Узнаем, — отвечаю я, забираясь внутрь одного из танков.

Внутри пахнет ржавчиной и сыростью, но удивительно чисто — ни следов крови, ни останков экипажа. Словно танки просто оставили здесь. Проверяем остальные машины — все в схожем состоянии.

— Сталь, ты умеешь управлять этой штукой? — спрашиваю я.

— В молодости водил Т-34, — отвечает он, забираясь следом. — Принцип тот же, разберусь. И пацанов научу.

Воронин осматривает внутренности первого танка, изучает приборы, проверяет механизмы.

— Мать честна, — вдруг выдыхает он с удивлением.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Всё на месте, — отвечает он, не скрывая изумления. — Всё, что нужно для подводного хода. Шноркель, герметик, даже изолирующие противогазы для экипажа. Словно кто-то подготовил их заранее. И в остальных машинах то же самое.

— Везение? — неуверенно предполагает Даня.

— Или судьба, — задумчиво говорит Воронин. — Эти танки ждали нас.

Даня возвращается к остальным с радостной вестью. Вскоре весь отряд собирается вокруг танков.

— Это наш шанс, — говорю я. — Танки могут пройти под водой, если все отверстия хорошо загерметизировать. Нас четырнадцать, а в каждом танке помещается экипаж из трёх человек. Разделимся на пять групп, каждый танк поведёт тот, кто сможет управлять. Сталь, ты берёшь на себя обучение.

— Под водой? — удивляется Мечтатель, которого уже перенесли к танкам. Его лихорадка, кажется, немного спала после вынужденного купания, и он держится на ногах. — Разве танки умеют плавать?

— Не плавать, а идти по дну, — объясняет Воронин. — Если подготовить машины правильно, они могут преодолеть небольшую реку.

— Никогда не слышал о таком, — качает головой Мечтатель.

— Многого не знаешь ещё, молоко на губах не обсохло, — хмыкает Воронин. — Давайте готовить машины.

Под руководством Воронина мы начинаем герметизировать все пять танков. В комплекте, найденном внутри, есть всё необходимое: специальное артиллерийское сало для промазывания люков, резиновые чехлы для стволов, шноркели для подачи воздуха. Мы устанавливаем их в люки наводчиков — теперь эти трубы будут нашей связью с поверхностью, питая воздухом и двигатели, и экипажи.

— Ну ты посмотри! А как работает эта штука? — спрашивает Крепыш, помогая закрепить шноркель на одном из танков.

— Дизельному двигателю не важна вода, которая вне камеры сгорания, — объясняет Воронин. — Главное — подавать воздух. Эта труба будет выступать над поверхностью, как гигантская соломинка для дыхания.

— А мы сами как дышать будем? — интересуется Стрелок.

— Часть воздуха пойдёт в отсек экипажа, — отвечает Воронин. — Плюс у нас есть, если что ребризеры — изолирующие противогазы.

Крепыш присвистывает, осматривая снаряжение.

— Как в фантастическом фильме, — говорит он. — Подводные танки. Нам на гражданке никто не поверит, когда расскажем.

— Если доживём, чтобы рассказать, — тихо добавляет Рыжий, но его слышит Тихий.

— Доживём, — твёрдо говорит он. — Знаешь, моя бабушка всегда говорила: «Пока человек помнит, за что сражается, смерть его не возьмёт».

— А за что ты сражаешься, Коля? — спрашивает Малой, помогая натягивать резиновый чехол на ствол орудия одного из танков.

Тихий на мгновение замирает, смотрит вдаль, будто видит что-то за рекой, за горами, за всем этим кошмаром войны.

— За тишину, — отвечает он наконец. — У нас в деревне, утром такая тишина стоит — только птицы и плеск воды. Выйдешь на крыльцо, вдохнёшь — и понимаешь, что живой. Вот за эту тишину и воюю. Чтобы она оставалась.

— А я за любовь, — неожиданно говорит Малой, продолжая работу. — Родина — она ведь и есть любовь. К земле, к людям, к той, которая ждёт.

Остальные солдаты закатили глаза.

Пока мы готовим танки, Малой вдруг замирает, прислушиваясь.

— Слышите? — говорит он тихо.

Мы прекращаем работу. В ночной тишине, нарушаемой лишь плеском воды, едва уловимо слышится металлический лязг.

— Что это? — шепчет Мечтатель.

— Гусеницы, — отвечает Воронин. — Тяжёлая техника.

— «Абрамсы», — говорю я. — Они уже близко.

Это заставляет нас работать быстрее.

— Давай, Петя, это тебе не камушки ворочить, — подбадривает Шутник Рыжего, который заделывает смотровую щель кусками брезента и смазкой на одном из танков.

— Слушай, Малой, — говорит вдруг Тихий, работая рядом. — А ты слышал историю про танк-призрак?

— Какой ещё призрак? — хмыкает Малой, помогая закрепить уплотнитель вокруг люка механика-водителя.

— Рассказывали в нашей учебке, — говорит Тихий. — Будто на полях сражений иногда появляется танк без экипажа. Едет как-бы сам по себе и стреляет по врагам. Или как эти, просто без экипажа стоят, будто ждут.

— Бабушкины сказки, — отмахивается Рыжий.

— А вот и нет, — вступает неожиданно Мечтатель. — Я сам слышал от ветеранов. В сорок третьем под Курском был случай. Немцы прорвали оборону, наши отступали. И вдруг из лесу выехал Т-34, весь обгоревший, с разбитой башней. Двинулся прямо на немецкие танки и раздавил два из них, прежде чем его подбили. Когда потом наши вернулись и осмотрели машину, внутри никого не было. А номер танка совпадал с машиной, которая сгорела двумя днями ранее вместе со всем экипажем.

— Врёте, — неуверенно говорит Рыжий.

— Да кто же знает, — говорит Тихий. — Но я слышал от бабки, что танки помнят своих. И если экипаж погиб, защищая Родину, дух машины может вернуться, чтобы отомстить за них.

— А я считаю, мстить не правильно, защищать надо и из-за людей в первую очередь — говорит Крепыш, затягивая последний узел на самодельном уплотнителе. — Мама с отцом, соседи наши. Помню, как всем селом дом нам строили, когда старый сгорел. Вот это и есть Родина — когда все вместе, когда один за всех.

— А для меня — это справедливость, чтобы все по-человечьи, — неожиданно говорит Даня. — Чтобы любой человек, даже самый простой, мог жить достойно. Чтобы сильные не обижали слабых. В общем-то ради этого я готов воевать хоть здесь, хоть где угодно.

Я смотрю на него с гордостью. Мой сын. Даже если он не мой фактически, он мой по духу.

— Готово, Батя-Афган, — докладывает Воронин, выбираясь из одного из танков. — Все пять машин на ходу. Можно заводить.

— Заводи, — киваю я. Воронин забирается на место механика-водителя в первом танке, что-то щёлкает, крутит — и вдруг двигатель оживает с хриплым рёвом. Один за другим остальные танки тоже заводятся под руководством Воронина, который быстро обучил Крепыша, Бывалого, Даню и меня основам управления.

— Работают! — восхищённо выдыхает Даня.

— Эта техника ещё нас всех переживёт, — хмыкает Воронин, выглядывая из люка. — По местам!

Один за другим мы забираемся в танки, разделившись на группы. В первом танке со мной — Даня и малой. В остальных распределяются остальные бойцы. Внутри тесно, но удаётся разместить всех.

— А я вот анекдот вспомнил, — говорит Шутник, пытаясь устроиться поудобнее в одном из танков. — Встречаются солдат и гражданский. Гражданский спрашивает: «Как служба?» Солдат отвечает: «Завидовать будешь. Просто замечательно! Каждый день как на курорте — только вместо моря окопы, вместо девушек — автоматы, а вместо коктейлей — сухпай. Райская жизнь!»

Бойцы смеются, и даже Воронин улыбается, занимая место механика-водителя в своём танке.

— Это ещё что, — говорит Бывалый через рацию шлемофона из своего танка. — У нас в учебке был случай. Переправлялись через речку, и один боец, Колька Зуев, умудрился уронить рацию в воду. Старшина ему: «Ну всё, теперь ты у нас главный связист с русалками!» А он не растерялся, достал из кармана пачку сигарет, бросил в воду и говорит: «Это вам, морские девы, за связь без помех!» Потом всем рассказывал, что русалки ему сигналы морзянкой передавали. Мол, благодарили за угощение и просили ещё заходить.

— И что старшина? — спрашивает Малой.

— А что старшина? Заставил его три дня под водой эту рацию искать. С аквалангом, конечно. Только Колька уже на второй день нашёл не только рацию, но и немецкую каску времён войны. Откуда она там взялась, одному Богу известно. Старшина так обрадовался находке, (Его кстати позже из-за этого Фритцем прозвали, за глаза) что Колька больше в наряды не ходил (И получил позывной «Штирлиц»). Так что, — подмигивает Бывалый, — иногда и неудача может обернуться удачей.

— Как у нас сейчас, — кивает Мечтатель на танк.

Я задраиваю последний люк в своём танке, и внутри становится темно и душно. Включаю тусклый внутренний свет, освещающий напряжённые лица бойцов.

— Всем минутная готовность, — командую я по рации.

Отряды докладывают.

— Командир, мы на позиции, — докладывает Воронин по рации. — До входа в воду метров десять.

— Готовность всем. — командую я.

Танки вздрагивают и медленно начинают движение. Мерное гудение двигателей отдаётся вибрацией по корпусам.

— Помолимся, что ли, — тихо говорит Бывалый по рации. — Как перед атакой.

— Давай песню лучше, Музыкант, — предлагает Док из своего танка. — Как тогда в госпитале.

Музыкант, бледный, с испариной на лбу, слабо улыбается. Он начинает тихо, но отчётливо петь:

— «День Победы, как он был от нас далёк…»

Мы подхватываем — сначала несмело, потом всё увереннее. Наши голоса, сливаются в странный, но трогательный хор через рации:

— «…как в костре потухшем, таял уголёк…»

Танки содрогаются, входя в воду. Слышно, как она плещется о броню, поднимается всё выше. Даня наблюдает через перископ в нашем танке:

— Вода поднимается… уже на полметра… метр…

Мы продолжаем петь, чувствуя, как танки опускаются на дно реки:

— «Этот День Победы порохом пропах…»

Внезапно, сквозь наше пение и гул двигателей, мы слышим новый звук — далёкий, но отчётливый грохот выстрелов.

— Они нас заметили! — кричит Скорый по рации.

— Сталь, полный вперёд! — командую я.

Двигатели ревут громче, танки вздрагивают, но уверенно движутся по дну реки. Через перископ видно, как за нами вспыхивают огни выстрелов. Силуэты тяжёлых «Абрамсов» выходят из-за деревьев.

— «Это радость со слезами на глазах…» — мы продолжаем петь, преодолевая страх перед неизвестностью.

Танки медленно, но верно ползут по дну реки. Шноркели, как спасительные соломинки, связывают нас с воздухом, с жизнью. Один за другим четыре танка под управлением Воронина, Крепыша, Бывалого и Дани выходят на противоположный берег, их двигатели работают ровно, без сбоев.

— Почти на середине реки… — докладываю я по рации, но вдруг мой танк резко вздрагивает и останавливается.

— Что случилось? — спрашиваю я у Малого, который следит за приборами.

— Застряли, — отвечает он. — Похоже, на камне или в иле.

— Пробую раскачать! — командую сам себе я, переключая рычаги.

Я попеременно даю задний и передний ход, пытаясь стронуть машину с места. Танк дрожит, но не двигается.

— Не выходит, — сквозь зубы говорю я.

В этот момент мы слышим глухие удары — снаряды падают в воду недалеко от нас. Душманы, или американцы бьют наугад, но с каждым выстрелом всё ближе. Завязывается бой с нашими танками на берегу.

— Батя-Афган, на суше, началась перестрелка с противоположным берегом! — докладывает Воронин по рации. — Вы где?

— Застряли посреди реки, — отвечаю я. — Держите оборону, мы попробуем выбраться!

Взрывы становятся ближе, вода вокруг бурлит, и танк, словно чувствуя угрозу, дрожит от каждого близкого разрыва.

Глава 7. Синий платочек

— Застряли посреди реки, — отвечаю я. — Значит, так. Держите оборону, мы попробуем выбраться!

Взрывы становятся ближе, вода вокруг бурлит, и танк, словно чувствуя угрозу, дрожит от каждого близкого разрыва.

— Батя-Афган, что делать будем, блин? — спрашивает Малой, вглядываясь в приборную панель, словно она может дать ответ.

— Нужно выбираться, — решаю я. — Танк не сдвинуть, значит, придется плыть.

Я нахожу в аварийном комплекте три спасательных жилета и изолирующие противогазы-ребризеры.

— Надевайте, — командую я, передавая снаряжение Дане и Малому. — Будем затапливать танк и выходить через люк механика.

— Затапливать? — удивляется Малой. — Зачем?

— Чтобы выровнять давление, — объясняю, быстро натягивая жилет. Инструктаж Воронина не прошёл даром. — Иначе люк не откроем против давления воды.

В этот момент совсем рядом раздается взрыв, и танк сотрясается так, что мы едва удерживаемся на ногах.

— Они пристрелялись, — говорю я. — Быстрее!

Мы надеваем противогазы, проверяем их герметичность. Даня показывает большой палец — все в порядке. Малой нервно кивает — он явно боится, но держится.

— Теперь открываем клапан затопления, — командую я через переговорное устройство в противогазе.

Даня поворачивает тяжелый вентиль. С шипением вода начинает заполнять боевое отделение. Холодные струи обвивают наши ноги, поднимаются все выше.

— Держитесь рядом, — говорю я. — Выходим по одному. Я первый, потом Малой, замыкает Даня.

Вода уже доходит до пояса, потом до груди. Подплываем к люку механика-водителя. Жду, пока вода полностью заполнит танк. Наконец, киваю и поворачиваю рукоятку открытия люка. Он поддается легко — давление выровнялось.

Один за другим мы выбираемся из стального гроба в темные воды реки. Спасательные жилеты тянут вверх, противогазы обеспечивают дыханием. Мы всплываем на поверхность в тридцати метрах от берега, где ведут бой наши товарищи.

Вода вокруг бурлит от разрывов снарядов. В лунном свете видны вспышки выстрелов на обоих берегах. Четыре наших танка, выбравшиеся на противоположный берег, ведут огонь по невидимым целям.

— К берегу! — командую я, снимая противогаз, который теперь не нужен на поверхности. — Быстрее!

Мы гребем к противоположному берегу, где держат оборону наши. Холодная вода сковывает движения, но спасательные жилеты помогают держаться на плаву. Пули взбивают фонтанчики рядом с нами.

— Прикройте Командира! — слышу крик Воронина с берега.

Огонь наших танков усиливается, давая нам шанс добраться до суши. Последние метры преодолеваем почти вползая — силы на исходе, намокшая одежда тянет вниз. Крепыш и Бывалый, наши здоровяки, выбегают нам навстречу, помогают выбраться на берег.

— Все живы-здоровы, Берлин брать будем? — спрашивает Воронин, когда нас затаскивают за каменный выступ, служащий укрытием.

— И до Берлина дойдем, — отвечаю я, отдышавшись. — Как обстановка?

— Душманы с той стороны, — кивает Воронин в сторону противоположного берега. — И американцы где-то рядом — слышно работу их двигателей. Ёкарный бабай!

— Мне кажется, я под водой рыбу видел, — вдруг говорит Шутник, улыбаясь. — Огромную такую. Плыла рядом с танком и плавниками как будто салютовала. Честное слово!

— Сотрясение у тебя, походу Шутник — хмыкает Док, проверяя повязку на плече Шутника.

— Зато теперь рыбам есть что посмотреть, — усмехается Шутник. — танк на дне, ни дать ни взять!

Новый шквал огня заставляет нас вжаться в землю. Пули высекают искры из камней, рикошетят с визгом.

— Нужно уходить отсюда, — говорю я, оценивая обстановку. — К горам. Там у них меньше шансов нас догнать с тяжелой техникой.

— Есть тропа через ущелье, — говорит Крепыш, указывая на темные силуэты гор впереди. — Если двигаться ночью, к утру можем выйти к перевалу.

— Мечтатель, как твоя рана? — спрашиваю я, заметив, что он держится за бок.

— Жить буду, — улыбается Мечтатель. — Просто царапина.

Воронин командует экипажам танков:

— Заглушить двигатели. Забрать все, что можно унести. Нам нужно двигаться налегке.

Бойцы быстро собирают боеприпасы, медикаменты, воду (которая так же на наше счастье, была оставлена в танках) — все, что может пригодиться в горах. Док проверяет состояние раненых — все могут идти самостоятельно, хотя некоторым придется тяжеловато.

— Я прикрою, — говорит Бывалый, устанавливая пулемет на камне. — Давайте короткими перебежками к тому выступу, видите?

Рядом с ним располагается Стрелок с СВД (Снайперская Винтовка Драгунова)

Он указывает на скальный выход метрах в пятидесяти от нас, за которым начинается подъем в горы.

Под прикрытием пулеметного огня Стрелка и Бывалого мы начинаем отходить — короткими перебежками, по двое-трое. Первыми уходят Док с ранеными, затем остальные. Я остаюсь с Даней и Ворониным прикрывать отход.

— Теперь вы, Дима, Толя — говорю я Стрелку и Бывалому, когда последняя группа скрывается за скальным выступом.

Стрелок с Бывалым кивают, делают последние выстрелы и быстро перебегает к нам. Мы отступаем следом, прикрывая друг друга. Пули взбивают пыль у наших ног, но погоня отстает — в темноте им трудно вести прицельный огонь.

За скальным выступом начинается крутой подъем. Горная тропа петляет между валунами, постепенно уводя нас все выше. Воздух становится прохладнее, дышать тяжелее, но никто не жалуется. Все понимают — остановка означает смерть.

Через несколько часов пути, когда огни преследователей остаются далеко внизу, мы делаем привал в небольшой расщелине, защищенной от ветра.

— Нужно отдохнуть, — говорю я, видя, как тяжело дышат бойцы. — Значит так. Час привала, потом двигаемся дальше.

Док сразу принимается за раненых, меняя повязки, проверяя состояние. Остальные распределяют запасы воды и остатки сухпайка.

— А я, ребята, под водой что-то видел, — говорит Малой, привалившись к камню. — Может, не рыбу, но… что-то было. Как будто лица в воде. Смотрели на нас.

— Опять свои байки травишь? — усмехается Рыжий, но в его голосе нет прежней злости.

— Не байки это, — неожиданно вступается Крепыш. — В этих горах многое случается, чего не объяснишь. Мне дед рассказывал про горных духов, которые перевалы охраняют.

— Духи? — переспрашивает Бывалый, подсаживаясь ближе к разговору. — Как в сказках?

— Не совсем, — качает головой Крепыш. — Дед говорил, это души древних воинов, которые здесь полегли. Они помогают своим и наказывают врагов. Но и своих могут наказать — за жадность, трусость или предательство.

— А я слышал странные звуки в горах, — говорит Бывалый. — Когда в прошлом месяце в дозоре был. Как будто вой, но не ветра, а словно кто-то кричит. Душу выворачивает.

— Это они проверяют, — кивает Крепыш. — В общем, испытание устраивают каждому, кто в их владения входит. Если выдержишь — пропустят, не выдержишь — заплутаешь навсегда.

— И что за испытание? — спрашивает Мечтатель, невольно придвигаясь ближе.

— Ну знаешь, у каждого свое, — отвечает Крепыш. — Кому-то нужно страх преодолеть, кому-то жадность. А кому-то — просто Родину свою вспомнить.

Воцаряется тишина. Каждый погружается в свои мысли, воспоминания о доме, о тех, кто ждет.

— А знаете, что вспомнилось? — вдруг говорит Шутник. — Когда с друзьями собираешься вечером, короче кино смотришь. Помните «Операцию Ы»? Вот где настоящая жизнь!

— «Кто не работает, тот ест! Учись, студент!» — цитирует Бывалый, улыбаясь.

— А я больше «Кавказскую пленницу» люблю, — говорит Малой. — «Птичку жалко!»

— Да ладно вам, — вступает Крепыш. — Настоящее кино — это «Высота». Там про людей, которые строят, создают что-то. Помните, как там главный герой говорил: «Настоящий человек познается в труде»? Вот вернусь — буду строить.

— А мне вроде как, «Белое солнце пустыни» по душе, — неожиданно говорит Стрелок, до этого молчавший. — Там Сухов такой… настоящий. Меткий, спокойный, за своих стоит горой. «Восток — дело тонкое, Петруха». И ведь здесь мы тоже на Востоке.

— И как Сухов, своих не бросаем, — кивает Даня.

— Товарищ командир, — обращается вдруг ко мне Рыжий, опустив взгляд в землю. — Скажите, а вы… вы верите, что мы выберемся отсюда? Я вот струхнул тогда на берегу…

Все затихают, ожидая ответа. Я смотрю на усталые, осунувшиеся лица своих бойцов. В их глазах — надежда, смешанная с отчаянием.

— Знаешь, Петя, — говорю я, — для меня Родина — это упрямство. То самое упрямство, которое помогает русскому человеку преодолевать невозможное. Когда все говорят «нельзя», а он берет и делает. Когда все кричат «погибнем», а он выживает назло всему. Вот это упрямство у нас в крови, у каждого из вас, у тебя. Поэтому я не просто верю — я знаю, что мы выберемся.

У Рыжего наконец-то глаза загорелись как раньше, энергично. Даже спину выпрямил.

— Держись, братва, щас будет смешно! — вдруг говорит Шутник, словно пытаясь разрядить обстановку. — Кто-то у дембеля спрашивает:

« —Эй, парень, расскажи, где служил-то?

Дембель недолго думает и отвечает с ухмылочкой:

— Недалеко от Парижа.

Все удивились, начинают расспрашивать подробнее:

— Это как так недалеко?! Где конкретно-то служил?

А он спокойненько так отвечает:

— В Челябинске.

Тут ржач пошёл, все ахнули:

— Фигассе недалеко! Это как понимать?!

А дембель невозмутимо так добавляет:

— Ну не знаю, ротный говорил, полетное время ракеты, до Парижа всего 12 минут.»

Бойцы смеются, и напряжение немного спадает.

— Ладно, — говорю я, поднимаясь. — Привал окончен. Собираемся и выдвигаемся. До рассвета нужно выйти к перевалу.

Отряд быстро сворачивается, и мы продолжаем путь. Тропа становится все круче, воздух — разреженнее. Идти трудно, но никто не жалуется.

Через несколько часов небо на востоке начинает светлеть. Мы выходим к перевалу — узкому проходу между двумя скалистыми вершинами. Отсюда открывается вид на долину и дальние горы, за которыми — граница и относительная безопасность.

— Привал десять минут, — командую я, видя, как тяжело дышат бойцы. — Стрелок, Даня — на разведку. Осмотрите перевал.

Пока двое уходят вперед, остальные располагаются среди камней. Музыкант, которому становится лучше, достает из кармана потрепанную губную гармошку — чудом уцелевшую после всех наших приключений.

— Давай, Братец, что-нибудь душевное, — просит Малой, опускаясь рядом с ним на камень.

Музыкант кивает и начинает тихо наигрывать мелодию «Синего платочка». Бойцы замолкают, слушая знакомую с детства песню. Музыкант, словно набравшись сил от музыки, начинает тихо петь:

— «Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч…»

Крепыш неожиданно подхватывает низким, но чистым голосом:

— «Ты говорила, что не забудешь ласковых, радостных встреч…»

Один за другим присоединяются остальные, и вот уже весь отряд поет негромко, но с чувством:

— «Сколько заветных платочков носим в шинелях с собой! Нежные речи девичьи помним в страде боевой…»

Я в этот момент ощущаю странное чувство — словно время свернулось в кольцо, и мы оказались частью какой-то бесконечной истории. Истории о войне и мире, о разлуке и встрече, о любви к своей земле.

Когда песня заканчивается, я поднимаюсь.

— Все, привал окончен. Выдвигаемся. Значит так, идем плотной группой, без растяжки. Тихий — на левый фланг, Стрелок — на правый. Даня — замыкающий.

Мы выстраиваемся и начинаем подъем к самой узкой части перевала. Тропа становится еще круче, приходится помогать друг другу — подтягивать, поддерживать.

— Осторожно! — предупреждает Малой, когда под его ногами осыпается мелкий щебень.

Мы замираем, пережидая короткий камнепад. Тропа становится всё уже, справа — отвесная скала, слева — обрыв в сотни метров.

— Держитесь за скалу, — командую я. — Даня, следи за тылом.

Медленно, шаг за шагом, мы продвигаемся по узкому карнизу. Через полчаса тяжелого пути тропа внезапно расширяется, выводя на небольшое плато, укрытое от ветра скальными выступами.

Далее вижу узкий проход между скал, похоже, ведет на северный склон.

— Идем, — решаю я. — Нельзя терять время.

Мы продолжаем путь. Проход между скал извивается подобно змее, но постепенно расширяется, превращаясь в удобную тропу, ведущую вниз по северному склону. Вскоре мы оказываемся в небольшой долине, окруженной высокими стенами гор.

— Ну, вроде, здесь безопасно, — говорит Тихий, осматриваясь.

Внезапно резкий свист рассекает воздух, и пуля впивается в камень рядом с головой Дани. Обращаю внимание что он хватается за грудь с медальоном окаменелого скорпиона. Помню это чувство, правда что ли пули отводит? Не до этого сейчас.

— В укрытие! — кричу я, толкая ближайших бойцов за скальный выступ.

Мы едва успеваем рассредоточиться, как новая очередь прошивает воздух. Стрелок отвечает короткими, точными выстрелами, давая нам время занять оборону.

— Да что за ерунда! Откуда они взялись? — кричит Крепыш, прижимаясь к скале.

— Обошли нас, ядреный корень! — отвечает Воронин, посылая очередь в сторону вспышек выстрелов.

Я быстро оцениваю ситуацию. Мы в ловушке — узкая долина, окруженная скалами, только один выход, который теперь перекрыт огнем противника.

— Как они узнали вообще про этот путь? — выкрикивает Даня, меняя магазин.

— Предательство, — доносится знакомый женский голос через мегафон. — Один из ваших навел нас. Или ты думал, что сможешь ускользнуть, Батя-Афган?

Чумакова. Снова она.

— Не слушайте! — кричу я. — Она пытается нас расколоть!

— «Сомнение — это начало мудрости,» — цитирует Чумакова через мегафон. — Достоевский, Федор Михайлович. Или ты слишком глуп для сомнений, Антоша?

Да от куда они все знают моё имя?

— Предлагаю в очередной раз выход, как цивилизованный человек, который хочет остановить бессмысленное кровопролитие — продолжает Чумакова. — Сдайте Батю-Афгана и Женю. Ваша война за Родину завершена, остальных отпустим. Вам не нужно умирать за их грехи.

— Никого не сдадим, Зараза! — кричит Рыжий, высовываясь из-за камня.

Пуля тут же впивается в камень рядом с его головой.

— «Духовный голод страшнее физического,» — снова Чумакова. — Знаешь, о чем я, Антоша? О том, как твои действия меняют реальность, убивая миллиарды. О том, как твое вмешательство порождает последствия, которые не исправить.

Бойцы переглядываются. В их глазах — недоумение и тревога.

— Накурились они там что-ли! — кричу я. — Держим оборону! Стрелок, Рыжий — огонь по правому флангу! Крепыш, Бывалый — прикрывайте левый! Даня, ищи обходной путь!

— Нет обходного пути, Батя-Афган, — голос Чумаковой становится почти ласковым. — Как нет его и во времени. Рано или поздно последствия догоняют каждого.

Ее люди усиливают огонь, прижимая нас к земле. Мы отвечаем короткими очередями, экономя боеприпасы.

— Командир, у меня идея, — шепчет Шутник, подползая ко мне. — Видите тот выступ? — он указывает на скалу над позициями противника. — Короче, я могу забросить туда гранату. Отвлечет их, даст нам шанс.

— Слишком опасно, — качаю головой.

— Другого выхода нет, — настаивает Шутник. — Я быстро. Я же не рассказывал, с двенадцати лет участвовал в соревнованиях по метанию гранат в скалах.

Я смотрю в его решительные глаза и понимаю — выбора нет.

— Хорошо. Мы прикроем. По моей команде — три короткие очереди, и сразу бросок.

Шутник кивает, достает последнюю гранату и снимает чеку, держа рычаг.

— Три… два… один… Огонь! — командую я.

Три автомата одновременно посылают короткие очереди в сторону противника. Воспользовавшись моментом, Шутник выскакивает из укрытия и мощным броском отправляет гранату по дуге к скальному выступу.

В этот момент со стороны противника раздается выстрел, и Шутник падает, схватившись за плечо.

— Да чтоб тебя, Миша! — кричит Малой, бросаясь к нему.

Граната взрывается, осколки и камни осыпаются на позиции противника. Раздаются крики боли.

— Сейчас! — командую я. — Прорываемся через левый фланг! Даня, Сталь — прикрывайте Шутника!

Мы бросаемся вперед, используя поднявшуюся пыль от взрыва, как завесу. Стрелок и Рыжий ведут интенсивный огонь, заставляя противника держать головы пониже.

— «Из двух зол всегда выбирайте меньшее,» — снова доносится голос Чумаковой. — Я даю вам последний шанс, Батя-Афган!

— А я тебе — шансов вообще не даю! — отвечаю я, выставляя автомат из-за камня и давая прицельную очередь туда, откуда доносится ее голос.

Глава 8. Три танкиста

Мегафон разлетается вдребезги после моего выстрела. Короткий женский вскрик, а затем яростная команда:

— Огонь! Всем огонь!

Пули градом барабанят по камням. Мы вжимаемся в укрытия, но долго здесь не продержимся.

— Шутник ранен! — кричит Малой, зажимая рукой плечо товарища.

Я быстро оцениваю обстановку. Склон позади нас слишком крут для отступления, единственный путь — через боевые порядки противника.

— Гранаты! — командую я. — По моему сигналу — забросать их и прорываться вниз по ущелью!

Бойцы достают гранаты. Шутник, несмотря на ранение, тоже готовит свою.

— Три... два... один... Огонь!

Пять гранат почти одновременно летят в сторону противника. Взрывы, крики, дым заполняет узкое ущелье.

— Вперёд! — кричу я, вскакивая первым.

Мы бросаемся в атаку сквозь дым. Стрелок идёт справа, короткими очередями подавляя огневые точки. Даня и Воронин прикрывают левый фланг. Малой поддерживает Шутника, который, стиснув зубы, продолжает стрелять из пистолета.

Внезапно перед нами возникает фигура в тактическом снаряжении — Чумакова. Её лицо искажено яростью, на плече темнеет кровавое пятно. Наши взгляды встречаются на долю секунды.

— Это не конец, Антоша, — шипит она, отступая в дым.

Ещё несколько выстрелов, и мы прорываемся через заслон. Люди Чумаковой отступают, не выдержав натиска.

— Быстрее! — командую я, когда мы выбегаем на крутую тропу, ведущую вниз. — Они скоро опомнятся!

Мы бежим, скользя и спотыкаясь, вниз по горной тропе. Сзади слышны выстрелы, но всё реже — преследователи отстают на крутом спуске.

Через полчаса, когда лёгкие горят от напряжения, я даю команду остановиться. Мы забираемся в расщелину между скал, надёжно скрытую от глаз.

— Док, осмотри Шутника, — говорю я, переводя дыхание.

Док быстро разрезает куртку раненого и осматривает плечо.

— Пуля прошла навылет, кость не задета, — докладывает он. — Повезло тебе, Миша.

— Ещё бы, ни дать, ни взять — морщится от боли Шутник. — Я ж везучий. Только вот байку про чемпиона по метанию гранат придумал. На самом деле всегда мимо кидал. А тут вдруг попал.

Это вызывает нервный смех бойцов. Напряжение постепенно спадает.

— Нужно найти укрытие понадёжнее, — говорит Воронин, выглядывая из расщелины. — Она не отступится. Ёкарный-бабай.

— Почему она так яростно охотится за нами? — спрашивает Тихий. — Как-бы, что ей нужно? И постоянно пургу какую-то несет.

Я обмениваюсь взглядами с Даней и Ворониным. Нашим странным объяснениям все равно они не поверят, да и не к месту голову забивать.

— Личные счёты, — отвечаю коротко. — Пойдём дальше. Так значит, я видел в карте этого района пещеры. Там сможем укрыться и перевязать Шутника нормально.

Мы двигаемся по горной тропе, спускаясь всё ниже. Малой поддерживает Шутника, помогая ему идти. Остальные прикрывают фланги, готовые в любой момент дать отпор преследователям.

Через час пути тропа приводит нас к тёмному зеву пещеры, уходящей глубоко в гору.

— Вот оно, наше убежище, — говорю я. — Тихий, Стрелок, проверьте вход. Док, займись Шутником. Остальные — устраивайте наблюдательные посты.

Бывалый и Крепыш находят сухие ветки и делают факелы. Пламя освещает мрачные своды пещеры, отбрасывая причудливые тени на стены.

— Жуткое местечко, — шепчет Малой, осматриваясь. — Кажется, будто здесь тысячи глаз следят за нами.

— Не накручивай себя, — отвечает Рыжий, но сам невольно вздрагивает, когда над головой проносится стая летучих мышей.

Мы продвигаемся глубже в пещеру, пока не находим большой зал с несколькими ответвлениями и небольшим подземным ручьём.

— Здесь и устроимся, — решаю я. — Док, как Шутник?

— Жить будет, — отвечает Док, заканчивая перевязку. — Но нужен покой и антибиотики. У меня осталось немного.

Малой помогает Шутнику устроиться поудобнее, подложив под спину свой рюкзак.

— Спасибо, брат, — слабо улыбается Шутник. — Без тебя бы не дотянул.

— Да ладно, — отмахивается Малой. — Я ещё с тобой на свадьбе погуляю. Только кто тебя, ёлки-палки, такого страшного возьмёт?

— Это я-то страшный? — возмущается Шутник. — На себя посмотри, я когда тебя в первый раз увидел, креститься начал!

Бойцы смеются, и атмосфера немного налаживается. Звук от тихих капель воды эхом разносится по пещере, создавая странную, почти мистическую атмосферу.

— Знаете, — вдруг говорит Тихий, глядя на пляшущие тени от костра, — я в детстве всегда боялся темноты. Мне казалось, там что-то прячется. — А сейчас понимаю, что не тьмы нужно бояться, — продолжает Тихий, — а того, что война может сделать с душой. Иногда ловлю себя на том, что привыкаю к чужой боли, к смерти... и это страшнее любой темноты.

В пещере наступает тишина, только монотонное капание воды нарушает её.

— Ты не один такой, брат, — неожиданно говорит Воронин. — Бояться — это нормально. Плохо, когда страх начинает тобой управлять. Тогда ты уже не человек, а животное.

— А я вот боюсь пошутить, и никто не засмеётся, — вдруг говорит Шутник, морщась от боли в плече. — Представляете? Стою такой весь из себя, выдаю лучшую шутку, а в ответ — тишина.

Секунда молчания, а потом все разражаются смехом.

— Ну, знаешь, этому точно не бывать, Шутник, — говорит Крепыш, хлопая его по здоровому плечу. — Вы с Малым мёртвого заставите смеяться!

— А ты чего боишься, Крепыш? — спрашивает Музыкант, настраивая свою губную гармошку.

Крепыш задумывается, его обычно уверенное лицо становится серьезным.

— Боюсь не оправдать ожиданий семьи, — наконец признаётся он. — Отец всегда говорил, что я должен стать опорой для них. А тут война... Кто знает, вернусь ли я таким, каким ушёл.

— Все мы вернёмся другими, — замечает Стрелок, проверяя затвор автомата. — А я вот боюсь, что мой пёс Валет меня не дождётся. Старый уже, седьмой год пошёл.

— А ты ему писал? — спрашивает Малой.

— Писал, конечно, — серьёзно отвечает Стрелок, и только по блеску в глазах видно, что он шутит. — Каждую неделю. Только он читать не умеет, балбес.

Снова взрыв смеха.

— А я боюсь, как сказать, ну что война убьёт во мне творчество, — тихо говорит Мечтатель. — Вы знаете хочу после службы книги писать, о людях, о жизни... А теперь вот думаю — о чём писать, кроме смерти?

— Будешь писать о нас, как и хотел, здесь не только смерть — отвечает ему Бывалый. — О том, пиши как мы здесь братьями стали. Это тоже жизнь, понимаешь?

Мечтатель улыбается и кивает, что-то записывая в свой блокнот.

— А я предателем боюсь стать, — неожиданно признаётся Рыжий, и все замолкают, вспоминая недавний эпизод у реки. — Вот теперь это мой главный страх. За вас, мужики, за каждого жизнь отдам и глазом не моргну. Обещаю, будьте уверены!

— Я, брат, и не сомневаюсь, — говорю я, встречаясь с ним взглядом.

— Мне кажется страшно, не спасти товарища, — вздыхает Док, проверяя свою медицинскую сумку. — Каждый раз, когда кто-то ранен, думаю — а вдруг не справлюсь? Вдруг недостаточно знаний, или лекарств, или просто сил?

— У тебя руки золотые, Лёша, — говорит Шутник. — Если б не ты, я бы уже три раза склеил ласты.

— А я боюсь, что война затянется и перейдет на нашу территорию, — говорит Бывалый, разжигая небольшой костёр из сухих веток. — Уж лучше здесь я буду гада долбить, чем у родного порога.

Ребята одобрительно кивают головами.

— А мне страшно, что война убьёт музыку, — признаётся Музыкант, теребя гармошку. — Или что оглохну от взрыва и никогда больше не услышу ни мелодий, ни птиц, ни голоса матери.

— Этого мы точно не допустим что бы страна потеряла такого выдающегося артиста — Подбадривает Малой.

— Вот если Родины не будет, — вдруг говорит Воронин, и его обычно жёсткое лицо становится уязвимым. — Мне мир без неё не нужен. Всю жизнь ей отдал. Но пока у нас такая по-настоящему золотая молодежь, можно спать спокойно.

— А я ногу повредить боюсь, — признаётся Скорый. — Спортсменом тогда не стать.

— Будешь, — уверенно говорит Крепыш. — Ещё на Олимпиаде за тебя болеть будем.

— А ты, Даня? — спрашивает Малой. — Чего боишься?

Даня долго молчит, потом отвечает:

— Боюсь не найти своего места в мире. Словно я между двух берегов — и ни к одному не могу пристать.

Бойцы задумчиво кивают, хотя вряд ли до конца понимают, о чём он говорит. Только мы с Ворониным обмениваемся понимающими взглядами.

— А вы, командир? — спрашивает Мечтатель. — Вы чего боитесь?

Я делаю серьёзное лицо:

— Боюсь, что всех врагов Родины перебью, и вам не останется.

Пещера взрывается хохотом. Даже вечно серьёзный Стрелок смеётся, запрокинув голову.

— Товарищ командир, — говорит хрипло Шутник, рана всё же сказывается, но шутить перестать не может — вы как тот старший лейтенант из анекдота. Спрашивает, значит, старший лейтенант: "Рядовой, почему ты гору не взял?" А тот отвечает: "Товарищ ст. лейтенант, она тяжёлая, я поэтому решил в обход пойти!"

Новая волна смеха прокатывается по пещере.

— А у нас в учебке был случай, — начинает Бывалый. — Ну, дело такое, на горном полигоне один солдат поскользнулся и скатился с перевала на пятой точке. Метров триста пролетел, весь в снегу, но целый. Встал, отряхнулся и кричит наверх: "Товарищ сержант, я первый на позиции!" Все ржали, а сержант его в "горные лыжи" записал и потом всегда вперёд посылал — мол, у тебя опыт скоростного спуска.

— Смотри-ка, у нас тут свой горнолыжник есть, — хмыкает Рыжий, кивая на Шутника. — Ты как гранату кинул — так красиво в воздухе перевернулся, когда Малой тебя с ног сбил.

— Да, только я без лыж и в штаны чуть не наложил, — признаётся Шутник, сквозь боль. — Думал, всё, сейчас накроет.

Посмеялись и на какое-то время наступила задумчивая тишина.

— А давайте душу греть, — предлагает вдруг Музыкант. — А то что-то совсем мрачно становится.

Он наигрывает первые ноты знакомой мелодии на своей гармошке. Крепыш первым подхватывает:

— На границе тучи ходят хмуро, край суровый тишиной объят...

— Врагу не сдаётся наш гордый Варяг, пощады никто не желает! — вступает Рыжий, путая слова.

— Не та песня, балбес! — смеётся Малой. — "Три танкиста"!

— Да я знаю, — отмахивается Рыжий. — Просто у меня дед на флоте служил, вот и вспомнилось.

Музыкант начинает сначала, и теперь все правильно подхватывают:

— На границе тучи ходят хмуро, край суровый тишиной объят. У высоких берегов Амура часовые Родины стоят!

Песня разносится по пещере, отражаясь от стен, создавая странное эхо, словно поёт невидимый хор. В этот момент мы не солдаты на чужой войне, а просто русские парни, вспоминающие дом.

— Там врагу заслон поставлен прочный, там стоит, отважен и силён, у границ земли дальневосточной броневой ударный батальон!

Когда доходим до припева, даже обычно молчаливый Тихий поёт во весь голос:

— Три танкиста, три весёлых друга — экипаж машины боевой!

Песня заканчивается, и в пещере снова воцаряется тишина, но теперь уже не такая гнетущая. Словно музыка очистила воздух, прогнала страхи.

— Эх, сейчас бы танк, — вздыхает Крепыш. — Я бы этой Чумаковой показал, где раки зимуют.

— Ещё покажешь, — говорю я. — Все мы ещё покажем. А сейчас нужно отдохнуть. Разбиваемся на смены для дежурства. Первыми заступают Стрелок, Бывалый и Скорый. Через два часа — смена.

Бойцы устраиваются на отдых, расстилая плащ-палатки на каменном полу. Шутник, благодаря обезболивающему от Дока, быстро засыпает. Остальные тоже постепенно погружаются в сон, измученные долгим переходом и боем.

Я сижу у входа в основной зал пещеры, наблюдая за спящими бойцами. Ко мне подсаживается Воронин.

— Что думаешь, Батя-Афган? — тихо спрашивает он. — Чумакова и Голодков не отступятся.

— Знаю, — киваю я. — Но у нас нет выбора. Мы должны довести ребят до границы.

— Что ей от нас нужно? — хмурится Воронин. — Я ведь тоже... Ядреный корень. Почему она охотится именно за тобой?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Но она называет меня "нарушителем" и "виновником катастрофы". Что-то я сделал или сделаем... что изменит ход истории.

— Мы уже изменили, — качает головой Воронин. — Самим своим присутствием здесь. И будущее всегда можно изменить, все остальное сказки.

Мы молчим некоторое время. Воронин достает из кармана потертую фляжку, делает глоток и протягивает мне.

— За Родину, — говорит он тихо.

Я принимаю фляжку, отпиваю. Спирт обжигает горло.

— За Родину, — эхом отзываюсь я.

— Знаешь, Батя-Афган, — начинает Воронин, глядя на спящих солдат, — под Сталинградом в сорок втором мы три дня держали один дом. Девять человек против роты фашистов. Боеприпасы закончились, вода тоже. Мой командир, капитан Неверов, собрал нас и сказал: "Мужики, Родина — это не точка на карте. Родина — это люди, которые помнят друг о друге. Пока хоть один из нас жив — жива и Родина". Мы выстояли тогда. А знаешь почему?

— Почему? — спрашиваю я, хотя догадываюсь об ответе.

— Потому что каждый из нас был готов умереть, чтобы другие жили. Так и с этими пацанами, — он кивает на спящих бойцов. — Они еще не до конца понимают, но уже чувствуют. Родина — это когда ты часть чего-то большего, чем ты сам.

Я смотрю на лица молодых солдат, освещенные тусклым светом угасающего костра.

— Мой отец погиб здесь, в Афганистане, — говорю я тихо. — Хороший был мужик. Строгий, но справедливый. Всегда говорил: "Сынок, главное в жизни — это не сколько ты прожил, а как". Нас душманы зажали. Меня, брата моего Олега и Батю. Так он умирающую лошадь взрывчаткой обмотал и на ней в самую гущу врагов. Спас нас. Мне до него очень и очень далеко. Как говорит Даня, у него всё по-человечьи было.

Воронин молча кивает.

— Знаешь, Батя-Афган, лукавишь ты ,когда говоришь что очень далеко тебе до Бати. Он бы тобой гордился, — говорит он после паузы. — То, что ты делаешь для этих ребят... Родина точно тобой гордится. Я рад, что воевал в Великую Отечественную, ради будущего таких парней, как ты, как эти пацаны.

Его голос становится тише, в нем слышится усталость прожитых лет и одновременно — удивительное спокойствие.

— Вы стоили того, не просто так я прожил жизнь, — продолжает он. — Теперь лишь бы пацаны выжили, а там... — он делает неопределенный жест рукой, — а там все равно. Там уже Клавдушка любовь моя и Серега, брат, заждались. Что-то я задержался тут.

— Брось, нам ещё жить и жить. Раз стал ты снова молодым по воле судьбы, или Господа, значит точно не просто так. Как говорится, «Хорошую религию придумали индусы».

Мы отпиваем ещё из фляги.

— От куда кстати фляга?

— В танке была, когда под водой шли.

— Понятно. Ладно выведем мы пацанов, Миша, — говорю я твердо, называя его настоящим именем. — Чего бы это ни стоило.

— Знаю, — кивает он. — Потому и пошел с тобой. В тебе то же, что было в лучших командирах, с которыми мне довелось воевать. Ответственность за своих людей. Знаю я что, единственный твой страх, за этих пацанов. Можешь не бояться, выведем.

Мы снова замолкаем, прислушиваясь к звукам пещеры. Капель воды, тихое дыхание спящих, потрескивание догорающего костра...

И вдруг — едва уловимый шорох у входа в пещеру.

Мы с Ворониным обмениваемся быстрыми взглядами. Он бесшумно поднимает автомат, я жестом указываю на спящих бойцов — нужно разбудить, но тихо.

Я ползу к ближайшим — Дане и Стрелку, осторожно трясу их за плечи. Они просыпаются мгновенно, без звука, как настоящие солдаты. По моим жестам понимают — враг близко.

Один за другим бойцы просыпаются, бесшумно проверяют оружие. Малой и Док помогают Шутнику отползти в глубину пещеры, за каменный выступ.

Шорохи у входа становятся отчётливее. Слышны приглушённые голоса, лучи фонарей скользят по стенам главного коридора.

— Мы в ловушке, — шепчет Рыжий.

— Здесь должен быть другой выход, — отвечаю я. — Воздух движется, чувствуете?

Действительно, в глубине пещеры ощущается слабое движение воздуха — значит, есть другой проход наружу.

— Крепыш, Тихий, — шепчу я, — найдите запасной выход. Остальные — готовимся к бою. Даня, ты отвечаешь за раненых.

Пока двое бойцов исследуют тёмные ответвления пещеры, мы занимаем позиции за каменными выступами. Шаги в коридоре всё ближе.

— Я знаю, что вы здесь, Антоша, — раздаётся голос Чумаковой. — Выхода нет. Мои люди блокировали все пути отступления.

— Думаю, она блефует насчёт всех выходов, — шепчет Даня. — Откуда ей знать планировку пещеры?

— Не недооценивай её, — отвечаю я. — Она подготовилась.

В этот момент возвращается Крепыш, глаза его горят возбуждением, не смотря на раны:

— Нашли! Там есть узкий лаз, ведёт куда-то вниз. Тихий пролез первым, говорит — там целая система пещер.

— Сколько времени нужно, чтобы всем пройти? — спрашиваю я.

— Минут десять, не меньше, — отвечает Мечтатель.

Глава 9. Тайна подземелий

— Бывалый, веди всех к запасному выходу, — командую шепотом. — Стрелок, Сталь, Рыжий — прикрываем отход. Малой, помоги Шутнику. Остальные держим строй. Мечтатель как состояние? Махает в ответ, как будто все в порядке, но я вижу что антибиотики начинают отпускать и состояние может резко ухудшится.

Шаги в туннеле становятся громче. Бойцы один за другим скрываются в узком проходе, ведущем вглубь горы. Я остаюсь последним, прикрывая отступление. Луч фонаря врагов уже скользит по главному залу пещеры.

— Гранату, — шепчет Воронин, доставая из разгрузки РГД.

Я киваю. Это задержит преследователей и, возможно, обрушит часть свода, выигрывая нам время.

Воронин выдергивает чеку, выжидает три секунды и бросает гранату к входу в зал. Мы нырям в узкий лаз. За спиной грохочет взрыв, эхом разносящийся по пещере. Сверху сыплются камни и пыль. Несколько крупных глыб обрушиваются прямо у входа в наш тоннель, запечатывая его.

— Бегом! — командую я, подталкивая бойцов вперед.

Мы продвигаемся по узкому проходу, освещая путь тусклыми фонарями. Тоннель то сужается, заставляя нас протискиваться боком, то расширяется в небольшие залы. Капли воды падают с потолка, где-то вдалеке слышится тихий гул подземной реки.

Внезапно из-за поворота доносится крик:

— Командир! Скорый ранен!

Мы бросаемся вперед и видим: Скорый лежит на земле, его нога неестественно вывернута — попал в расщелину между камнями. Рядом с ним Крепыш с рваной раной на плече — зацепился об острый выступ в темноте.

— Док! — зову я.

Док уже склоняется над ранеными, быстро осматривая повреждения.

— У Скорого сложный перелом голени, у Крепыша глубокая рваная рана. Шутнику тоже хуже — началось воспаление. Мечтатель на бодрячках, от антибиотиков, но тоже временно.

— Сможем двигаться дальше? — спрашиваю я, вглядываясь в темноту тоннеля позади нас. Пока погони не слышно, но это вопрос времени.

— Придется, — отвечает Док. — Скорого понесем, остальные смогут идти.

Бывалый и Стрелок сооружают импровизированные носилки из автоматов и плащ-палаток. Укладываем на них Скорого, который стискивает зубы, стараясь не стонать от боли.

— Держись, братец, — говорит ему Малой. — Скоро выберемся.

— Ну что, за ерунда, сам вот так по глупости… Куда выберемся? Мне теперь олимпиады не видать… — хрипит Скорый. — Мы даже не знаем, куда ведет этот тоннель.

— Куда бы он ни вел, — отвечаю я, — там лучше, чем здесь с Чумаковой за спиной. Олимпиада не ждет, всё будет!

Мы продолжаем путь. Тоннель постепенно расширяется, потолок становится выше. Теперь можно идти в полный рост, не сгибаясь. Воздух становится свежее, где-то впереди, видимо, есть выход на поверхность.

После часа пути делаем привал в небольшом зале с подземным ручьем. Док обрабатывает раны, дает обезболивающее. Скорый бледен, но держится. Крепыш морщится, когда Док зашивает его плечо, но не издает ни звука. Мечтатель всё более с мутным взглядом. Шутник время от времени словно может отключится.

— Слушайте, братцы, а ведь мы в настоящих древних катакомбах, — вдруг говорит Малой, рассматривая стены. — Смотрите, тут даже какие-то знаки высечены.

Мы подходим ближе. Действительно, на гладкой части стены видны странные символы — спирали, зигзаги, изображения животных.

— Стало быть, здесь люди бывали задолго до нас, — кивает Бывалый. — Мой дед рассказывал, что во многих горах есть подземные ходы, созданные древними воинами.

— Для чего? — спрашивает Мечтатель, завороженно проводя пальцами по символам, его взгляд и вялые движения все больше меня беспокоят.

— Говорят, они прятали в горах сокровища, — отвечает вмешавшийся в разговор Малой. — Золото, драгоценности. Но их охраняют тени, которые не пускают чужаков.

— Какие еще тени? Опять брешешь! — фыркает Рыжий, но в его голосе слышится нервозность.

— Духи древних воинов, — серьезно говорит Малой. — Они оставляют знаки на стенах, чтобы предупредить или направить путников. Вот эти спирали — символ перехода между мирами.

— Лучше не искать, что спрятано, — предостерегает Бывалый. — Мой дед говорил, что кто ищет сокровища — находит смерть. Такие дела.

— А я слышал, — подхватывает Тихий, — что вроде бы тени являются только тем, у кого чистые помыслы. Если идешь с миром — они укажут путь. Если со злом — заведут в ловушку.

— Хватит сказок, — обрывает Воронин. — Нам нужно двигаться дальше. Отдохнули — и в путь.

Мы собираемся, поднимаем носилки со Скорым и продолжаем движение. Тоннель ведет все дальше вглубь горы, временами разветвляясь. На развилках я выбираю путь, ориентируясь на движение воздуха — туда, где он свежее.

Шаги эхом отражаются от каменных стен. Капли воды монотонно стучат, отсчитывая время. Затянувшееся молчание давит на психику.

— Знаете, что меня всегда вдохновляло? — вдруг говорит Музыкант, нарушая гнетущую тишину. Его голос звучит неожиданно громко в замкнутом пространстве пещеры. — Расцвет самодеятельности в шестидесятых-семидесятых. Каждый завод, каждый колхоз имел свой хор, ансамбль…

— Да ладно! — перебивает его Рыжий. — Про песни-пляски вспомнил. Самое время!

— А что? — не сдается Музыкант. — Думаешь, это мелочь? Люди после смены не водку пили, а пели, играли, танцевали. Не для денег — для души. Как бы там не было, мой отец в заводском оркестре трубачом был. Говорил, уставший придёшь, а как на репетицию — будто крылья вырастают.

— Это да, дело такое — неожиданно поддерживает его Бывалый. — Моя мать в сельском хоре пела. Как вспомню — мурашки по коже. Соберутся бабы после работы в поле — и такие песни… до слёз.

— Деревня это хорошо, — хмыкает Стрелок, переходя на другую сторону носилок. — Но вот первый полёт Гагарина в космос…

— Эх, не начинай опять про космос, — отмахивается Рыжий. — Уже сто раз слышали.

— А ты послушай в сто первый! — вступается за Стрелка Даня. — Представляете, так-то всего шестнадцать лет после войны, страна ещё в руинах…

— А мы — в космос! — подхватывает Стрелок, глаза его загораются. — «Поехали!» — и весь мир замер.

— Ну да, круто, конечно, — соглашается Рыжий.

— Ну знаешь, мой дед тогда на заводе работал. — подхватывает Крепыш, морщась от ранения — Рассказывал, как все на улицу высыпали, обнимались с незнакомыми людьми, плакали от радости. Старики, прошедшие войну, стояли и рыдали как дети.

— Точно! — оживляется Мечтатель. — Мой дед тоже рассказывал. Говорил, это был единственный день, когда весь мир нам завидовал без всякой злобы. Просто восхищались.

В этот момент Скорый стонет от боли — носилки задели выступ скалы.

— Осторожнее, — напоминает Док, который идет рядом, контролируя состояние раненого. — Скорому нужен покой. Эх, сейчас бы в госпиталь его… Всегда гордился нашей медициной, — говорит он, проверяя повязку Скорого. — В мире нет такой системы здравоохранения. Бесплатная, доступная всем — так сказать, от чабана в горах до академика в столице.

— Да ладно, — морщится Рыжий. — В очередях сидеть — какая радость?

— Лучше в очереди посидеть, чем без помощи остаться, — возражает Док. — В Америке, знаешь, сколько стоит операция аппендицита? Полгода работать надо! Пока заработаешь загнешься, а у нас все бесплатно, для людей.

— А откуда ты знаешь, шпион? — подозрительно щурится Рыжий.

— Журнал «Америка» читал, — находится Док. — Там всё написано, так сказать, черным по белому.

Тоннель резко сужается, и нам приходится маневрировать с носилками, пробираясь боком.

— Развитие медицины — это в общем хорошо, — говорит Крепыш, когда мы преодолеваем узкий участок. — Но вот что меня по-настоящему вдохновляет — это как мы после войны поднимались. Мой дед с войны пришел без ноги, а уже через месяц на завод устроился. Город в руинах, есть нечего, а они работали по двенадцать часов. Без нытья, без жалоб. Потому что знали — для своих детей строят.

— А я вот короче, телевидение вспоминаю, — улыбается Шутник, которого поддерживает Малой. — Первые «Голубые огоньки», концерты. У нас телевизор один на всю улицу был, у соседа Петровича. Так на Новый год вся улица у него в квартире собиралась. Детей вперёд сажали, взрослые стоя смотрели. И никто не жаловался.

— А помните «Кабачок 13 стульев»? — подхватывает Бывалый. — Отец говорил, в день показа улицы пустели. Все — к телевизорам.

— Кабачок — как бы там не было, это уже потом, — вмешивается Музыкант. — А начиналось всё с КВН! Не с юмористической передачи, а с телевизора такого. «Кенигсон, Варшавский, Николаевский» — по первым буквам фамилий создателей.

— Оба на. А ты откуда знаешь? — удивляется Рыжий.

— Интересуюсь историей техники, — пожимает плечами Музыкант.

— А меня больше всего запуск первого спутника вдохновляет, — неожиданно говорит Малой. — Пятьдесят седьмой год. Бип-бип-бип на весь мир! Американцы в панике, газеты пишут про «русскую угрозу с неба». Вот так «Ёлки-палки»!

— Да, момент был! — подхватывает пошатывающийся Мечтатель. — Дед рассказывал, что западные газеты писали: «Русские могут теперь из космоса подслушивать все наши разговоры!»

— Ага, так и было! — смеётся Шутник. — Сидел наш мужик в спутнике с блокнотиком и записывал.

Все, даже раненые, улыбаются этой шутке.

— Смейтесь, смейтесь, — хитро щурится Малой. — А ведь реально такой переполох был, что американцы весь свой космический бюджет пересмотрели. Думали, мы уже и на Луну собрались.

— Ну и правильно думали, — кивает Тихий, неожиданно включаясь в разговор. — Мы и собирались.

— Тихий сегодня не на шутку разговорился! — восклицает Шутник. — Такое даже запуск спутника не вызвал бы!

— Просто я обычно молчу, когда глупые вещи говорят, — парирует Тихий с неожиданной для него прямотой. — А вот когда вроде-бы что-то умное, тогда и я подключаюсь.

Мы выходим в довольно просторный зал с несколькими ответвлениями. Здесь можно сделать привал. Бережно опускаем носилки на землю, Скорый стискивает зубы, но не стонет.

— Ну, раз уж Тихий разговорился, — улыбается Даня, — расскажи, что тебя вдохновляет?

Тихий неловко поводит плечами, будто смущаясь внезапного внимания.

— Освоение целины, — говорит он после паузы. — Как-бы моя мать там познакомилась с отцом. Представляете? Тысячи молодых людей добровольно бросили города, уехали в голую степь. Жили в палатках, зимой мёрзли так, что вода в кружках за ночь в лёд превращалась.

— И что в этом вдохновляющего? — морщится Рыжий. — Мучения какие-то.

— Это не мучения, а… — Тихий ищет слово, — Вроде… настоящая жизнь. Они были первыми. Понимаете? После них оставались города, посёлки, дороги. А не пустота, как после войн.

Последние слова звучат неожиданно горько. В пещере повисает тишина, нарушаемая только капелью воды.

— Ну, не знаю, как сказать — наконец говорит Мечтатель. — У меня вот бабушка была библиотекарем в сельской библиотеке. Рассказывала, как в двадцатые годы, в разгар Гражданской, книги на телеге по деревням возила. Мужики с фронта приходили — неграмотные многие. А она их читать учила. Вечерами, после работы в поле. При лучине.

— Серьёзно? — недоверчиво переспрашивает Стрелок. — И что, научились?

— Представь себе! — с жаром отвечает Мечтатель. — У бабушки до сих пор письма хранятся. От бывших учеников. Один профессором стал, в Москве.

— А мой прадед в Гражданскую за красных воевал, — вдруг говорит Рыжий. — Потом всю жизнь этим гордился. Показывал мне шрамы от сабли белогвардейца. Говорил: «Петька, запомни — мы кровью свободу добывали!». У меня и дед воевал и отец и вот теперь и я тоже…

— Ты-то сам чем гордишься? — спрашивает его Воронин. — Что тебя вдохновляет?

Рыжий неожиданно смущается.

— Да так… Ну, мне всегда был интересен Кубинский ракетный кризис шестьдесят второго. Когда мы американцам показали, кто в доме хозяин.

— Ну, ничего, себе. Ты что? — удивлённо спрашивает Док. — Это же чуть до ядерной войны не дошло.

— Вот именно! — с жаром восклицает Рыжий. — А мы не спасовали! Хрущёв сказал: «Вы нас пугаете, а мы не пугаемся!»

— Ну-ну, — качает головой Воронин. — На самом деле там всё сложнее было. Но тебе сейчас главное — об этом не думать. Нам бы отсюда выбраться.

— Кстати, о выходе, — говорю я, прислушиваясь к звукам пещеры. — Чувствуете? Сквозняк усилился. Значит, где-то рядом есть выход.

— Меня вообще многое вдохновляет в нашей истории. — Включается в разговор Воронин — Но больше всего — Победа сорок пятого и то, как страну восстанавливали после. Вот это было время! Полстраны в руинах, а через пять лет — новые города стоят и всё зеленное!

— Это да, — задумчиво говорит Крепыш, по нему тоже видно что рана в плече, все больше дает о себе знать. — Мой дед рассказывал, как они завод восстанавливали. От цехов одни стены остались, а они станки прямо под открытым небом ставили, брезентом накрывали и работали. Зимой! При минус тридцати!

— Товарищ командир, я анекдот вспомнил, — внезапно говорит, в любом состояние неугомонный Шутник. — Солдат жалуется: «Товарищ сержант, в пещере темно!» Сержант отвечает: «Рядовой, так включи мозги, говорят они от умной мысли светятся!», Солдат шёпотом: « Так и от вас света нет… »

— А у нас в учебке случай был, — подхватывает Малой. — Один парень на учениях в пещере нашёл старую флягу. Весь взвод сбежался — думали, сокровище нашёл. Он её торжественно открывает, а там вода, которая там лет двадцать простояла. Такая вонь пошла — из пещеры все выбежали. А этот герой потом всем говорил: «Я нашёл оружие массового поражения, от одного запаха духи на другой конец Афгана сбегут!»

— Пещеры — вообще места особые, — говорит Бывалый. — Мой дед на Карельском перешейке воевал. Ну, дело, такое, там финны из пещер и подземных ходов настоящие крепости сделали. Так наши разведчики в одной такой пещере нашли карту всех укреплений, потому что кто-то из финнов её случайно обронил. Благодаря этой находке целый укрепрайон взяли с минимальными потерями.

— Эх, сейчас бы нам такую находку, — вздыхает Крепыш. — Карту, где выход из этих катакомб обозначен.

— Ничего, выберемся, — говорю я, прислушиваясь к движению воздуха. — Чувствуете? Сквозняк усиливается. Значит, выход недалеко.

После короткого отдыха мы продолжаем путь. Тоннель постепенно расширяется, стены становятся более гладкими, будто обработанными инструментами, а не природой.

— В общем-то странно, — говорит Даня, проводя рукой по стене. — Смотрите, здесь явно работали люди.

Он прав. Чем дальше мы идем, тем очевиднее становится, что эту часть пещеры кто-то переделывал. Потолок выровнен, пол выложен каменными плитами, местами даже сохранилась электропроводка, вмурованная в стены.

— Это не пещера, а бункер какой-то, — замечает Стрелок. — Вроде как военный объект?

— Может, душманы здесь базу устроили? — напрягается Рыжий, перехватывая автомат поудобнее.

— Не похоже на работу душманов, — качаю головой. — Слишком… профессионально. Американцы если только.

Мы продвигаемся дальше, соблюдая предельную осторожность. Воронин и Стрелок идут впереди, проверяя путь. Внезапно тоннель заканчивается массивной металлической дверью.

— Вот это да, — шепчет Малой, теребя край кармана на штанах. — Как в фильме про шпионов.

Дверь выглядит внушительно: толстая сталь, герметичный уплотнитель по периметру, большое колесо запорного механизма в центре. Но что самое удивительное — она слегка приоткрыта.

— Кто-то был здесь до нас, — тихо говорит Воронин. — И совсем недавно.

Я подхожу к двери, осматриваю ее. На металле видны следы свежей ржавчины там, где механизм был недавно разблокирован.

— Будьте готовы ко всему, — командую бойцам. — Стрелок, Даня, Сталь — первыми. Остальные прикрывают раненых.

За дверью — неожиданно яркий свет, заставляющий нас зажмуриться после долгого пребывания в полумраке пещер. Когда глаза привыкают, мы видим длинный коридор с белыми стенами и несколькими боковыми ответвлениями. На стенах — таблички с надписями на русском и на английском.

— «Лаборатория биохимических исследований», — читает Мечтатель ближайшую табличку. — «Посторонним вход воспрещен».

— Да чтоб тебя? — выдыхает Рыжий. — Секретная лаборатория? Здесь, в Афганистане?

Мы осторожно продвигаемся по коридору. Везде чисто, ни пыли, ни следов запустения. Освещение работает — хотя и не везде, многие лампы перегорели.

— Раз есть электричество, — замечает Док. — Должен быть генератор.

— Или аккумуляторы, — добавляет Даня. — Аварийное освещение может работать годами.

Первая комната, в которую мы заглядываем, оказывается небольшим кабинетом с письменным столом, шкафом для документов и несколькими стульями. На столе — пишущая машинка и стопка бумаг, покрытых тонким слоем пыли.

Мечтатель подходит к столу, берет верхний лист.

— «Отчет о проведении эксперимента № 17. Испытуемый демонстрирует признаки адаптации к темпоральным флуктуациям…» — он хмурится. — Что за темпоральные флуктуации?

— Положи на место, — резко говорю я. — Так значит, ничего не трогайте.

Что-то в этом месте вызывает у меня тревогу. Смутное чувство, будто я уже был здесь… или должен был быть.

Мы продолжаем осмотр. Следующая комната оказывается лабораторией с длинными столами, заставленными колбами, пробирками и странными приборами, назначение которых не очевидно. У дальней стены — большая металлическая конструкция, напоминающая кабину или капсулу, с множеством проводов и трубок.

— Что это за место, ёлки-палки? — шепчет Малой. — Что они тут делали?

— Эксперименты, — тихо отвечает Воронин, и в его голосе слышится странная нотка. — Эксперименты над людьми.Я уже подобное видел. Ядре-е-ен батон!

Он указывает на стену, где висят фотографии. На них — люди в больничных халатах, подключенные к странным аппаратам. У некоторых на лицах застыло выражение ужаса, у других — полное отсутствие эмоций, как у кукол.

— Господи, — выдыхает Док, подходя ближе. — Это… это, что это?

В этот момент из глубины лаборатории доносится металлический звук — будто что-то упало на пол. Мы замираем, прислушиваясь. И снова — теперь отчетливо слышны шаги.

— Мы не одни, — шепчу я. — Приготовиться.

Мы занимаем позиции, укрываясь за лабораторными столами и шкафами. Шаги приближаются — медленные, уверенные. И вот в дверном проеме появляется фигура в белом халате.

Глава 10. На безымянной высоте

— Я — доктор Шутников! — торжественно объявляет Шутник, пошатываясь и держась за дверной косяк. Он каким-то образом нашёл в соседнем помещении белый лабораторный халат и нацепил его поверх формы. — Сегодня я буду принимать пациентов с диагнозом «застрял в пещере».

— Вот зараза, Шутник! — выдыхает Рыжий, опуская автомат. — Ты нас напугал до усрачки!

— Шутник, мать твою! — Я выхожу из-за укрытия. — Какого чёрта ты бродишь один? Да ещё с ранением!

— Да я короче… — Шутник виновато улыбается, но в глазах пляшут чёртики, — там комната отдыха с кушетками. Док мне обезболивающего вколол, так я решил осмотреться. Нашёл склад с халатами и не удержался.

— А если бы здесь был враг? — строго спрашивает Воронин.

— Так у меня же есть план! — Шутник распахивает халат, демонстрируя пистолет за поясом. — Я бы сказал: «Простите, товарищ душман, я заблудился, не подскажете, где тут туалет?» И пока он думал, выстрелил бы!

Несмотря на серьёзность ситуации, все улыбаются. Напряжение немного спадает.

— Ладно, юморист, — говорю я, помогая ему сесть. — Значит, так больше в одиночку не шатайся. Док, проверь его рану.

Пока Док осматривает Шутника, мы начинаем методично обследовать лабораторию. Разделяемся на несколько групп, чтобы осмотреть все помещения. Стены уставлены стеклянными шкафами с пробирками, колбами и странными приборами. В центре зала — огромная металлическая конструкция, похожая на большую капсулу с множеством проводов и датчиков.

— Ну, вот те на, это прямо как в «Сталкере» Тарковского, — говорит Мечтатель, рассматривая странные приборы на столах. — Помните, там была Зона с аномалиями? И этот таинственный проводник… как его… Сталкер…

— А самая жуть в конце, когда они доходят до комнаты, — подхватывает Тихий, — и не решаются войти, потому что там исполняются желания. Но не те, о которых человек говорит, а те, которые в глубине души и страшно им становиться, ну вроде, за то что у них там быть может.

— Я эту муть два раза пытался посмотреть, — хмыкает Рыжий, открывая один из шкафов. — Оба раза засыпал. Три часа ничего не происходит, только мужики по лужам бродят.

— Это потому что у тебя в голове одна война, — парирует Мечтатель. — А там философия, понимаешь? О природе человека, о его месте во вселенной.

— О, начал! — закатывает глаза Рыжий. — Сейчас про внутренний мир будет вещать.

— «Сталкер» — это слишком заумно, — отмахивается Малой, рассматривая колбу с какой-то мутной жидкостью. — Больше на «Через тернии к звёздам» похоже. Там тоже были какие-то лаборатории с людьми-мутантами. Помните Нийю, которая всё время «улыбка, улыбка» повторяла? Мы с пацанами во дворе потом долго так дразнились.

— Да, кстати, хороший фильм, — соглашается Крепыш, поправляя повязку на плече. — Особенно когда она этого жирного генерала по стенке размазывает. Он орёт: «Я человек!», а она ему: «Нет!»

— Там Туранчокс был, — поправляет Малой. — Он людей на органы разбирал.

— А кто тогда в конце кричал: «Я человек»? — хмурится Крепыш.

— Это из другого фильма, — вмешивается Рыжий. — Из «Планеты бурь», там робот в конце…

— А мне «Отроки во Вселенной» ещё вспомнились, — говорит Тихий, уже не удивляя всех своей внезапной разговорчивостью. — Там тоже была планета как бы, с заброшенной космической станцией. И роботы, которые захватили власть. Помните, там ещё мальчишки тоже исследовали всякие помещения с аппаратурой?

— Так это ж детский фильм, — отмахивается Крепыш.

— И что? — неожиданно вступается за Тихого Стрелок. — Нормальный фильм. Про дружбу, про то, что нельзя отдавать своё будущее машинам.

— Стругацких читал кто-нибудь? — спрашивает Даня, разглядывая странную металлическую капсулу у стены. — «Понедельник начинается в субботу» или «Пикник на обочине»?

— «Пикник» читал, — откликается Стрелок. — Там сталкеры в Зону лазили за артефактами. Круто написано, только конец непонятный.

— Так это же Тарковский по нему «Сталкера» снял, — поясняет Мечтатель. — Только там много отсебятины добавил, но я считаю хуже не сделал.

— А я «Улитку на склоне» пытался, — говорит Малой. — Вообще ничего не понял! Половина книги про какого-то Перца в институте, половина про лес с бабами-амазонками. И как это связано — непонятно.

— О, Братья Стругацкие — это сила! — оживляется Док. — У меня все их книги дома есть. «Трудно быть богом» — это вообще шедевр. Про землянина, который работает наблюдателем на отсталой планете, где феодализм. И он не может вмешиваться, хотя видит, как уничтожают культуру, учёных, поэтов…

— Погоди-ка, — прерывает его Рыжий, — там же в конце он психует и всех мочит, нет?

— Не совсем так, — морщится Док. — Это очень глубокая книга о границах вмешательства, о том, можно ли насильно осчастливить целую цивилизацию, о личной ответственности…

— Ответственность — это хорошо, — кивает Бывалый, внимательно изучающий какие-то бумаги. — Но лучше бы нам понять, что это за место такое. Смотрите, тут какие-то отчёты…

— «Солярис» ещё классный, — не унимается Мечтатель. — Фильм, правда, затянутый, но идея — океан-разум, который материализует твои скрытые страхи и желания…

— Так-то как в «Сталкере»! — подхватывает Даня. — Видите, всё взаимосвязано!

— А что «Кин-дза-дза»? — вдруг спрашивает Тихий. — Там тоже была странная планета с необычными правилами. Эцих, пацак, чатланин…

— Плюк! Планета называлась Плюк в галактике Кин-дза-дза! — смеётся Шутник. — «Ку»!

— Отставить! — командую я, заметив нахмуренное лицо Воронина. — Давайте всё-таки сосредоточимся на том, что здесь происходит. Малой, Крепыш — проверьте соседнее помещение. Тихий, Стрелок — посмотрите, нет ли другого выхода. Остальные — продолжайте искать что-нибудь полезное.

— Погодите-ка, — перебивает его Крепыш, указывая на стопку папок с документами. — Смотрите, здесь что-то про «темпоральные исследования».

Мы подходим к столу, где лежат папки с документами. На них — странный символ: перевёрнутый крест, обвитый двумя змеями.

— Я уже видел этот знак, — говорит Воронин, хмурясь. — На форме Чумаковой был такой же.

Мы начинаем просматривать документы. Большинство текстов написаны научным языком с огромным количеством терминов, но кое-что удаётся разобрать.

— Здесь что-то про организацию «Левиафан», — говорит Мечтатель, просматривая один из отчётов. — И ещё упоминается «Иерихон». Похоже, это какие-то конкурирующие группы.

— Вот, слушайте, — Даня вытаскивает лист с отчётом. — «Эксперимент № 23. Объект демонстрирует способность к интеграции в темпоральный поток при критическом состоянии организма. Переход осуществляется в момент клинической смерти. Сознание объекта сохраняется и переносится…» — дальше всё зачёркнуто.

— А вот ещё, — говорит Крепыш, держа другую папку. — «Иерихон» использует технологию переноса сознания в собственное тело в прошлом, что ограничивает их временной диапазон. Наша технология позволяет осуществлять перенос в любого носителя, но требует более сложной подготовки».

Мы с Даней и Ворониным переглядываемся. Это слишком близко к тому, что произошло с нами.

— Ребята, продолжайте осмотр, — командую я. — Мы с Даней и Сталью проверим соседнее помещение.

Мы отходим в небольшую комнату, которая выглядит как кабинет для совещаний. Закрываем дверь.

— Это как-то связано с нами, — тихо говорит Даня. — Со всеми нами. С тем, как мы здесь оказались.

— Похоже, существуют разные группы, которые умеют перемещать людей во времени, — хмурится Воронин. — Одни отправляют сознание человека в его собственное молодое тело, другие могут перемещать в любые тела. Но все эти переходы как-то связаны со смертью.

— С нашей смертью? — спрашивает Даня. — Мы что, должны были умереть?

— Или уже умерли, — мрачно предполагаю я. — И это… что-то вроде загробной жизни или альтернативной реальности?

— Бред какой-то, — качает головой Воронин. — Но факт остаётся фактом: мы все трое — из другого времени. И Чумакова с Голодковым, Всадники знают об этом. Более того, похоже, они как-то связана с этими экспериментами.

В этот момент в помещении раздаётся металлический скрежет, и из динамиков под потолком звучит голос:

— «И открылась бездна, и поднялся из неё дым, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из бездны».

Мы выходим из кабинета и присоединяемся к остальным. Вслушиваясь в голос, разносящийся по лаборатории.

— Откровение Иоанна Богослова, — узнаёт цитату Бывалый. — Девятая глава.

— Верно, товарищ Бывалый, — отвечает голос из динамиков.

В наступившей тишине слышно, как Бывалый резко втягивает воздух.

— Да, я знаю каждого из вас, — продолжает Голодков, которого я сразу узнал. — А теперь слушайте внимательно. Вы находитесь в секретной лаборатории. Точнее сказать — возможно в своей могиле.

Бойцы напряжены, некоторые направили оружие в сторону динамиков, хотя это бессмысленно.

— Есть тайны мироздания, которые не стоит разгадывать, — задумчиво произносит Голодков. — Как сказал Лавкрафт: «Милосердие богов в том, что они не позволяют человеку соприкоснуться с бесконечностью». Но голод человека к познанию — то, что лишило Адама и Еву рая, не так ли?

— Что вам нужно? — громко спрашиваю я.

Голодков делает паузу, словно собираясь с мыслями.

— Послушайте внимательно. Через двадцать минут начнётся штурм лаборатории. У меня достаточно сил, чтобы уничтожить вас всех. Но я даю последний шанс. Всем молодым бойцам — выходите с поднятыми руками. Вам сохранят жизнь, вернут домой. В лаборатории должны остаться только Евгений «Скала» Лебедев, и Антон Волков-Смирнов, он же Батя-Афган.

Бойцы переглядываются, на их лицах — смесь растерянности и решимости.

— Время пошло. У вас двадцать минут, — заканчивает Голодков, и динамики замолкают.

В наступившей тишине слышно только тяжёлое дыхание бойцов и гудение приборов.

— Ну что, братцы, — первым нарушает молчание Малой, поправляя автомат на плече, — двадцать минут, значит. Как раз успеем перекурить.

— И чаю попить, — хмыкает прислонившийся к стене Шутник, проверяя магазин. — С баранками.

— Это понятно, — кивает Док, перевязывая рану Скорому. — Вопрос в том, как будем держать оборону. Помещение незнакомое, выходов наверняка несколько.

— Нужно разведать территорию, — говорю я. — Даня, Сталь, Стрелок — проверьте коридор справа. Малой, Крепыш, Рыжий — коридор слева. Мечтатель, Бывалый — останьтесь с ранеными и Доком, проверьте, что тут можно использовать для баррикад.

Бойцы быстро расходятся выполнять приказ. Я подхожу к схеме лаборатории, висящей на стене, изучаю расположение помещений.

— Что думаешь, Командир? — тихо спрашивает Мечтатель, подходя ко мне. — У нас есть шансы?

— Шансы есть всегда, — отвечаю я, не отрывая взгляда от схемы. — Главное — правильно их использовать.

Через несколько минут возвращаются разведчики.

— В общем-то коридор ведёт к запасному выходу, — докладывает Даня. — Металлическая дверь, заперта. Но там есть комната с какими-то баллонами — можно устроить сюрприз, если они войдут оттуда.

— А наш коридор заканчивается тупиком, — говорит Малой. — Но там склад с какой-то химией, можно баррикаду сделать. И там же нашли аптечки и несколько одеял.

— Отлично, — киваю я. — Значит, основных входа два — тот, через который мы пришли, и запасной. Будем держать оборону здесь, в главном зале. Раненых — за капсулу, она достаточно массивная, чтобы защитить от пуль. Стрелок, Рыжий — вы прикрываете запасной выход. Крепыш, Тихий — основной. Остальные — в центре, будете поддерживать, куда понадобится.

— Есть! — бойцы начинают таскать столы, шкафы, тяжёлое оборудование, создавая укрытия.

— Слушай, Командир, — говорит Крепыш, — а может, мы просто все выйдем и вломим им? Они же не ожидают, что мы атаковать будем.

— Нет, — качаю головой. — Голодков не идиот. Наверняка у него засада на выходе.

— Эх, жаль, — вздыхает Крепыш. — Я бы с удовольствием посмотрел на его рожу, когда мы выскакиваем с криками «Ура!».

— Ты ещё «За Родину, за Сталина!» крикни, — усмехается Малой, протаскивая тяжёлый шкаф к позиции.

— А что? Для устрашения самое то! — на полном серьезе говорит Воронин.

Подготовка идёт полным ходом. Док организует в углу что-то вроде полевого медпункта, раскладывая найденные медикаменты и бинты. Скорый, который не может встать, но находится в сознании, проверяет оружие — своё и товарищей.

— Как в песне, — вдруг говорит Музыкант. — «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…»

— «…Как много их, друзей хороших, лежать осталось в темноте», — подхватывает Мечтатель.

— «У незнакомого посёлка, на безымянной высоте», — продолжает Бывалый.

И вдруг все начинают петь — тихо, но с каким-то особым чувством:

— «Светилась, падая, ракета, как догоревшая звезда.

Кто хоть однажды видел это, тот не забудет никогда.

Он не забудет, не забудет атаки яростные те

У незнакомого посёлка, на безымянной высоте…»

— Хорошая песня, — говорит Воронин, когда они заканчивают. — Правильная.

— Одна из моих любимых, — кивает Бывалый. — Дед всегда плакал, когда её слышал. У него друг погиб на войне.

— У кого их не было, — тихо отвечает Воронин. — Война никого не щадит.

— Кстати, анекдот вспомнил! Едут в поезде ветеран войны, генерал и прапорщик. Генерал спрашивает ветерана: «Дед, ты где воевал?» Тот отвечает: «На Курской дуге, сынок». Генерал: «О, я там учения проводил!»

Шутник, видя, что его начали слушать, продолжает:

— Ветеран удивляется: «Какие учения? Там же бой страшный был!» А генерал: «Ну, мы потом учения проводили, по материалам боёв». Тут прапорщик вмешивается: «А я на Куликовом поле служил!» Все в шоке: «Так это ж в 1380 году было!» А прапор: «А что, разве поле с тех пор куда-то делось?»

Бойцы смеются.

— Док, сколько у нас времени осталось? — спрашиваю я.

— Минут десять, не больше, — отвечает он, взглянув на часы.

— Ну блин, только шутить начали, а уже пора воевать, — вздыхает Малой.

— Эй, Малой, — окликает его Крепыш, — если выберемся, что первым делом сделаешь?

— К Танюшке, — без колебаний отвечает тот. — Первым делом, предложение сделаю!

— А я к матери поеду, — говорит Крепыш. — Навещу, дров наколю, крышу починю.

— А я на рыбалку, — вдруг произносит Тихий. — На Ладогу. Там щуки — во! — он показывает руками размер. — Отец всегда говорил: после любых передряг лучший отдых — с удочкой на берегу.

— Рыбалка — это хорошо, — соглашается Бывалый.

— Я вот в Ташкент хочу. — Неожиданно говорит Рыжий — Я вам не рассказывал, думал смеяться будете, а сейчас думаю что пора. Там меня девушка ждёт. Два года уже ждёт, представляете?

— Да чтоб тебя! Верная, значит, — уважительно говорит Малой.

— Таких больше не делают, — вздыхает Рыжий. — Зухра её зовут. Красивая, как песня.

Я замечаю, что Даня странно притих, сидит у стены, задумавшись о чём-то.

— Эй, Сынок, — окликаю его. — Ты чего?

— Да так, — отмахивается он. — Думаю…

— О доме? — спрашиваю тихо.

Он кивает:

— Странно это всё. Не знаю, есть ли теперь тот дом, откуда я пришёл. И те люди… А здесь, кто я?

— Поживём — увидим, — обрываю его, бросив предупреждающий взгляд. Не время сейчас для таких разговоров.

Внезапно откуда-то сверху раздаётся глухой удар, затем ещё один. Потолок содрогается, с него сыплется пыль.

— Началось, ёкарный бабай — говорит Воронин, занимая позицию у баррикады. — Они пробиваются сверху.

— Быстро по местам! — командую я. — Стрелок, Рыжий — запасной выход. Крепыш, Тихий — главный вход. Малой, Мечтатель — наблюдайте за потолком, они могут пробить его в любом месте.

Бойцы занимают позиции. Даня проверяет затвор, встаёт рядом со мной.

— Док, вы с Музыкантом держитесь ближе к раненным, — говорю я. — Если что — помогайте им отходить.

Удары становятся всё громче и чаще. Где-то вдалеке слышны взрывы — похоже, они взрывают что-то в верхних тоннелях.

В этот же момент как назло, Мечтатель теряет сознание и с оглушительным хлопком ударяется об пол. Док с Музыкантом, быстро реагируют и переносят его, к раненным Скорому и Шутнику.

Внезапно все звуки стихают. Наступает зловещая тишина.

— Что за… — начинает Рыжий, но его прерывает резкий металлический скрежет со стороны запасного выхода.

— Внимание! — кричу я. — Они входят!

В тот же момент в потолке появляется трещина, и оттуда начинает сыпаться штукатурка.

— И сверху тоже! — предупреждает Малой, направляя автомат вверх.

Металлическая дверь запасного выхода начинает медленно открываться, из-за неё доносятся приглушённые голоса. Главный вход тоже содрогается — кто-то пытается выбить заблокированную нами дверь.

— Готовность к бою! — командую я, снимая автомат с предохранителя. — Патроны беречь, стрелять прицельно!

Трещина в потолке расширяется, и вдруг часть бетонных плит обрушивается вниз, подняв облако пыли. В образовавшемся проёме видны силуэты людей.

— За Родину! — кричит Воронин, первым открывая стрельбу.

Комната наполняется грохотом выстрелов, вспышками огня и криками. Начинается бой.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге