Закопай поглубже
Глава 1
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Я
Барак вздымался передо мной, будто дом-пожиратель людей из ночного кошмара. Да так оно, собственно говоря, и было. В эту двухэтажную хибару с заколоченными окнами только попади. Большой удачей будет, если назад выйдешь. Тем не менее, я собирался именно войти. Более того, я собирался и выйти из него. Живым и по возможности невредимым.
Я попрыгал на месте, попробовал, легко ли ходят кинжалы в ножнах, снял помповый «Моссберг» с предохранителя и спросил Мурку:
– Готова, девочка?
Росомаха посмотрела на меня из-под черных косм и как будто кивнула.
– Тогда входим, – сказал я, включил укрепленный на лбу фонарь, натянул респиратор и поджег шнур вышибного заряда. Отскочил в сторону. Коротко полыхнуло. В тяжелой, обитой изнутри кошмой двери возникла дымящаяся дыра. Я пнул дверь ногой и с ухмылкой сказал: – Да пребудет с нами ярость.
Мурка одобрительно рыкнула и рванулась вперед. Ярости ей было не занимать.
Внутри пахло мокрой землей и прелым деревом. Облупившаяся штукатурка, могильная темень, какие-то звуки, напоминающие постукивание тысяч крошечных коготков – всё как всегда. Никакого разнообразия, никаких неожиданностей. Это хорошо. Мы с Муркой не из тех, кто любит неожиданности на охоте.
Первый кровосос встретился уже в коридоре. Несмотря на позднее утро, он еще не спал. Как ни странно, среди упырей тоже имеются такие вот сомнамбулы, не способные к полноценному сну в каморке уютного гроба. Частью это новообращенные, а частью наоборот, старцы, мучающиеся бессонницей. Был ли этот старым или молодым, в созданной искусственно тьме барака разобрать не представлялось возможным.
Наверное, это все-таки был желторотик. Опытная тварь почуяла бы нас заранее, а этот лишь хлюпнул, когда Муркины клыки разорвали его жилистую шею. Сделав дело, Мурка резво отпрыгнула в сторону. Тут же все вокруг заволокло горячим паром, бьющим из дыры в глотке кровососа. Издыхающий упырь буквально выкипел дочиста, и через секунду его опустевшая одежда шлепнулась на пол мокрым комком. Даже сквозь респиратор я ощутил жуткую вонь тухлятины. Бедная Мурка, каково сейчас ей, с ее нежным обонянием.
Впрочем, моя четвероногая напарница не стала ждать окончания процесса, а метнулась по лестнице на второй этаж. Следовать за ней смысла не было. Обычно наверху скрываются самые малохольные кровососы. Те, которые в четкой вурдалачьей иерархии соответствуют армейским «духам». «Старики» и «дедушки» спят внизу. «Сержанты» и «старшины» – в подвале. «Офицеры» же, называемые также патриархами и матриархами, в таких хибарах не обитают никогда. Честно говоря, мне пока не приходилось с ними сталкиваться. И слава богу. Даже «старшины» чертовски опасные противники, что уж говорить об упырях, которые способны ходить под солнцем и неслышимым пением приманивать жертвы. Прямиком себе на ужин.
Первый наш крестник, сдохнув, переполошил, разумеется, весь гадюшник. Не успел я решить, в какую дверь войти сначала, как выбор был уже сделан за меня. Из квартиры с сохранившимся номером «три» выперло нечто огромное, пузатое, но довольно проворное. Определенно женского пола. В руке толстуха сжимала кривой, словно ятаган, обломок стекла. Да и орудовала она им как заправский башибузук. Два раза крест-накрест рубанула зубастая тетка, и всякий раз кончик стеклянной сабли проходил в каких-то сантиметрах от моего лица. Оба раза я уклонялся играючи. Реакции мне не занимать, ловкости тоже, но мы ведь не на арене цирка, верно? К тому же моей клоунессе могли прийти на подмогу другие артисты. Поэтому, когда она махнула своей опасной стекляшкой в третий раз, я поднырнул под ее руку и перехватил кисть. Под пальцами оказалась субстанция, мало похожая на человеческую плоть. Что-то вроде пластилина. И только кости, сухожилия да суставы были на ощупь вполне твердыми.
Это ненадолго. По опыту знаю.
Вместе с кулаком противницы я повернул острие стеклянной сабли в обратную сторону, после чего толкнул толстуху-кровопийцу от себя. Инстинктивно сопротивляясь, она подалась вперед – и наделась горлом на стекло, как каплун на вертел. И тут же с чудовищным грохотом рухнула ничком. Я едва успел отскочить в сторону. Гейзер пара, в который превратилась упыриха, с шипением взметнулся до потолка.
Не слишком верьте, когда вас убеждают, будто вурдалака можно прикончить только серебром да осиновым колом. Чем угодно можно. Главное – знать, куда всадить клинок или пулю. Или клыки. Мы с Муркой знаем.
Следующие две квартиры, четвертая и вторая, оказались пустыми. Лишь следы когтей на стенах и полу да кучи неопределенного тряпья в углах. Думать, откуда оно тут взялось, абсолютно не хотелось.
Зато за дверью с номером один меня ждал весьма теплый прием. Сразу две твари, находящиеся в превосходной форме – худые, подвижные, зубастые, – рванулись на меня с разных сторон. Синхронно. Одна прыгнула с чудом сохранившегося шкафа, другая – из ближнего угла. Должно быть, они намеревались ошеломить меня суворовским натиском и привести в замешательство внезапностью нападения. Если бы у меня нашлось немного времени, я, возможно, даже пожалел бы их. За отсутствие изобретательности. Как я уже говорил, упыри везде и всегда действуют до скуки однообразно.
Но времени у меня как обычно, не нашлось.
Я выбросил правую руку с ружьем навстречу тому монстру, что прыгнул сверху. «Моссберг» рявкнул. Свинцовая сорокаграммовая пилюля с начинкой из химически чистой ртути влетела клыкастому прыгуну прямо в пасть. Башку ему оторвало словно кукле, попавшей под трамвай.
Второй тем временем успел не только добраться до меня, но и получить по морде сапогом. Человека такой удар гарантированно отправил бы в нокаут, упырю же хоть бы хны. Впился в икру кошмарными зубами и начал грызть. Не будь на мне сапог с укрепленными кевларом голенищами, остался бы без ноги. Однако кевлар – замечательная штука, способная удержать даже пулю. Не напрасно его используют в бронежилетах. Пока тварь бессильно слюнявила сапог, я пригвоздил ее к полу кинжалом. Проделывать это пришлось буквально наугад. Первый упырь уже вовсю превращался в пар, и даже сильный фонарь на каске не мог толком рассеять туман, заполнивший квартиру. Я не попал кровососу в корпус, голову или шею, а попал в плечо. Он дико заверещал и начал скрести пальцами по кинжалу, по полу и по своему телу, отрывая от пола щепки, а от себя клочья гнилой кожи.
Пристрелить его было делом поистине милосердным. Что я немедленно и проделал.
Дождавшись, пока пар несколько рассеется, я вытащил кинжал из пола и обтер его губкой, нарочно припасенной в кожаном кисете. Губка была смочена ружейным маслом. Лучший, между прочим, дезинфицирующий состав в данных обстоятельствах.
Первый этаж был зачищен. В подпол без Мурки соваться мне было неохота. Я, конечно, парень резкий и настоящий профи по части истребления нежити, но когда имеешь дело с вурдалачьими «сержантами», лучше перестраховаться. У них резкости не меньше. Да и другие козыри в рукаве припасены.
– Мурка! – крикнул я, выйдя в коридор. – Куда ты пропала? Ты жива?
Последний вопрос был риторическим. Семилетняя росомаха, разорвавшая за свою жизнь раз в двадцать больше упырей, чем я имел подружек, вряд ли могла испытать затруднение с парой-другой кровососов-новобранцев.
Однако леденящего душу воя, который означал: «Все путем, чувак, моя часть работы выполнена на пять с плюсом» – почему-то не раздалось.
Полный скверных предчувствий, я устремился наверх. Я прыгал через три ступеньки, не обращая внимания на угрожающий скрип лестницы, и думал об одном. «Только бы она была жива. Пусть ранена, хрен с ним. Животные этой гадостью не заражаются, и я ее выхожу».
Квартира наверху сохранилась всего одна. Остальные стены обрушились, завалив этаж обломками досок, кусками штукатурки, обрывками обоев. Окна, как и следовало ожидать, были не только заколочены, но и завешены многими слоями одеял, матрасов и спортивных матов. Среди мусора исходили остатками пара две мокрые кучи одежды – останки убитых Муркой упырей. Больше ничего.
И никого.
Я вломился в уцелевшую квартиру и едва не полетел книзу головой в огромный пролом в полу. На первом этаже, точно под дырой, располагалась небольшая клетушка, что-то вроде чулана. Как я его проглядел, находясь внизу, ума не приложу. Наверное, вход был тщательно замаскирован. Кровососы, несмотря на общую тупость, иногда проявляют чудеса сообразительности.
По чулану медленно кружились, выбирая момент для броска, два ночных хищника. Лесной и городской. Росомаха и упырь.
В том, что тварь являлся «сержантом», а то и «старшиной», сомневаться не приходилось. Одежда на нем отсутствовала вообще. Голая синевато-серая, пупырчатая как кирзовый сапог, кожа. Удлиненный череп, резко выступающая вперед нижняя челюсть, почти полное отсутствие носа и волос, зато поистине гигантские хрящеватые уши. Резко выпирающие лопатки, похожие на зачатки крыльев. Непомерно раздутые суставы плеч, коленей и локтей. Когти. А главное – манера двигаться, напоминающая не то птичью, не то змеиную. Неожиданные ускорения, замедления и порывистые, будто клюющие, перемещения головы.
Опасный, очень опасный противник.
Почти такой же опасный, как Мурка. Даже, может быть, как я.
Опустившись на одно колено, я стал ждать. Когда крадущийся по кругу «сержант» оказался на линии огня, потянул спусковой крючок.
Помповое ружье двенадцатого калибра – страшной убойной силы вещь. Особенно на малых расстояниях. Упыря будто лавиной снесло. Он опрокинулся на пол и заелозил там, пытаясь подняться на четвереньки. Из простреленной грудины толчками выплескивалась пенящаяся жидкость, чертовски похожая на темное пиво. Издыхать он, похоже, не собирался. Как не собиралась Мурка доделывать начатое мною.
Умная девочка, знает, что в нашем деле спешка хуже паники.
Я мягко соскочил в чулан. Передернул затвор «Моссберга». Прицелился в голову упырю.
И тут он прыгнул. Только что валялся на спине, еле шевелился и, казалось, был вполне готов отправиться в ад – и вот бросился. Стремительно. Такие впечатляющие броски мало кто кроме нас с Муркой видал, и слава богу. Потому что выполнить их способны только раненые кровососы высокого ранга. А раненый упырь, как любой раненый хищник, опасен вдвойне.
Вначале поджарое тело «сержанта» собралось в комок, а в конце полета – разжалось. Когтистые лапы замолотили, точно лопасти промышленного вентилятора. Каждый удар, попади он по мне, мог разорвать надвое. Однако я ждал этого прыжка, и поэтому за мгновение до него нырнул в сторону и вниз. Упырь врезался в стену. Стена, оказавшаяся всего лишь тонкой дощатой перегородкой, рухнула. Полетела пыль.
Кровосос, нелепый и страшный точно огромное насекомое, зигзагами кинулся прочь. Я выстрелил вдогонку, но не попал. Преследовать его смысла не было. Все равно вернется. Наружу ему нельзя, сгорит как бенгальская свеча. Единственный шанс сохранить не жизнь, нет, существование – это попытаться расправиться с нами. А потом дождаться ночи и отправиться за единственным лекарством, которое требуется упырю.
– Ты все равно вернешься, тварь! – крикнул я.
Он вернулся.
Он был страшен. Ничего человеческого в нем больше не осталось. Семьдесят килограммов перерожденной плоти и сто семьдесят лошадиных сил дикой ярости. Он даже двигался по-звериному, на четырех конечностях. И двигался с такой скоростью, что казалось, бестий здесь несколько.
Я выставил вперед ствол ружья (в трубчатом магазине оставались последние два патрона) и прижался спиной к стене барака. Мурка молча скалилась возле моей ноги. Упырь тенью метнулся вверх, на миг прилип к потолку, а когда я выстрелил, оттолкнулся и полетел на нас. Это было почти красиво. Гигантская тварь с растопыренными лапами и разинутой пастью, несущаяся на нас по воздуху со скоростью атакующего орла. Рассматривать такое зрелище в убогом свете горняцкого фонаря? Кощунство.
Локтем и ногой я ударил назад.
Гвозди я предусмотрительно вытащил еще перед началом операции. Доски, которыми было заколочено окно, держались только на «честном слове». Щит-ставня вывалился наружу. В барак хлынул свет утреннего солнца.
Мы с Муркой прыснули в разные стороны. Вспыхнувший синеватым огнем упырь с пронзительным визгом вылетел в окно и упал на растрескавшийся асфальт тротуара.
Горел он недолго, зато чадно, с треском и обилием искр.
Наружу я выбрался как воспитанный человек, через дверь. Мурка тоже.
#
Добравшись до машины, я, прежде всего, разоружился и сбросил амуницию. Шлем с очками и двухрежимным (видимый свет и ультрафиолет) фонарем, респиратор. Японские доспехи для кэндо – не классические, а современная реплика, изготовленная из высокотехнологичных материалов. Сапоги. Потом напоил Мурку, умылся под переносным рукомойником, укрепив его на запаске УАЗа, и напился сам. И лишь после этого достал мобильник и позвонил.
Ответили сразу.
– Мордвинова у аппарата.
– Алиса Эдуардовна, – сказал я, – это Колун.
Идиотский псевдоним, по-настоящему идиотский. Впрочем, если судить о собственной физиономии беспристрастно, то довольно точный. Не говоря уж о фамилии. Моя фамилия – Раскольник. Угадайте с двух попыток имя. Впрочем, достаточно и одной.
– Здравствуйте, Колун. Чем порадуете?
– Дело сделано, – сказал я. – Было семь штук, полный прайд. «Сержант», баба «маркитантка» и пять «солдат» разного возраста. Все испарились, старший с фейерверком. Можете высылать уборщиков.
– Вы в порядке?
– В полном.
– Отлично. Гарантируете, что все чисто?
Ненавижу этот вопрос. Уже одно то, что Родион Раскольник (оперативный псевдоним Колун) позвонил и доложился – первейшая гарантия стерильной чистоты очередного объекта. Абонент, с которым я разговаривал, знала это абсолютно точно. Не первый раз контактируем. Но она была обязана задать этот вопрос, так же как я – обязан на него ответить. Наш разговор записывался, особая компьютерная программа определяла, действительно ли мне принадлежит голос. Если он принадлежал именно мне, запись становилась официальным документом.
– Гарантирую, – сказал я.
– Принято. Уборщики выезжают. – После щелчка, сигнализирующего, что запись отключена, Алиса Эдуардовна чуть менее официально добавила: – Благодарим, Родион. Вы молодец. И Мурка молодец. Обязательно погладьте ее за нас.
– Иногда мне кажется, – проговорил я, – что есть люди, втайне желающие, чтоб меня всё-таки сожрали. Не упыри, так хотя бы напарница. – И заключил: – Сами погладите при случае. Если руки не жалко.
Алиса Эдуардовна довольно засмеялась и отсоединилась.
– Пора мотать отсюда, – объявил я Мурке, побросал вещички в машину и сел за руль.
Росомаха устроилась по соседству: широко расставленные задние лапы на сиденье, передние на панели, башка выставляется в боковое окно. Требовать у нее пристегнуть ремень безопасности – совершенно бесперспективное занятие. Знаю по опыту.
Я завел мотор, выждал минутку-другую, чтоб он хорошенько прогрелся, и тронул УАЗ с места.
#
Полагаю, мы с Муркой представляем собой весьма экзотическое зрелище. Судите сами: здоровенный молодой мужик с грубоватым лицом, зверское выражение которого неспособна облагородить даже ухоженная «шкиперская» бородка – и росомаха. Насколько мне известно, считается, что приручить или выдрессировать росомаху невозможно в принципе. Это самый коварный, злобный и независимый хищник на свете, хуже гиен и ягуаров. Так оно и есть. Мурка – коварная, злая, не приручаемая. Да я никогда и не делал попыток приручить ее или выдрессировать. Все гораздо проще. Или сложней, как посмотреть.
Мы дружим. Мы сотрудничаем. Мы целиком и полностью равны.
Началась наша дружба до банальности просто: я нашел в лесу тяжело раненого зверя. Росомаху. Другой бы бросил подыхать или добил, а я решил дать ей шанс. Сильное животное, по-своему красивое; редкое. Пусть со скверной репутацией, но ведь и моя собственная – не из тех, которые ставят в пример подрастающему поколению. К тому же росомаха пострадала в явно неравной схватке. Кроме огнестрельной раны на теле имелись множественные следы от зубов. Тогда я только лишь начинал карьеру охотника на кровососов, не умел отличить упыря-«духа» от вурдалака-«сержанта», и потому решил, что погрызла росомаху охотничья собака.
От потери крови будущая Мурка настолько ослабела, что не могла даже огрызнуться, когда я наскоро бинтовал страшно разорванный бок. Только приподнимала черную губу и еле слышно шипела. Наверное, ей казалось, что она скалится и грозно рычит. Закончив первичную перевязку, я отнес ее к машине и привез домой. А уж там, с помощью знакомого ветеринара, приступил к лечению всерьез. Собственно, ветеринар только извлек картечины и наложил швы. Да с большой изобретательностью обматерил меня за кретиническую идею выходить зверюгу, которая непременно перегрызет мне глотку, если выживет. Впрочем, он был уверен, что росомаха нипочем не выживет.
Закончив операцию, мы очень славно с ним попировали. Ветеринар пил исключительно за то, чтоб пациентка сдохла. Я, разумеется, за то, чтоб выздоровела.
Она выздоровела. И, едва набравшись сил, сполна отплатила мне за милосердие и уход.
Как я уже говорил, тогда моя карьера истребителя упырей только начиналась. Меня не принимали в расчет ни патриархи кровососов, ни те большие люди, которые следят за поголовьем ночного племени. Обе стороны считали, что в самое ближайшее время меня либо прикончат, либо инфицируют, покусав. Подобных мне ухарей, решивших, что их святое предназначение – истреблять вурдалачий род, появляется ежегодно немалое количество. Причины у всех различные. Для кого-то месть, для кого-то идея борьбы со Злом, для кого-то желание экстремальных развлечений. Для многих – деньги. Я сам именно из последних, с небольшой такой, бодрящей примесью идейности.
Так вот, будучи восторженным идиотом (тогда для меня на первом месте стояло желание поразвлечься на грани), я натворил глупостей. Выбил прайд не полностью. И так-то семейка была куцая, всего четыре члена, так я еще умудрился проморгать «маркитантку» и «сержанта». Не заглянул в погреб. Прайд обитал в сравнительно безлюдной местности, в единственной уцелевшей избе давно заброшенной деревни. Питались упыри свиной кровью: недалеко располагалась свиноферма пятачков этак на полста. Свиновод меня и нанял за какие-то смешные деньги.
Чем хороша сельская местность, так это тем, что люди там до сих пор верят в существование нечисти. Они не сомневаются в том, что на земле есть колдуны, ведьмы, лешие и домовые. И, обнаружив поросенка с разорванным горлом, не ударяются в размышления о неизвестных физических законах, вследствие которых произошла трагедия. Они просто ищут охотника на упырей и оборотней. Потому что обычные волки в современный свинарник проникнуть как правило не способны.
Был я тогда хорош: разъезжал на черном мотоцикле «Урал», в кожаном плаще, порыжевшем от времени, высоких шнурованных ботинках и танкистском шлеме. Волосы у меня были почти до лопаток, на боку казацкая шашка, а за поясом – двуствольный обрез. Еще у меня имелся топор, закрепленный на правом бедре. С таким-то именем да без топора?
В логово я вошел в полдень, предварительно сорвав с окон ставни и выломав дверь. О том, что такие приготовления могут оказаться бесполезными во время проливного дождя, при отсутствии прямых солнечных лучей, я не догадывался.
Без особого труда пристрелил двух новобранцев, решил, что больше никого нету и подпалил избу. Дождь хлестал сильный, но горела изба замечательно. Крыша у нее сохранилась, поэтому бревенчатые стены были сухими. Ну вот, дом сгорел, заодно сгорели и дворовые постройки, на которые перекинулся пожар. А две твари в погребе под амбаром уцелели. Бока им подкоптило, но это только добавило злости. Они дождались ночи и, руководствуясь нюхом, помчались мстить. Войти в обитаемый дом незваными упыри не могут, тут известное поверье справедливо... Но спал я по летнему времени в гамаке, на свежем воздухе. Крепко спал.
Разбудил меня громогласный вой и рык – это прикончившая обоих кровососов Мурка торжествовала победу. Впрочем, повторюсь, имени у нее тогда еще не было.
Она осталась жить со мной. И охотиться. Я думаю, у нее к упырям собственные счеты. Те рваные раны на боку были именно от вурдалачьих зубов – это я понял позже. Что же касается заряда картечи... Говорят, патриархи кровососов почти никогда не пользуются на охоте клыками и когтями. Зато очень часто – огнестрельным оружием. А кровь крупного лестного хищника – медведя, волка, рыси или росомахи является для них настоящим деликатесом.
Один вопрос меня тревожит. Что будет, если мы когда-нибудь прищучим того самого нетопыря, чье желание полакомиться кровью росомахи превратило Мурку в истребителя нечисти? Оставит она меня или нет?
Оставит?
Или нет?
Глава 2
#
Наш великолепный УАЗ катил по проселку. Он и впрямь великолепен, можете поверить мне на слово. Он прекрасен той брутальной красотой, которой обладает военная техника – и оценить которую способны только мужчины. Настоящий серьезный вездеход, не чета паркетным внедорожникам, годным только на то, чтобы преодолевать выбоины в городском асфальте. Тракторные колеса с глубоким протектором, далеко выступающий бампер из швеллера. Агрессивный кенгурятник, мощная лебедка. Тент снят (позднее лето, еще тепло) и поэтому видны дуги из толстых нержавеющих труб. Основной цвет песочный, бамперы и колесные диски – матово-черные. На капоте аэрография: почти фотографически точное изображение Мурки, угрожающе распахнувшей пасть. По бокам – разбросанные в нарочитом беспорядке оттиски когтистых лап. Все на службу утилитарности, даже рисунок. Он служит неповторимым опознавательным знаком для своих и предостерегающим, отпугивающим – для чужих. Согласитесь, подобная роспись как бы намекает, что характер владельца машины крайне далек от покладистого. Для понта только блестящие гайки, крепящие колеса, да хромированная выхлопная труба, выведенная этакой гусиной шеей вверх и украшенная дырчатым расширителем. Впрочем, и труба с расширителем не совсем для понта. Именно она окрашивает звук выхлопа в те басовитые тона, которые сладко волнуют сердце всякого автолюбителя. И заставляют сильнее и сильнее давить на газ.
Обычно я так и поступаю, но не сегодня. Сегодня мне не следовало торопиться. Возле пересечения проселка и шоссе я должен был встретить колонну уборщиков и показать им точную дорогу на объект. А вдобавок разъяснить, что там и как. Тоже одна из традиций, которую я не совсем понимаю. Можно подумать, уборщики спустились в наши края с облачка и без сопровождающего немедленно забредут в какое-нибудь болото. Однако – так принято. А неписаные законы следует соблюдать, это притягивает удачу.
Доехал. Подождал минут десять, наслаждаясь мягким августовским теплом. Бродил босиком по увядающей травке, ворошил ступнями опавшие березовые листочки. Напевал «Черный ворон, что ж ты вьешься…» Мурка, неприхотливое создание, перебралась на заднее сидение и успела задремать.
Наконец показалась колонна. Солидная. Впереди полицейский «бобик» с включенной мигалкой, за ним две пожарные машины. Потом «Газель» с разнорабочими. Следом три тягача: на платформах – пара гусеничных бульдозеров и видавшая виды стенобитная машина с чугунным шаром. Потом новенький колесный экскаватор. Далее здоровенный самосвал «Татра». Замыкал колонну еще один «бобик» с мигалкой.
Я помахал рукой. Первый полицейский экипаж остановился.
– Здорово, орлы, – поприветствовал я двоих служивых, вышедших из него, пожал протянутые руки.
Один из парней мне уже встречался. Звали его Ильясом, а фамилию я все время забывал. Со мной иногда такое случается, подолгу не могу запомнить чью-нибудь фамилию. Не обязательно сложную, любую. Такое ощущение, что ее звучание попадает в памяти на «сбойный сектор». Другой полицейский был совершенно незнаком. Молоденький старший лейтенант со строгим, но по-юношески румяным лицом. Румянец сводил на нет всю старательно изображаемую лейтенантом суровость. Наверное, он об этом не догадывался, иначе давно бы перестал хмурить бровки и сжимать губы в ниточку.
– Ну че? – спросил Ильяс быстро. – Куда ехать? Туда? – Он махнул рукой в сторону проселка.
– Ага, – сказал я. – Туда. Слушайте, ребята, а зачем такая делегация? Хватило бы вас да пожарки.
– Это не вам решать, – сказал строгий старлей. – Ваше дело указать нам дорогу. Дальнейшее вне вашей компетенции. Кстати, я бы предпочел знать, с кем беседую. Представьтесь, пожалуйста.
Я повернулся к Ильясу и мотнул головой на лейтенанта:
– Чего это он? Изображает министра внутренних дел?
Ильяс произвел физиономией замечательную пантомиму, которую я расшифровал примерно так: «Новенький, но сильно деловой. Наших дел не знает, но считает, что ему это и не нужно, потому что он – сам себе указ. Видимо, имеет хорошую волосатую “лапу” наверху».
А сам румяный бурно возмутился:
– Почему вы говорите обо мне в третьем лице, как об отсутствующем?
– Потому что ты для меня пока что пустое место. Усек, товарищ лейтенант?
– Старший лейтенант!
– Мне без разницы. Страшный, так страшный.
Начинающий беситься старлей, поняв, что со мной каши не сваришь, переключился на Ильяса:
– Хайруллин, может быть, вы мне объясните, кто это такой?
Ильяс растерянно заморгал. Ему явно не хотелось рассказывать обо мне, не получив на то одобрения от большого начальства. Но и перечить старлею казалось неразумным.
– Ладно, сам представлюсь, – сказал я, приходя ему на помощь. – Родион Раскольник, сторож коллективного сада номер шестнадцать. В настоящее время нахожусь здесь по заданию партии, правительства и лично подполковника Рыкова, чтобы указать воинской колонне дорогу на Берлин.
– Прекратите кривляться, – с досадой сказал старший лейтенант. – Хайруллин, повторяю вопрос, что это за человек?
– Так это... он же сказал, – протараторил Ильяс. – Родион. Сторож шестнадцатого сада. У моей мамки там участок. Фамилия Раскольник. Должен показать дорогу и че-нибудь прибавить об объекте. Его господин подполковник лично знает.
Старлей хмыкнул с сомнением. Похоже, подполковник Рыков, начальник Северо-Восточного отдела городской полиции, не являлся для него очень уж крупным авторитетом.
– Ну, а теперь мне хотелось бы знать, с кем имею честь беседовать, – сказал я.
– Старший лейтенант Чичко, – сухо сказал румяный. – Ответственный за рейд. А теперь, гражданин Раскольник, сообщите все, что считаете существенным.
Вообще-то я парень незлобивый и на контакт иду легко. Просто не люблю, когда передо мной начинают выпячивать собственную важность. Особенно такие вот субъекты – молодые, да ранние. Я поскреб пальцем бородку и заговорил:
– Поедете по этой дороге. Километров через восемь будет как бы населенный пункт. Как бы поселок. Как бы – потому что нежилой, – уточнил я. – Раньше там стояла кирпичная фабрика, работали на ней «химики», расконвоированные заключенные. Или осужденные – как правильней, вам лучше знать. Фабрика загнулась, «химиков» перегнали на сорок девятый километр, сетку-рабицу плести. Ну, это вы тоже знаете. А бараки, где они жили, остались. Десять двухэтажных бараков по восемь квартир в каждом. Здания деревянные, из бруса. Гниловатые. Поэтому большая часть техники явно лишняя. На мой взгляд, лишняя, – произнес я, заметив, что старший лейтенант Чичко снова начинает раздраженно поджимать губы. – Ваша цель – самый ближний к фабрике дом, слева от дороги. Номер его второй. Табличка там сохранилась, не ошибетесь. – Я помолчал, раздумывая, стоит ли дергать тигра за хвост, решил, что стоит, и добавил: – Если интересно мое мнение, барак лучше бы сжечь.
– Ваше мнение не интересно, – отчеканил Чичко. – Я вообще не понимаю, зачем мы теряем время, выслушивая то, что я уже знаю. – Он окинул меня недружелюбным взглядом. – Можете быть свободны, гражданин Раскольник.
– Премного благодарен, ваше благородие, – сказал я ему, шутовски поклонившись, а Ильясу кивнул: – Увидимся.
Тот хитро подмигнул мне и полез обратно в «бобик».
#
Я не зря заявил суровому Чичко и хитрому Ильясу, что мое мнение – не усложняя дела, сжечь барак. Говоря начистоту, я бы предпочел сжигать любые логова упырей сразу, даже не входя внутрь. И уж тем более, не затевая рискованных для жизни стрельб и размахиваний холодным оружием. В том, чтобы действовать против кровососов огнем, нет ничего сложного. Чаще всего их обиталища находятся поодаль от места проживания людей. Имея продуманную организацию дела, пожары можно локализовать, а информацию о них – скрывать.
Однако в свое время мне абсолютно недвусмысленно дали понять, что такой подход неприемлем. Неприемлем по многим причинам. Например, общественности трудно объяснить, с какой целью государственные структуры варварски уничтожают заброшенные строения вместо того, чтобы аккуратно разбирать по бревнышку? Почему из сжигаемых или разрушаемых домов выскакивают горящие люди? Кто они – бомжи, беспризорники, мигранты или кто-нибудь еще? Неужели правительство допускает или даже тайно одобряет геноцид этих неизвестных людей? И так далее. Множество, огромное множество причин – и ни одна из них, на мой взгляд, не является по-настоящему существенной. Что ясно говорит о том, что главную причину скрывают даже от меня. Не значит ли это, что существование определенного количества кровососов кому-то выгодно? И вряд ли патриархам-упырям. Им-то как раз глубоко параллельно, скольких низших истребят охотники вроде меня.
Выгодно кому-то из нас, живых теплокровных людей.
Именно по этой причине я иногда работаю индивидуально, не ставя в известность полицейского подполковника Рыкова. Втайне даже от улыбчивой дружелюбной Алисы Эдуардовны Мордвиновой. Моей кураторши из безвестного для широкой публики отдела «У» Министерства по чрезвычайным ситуациям. Удивляться тому, что, отдел «У» приписан именно к МЧС, не стоит. Взрывное увеличение числа низших кровососов, происходящее в последнее время, ситуация самая что ни есть чрезвычайная. Докопаться до корней её возникновения мне не позволят. Но прореживать число упырей мне по силам.
Подозреваю, такая самодеятельность может когда-нибудь выйти боком. Однако, как я уже говорил, частичка идейности во мне сохранилась. Она-то и заставляет время от времени сменить броско разрисованный УАЗ на скромный мотоцикл с коляской, а дорогущие высокотехнологичные доспехи для кэндо – на стеганые штаны и телогрейку, упрочненные вымачиванием в соляном растворе. Замаскировавшись таким образом, я отправляюсь туда, куда меня никто не посылал, и уничтожаю кровососов без одобрения свыше. Притом совершенно безвозмездно.
Но поверьте, именно эти рейды приносят мне наибольшее удовлетворение.
Подождав, пока колонна пройдет мимо, я сел за руль и покатил прямым ходом домой. Сейчас ничто не удерживало меня от гонки на полной скорости. Я проорал «вперед, заре навстречу!» и вдавил педаль акселератора. Когда стрелка спидометра дошла до отметки 90 км/час, давление на педаль пришлось ослабить. Только не подумайте, что я страшусь высоких скоростей или постов ДПС. Просто УАЗ, при всех его положительных качествах, не тот автомобиль, на котором стоит участвовать в гонках на скорость.
Тем не менее, даже на девяноста километрах в час до коллективных садов я домчался махом. Через город, с его пробками и светофорами, ехать было не нужно.
Остановив машину перед воротами, я двинулся отпирать засов.
В ажурной металлической беседке, что находилась рядом с воротами, сидели две старушки с ведрами и корзинами, полными овощей. Ждали автобус. Старушки, как и большинство садоводов, были мне знакомы. Загорелая до черноты, прямая как палка бабка Евлампиева и пухлощекая бабка Сытина.
– Здравствуйте, Родион Кириллович, – закивали они наперегонки. – Уже куда-то съездили? На охоту что ли?
Конечно, бабульки имели в виду совсем не ту охоту, на которой я побывал. Однако наблюдательности им было не занимать.
– Да какая там охота, – сказал я и махнул рукой. – Сейчас не сезон. Мурку выгуливал вдали от нервных горожан. Ну, и сам по шишкам пострелял.
– Дорогие, небось, патроны-то? – посочувствовала Евлампиева. Она была постарше.
– Что сейчас дешево? – вздохнул я. – Разорился бы, если б покупал готовые, а не сам заряжал. А вы, смотрю, уже наработались?
– Да мы на рынок, – объяснила Сытина. – Сейчас самый сезон. Овощи хорошо идут, зелень тоже. Мы ведь и не дорого просим, а все копеечка к пенсии.
– Так, так, – кивнул я, возвращаясь в машину.
– Мы там вам на крылечко морковки положили и цветной капусты.
– Спасибо, девушки. – Я улыбнулся. – Если б не вы, исхудал бы как спичка. Ветром бы носило по участкам. Сами бы сачком ловили.
Старушки от комплимента буквально расцвели.
– Да какие мы девушки! Песок сыплется, можно зимой на скользкие дороги выгонять. А вот вас, Родион Кириллович, как раз девушка ждет. Красивая.
– Ого, – удивился я. – Красавица пожаловала к чудовищу. Как она, на ваш взгляд, смелая? Не испугается моей физиономии?
Я скорчил страшную рожу. Старушки захихикали.
– Да разве ж вас, Родион Кириллович, можно испугаться? Вы ж самый добрый мужчина на свете.
– Джентльмен, – сказала Евлампиева.
– Там живут несчастные люди джентльмены, на лицо ужасные, а вообще, спортсмены, – пропел я к радости старушек, коротко просигналил и въехал на территорию коллективного сада №16.
#
Красивая девушка, что бесстрашно явилась в берлогу доброго внутри джентльмена-чудовища, сидела на крылечке и грызла морковку. Зубки у нее были – хоть сейчас на тюбик зубной пасты. Волосы светлые, коротко стриженые, глаза ярко-синие, а губы ярко-алые. Фигурка превыше всяких похвал, спортивная такая. И впрямь, очаровательная особа. Лет ей, думаю, было побольше двадцати. А может, и двадцати пяти побольше.
Я заглушил двигатель, вылез из машины, прошагал прямиком к ней. Она встала.
Не передать, сколько в этом движении было грации. Я кивком поприветствовал ее и сказал:
– Войдите, пожалуйста, в дом, прекрасная незнакомка. И поскорей.
– Что за спешка? – удивленно спросила она чрезвычайно приятным голосом. У меня от такого голоса даже легкая щекотка возникла в животе.
Я положил ладонь ей на талию и нежно подтолкнул девушку к двери, ведущей в дом.
– Двигайте, двигайте, мадемуазель. Видите зверушку на заднем сиденье? Росомаха. Давайте-ка внутрь, пока она дремлет.
– Это и есть знаменитая Мурка? – беспечно откусывая морковку, спросила красавица. Сдвинуть ее с места легким движением не удалось.
– Она самая, – подтвердил я и нажал сильнее.
Под ладонью напряглись упругие мышцы.
– Жутко раздражительная особа, – добавил я. – На незнакомых людей реагирует крайне нервно. Особенно на красивых женщин.
– Ревнует, – заключила девушка и вошла-таки в дом.
– Безусловно, – согласился я, входя следом. – Представляться нужно?
– Вам нет. А я представлюсь. Корреспондент «Вечернего Проспекта» Ирина Рыкова.
– Очень приятно, Ирина. Милости прошу сюда. Это гостиная, она же столовая. Устраивайтесь, где покажется удобней. Рекомендую вон то бордовое кресло возле печки. Выглядит не ахти, но комфорт... прямо-таки неописуемый.
Она уселась, забросив ножку на ножку. Если бы на ней были не бриджи, а платьице или юбочка, мне немедленно потребовался бы ледяной душ. Впрочем, он мне и сейчас не повредил бы. Но ведь не оставишь гостью одну, когда по окрестностям рыщет ревнивая росомаха, верно? Однако чуточку холодной жидкости все-таки пойдет на пользу, решил я. Хотя бы внутрь.
Я достал из холодильника бутылку минеральной воды, разлил по стаканам.
– Вы подполковнику Рыкову случайно родственницей не приходитесь?
– Даже не однофамилица, – засмеялась девушка.
– Значит, дочь.
– Не угадали.
– Племянница.
– Снова не угадали. – Ирина покачала отрицательно пальчиком. – Жена.
– Ах, вот оно что, – протянул я.
Настроение немного упало. Вообще-то я ничего не имею против чужих жен. И даже наоборот. Но супруга крупного полицейского чина, к тому же пусть косвенного, но начальника – это вам не супруга садовода. Я махом выпил минералку и спросил:
– Так что же привело вас ко мне, Ирина Рыкова?
– Хочу написать статью для «Вечернего Проспекта».
– О Мурке?
– И о ней тоже. Но в первую очередь о вас.
– Да что же во мне такого замечательного? – спросил я, вновь наполняя стакан водой. – Обыкновенный сторож обыкновенного коллективного сада. Живу, никого не обижаю. Зверь у меня, конечно, обитает редкий, но есть ведь люди, которые крокодилов разводят. Или страусов. Напишите о них.
Ирина посмотрела на меня долгим изучающим взглядом и сказала:
– О них неинтересно. Крокодилы, страусы... Экзотика, конечно, однако за рамки обыденности не выходит. Другое дело – вурдалаки. Как думаете?
Честно говоря, в тот момент я подумал, что подполковнику Рыкову стоило бы кое-что несколько укоротить. Болтливый язык, имеется в виду.
Вслух я, впрочем, выразился чуточку иначе:
– Вы зря пришли, Ирина. Никакого интервью не получится. Я не понимаю, о чем вы говорите. Вурдалаков не существует. Или вы обратились не по адресу. Институт исследований сверхъестественных явлений и таинственных существ находится где-то в центре города. Там вам поведают о вампирах и оборотнях, о том, что среди нас живут эльфы и пришельцы из морских бездн. Что попросите, то и расскажут. А из меня выдумщик как из колуна пловец, – выдав эту, одному мне понятную шутку, я улыбнулся. – Конечно, это не значит, что я вас выпроваживаю. Хотите чаю?
– Хочу, – сказала Ирина. – Родион, почему вы не хотите мне ничего рассказать?
– Так ведь нечего рассказывать. Тема закрыта, как лженаучная.
Я наполнил водой чайник, включил его, и начал накрывать на стол. Сыр, масло, варенье, мед, булочки. Стол я предварительно придвинул к креслу, где расположилась очаровательная и такая любопытная гостья.
Ирина поднялась из кресла, принялась мне помогать. Она ловко намазывала масло на булочки и продолжала наседать:
– Хорошо, тогда зайдем с другой стороны. Например, так. Мне стало интересно, почему вы, молодой, здоровый и сильный мужчина, занимаетесь такой ерундой, как охрана каких-то садов. Чем вас привлекла должность огородного пугала?
Ее настойчивость мне понравилась. Допускаю, окажись на месте милашки Ирины старая кляча с плохо промытыми волосами и папиросой в зубах, я бы отреагировал на продолжение допроса не столь благосклонно. Но корреспондент Рыкова была настолько хороша, что я решил немножечко поиграть по предложенным ею правилам.
– Должность пугала? Отлично сказано, у вас острый язычок, Ирочка, – похвалил я.
Она хихикнула. Против Ирочки возражений не последовало. «Ну что ж, – подумал я с воодушевлением, – если разобраться, подполковники такие же люди. И рога у них растут не реже, чем у обычных мужчин». Я наполнил чаем граненые стаканы в старинных подстаканниках, придвинул к гостье варенье и философски сообщил:
– Вообще-то, служба садовым сторожем – замечательная штука. Судите сами, Ирочка. Во-первых, всегда свежий воздух и свежие овощи да фрукты. Во-вторых, масса свободного времени и полное отсутствие начальства. В-третьих, хорошее служебное жилье, которое мне досталось бесплатно. Разве вам не кажется уютным этот двухэтажный домик с большим двором, верандой, гаражом, баней и артезианской скважиной? Часть удобств, конечно, на улице, но я неприхотлив. В-четвертых, близко лес, река и пруд, а зимой – приличная горнолыжная трасса. Единственным минусом могло бы оказаться низкое жалование.
– Однако не оказывается. – Она позвенела ложечкой в стакане. – Почему?
– Потому что есть еще один плюс. Самый существенный.
– И это?..
– Дачницы, – торжественно провозгласил я.
– О господи! – Ирина откинулась на кресле и всплеснула руками. – Что вы имеете в виду, Родион? Неужели вас привлекают пожилые дамы?
Я укоризненно покачал головой:
– У вас странное представление о женщинах, которые занимаются садоводством. Уверяю, среди них встречаются не только старушки. Пожилых, конечно, большинство. Многие из них испытывают ко мне материнские чувства. Например, с удовольствием снабжают продуктами. А те, что привлекают... Впрочем, лучше один раз увидеть, так ведь? Идемте. Идемте-идемте, прошу вот сюда, вверх по лестнице. Как раз чай немного остынет.
Я привел заинтригованную Ирину в мансарду и эффектным жестом сдернул накидку с телескопа. Ирина несколько секунд изумленно рассматривала прибор, а после звонко расхохоталась.
– Вы рассматриваете дачниц в телескоп?
– Это скорей подзорная труба. А так да, случается. Летом многие, особенно те, что помоложе, предпочитают работать в одних купальниках. Отчего не полюбоваться красивым женским телом. В конце концов, даже великие живописцы прошлого изображали собирающих виноград девушек. Вы же не станете обвинять их в отсутствии вкуса или в чем-нибудь похуже?
Похоже, этим сравнением я привел Ирину в некоторое замешательство. Но она быстро оправилась.
– Ну, хорошо, – сказала она. – Допустим, вы в самом деле способны обходиться минимумом удобств. Допустим, вам нравятся ни к чему не обязывающие интрижки с дачницами. И так далее. Но как вы боретесь со скукой? Бродить дозором ежедневно и еженощно вокруг сотен садовых участков... Лично я померла бы с тоски через неделю.
– Открою секрет, – сказал я. – Дел еще меньше. Никакого дозора. С тех пор, как у меня появилась росомаха, любители поживиться имуществом садоводов или овощами-фруктами с их участков обходят наш сад стороной. И два соседних тоже. На всякий случай. По слухам, только за первую зиму несения службы Мурка загрызла насмерть не то пять, не то восемь бомжей. А за следующее лето – двоих наркоманов, воровавших мак.
– И эти слухи правдивы? – Ирина в шутку изобразила испуг. – Откуда они взялись?
– Слухи не берутся ниоткуда, – хохотнул я. – Вы же корреспондент, Ирочка. Наверняка знаете об этом лучше, чем я. Само собой, пришлось поработать с населением. Впрочем, старушки здесь сообразительные и актрисы превосходные. Такого шороху в городе навели, что ко мне даже полиция наведывалась. Узнавали, куда я схоронил трупы убитых росомахой людей.
– И куда же? – блеснула великолепными зубками Ирина.
– Утопил в Тещином болоте, – проговорил я вполголоса, прикрыв рот рукой, словно открывал великую тайну.
Ирина кивнула, показывая, что игру поддерживает.
Между тем, игры с моей стороны не было. Я и впрямь упокоил в Тещином болоте того бомжа, которого на самом деле задрала Мурка. Несмотря на легковесное название, болото достаточно обширно. При желании там можно спрятать не одно, а пятьдесят одно тело. И следов не останется. Да мне, собственно, и прятать-то особенно нечего было. Тем мужиком, что пал от Муркиных когтей, оказался широко известный в узких кругах Федя-маленький. В прошлом артист цирковой труппы лилипутов. Среди местных бездомных он являлся значительным авторитетом. Во-первых, маленький мерзавец умел виртуозно метать ножи, а во-вторых, обладал решительным (правильнее сказать, жестоким) характером.
Этот самый Федя-маленький в компании двоих подручных и полез «бомбить» один из домов моего сада. Выломали замок, собрали алюминиевую посуду, какие-то соленья, прихватили одеяло и только намерились покинуть место преступления, как в дверях возникли мы с Муркой. «Лежать!» – рявкнул я. Сообщники Феди оказались благоразумными людьми: тут же пали ничком, съежились и затихли. Зато главарь решил проявить геройство, идиот. С испугу, что ли? Шустро метнул два ножа – в росомаху и в меня. Дело было осенью, я просто прикрыл лицо толстым овчинным воротником куртки. Лезвие пробило воротник и застряло, лишь слегка кольнув скулу. Шуба Мурки была еще богаче – позже выяснилось, что острие даже не поцарапало ей тела. Больше ножей лилипут не метал. Мурка разделалась с ним одним ударом лапы.
К счастью, Тещино болото не замерзает круглый год. Понемногу горят торфяники, бьют горячие сернистые ключи. Отвратительное место: зловоние, дым, грязь, топи – чистый ад. Бомжей, свидетелей Муркиного злодеяния, я превратил в соучастников, заставив сначала тащить Федино тельце, а после рыть яму на самой границе подземного торфяного горения. Думаю, сейчас от бывшего «виртуоза летающих ножей Федора Бро» не осталось и пепла. Зато бомжи с тех пор навсегда забыли о существовании коллективного сада №16. Информация среди бездомных распространяется скорее, чем по знаменитому цыганскому радио. Что же до «торчков»... Как говорится, дыма без огня не бывает.
– И как отреагировали стражи порядка на ваше признание? – спросила Ирина.
– Едва не потащили на следственный эксперимент, – сказал я. – Пришлось познакомить их с теми милыми бабушками, которые трудились по моей просьбе распространительницами слухов. Кстати, и ваш муж посодействовал. Намекнул, чтоб оставили меня в покое.
– Ага! – торжествующе воскликнула Ирина. – Значит, вы все-таки с ним знакомы? А еще отпирались!
– Ну, ничего себе, – возмутился я. – Разве я от этого отпирался?
– Конечно от этого. Вы же сказали, что касательства к истреблению упырей никоим боком не имеете.
Вот настырная особа. Я снова начал понемногу нервничать.
– Точно так, не имею. Потому что упырей вообще не существует.
– А с мужем моим, между тем, знакомы?
– Послушайте, милая барышня, – сказал я с досадой. – Кончайте морочить мне голову. Какая связь между мной, подполковником Рыковым и вурдалаками? Которые, уверен, не водятся нигде, кроме кинокартин про Дракулу. Я понимаю, вам, газетчикам, всякое лыко в строку. Вы и чих соседской кошки с тихоокеанским ураганом в два счета свяжете, лишь бы статейку настрочить. Но я-то...
Ирина прервала меня довольно бесцеремонно, просто приложив ладошку левой руки к моим губам. Ладошка была замечательная, теплая, мягкая – такие только целовать.
Я и поцеловал, а что? Сама спровоцировала.
Она покачала головой, не то укоризненно, не то снисходительно. А потом запустила правую руку в тесный карман бриджиков, что-то там нашарила и выудила на божий свет. Молча бросила на столик подле телескопа. Звук был, будто от игральных костей.
Затем она отняла ладошку от моего рта (я успел чмокнуть ее еще раз) и сказала:
– А это как прокомментируете, Родион?
Я скосил глаза. На столике и впрямь лежали кости. Только не игральные. Да и не вполне кости, по справедливости говоря. Это были зубы.
Четыре великолепных упыриных клыка.
Глава 3
#
– Дьявольщина, – пробормотал я.
Сказать, что Ирина меня ошеломила, значит не сказать ничего. Те кровососы, с которыми я имел дело, никогда не оставляли после себя твердых останков. Ни скелета, ни волос, ни клыков. Попав на солнце, они мгновенно сгорали дотла – лишь жирные хлопья сажи падали на землю да лезла в ноздри вонь паленой шерсти. Получив заряд картечи или пулю, будучи проткнуты клинком или растерзаны зубами Мурки, упыри целиком превращались в густое облако смрадного пара. Да иногда оставался ком мокрой одежды – если кровосос ко времени гибели еще нуждался в прикрытии тела. Просохнув, эти тряпки покрывались желтовато-коричневой коркой. Химический состав ее был довольно сложен, но все-таки ничего сверхъестественного.
Клыки же значили одно. Верховного кровопийцу. «Офицера». Патриарха или матриарха. О, эти твари были не чета моим «солдатикам» и даже «старшинам». Они и появляются-то (едва не сказал «на свет»; впрочем, редкий патриарх боится дневного света) совсем не таким образом, как рядовые упыри. Для того чтобы сделаться патриархом, соискателю следует убить одного из соплеменников и съесть его сердце и печень. А также, простите за неаппетитные подробности, половые железы. Хотя бы по кусочку откусить, прожевать, проглотить. После чего вырвать клыки и предъявить Конклаву Ночи.
Если Конклав решает принять неофита в свои ряды, клыки оставляются ему. К нему же переходит имя и титул погибшего кровососа, а также сопутствующие бонусы вроде права владения крепостными низшими. Если же нет... Знаменитых своей изобретательностью древнекитайских палачей стошнило бы при виде мучений, которым подвергаются несчастливцы-соискатели, прежде чем умереть. Упыри в заплечных делах обладают многотысячелетним опытом. И любят пытки беспредельно. Ведь там льется кровь.
– Где ты это взяла? – спросил я.
Ирина пожала плечиком.
– Думала, ты сообразительней. У Славика, разумеется. – Взглянув на мое непонимающее лицо, уточнила: – Ну, у мужа. У подполковника Рыкова.
И тут меня скрутил приступ безумного смеха. Конечно, это было нервное, но удержаться я не мог. Подполковник Рыков, человек, который едва ли не за ручку привел меня в ряды профессиональных охотников из отдела «У» при МЧС... Человек, который раскрыл передо мной множество тонкостей истребления кровососов... Человек, который поведал мне базовые знания о нежити – не был человеком. Он был патриархом, боже ты мой! Самым настоящим высшим упырем. Оборотнем в погонах. Наконец, законным мужем этой красавицы. Как тут не заржать?
Отсмеявшись, я попросил у Ирины прощения и поинтересовался:
– Ну а от меня-то чего тебе нужно? Ну, хранит твой Славик какие-то подозрительные зубки, и что? Может, это палеонтологическая находка? Клыки древней акулы или саблезубого тигра. Желаешь получить объяснения, спрашивай у него.
– Не прикидывайся кретином, Родион. – Она тоже решила перейти на «ты». – И не держи за дуру меня. Я хочу, чтоб ты его прикончил.
– Кого? – вздрогнул я.
– Рыкова, – сказала она. – Убей Рыкова, Раскольников.
– Просто Раскольник, – механически поправил я. – Без «-ов». – Потом спохватился: – А зачем, Ирочка? Он хороший дядька. Служака отличный. И солнца не боится. По-моему, ты фантазируешь.
– Он высший. Скажешь, тебе неизвестно, кто они такие?
Я с самым правдивым видом помотал головой. Ирина хмыкнула и заговорила:
– Высшие упыри, они же патриархи и матриархи. Аристократия кровососов. Теплокровные создания, имеющие иммунитет к ультрафиолету. Высшие – не чета бледным ночным тварям. Гемоглобин получают без насилия. Людей на пищу не убивают, при укусах даже не заражают. Владеют множеством способностей. В частности, умеют командовать людьми и низшими вурдалаками, которых считают за рабочий скот. Из высших состоит Конклав Ночи, который, по слухам, оказывает громадное влияние на человеческую политику и экономику. Держит в руках прессу, телевидение, другие пути распространения информации – например, Интернет. Внутри Конклава существует несколько группировок, идет постоянная «холодная» война за расширение сфер влияния. Когда «холодная» война переходит в «теплую», на поле боя выходят «солдаты». Те самые ночные вампиры, о которых снято столько фильмов и написано книг. Иногда помимо «солдат» патриархи используют гульхантеров – истребителей вурдалаков. Таких, как ты, Родион. Ну как, продолжать введение в кровососоведение или уже достаточно?
– Спасибо, хватит, – пробормотал я, изумленный обширностью познаний Ирины. И добавил: – Насколько мне известно, истребителями руководят все-таки люди.
– А откуда тебе это известно, Родион? – спросила Ирина с сарказмом.
– От подполковника... Блин! И все равно, на кой тебе его убивать? Разойдись с ним – и все дела. Суду скажешь, дескать, не удовлетворяет, как мужчина. Или еще чего-нибудь.
– Например, что он пьет у меня кровь, да? Не фигурально, а реально.
– Погоди, – сказал я и взял Ирину за плечи. – Ты что, всерьез?
– Конечно, – ответила она. – Рыков жрет мою кровь, Родион!
Я отшатнулся и по-новому посмотрел на женщину. Внимательно. Изучая. Однако не анемической бледности, не следов от укусов на шее или точек от донорских игл на руках не обнаружил. Конечно, были и другие места... Почему, например, она в брючках?
Она истолковала мой взгляд верно. Расстегнула пуговку и стянула бриджи. Трусики у нее были тонюсенькие, розовые, с изображением черного большеухого котенка впереди. Бедра и ноги – идеальные. У меня сразу вылетели из головы все вурдалаки на свете.
Ирина повернулась, демонстрируя ноги в тех местах, куда обычно загоняют иглы или клыки. Тоже чисто.
– Не бойся, Родион, – сказала она. – Я не опасна. Обычная смазливая баба. И Рыков меня не кусает. Даже не колет. Он ведь любит меня. – Ирина сделала паузу и вдруг ткнула пальцем в низ живота. Точно в черного котенка на трусиках. – Он другой кровью лакомится.
Я сжал кулаки, прищурился и медленно, раздельно, громко сказал...
Нет, не стану повторять.
#
Мы пили остывший чай и молчали. Мне нужно было очень и очень хорошо взвесить все за и против. Конечно, помочь Ирочке – святой долг настоящего мужчины, тем более, охотника на нежить. Однако нападение на высшего упыря Конклав без последствий не оставит, это к гадалке не ходи. Им даже не придется действовать самостоятельно. Достаточно натравить на меня человеческое следствие. За убийство подполковника полиции Рыкова шкуру с меня спустят в два счета. И связи в отделе «У» при МЧС не помогут.
Стало быть, если я возьмусь за эту работу, нужно будет обстряпать дело так, чтобы никаких следов не осталось. В первую очередь придется избавиться от трупа.
Конечно, ликвидировать тело дохлого патриарха кровососов – задачка копеечная. Всего-то и нужно извлечь сердце, печень и яички да выдрать клыки. Дальше отработает физиология. Надежно отработает. Высший испарится так же стремительно, как обычный вурдалачий солдатик первого года службы, которому Мурка распластала горло.
Одна незадача. Тот, изящно выражаясь, стоматолог, что удалит патриарху клыки, автоматически перейдет в категорию соискателей на титул упыря-«офицера». Со всеми вытекающими радостями. Как-то: сперва суд Конклава, а после – либо пыточная, либо упыриный титул, вечная жажда крови, умение управлять живыми существами и нежитью. А в перспективе – встреча с тем, кто в свою очередь захочет добраться до его внутренних органов и зубов.
Такая вот веселенькая будущность.
Допускаю, кому-то возможность заделаться долгоживущим, пусть и гемоглобинзависимым существом покажется заманчивой. Мне – нет. Слишком уж кардинально придется изменить жизненные принципы. А я пусть и глубоко аморальный тип, но не настолько же.
Тогда какой выход? Снова кормить Тещино болото? Не лишено изящества. Главное при этом – со стопроцентной уверенностью знать, что погребенный в трясине труп не захочет выкарабкаться оттуда для интимного общения со своим обидчиком. Сложно? Сложно. Однако это уже сложности технические, а не нравственные.
Мысль о том, что убивать придется не какого-то постороннего упыря, а отличного мужика подполковника Рыкова, я старательно гнал. В конце концов, эта сволочь несколько лет напропалую манипулировала мною. Почти убежден, что низшие кровопийцы, которых я уничтожал с его подачи, являлись собственностью противников Рыкова в Конклаве. Ирина права, тайная холодная война среди упырей-патриархов не прекращается с начала времен. И действуют эти твари помимо всего прочего человеческими руками.
Я в два больших глотка допил чай, доел булочку с сыром и сказал:
– Хорошо, предложение принимается. Поговорим об оплате.
Ирина вскинула на меня синие глаза. Лицо ее при этом приняло выражение несправедливо, смертельно обиженного ребенка.
– Об оплате? – тихо сказала она. Тон был таков, что становилось совершенно ясно – мои слова стали для нее неожиданностью. Страшной, горькой неожиданностью.
Я внутренне зааплодировал. Превосходная актриса.
– Милая Ирочка, – протянул я с укором. – Ведь ты же сама давеча усердно подводила меня к признанию, что я добываю средства к существованию далеко не охраной садовых участков. Да, я отстреливаю упырей вовсе не из альтруистских побуждений. Я профессионал и беру за работу по высшему тарифу. Все бессребреники, к твоему сведению, давно перекочевали на кладбище. Или стали такими же, как твой покорный слуга.
– И сколько нынче берут профессионалы?
– Договоримся, – сказал я. – Умеренно берут. Думаю, полковничьей вдове обручальное кольцо продавать не придется. Конечно, многое будет зависеть от сложности операции. Окончательный расчет произведем по факту. Аванс, разумеется, вперед. Десять тысяч вечнозеленых единиц. Можно наличными, можно безналом. Счет в Сбербанке сообщу.
– Грабеж, – констатировала она. – Родион, ты, оказывается, и сам кровосос.
– Работа накладывает определенный отпечаток, – усмехнулся я.
– Скидки предусмотрены? – Ирина нежно взяла мою кисть в свои руки.
– А то! – проговорил я, отбрасывая ногой столик. – Постоянным клиентам – существенные...
#
Ближе к вечеру, хорошенько отдохнув и подкрепившись, я вновь погрузился в УАЗ. После того, как договор с Ирочкой Рыковой был заключен и скреплен многими... гм... печатями (хочется верить, не Иудиными), у меня появились кое-какие неотложные делишки за пределами сада. Провернуть их следовало до наступления ночи.
Мурка где-то гуляла, и слава богу. Там, куда я направлялся, ее присутствие было крайне нежелательно.
Я вывел машину за ворота, церемонно раскланялся с садоводами на автобусной обстановке, получил от пожилой семейной пары литр облепихи, а от знакомой «разведенки» Лилии осуждающий и одновременно пылкий взгляд – и покатил в город.
Час пик еще не наступил, поэтому до школы №36, старейшей школы Северо-Восточного района города, я добрался за какие-нибудь сорок минут.
Она и впрямь была чрезвычайно стара: кирпичное трехэтажное здание с двускатной крышей, окруженное неухоженным сквером. Слева и справа возвышались уродливые пристройки – спортзал и мастерские трудового обучения. Из-за спортзала виднелась длинная черная труба котельной. Такие храмы знаний строили, должно быть, еще до рождения моих родителей. Между тем, тридцать шестая школа и поныне считалась пристойным учебным заведением. Преподаватели в ней работали очень даже сильные.
Впрочем, сама школа меня интересовала мало. Строго говоря, не интересовала вовсе. Мне был нужен здешний сторож, а по совместительству истопник и ведущий кружка военного дела. Фамилия сторожа была Игнатьев, по имени-отчеству он являлся моим полным тезкой.
Я загнал машину на хозяйственный двор, заглушил двигатель и осмотрелся. На двери кочегарки висел замок, зато вход в подвал был открыт. Я направился туда.
Подвал, право слово, выглядел куда более ухоженным, чем наземные постройки. Бетонные стены увешаны детскими рисунками в рамках, пол тщательно выметен. Множественные железные двери заперты качественными висячими замками и покрашены в веселенькие цвета. Родион Кириллович, в чьем ведении находились эти места, был известным аккуратистом. У него даже в котельной чистота и цветочки.
Сойдя вниз, я прислушался. Справа – тишина, зато слева доносились хлесткие сухие щелчки. Это в тире стреляли из духовых винтовок. Игнатьев был, разумеется, там.
Я пошагал на звук.
Увидев меня, Родион Кириллович заулыбался, блестя металлическими коронками, и скоренько свернул стрельбы. Дети уходили из тира ворча, косились на меня с заметной злостью. Я их вполне понимал, но мне было сегодня не до сантиментов.
Выпроводив стрелков, Игнатьев сгонял меня закрыть подвал изнутри, а когда я вернулся, спросил:
– Ну, чего тебе, тезка?
– Да ты ведь уже догадываешься, Родион Кириллович, – сказал я.
Он досадливо поморщился и кивнул. Конечно, он догадывался.
– Пришла пора платить по векселям?
– Точно, – сказал я, – пришла.
#
Уверен, окажись на месте Игнатьева любой другой человек, постоянно служил бы мишенью для подростковых и детских шуточек и злых розыгрышей. Он как будто нарочно был создан для этого: худенький, низенький старенький горбун с огромными полупрозрачными ушами, вислым сиреневым носом пьяницы и хромающей походкой. Любой другой человек. Да только Игнатьев не был человеком – и дети это наверняка чувствовали.
Игнатьев был высшим упырем.
Впрочем, не совсем высшим. И, кажется, не совсем упырем. Когда-то, более полувека назад, молодой самоуверенный колхозный механизатор Родя Игнатьев прикончил чрезвычайно влиятельного матриарха. Огромную бабищу, героиню социалистического труда, депутата Верховного Совета СССР и проч. и проч. Собственного председателя колхоза.
Председательница была падка до молодой мужской плоти в любых проявлениях. Родион изобразил, что снедаем бешеной страстью, заманил кровопийцу в укромное место, там стрельнул из двустволки самодельными серебряными жаканами в грудь, а потом отсек косой голову. Распотрошил. Для потомственного крестьянина разделка туши не проблема. От сердца он кусочек съел. И от печени съел. А от яичников не смог, сколько ни пытался. Проблевался Игнатьев, вырвал у нетопыря клыки, понаблюдал, как «пар ушел в свисток» и поехал в город на председательском «Виллисе».
Новых сородичей он уже чувствовал нутром.
Однако суд областного Конклава высших своим его не признал. Дело было даже не в нарушении Игнатьевым правил умерщвления предшественника. Скорей в том, что клан, к которому относилась покойная героиня труда и депутат, обладал в нашей местности подавляющим большинством голосов. Приговор был закономерен. Медленное умерщвление. Очень медленное.
Новоиспеченного нетопыря начали терзать. В конце концов, его замучили бы, если б не кончина товарища Сталина. Последующий расстрел патриарха патриархов, Лаврентия Павловича, спровоцировал в вурдалачьей верхушке грандиозную грызню за власть. Механизатор Родя Игнатьев, прикончивший авторитетного матриарха Бериевского клана, в одночасье из разменной пешки превратился в фигуру для совсем другой игры. В козырного валета. Он вдруг сделался едва ли не примером для подражания. Его выпустили. Искалеченного, постаревшего, с удаленными напрочь клыками. Утратившего веру в счастье, приносимое обращением в высшего упыря. Ему предстояло длительное, очень длительное существование в шкуре инвалида и доходяги.
Он ушел в подполье. Где и пребывал по сию пору...
#
– Тезка, – сказал Игнатьев, начав составлять винтовки в ружейный шкаф. – Я тебе уже говорил, что ты дурачок?
– Много раз.
– Почему же ты до сих пор не поумнел? – Он закрыл дверцу, опечатал и повернулся ко мне: – Почему, мальчик?
– А смысл? – спросил я. – Ты вот, Кирилыч, такой умный – аж страх берет. Всю вурдалачью историю на шесть тысяч лет знаешь, всю человеческую – на пять. Но прибытку тебе от этого ноль целых шиш десятых. Сидишь тут, как гриб, бледнеешь, плесневеешь. Ни славы, ни почета.
– Ошибаешься, – сказал Игнатьев. – Выгода самая прямая. Спокойствие! Ты этого пока не понимаешь, потому я и говорю: ду-ра-чок! Кстати, бьюсь об заклад, если получишь то, за чем пришел, рискуешь и вовсе не дожить до понимания.
– Спасибо, дяденька. Приму во внимание. Где она?
– Кто она? – спросил старый крючкотвор, хитро прищурившись. – Или что? Ты все-таки уточни, тезка, чего тебе от меня нужно. А то я ведь пожилой, соображалка плохо функционирует.
– Книга Рафли, – четко произнес я. – Кодекс высших упырей.
– Так ведь такой книги не существует! – не очень натурально удивился Игнатьев. – Она ж на дне Океан-моря, под Алатырь-камнем схоронена. Или под Сухаревской башней Кремля? Я что-то толком и не припомню...
– Ты покривляйся, – сказал я с угрозой. – У меня-то терпение не безразмерное, но я Мурку приведу. Она с удовольствием твои сказки послушает.
Игнатьев взглянул на меня с осуждением. Или с ненавистью?
– Мне не до шуток, Кирилыч, – сказал я значительно более мирно. – Книга у тебя. Ты проболтался, когда окосел от крови того прогероиненного насквозь торчка, которого зарезала моя росомаха. Наркотики – страшно вредная штука, старичок. Даже для высших.
– Понятно, – протянул Игнатьев. – Ну, тогда, серьезный мой, возьмешь ее сам.
– Далеко ехать? Я на машине.
– Машина тебе не понадобится, – усмехнулся он. – Ножками дотопаешь. А далеко или близко – это, мальчик, как получится.
– То шутки у тебя, то загадки.
– Никаких загадок. Сплошная диалектика. Единство и борьба противоположностей, а также переход количественных изменений в качественные.
Он присел на корточки возле лежака для стрельбы и с неожиданной силой сдвинул его в сторону. Потом пальцем очертил на открывшемся пыльном прямоугольнике пола неправильную фигуру вроде эллипса. Пробормотал что-то и надавил открытой ладонью внутрь получившегося контура.
С душераздирающим звуком, напоминающим стон издыхающего слона, пол, очерченный эллипсом, исчез. Из открывшегося черного проема потянуло холодом.
– В добрый путь, тезка.
– Мне потребуется фонарь, – сказал я, заворожено всматриваясь в этот жуткий колодец.
– Нет. – Игнатьев покачал головой. – Либо ты идешь так, либо мы прощаемся.
– Ох, дьявол, – сказал я.
– Дьявол? Вполне возможно, вы встретитесь, – скверно ухмыльнулся Игнатьев.
Глава 4
#
Какое-то время я висел на руках, набираясь решимости разжать пальцы. Глубина ямы могла оказаться любой, а переломать ноги хватит и шести метров. И даже трех, особенно, если внизу набросаны какие-нибудь булыжники. Или того хуже, вкопаны заостренные колья. Мне запоздало пришло в голову множество разумных мыслей. Например, такая: как я стану выбираться? Или такая: надо быть не просто дурачком, а настоящим идиотом, чтобы поверить упырю. Вдруг он попросту решил избавиться от надоедливого человечишки? В конце концов, что нас связывает? Дружба? Очень сомневаюсь. Деловые отношения? Тоже не факт. Тот наркоман был единственным блюдом, которое я преподнес Кирилычу. Да вдобавок и неживым уже – едва теплым трупом.
Я поднял глаза. Подкованные каблуки Игнатьевских сапог находились буквально рядышком с моими пальцами.
– Пособить? – невинно осведомился он и качнулся с пятки на носок.
Руки разжались сами собой.
Приземлился почти сразу же, и полуметра не пролетел – однако светлый эллипс над головой исчез, будто не бывало. Под ногами чувствовалось что-то мягкое, пружинящее. Потрогал. Не то мох, не то лишайник. Влажный, прохладный. Я пошарил руками вокруг. С трех сторон на разном удалении нащупал стены, покрытые, кажется, тем же лишайником. Справа преграда отсутствовала.
Тишина стояла – гробовая.
Я встал и, ведя пальцами левой руки по стене, чтоб не потерять хотя бы этот ориентир, сделал крохотный шажок. Потом еще один. Потом остановился и прислушался. Мне вдруг показалось, что мои шаги вызвали какое-то движение. Там, впереди. Движение, сопровождаемое легчайшим шорохом, словно десятки мелких змеек начали расползаться по стенам, цепляясь чешуйками за мох.
Так оно и было. Шуршание. Еле слышное. Не приближается и не отдаляется. Как будто то, что издает звуки, ждет. Меня ждет. Я наклонился и достал из-за голенища высокого солдатского ботинка нож. Старый добрый нож последнего шанса. Короткий засапожный клинок с простой деревянной рукояткой и лезвием «лист ивы», выкованным из двух зубьев бороны. По древнему русскому поверью, именно зуб бороны – лучшее оружие против упырей.
Проверено, в самом деле лучшее.
Стиснув зубы, я двинулся вперед. Чем дальше шел, тем больше мне казалось, что тьма понемногу рассеивается. Что в глубине мха нет-нет, да мелькает слабенький зеленоватый блик. Точно скрывающиеся там светлячки запускают на пробу свой светоносный биохимический процесс и тут же пугливо останавливают. Я поиграл ножом и с отчаянной решимостью рявкнул:
– Кирилыч, хватит баловства. Свет, живо!
И стало по слову моему. Лишайники – на полу, на стенах, на высоком потолке, с которого они свисали клочковатыми бородами, почти касающимися моей макушки – засветились. Напитались неверным пульсирующим светом, в котором я с отвращением разглядел то, что издавало звуки.
Это была сеть. Или, положим, решетка. Она полностью перегораживала коридор, по которому я пробирался к (возможно) Книге Рафли. Сеть шевелилась, ее ячейки то увеличивались, то сжимались. Они постоянно меняли форму, издавая тот самый шелест, который заставил меня пережить несколько не самых приятных в жизни минут. Решетка состояла из миллионов уховерток. Некоторые насекомые были обыкновенными, некоторые – поистине гигантскими. С палец, а то и крупнее. Они ползали друг по другу, стригли своими хвостами-клешнями, падали на пол и вновь взбирались вверх. Смотреть на это копошение было по-настоящему гадко. Настоящая, мать ее, уховерть.
Нас разделяло каких-нибудь пять-шесть шагов.
Позади уховерти коридор расширялся, образуя значительных размеров помещение. Пожалуй, при желании в нем можно было устроить баскетбольную площадку. Правда, для зрителей места почти не осталось бы.
Я нервно облизнулся, наклонил голову, прикрыл левым локтем лицо, выставил руку с ножом вперед и помчался на штурм мерзостной преграды.
Четыре, три, два, последний прыжок – и вот уже на меня обрушился сухо шелестящий дождь. Насекомые скребли цепкими конечностями по обнаженной коже, шевелились в волосах, щипались и кусались. Я замотал головой, выронил нож и принялся с бешеной скоростью стряхивать с себя уховерток. Управился за минуту, вряд ли быстрее. Сброшенные твари немедленно устремлялись обратно к горловине коридора и вновь начинали строить свою пугающую уховерть.
Пошарив в вездесущем мху, я разыскал нож и как был, на корточках, осмотрелся. Помещение оказалось даже больше, чем виделось из коридора. Высокий потолок, закругленные углы и – пустота. Лишь возле дальней стены вздымалась какая-то кочка. Она тоже была целиком затянута мхами-лишайниками – но резко отличающегося цвета. Если мшистые бороды на потолке и стенах, если влажный ковер на полу имел преимущественно темно-зеленый окрас, то кочка была серовато-желтой. Будто огромный гнойник. Разумеется, Кодексу упырей было в этом гнойнике самое место.
Я размашисто пошагал к нему. Вблизи выяснилось, что высота кочки почти мне по грудь. А то, что я принял за лишайники, лишайниками не являлось. Это были все те же уховертки. Бесцветные полупрозрачные букашки; внутри каждой пульсировала светящаяся желтоватая жилка. Они впились своими крошечными челюстями в постамент, на котором лежал предмет, отдаленно напоминающий небольшой противень с крышкой. Точнее разобрать форму и вид предмета не представлялось возможности, потому что насекомые располагались почти вплотную друг к другу. Самые здоровые твари вцепились в «противень». Наружу торчали брюшки с угрожающе шевелящимися крючками.
Пробормотав десятка два наиболее энергичных проклятий, и набравшись тем самым кое-какой решимости, я начал счищать уховерток ножом.
Что тут началось! Насекомые взбесились. Они молотили лапками, изгибались, словно через них пропускали электричество, и стригли, стригли, стригли своими страшненькими «ножницами» на концах тел. А потом начали лопаться. Светящиеся внутренности бесцветных уховерток разлетались брызгами – и обжигали подобно слабенькой кислоте. Руки пока терпели, но что будет, если капля едкой гадости угодит в глаз?
Недолго думая, я сшиб то, что могло оказаться Книгой Рафли, на пол. Ногами отскреб останки членистоногих стражей. Сделалось видно, что это и впрямь книга, заключенная в переплет из тисненой кожи и застегнутая на два медных замка. Я завернул книгу в стянутую с себя куртку и лишь после этого смог, наконец, перевести дух.
Всего через мгновение выяснилось, что расслабляться было ой как рано.
Мох зашевелился и начал отслаиваться. Сначала небольшими клоками, в основном с потолка и верхней части стен. Однако вскоре стали обнажаться средняя и нижняя части стен и даже пол. А потом – потом мох оторвался сплошным пластом, образовал чудовищное подобие бесформенной лапы и попытался меня схватить. К счастью, это образование было довольно неповоротливым. Чего не скажешь обо мне.
Я задал деру.
Как миновал уховерть, откровенно говоря, не заметил. За спиной шлепало и чавкало огромное, мокрое, мохнатое. Наверняка кровожадное. Поэтому сеточку из копошащихся букашек, способную напугать по-настоящему разве что нервных школьниц, я проскочил вмиг. Лишайники приходили в движение уже повсюду. Ноги все сильнее засасывало, на плечи и голову валились отвратительно хлюпающие ошметки. Думать о том, как я стану выбираться наверх по гладким стенкам колодца, абсолютно не хотелось. Да, в общем-то, и некогда было. Я бежал.
Коридор вился, шел то под уклон, то изгибался буграми. Ничего подобного при движении туда я не замечал. Похоже, подземелье просто-напросто не желало меня выпускать. Вдобавок я стал слышать за спиной тяжелые шаги и шумное дыхание. Был ли это отзвук моих собственных шагов или какое-то существо действительно выбралось из тайного лаза, выяснять не хотелось абсолютно. Становилось все темней, свечение в лишайниках угасало. Чересчур быстро угасало! Наконец меня охватил полный мрак... и коридор закончился.
От стены, в которую я с ужасающим грохотом врезался, пахло ржавчиной. Кажется, это была железная дверь. Я свирепо заколотил по ней кулаками. Через считанные секунды в глаза ударил ослепительный свет, и я прыгнул в это слепящее сияние, крича страшным голосом: «Закрывай!». Да и как было не орать? За мгновение до того, как железная дверь распахнулась, мне почудилось, что до спины моей что-то дотронулось. Легко, почти нежно.
Уверен, прикосновения этого я не забуду до самой смерти. Потому что это было прикосновение вечности – только не той, которая зовется бессмертной памятью человечества, а той, которая ждет наши тела в покойной глубине могилы.
Дверь с лязгом захлопнулась. Я проморгался. Передо мной стоял Игнатьев. Удивительное дело, мы находились вовсе не в тире, откуда начался мой поход за Книгой Рафли, а рядом с лестницей, ведущей к выходу из подвала. Обернувшись, я выяснил, что железная дверь принадлежала «Складу хозяйственного инвентаря», об этом извещала аккуратная фанерная табличка.
Игнатьев смотрел на меня, как еретик на Великого Инквизитора, со смесью уважения и испуга.
– Думал, не выберусь, – мрачно заключил я.
Он утвердительно кивнул.
– Сволочь ты, – сказал я. – Мог бы предупредить.
– О чем, Родя? Клянусь, я понятия не имею, что с тобой произошло. Когда сам спускался туда, кроме стопок старых классных журналов да плесневелых географических карт не заметил ничего. С другой стороны, я ведь не человек. И был там не для того, чтобы взять, а для того, чтобы оставить.
– Каких, на хрен, карт, Кирилыч? Там лишайники-каннибалы и уховертки, которых в наших краях не бывает.
– Это видел ты, Родя, – мягко проговорил Игнатьев. – Я предупреждал, каждый находит там разное. Например, наш дворник – только лопаты да метлы.
С этими словами Кирилыч вновь распахнул дверь «склада хозяйственного инвентаря». Помимо воли я отпрыгнул назад... и тут же нервно хохотнул. Действительно, инвентарь. И каморка-то крошечная, два на три метра. Никаких вам уховерток, светящихся мхов. Никакого коридора, где бродит чудовище, дышащее вечностью и прочего пугающего добра. Вернее, зла. Только носилки, лопаты, метлы. Мешок цемента, бочка олифы и тачка без колеса. Под потолком – запыленный плафон с мутной лампочкой.
Я мотнул головой:
– Запирай.
Игнатьев закрыл дверь, повесил замок. На сверток у меня под мышкой он старался не смотреть, но время от времени помимо воли косил-таки глазом.
– Хочешь взглянуть? – спросил я.
– Нет. – Он замотал головой, словно эпилептик. – И тебе не советую. Лучше было вообще ее не трогать. Если высшие проведают, что Кодекс у тебя, я за твою жизнь и мышиного трупика не дам. – Кирилыч помолчал и добавил: – Меня ведь, Родя, даже не столько за Председательницу пытали, сколько за эту книгу. Хотели, чтоб отдал. А я, дурак, молчал. Думал, она мне власть дарует. Да только ни черта она не дарует. Зато отнимает многое. Почти все.
– Это действительно подлинник Книги Рафли?
– Копия, конечно. И даже не первая. Но ценность ее от этого ничуть не меньше. И вред тоже. Зачем она тебе... – Кирилыч пожевал губами и выдавил, будто пощечину отвесил: – ...человечек?
Вместо ответа я поставил ногу на первую ступеньку, ведущую вверх, и сказал:
– Зачем, зачем... Какая разница? Не грузись чужими проблемами, старый. Обещаю вскорости вернуть твою прелес-с-сть.
– Да чего там, – отмахнулся Игнатьев. – Это ты не грузись, тезка. Книга ко мне сама вернется. Не в первый раз.
– Что?
– Она меня выбрала, Родя. Признала владельцем. А может, хранителем. И вернется все равно. С тобой или, – он гаденько хихикнул, – без тебя.
– Типун тебе на язык, кровосос, – пробормотал я.
#
Весила Книга Рафли килограмма три. Толстые корки скреплялись между собой двадцатью тремя медными кольцами. На кольцах имелись насечки, но такие мелкие, что я и в лупу не смог разобрать, письмена это, рисунки или просто орнамент. Страницы выглядели как пергаментные; все проложены тонкими листами непонятного материала вроде слюды. От раскрытия книгу оберегали два хитрых, тоже медных, замочка. Думаю, при желании сломать их не составило бы труда.
Соблазн полистать одну из знаменитых отреченных книг был, конечно, огромным. Не исключено, что именно этот манускрипт входил в пропавшую библиотеку Ивана Грозного. Что именно в нем безумный царь видел лица или имена бояр, которых считал заговорщиками, посягающими на его власть. Разумеется, то не было правдой ни на йоту.
Если Книгу Рафли впрямь написал Чернобог, каждый знак в ней, каждая точка, каждая виньетка на миниатюрах была пропитана ложью. Достоверной, как самая чистая правда, убедительной и от этого еще более страшной – ложью.
Что текст? Даже переплет таил в себе угрозу. С первого взгляда на него создавалось ощущение: и узор тиснения, и сеточка мелких трещин, возникших от старения кожи, непременно что-то означает. Казалось, стоит внимательно посмотреть на переплет минуту-другую, и откроется некий тайный код. Но минуты шли, код не открывался, увиденные образы через мгновение оборачивались обыкновенным переплетением линий. Зато росло какое-то тупое раздражение, какая-то безадресная злость. Появлялось острейшее желание, чтобы вот сейчас кто-нибудь вошел, помешал изучать неподдающиеся расшифровке узоры. И тогда-то, в конце концов, нашлось бы на ком сорвать злобу.
Поймав себя на этой гадостной мысли в очередной раз, я ругнулся, набросил на проклятый манускрипт мешковину, перевязал шпагатом и сунул сверток в оружейный сейф.
Раздражение, однако, не прошло.
Не знаю, как у других, а у меня для успокоения нервов имеется ровно три надежнейших средства. Все три действуют лучше всего после подготовительного этапа, который заключается в посещении бани. Истопив ее, выждав, чтоб «выстоялась», напарившись всласть, следует приступить к способу один, два или три. Способ номер один: заключить в объятия представительницу прекрасного пола и ласкать до полного изнеможения. Своего или ее. Способ номер два: степенно употребить под щи или пельмешки бутылочку «беленькой». После чего, допивая вторую полулитру, играть на гитаре и петь душевные песни. Опять-таки до изнеможения. Способ номер три самый быстродействующий. Нужно заняться снаряжением боеприпасов и уходом за оружием.
Конечно, схемы под номерами один и два на сторонний взгляд выглядят более заманчиво, однако в третьем имеется особая прелесть. Понять ее способны только завзятые охотники да, может быть, военные. Или влюбленные в свое дело оружейники.
К тому же я всерьез побаивался, что контакт с дамой может завершиться не благостно, а напротив, печально. Слишком уж отчаянно мне хотелось рвать и метать. То же самое опасение относилось к алкоголю. Пьяный псих куда опаснее трезвого. Именно поэтому я остановился на «оружейном» методе лечения нервов.
Вдобавок мне скоро понадобятся специальные боеприпасы.
Баню я решил оставить на потом.
Первым делом почистил и поправил на «тонком» оселке ножи, топорик и казацкую шашку. Вообще-то шашка – почти идеальное оружие для ближнего боя. Тело низшего упыря сравнительно непрочно. Рассечь его от шеи до седалища или смахнуть голову сможет и подросток. К сожалению, в использовании шашки существует единственный недостаток. Или ограничение. В тесных помещениях и подвалах, где мне чаще всего приходится орудовать, длинный клинок, цепляющийся то за одно, то за другое, часто оказывается обузой. Поэтому с некоторой поры я и прекратил пользоваться шашкой, переключившись на кинжалы.
Их у меня два. Оба (так же, как засапожный нож) выкованы на заказ из зубьев старинной бороны. Это не прихоть и не понты. С древнейших времен известно, что зуб бороны убивает упыря гарантированно. А уж если из него откован кинжал… У моих – тридцатисантиметровые лезвия; слегка загнутые, обоюдоострые; крепкие овальные гарды и рукоятки из лосиного рога. Гвозди ими рубить, может, и нельзя, но конечности у кровососов отсекаются без проблем. И черепа пробиваются как тыквы. Проверено.
Покончив с холодным оружием, взялся за огнестрельное. Сначала почистил старый двуствольный обрез «тулки», затем «Моссберг», оба зарядил. Детей и супруги у меня нет, поэтому ружья предпочитаю держать с патронами в стволах. Привычка для моей профессии чрезвычайно полезная, хоть и грубо нарушающая технику безопасности.
На сладкое взялся за любимый процесс изготовления боеприпасов. Картечи у меня имелось в достатке, а вот пули кончались. Классическая пуля «федерал» для помпового ружья цельносвинцовая, я же использую сплав. Семьдесят процентов свинца и тридцать серебра. Конечно, заряд обыкновенной свинцовой картечи, угодивший в голову или грудь, не оставляет кровососу ни единого шанса дождаться следующего заката. Однако «сержанты» дьявольски быстры. Далеко не всегда удается попасть, куда хотелось бы. И тут-то небольшое количество серебра в боеприпасе оказывается той волшебной крупинкой, что запускает реакцию немедленного испарения упыря. Как кристаллик соли, который, попав в перенасыщенный солевой раствор, заставляет его мгновенно закристаллизоваться.
Только и этого мне мало. Сердцевину пуль я начиняю ртутью. Вот уж это для нетопыря – полный напалм. Хуже термоядерного удара. Почти то же самое, что лучи полуденного солнца. Грамм ртути способен заменить полкило серебра – и этим все сказано.
Я надел брезентовый фартук, рукавицы, натянул респиратор и разжег газовый горн. Прежде у меня был электрический, но кто-то из садоводов пожаловался в «Горэлектросеть», будто, когда я его включаю, весь сад переходит на «щадящий» режим питания. Лампочки моргают, холодильники вырубаются, телевизоры гаснут. Кляузника я, понятно, вычислил и выжил из садоводческого братства к чертовой матери. Без пыток и угроз, с помощью одних лишь методов социального давления. Просто объяснил народу, что у нас здесь почти коммуна, стукачи не нужны.
С электропечью, однако, пришлось расстаться все равно.
Расплавив в тигельке свинец и серебро, я залил его в форму. Дождался, пока остынет, снял верхнюю половинку формы. Пять блестящих стаканчиков нетерпеливо ждали, чтоб я наполнил их крепчайшим, поистине сногсшибательным пойлом. С огромными предосторожностями я поместил в каждую из заготовок капельку ртути, сверху – чешуйку асбеста. Залил новой порцией сплава. Прикрыл форму другой крышкой, стянул струбцинами. Когда пули окончательно остыли, вытряхнул на стол, поправил ножом насечки на передней части, снял приливы. Готово. Фирменные снаряды «нарцисс» для вас и ваших ночных кошмаров.
Попав в цель, пуля раскроется как цветок (отсюда и название), ртуть выплеснется, а получивший гостинец кровосос молниеносно превратится в пар. Во всяком случае, любой низший упырь – точно. Сохранится ли эффект при попадании в патриарха, мне предстояло выяснить уже очень скоро.
Отлив двадцать пять «нарциссов», я решил, что пока достаточно.
Как и следовало ожидать, нервы за время работы пришли в порядок. Чтобы окончательно вернуть доброе расположение духа, я затопил баню и позвонил так странно смотревшей на меня давеча «разведенке» Лилии.
– Привет, цветочек, – сказал я, когда Лиля взяла трубку. – Спорим на коробку шампанского, что тебе безумно хочется этой ночью посмотреть на млечный путь. В мой прекрасный телескоп.
– Продул, – сухо ответила Лиля. – Выигрыш заберу завтра.
В трубке издевательски захохотали короткие гудки.
Я почесал репу и, вздыхая, отправился на кухню, варить щи из прибереженной на такой случай мозговой косточки. Нужно было еще настроить гитару. А также, пока не закрылся алкомаркет, сгонять за уважаемой мною кристалловской «Столичной».
И за проигранным шампанским.
Лиля, помнится, любит полусладкое. Как все они. Как все эти «разведенки», «одиночки» и просто несчастные в браке женщины. С прочими мне почему-то никогда не везло.
Снова поскребя пальцем макушку, я набрал на мобильнике номер, который оставила Ирина Рыкова.
– Слушаю, – сказала она почти сразу.
– Любишь полусладкое шампанское, красавица?
– Терпеть не могу, – ответила она.
– А водку?
– Безусловно, да.
– «Столичная» завода «Кристалл», – сказал я. – Холодная. А еще щи, горячие. Баня, жаркая. Гитара... ну, немножко расстроенная. И я. Сама знаешь, какой.
– Жди, – сказала она.
Глава 5
#
Разбудил меня телефон. Звякнул, вырвал из сна – и затих, зараза. Было без четырех минут час ночи. Час! Егип-петские казни…
Голова, как ни странно, была ясная. Но глаза, конечно, слипались. Спал я от силы двадцать минут. До водки со щами мы так и не добрались. Как и до гитары. Сразу из бани, под одной махровой простыней отправились в спальню... Разумеется, жалеть о пропущенном ужине я не помышлял.
Я погладил теплое Иринино плечо, не удержался и повел ладонь дальше.
Телефон опять забренчал. Ругнувшись сквозь зубы, я схватил трубку, зашипел сердито:
– Слушаю…
Тишина в трубке. А сигнал почему-то продолжает тренькать. До меня наконец дошло, что звонит сотовый. Вот тебе и ясная голова. Я нашарил мобильник.
– Слушаю, блин!
– Это я тебя слушаю, блин!
Меня продрало до самой селезенки. Пот мгновенно выступил по всему телу, точно прессом выдавили. Голос подполковника Рыкова, чья драгоценная половина, голая как младенчик, дрыхла рядышком со мной, перепутать с любым другим было воистину невозможно. Фамилия ему подходила идеально.
– Что случилось? – спросил я.
– Где эта сучка, Раскольник? Где! Эта! Мать ее! Сучья! Мать ее! Сука!
– Рядом лежит, – пробормотал я, набравшись мужества. И впрямь, чего тянуть? Пусть приедет. Тут-то я его и завалю. – Разбудить?
– Ты что, трам-тарарам, издеваешься?! – Рыков заорал так, что меня почти контузило. – Кто рядом лежит? Твоя росомаха? Ты что, трам-тарарам, зоофил, Родя?
– Так вам Мурка нужна?
Облегчение – слишком незначительное слово, чтобы передать ту душевную благодать, которая снизошла не меня, когда я понял, что грозный подполковник ищет вовсе не свою легкомысленную женушку.
– Сообразил наконец-то, – несколько спокойней и уже без мата сказал Рыков. – Ну да, зверюга твоя. Кто же еще? Ты в курсе, что она натворила?
– Откуда, господин подполковник, – сказал я. – Вы ж только кричите...
– Тут закричишь, – прервал он меня. – Короче так. Живо на машину и дуй сюда. Сквер возле памятника челюскинцам, где шлюхи тусуются. Я тут, у самого входа. Пулей, Родя.
– Оружие брать? – спросил я, но Рыков уже отключился.
– Мурка, – сказал я. – Что же ты натворила, паразитка...
#
Сквер возле памятника челюскинцам, наверное, никогда еще не видывал такого количества ответственных лиц. «Скорая помощь», штук пять разнокалиберных полицейских машин, два здоровенных «Лендровера» МЧС. Несколько шикарных тачек, судя по номерам, принадлежащих большим городским начальникам. Мигалки разных цветов пульсировали, точно прожектора на концерте поп-музыки. Желтые ленты с косыми черными полосами трепетали, будто серпантин. Ряженых из силовых ведомств, какие только можно выдумать, было как грязи. Словом, имел место форменный карнавал. Только невеселый.
Меня с моим УАЗом не подпустили к массовке и на квартал. Меня бы вообще не подпустили, но Рыков, видимо, дал необходимые указания. Откуда ни возьмись, появился старый знакомый, полицейский сержант Ильяс Какой-то-там. Схватил меня за рукав, поволок за собой. На мои вопросы он не отвечал, только бормотал что-то вроде «ты офигенно попал, Раскольник, офигенно, тебе кирдык».
Притащил в сквер.
Народ там стоял небольшими кучками. Морды у всех были значительными, с оттенком трагичности. В одной компании я заметил моего куратора от МЧС Алису Эдуардовну. Виду, само собой, не подал. Она, впрочем, тоже. Конспирация!
На асфальтовой дорожке, по которой днем прохаживаются мамочки да бабушки с колясками, а вечером девушки без комплексов, виднелось огромное кровавое пятно. Тела уже не было, зато имелся меловой контур. Кровь, судя по очертаниям, натекла из горла погибшего.
Ох, беда, подумал я.
Подошел Рыков, решительный и мрачный, как какое-нибудь древнее божество стихийных бедствий. На нем была камуфляжная форма, в кобуре – пистолет. Я помимо воли поежился. Конечно, сейчас Ирина уже находится дома – и, как положено преданной жене, греет супружеское ложе в ожидании мужа и повелителя. Но совесть...
Но пистолет...
– Отойдем-ка, – сказал подполковник.
Мы отошли, присели на скамейку. Рядом громоздилась куча строительной арматуры, гора песка и щебня. В сквере что-то ремонтировали или строили.
Рыков закурил. Я косился на него и думал, что ничуть этот крупный, краснолицый и явственно озабоченный серьезными проблемами мужик не похож на кровососа. Даже на высшего. Обыкновенный замотанный полицейский подпол. Впрочем, доверять внешности было, по меньшей мере, глупо. Например, горбатенький тщедушный Игнатьев походил на упыря еще меньше.
– Видишь, что натворила твоя скотина? – спросил, наконец, Рыков.
– Ну, вижу, – сказал я. – Только ведь не факт, что это Муркина работа.
– Не факт говоришь? – Он искренне удивился.
– Вы же знаете, господин подполковник, она на людей не нападает. Ни при каких обстоятельствах. Только на ночных, из которых вся жидкость паром улетучивается. А тут – кровища. Или... – я решил подбросить аккуратно замаскированный крючок, – ...или она завалила высшего? Кто это был?
– Хохорев Степан Виленович. – Рыков посмотрел на мое недоуменное лицо и объяснил: – Директор «ТХТ», известного издательского концерна. Крупная столичная птица. С самим премьером накоротке знаком. Школьный, блин, однокашник. Приехал к нам по приглашению мэра. Журнал какой-то организовывать или типа того.
– В два часа ночи, – сказал я ехидно. – В сквере, где проститутки собираются. Без охраны. Хороший, видно, должен был получиться журнальчик. С веселыми картинками. Жалко, если сейчас такой многообещающий проект закроют. Кстати, вы мне не ответили, господин подполковник. Этот ваш Хохорев был высшим? Из-за того здесь и МЧС?
– Не был, не был он высшим. И никакой он не мой, понял, парень? А чрезвычайники тут потому, что сначала была версия... – Рыков хмыкнул: – Ну, ты понял. Когда у трупа глотка разорвана, основная версия всегда одна.
– Сначала, значит, была основная версия, – пробормотал я. – А потом, значит, отпала. И крайней оказалась почему-то моя Мурка. Почему, господин подполковник? Из высших соображений?
– Потому что есть свидетель.
– Большая удача! И надежный? – озаботился я. – Или так, потас... э-э... девушка какая-нибудь?
– Свидетель надежный, – сказал Рыков. – Даже более, чем. Мой собственный сотрудник. Да ты видел его прошлым утром. Старший лейтенант Чичко. Рулил командой «уборщиков», румяный такой.
– И чего он тут забыл? – спросил я удивленно. – Он сутенер? Или мальчик для...
– Задолбали твои тупые шутки, Раскольник! – рявкнул подполковник. – Спортсмен он, ясно? Совершал пробежку перед сном и увидел, как на человека напало хищное животное. Опознал росомаху. Попытался помочь, так она и его цапнула. А потом скрылась. Хохорев умер у него на руках.
– Где сейчас этот герой? – спросил я. – В больнице?
– Нет, дома. В больницу ехать отказался наотрез. Раны, говорит, пустяковые. Карьерист хренов! – с внезапным раздражением добавил Рыков.
– Под вас копает, – понял я гнев подполковника.
– Сопля он еще под меня копать. Хоть и выдвиженец кое-чей. Ты вот что, в сторону не уводи. Короче так. Росомаху надо уничтожить.
– Кому надо? – окрысился я.
– Всем, – веско сказал подполковник. – И тебе в первую очередь. Убитая, она будет просто дохлым зверем. Ничьим диким животным. А пока живая – она твоя, Родион. И сто, бляха муха, человек с радостью подтвердят это под присягой. Могут и такие сознательные отыскаться, которые слухи о прежних убийствах людей росомахой вспомнят. Понятно?
Я кивнул. Конечно, можно было начать объяснять, что Мурка вовсе не моя. Что она – существо независимое. Но кто бы меня послушал?
– Ладно, – сказал я. – Разберемся.
– Не «разберемся», Родя. Ты должен сказать: «Есть, господин подполковник, пристрелить бешеное животное».
– Слушай, Рыков, – отчетливо проговорил я, уставившись ему в переносицу стеклянным взглядом. – Ты тоже брось тупые солдафонские шутки. Можешь своими полицаями командовать хоть до умопомрачения. Или женой. А мне ты, в общем-то, никто. Уяснил?
– Вон ты какой, оказывается! – неприятно удивился Рыков.
– Что, не знал?
– Да знал я, Родя, – он расстроено покачал головой. – Но и ты пойми меня. Чичко, сволочь такая, за это дело зубами уцепится. Ты правильно подметил, у него цель ясная – меня в невыгодном свете выставить. Мне ж его нарочно подсунули, хлыща московского. А он не промах, лезет везде. В каждой бочке затычка. И хрен куда задвинешь. Он уже в курсе, что ты, типа, мой протеже. Что я покрывал тебя, когда слухи поползли, будто росомаха бомжей и наркоманов убивает. Да я не удивлюсь, если Мурка его поцарапала, когда он целоваться на радостях полез. Такой подарок от нее получил…
Я слушал Рыкова, и у меня мало-помалу зрела одна очень любопытная мыслишка. Прямо-таки до крайности любопытная. А если учесть некоторые обстоятельства, то и многообещающая.
– Эй, – он вдруг пихнул меня в бок. – Ты чего лыбишься? Я что-то смешное сказал?
– А? А-а, нет... Господин подполковник, вам, как я понимаю, нужно сейчас радикально выслужиться перед начальством. Обелиться. Например, найти настоящего преступника, упыря. Чтобы Чичко со своей выдумкой про росомаху-людоеда оказался полным идиотом. Так?
– Да хрен я уже сейчас обелюсь. Преступник мне тем более не нужен. Я ж за бешеных зверей не отвечаю, на это СЭС существует. А вот маньяк в районе – это уже серьезно. Нет, парень, выслужиться для меня теперь уже нереально... Погоди, – спохватился он. – Ты сказал – упыря?
– Ага. Высшего, – забросил я следующий крючок. – Наверняка ведь у вас имеется на примете «офицер», которого бы хотелось прикончить больше жизни. Кроме Чичко, конечно. – Я ухмыльнулся удачному каламбуру. – А за патриарха вам не только издателя порнухи простят, но и орден дадут. Или звездочку. Главное, знать, куда обратиться с его трупом. Если не знаете, подскажу. – Я стрельнул глазами в сторону МЧС-ников.
– Предлагаешь с огнем поиграть, Родя? Патриарх – это не шуточки. Даже самый завалящий.
– Да вы и без того всей задницей в костер угодили.
– Это точно. Ну, положим, я бы решился. Возникает несколько проблем. Первая и самая основательная: я не знаю ни одного высшего. Ты – знаешь? Имеешь точные списки? Могу ручаться, тоже нет.
Ручается он. Ну и змея.
– Ерунда, – сказал я. – Отлично обойдемся без списков, фотографий и прочего барахла. Сами явятся, стоит свистнуть. Как миленькие прискачут. У меня – Книга Рафли.
– Ч-что? – спросил он враз осипшим голосом. – Какая книга?
– Книга Рафли, – повторил я хладнокровно. – Кодекс упырей, написанный, по преданию, самим Чернобогом. Кровосос, в чьих руках окажется эта штука, может таких однокашников премьера, как этот жмур-порнографист, каждый день на завтрак кушать. А возможно, и самим премьером на Вальпургиеву ночь полакомиться. – Я усмехнулся. – Ну как, играете ва-банк, господин подполковник?
– Да, – твердо сказал Рыков. – С таким джокером можно и рискнуть. Где эта книжка?
Я заговорщицки прижал палец к губам, отрицательно покачал головой и ушел.
#
Выходя из сквера, я вновь увидел полицейского сержанта Ильяса с намертво забытой фамилией. Я подмигнул ему и поманил за собой. Он, широко задействовав мимику и артикуляцию, изобразил «не могу». Я потер пальцем о палец. Ильяс помялся и, наконец, кивнул. Постучал по запястью, намекая на часы и показал растопыренную пятерню. Я улыбнулся. И сомнений не было, что он согласится. Этот проныра сумел бы без проблем ускользнуть даже с поста возле Мавзолея, если бы был уверен, что отлучка принесет заработок.
Дойдя до своей машины, я засек время. Ильяс появился через пять минут ровно.
– Ну, чего? – как обычно скороговоркой спросил он, запрыгнув на место рядом со мной и сняв фуражку.
– Проросло дельце на полсотни баксов, братишка. Во-первых, мне бы хотелось полюбоваться на труп Хохорева Степана Виленовича. Во-вторых, потолковать со смельчаком и спортсменом Чичко.
– Че’т не понял, за какое дельце полтинник-то? – хитро прищурился Ильяс. – За первое или второе?
– За каждое, грабитель, – вздохнул я.
– А, тогда клево. Ты знал, к кому обратиться, Раскольник. Короче, у наших экспертов холодильник гробанулся нафиг. Поэтому Хохорева увезли в городской морг. А у меня в морге свояк работает. Прозектором. Сейчас как раз его смена. Но ему тоже придется дать. Рубчиков пятьсот. Найдешь пятихатку?
– Не вопрос, – пожал я плечом.
– Тогда поехали. Только мобилу дай, я ему звякну.
– Помнишь номер?
– У меня память – во! Да и че там помнить? Начало «мегафоновское», конец – шесть шестерок.
– Правда что ли? – поразился я.
– Провалиться мне, – хихикнув, сказал Ильяс и запиликал телефонными кнопками.
...В морг мы зашли со служебного хода. Свояк Ильяса, крупный мужик с лицом горького пьяницы и руками вроде экскаваторных ковшей, поджидал нас снаружи, куря самокрутку. Табачок у него был явно самосад, ароматный как черт-те что.
Получив свою пятисотенную, прозектор выбросил окурок в урну и молча двинулся внутрь здания, громко шаркая потрепанными войлочными тапочками.
В морге я оказался впервые, и мне там решительно не понравилось. Во-первых, здание, на мой взгляд, требовало капитального ремонта. Или хотя бы покраски. Облупленные стены и двери из расслоившейся фанеры навевали жуткую тоску. А во-вторых, здесь попахивало. Примерно так же пахнет от низших упырей. Только намного острей и, как бы это выразиться... «горячей». Конечно, я понимал, что кровососам тут делать совершенно нечего, но натренированные рефлексы приказывали держаться настороже. Я даже отстал на минуту, будто бы перешнуровать ботинок, а на самом деле для того, чтобы вытащить из-за голенища нож и спрятать в рукаве. Паранойя? Жизненный опыт доказывал, что лучше быть параноиком, нежели мертвецом.
Мы прошли длинным коридором, свернули, поднялись этажом выше, прошли немного, опустились по плохо освещенной лестнице в подвал.
– Наверное, неудобно таким путем покойников таскать, – подал я голос.
Прозектор остановился, повернулся ко мне всем телом, некоторое время что-то соображал, а потом сообщил:
– Вообще-то доступ к холодильным камерам имеется короткий. И ворота широкие, удобные, прямо с улицы. Но через тот вход ты еще успеешь въехать.
Ильяс захихикал. Свояк покосился на него неодобрительно, перевел взгляд на меня.
– А пока не торопись, ладно?
– Договорились, – сказал я.
В подвале уже не то чтобы пахло, а откровенно разило трупным запахом. Температура держалась сравнительно высокая, градусов восемнадцать. Похоже, охлаждающие агрегаты были неисправны не только у полицейских экспертов. Двери здесь были из оцинкованного железа, с крошечными застекленными окошечками. Окошечки закрашены белой краской. Мы подошли к двери под номером четыре, и прозектор объявил:
– Хохорев тут. Лежит прямо на смотровом столе, не перепутаете. Входите, а я постерегу.
– Слышь, Раскольник, – протараторил Ильяс. – Давай один. Я че’т не кайфую от трупаков.
– Ты тоже входи, – отрезал прозектор, отпирая замок. – Мало ли, нагрянет кто-нибудь, не дай боже. Не хочу проблем.
Он зажег в камере свет, и мы с Ильясом вошли.
Бывший однокашник премьера и впрямь лежал на столе. Тело даже не прикрыли простынкой. Брюки ему оставили, но торс был обнажен, ступни босые. На большом пальце ноги – бирка из рыжей клеенки с неразборчивыми записями шариковой ручкой.
Ильяс остался возле двери. По-моему, его слегка мутило. Ничего, сто енотов быстро вернут душевное равновесие.
Я медленно обошел смотровой стол слева, остановился. Рана на шее мертвого издателя выглядела кошмарно. Вернее, вместо шеи была одна сплошная рана. Казалось, Степана Виленовича терзала целая стая волков одновременно. Или одно существо, но имеющее гигантскую пасть. Например, как у белой акулы. Моя Мурка не смогла бы так разорвать человеческое горло в принципе. Я отлично знал ее точный, можно сказать «хирургический» стиль, и был уверен: тут поработала не она. Впрочем, сказать, что я догадывался, чьих это клыков дело, было нельзя. Такие раны мне никогда не встречались. Вообще.
– Ну, че? – пискнул от двери Ильяс. – Налюбовался?
– Нет еще, – сказал я и приподнял ножом верхнюю губу покойника. Зубы нормальные и даже отличные, при жизни у Хохорева явно был дорогой стоматолог. Все до одного на месте. Я бросил взгляд на грудь и живот. Кровь, конечно же, натекла из горла, следов вскрытия не имелось. Набравшись духу, расстегнул у мертвеца штаны, приспустил. Гениталии целы. Значит, Степан Виленович действительно не высший, которого безвестным, но крайне впечатляющим способом решил завалить кандидат на принадлежность к племени ночных.
– Вот теперь все, – сказал я, убирая нож обратно за голенище.
Сержант, облегченно выкрикнув «слава Аллаху», пулей вылетел из камеры. Я посмотрел на лицо Степана Виленовича. Оно было запачкано кровью, но абсолютно безмятежно. Ни испуга, ни страдания. Словно горло ему разодрали внезапно, молниеносно и одним движением.
#
Старший лейтенант Чичко, бесстрашный борец с взбесившимися росомахами, квартировал в полицейском общежитии. Без Ильяса внутрь меня, скорей всего, не пустили бы: вахтер выглядел чрезвычайно внушительно и посторонних явно не жаловал.
А общежитие оказалось более чем пристойным. Двухкомнатные квартиры-малосемейки с кухнями, ванными и балкончиками. Повсюду порядок, вкусные ароматы домашней пищи, живые растения в кашпо. Два работающих лифта без запаха мочи и настенной росписи а-ля «я знаю строение женского тела». В вестибюле первого этажа работал большой телевизор, возле него сидели женщины в халатиках и спортивных костюмах. Смотрели ночной канал о чувственной любви. Пара зрительниц была очень даже ничего. Ильяс, шепнув, чтоб я ни в коем случае не выдавал его Чичко, присоединился к ним. Сразу затараторил, тут же вспыхнул ответный смех. Похоже, моего провожатого здесь хорошо знали и питали к нему добрые чувства.
Комната Чичко располагалась на четвертом этаже, в самом конце коридора. Рядом была дверь, ведущая на большой общий балкон. Там курили и не вполне трезвыми голосами беседовали об автомобилях. В полтретьего ночи. Оказывается, полицейские, как и их супруги, необыкновенно мало нуждаются в сне.
Приложив ухо к двери, прислушался. Кажется, в комнате старшего лейтенанта кто-то был – и тоже не спал. Я негромко постучал. Подождал и постучал снова, требовательней. Послышались шаги, знакомый строгий, но с юношеским звоном голос спросил:
– Кто?
– Открывай, Чичко, – сказал я. – Это Раскольник.
Дверь приоткрылась. Старший лейтенант высунул плечо и перебинтованную голову. На щеке виднелась длинная, неглубокая царапина.
– Кто вас сюда пустил в такое время?
– Без разницы. Дай войти, разговор есть.
– Во-первых, принять я вас не могу, у меня гости. А во-вторых, пока вы мне не скажете, каким образом проникли на территорию охраняемого общежития, никакого разговора не будет. Вообще.
– Ладно, – сказал я. – Будь по-твоему. Меня провела женщина.
– Какая женщина?
– Ты что, лейтенант, контуженный? – удивился я. – Баба, понял? Замужняя. Благоверный у нее натуральный зверь. Но в настоящее время, к счастью, на «круглосуточном», х-хэ. Так что не пытай, буду молчать как красный партизан. Да и ты ведь мне свою не показываешь, а? – Я заговорщицки подмигнул.
– Прекратите мне «тыкать», Раскольник. И с чего вы взяли, что мой гость – дама?
– Если у меня рожа неандертальца, это не значит, что я тупой. Запах французских духов распознать как-нибудь сумею. Только не говори, что это твой собственный парфюм, – усмехнувшись, добавил я. – Почему-то мне кажется, что лейтенанты полиции таким не пользуются. Или я ошибаюсь, голуба?
Румяное лицо Чичко от гнева покрылось алыми пятнами, он махом выскочил в коридор и сгреб меня за грудки.
– Послушай, ты, урод... – зашипел он гневно.
– Так-то лучше, – сказал я спокойно. – А то «вы» да «вы».
С балкона вышли двое мужиков в футболках и трениках. Посмотрели на нас. Тот, что был погрузнее, отрывисто спросил у Чичко:
– Проблемы, земляк? Что за кадр? Мешает отдыхать?
Я стоял смирно, улыбался насколько мог дружелюбно. Конечно, с такой внешностью как у меня, выражать дружелюбие весьма затруднительно. Все равно собеседнику кажется, что этот звероподобный мужик с пиратской бородкой замышляет недоброе.
– Да нет, ребята, все в порядке, – сказал Чичко и тут же от меня отцепился.
– Точно?
– Абсолютно точно.
– Ну, смотри. Если что, имей в виду – пошумишь, выскочим.
– Ага, спасибо. Но у меня, правда, все под контролем.
Мужики, оборачиваясь, удалились. Чичко попыхтел, потом сунул голову внутрь комнаты, крикнул: «Подожди десять минут, здесь по делу пришли!» – и вытолкал меня на балкон, с которого только что вышли курильщики.
– У тебя десять минут, Раскольник. Что нужно?
– Хочу точно знать, видел ли ты, как росомаха напала на издателя. Мне по барабану твои финты и операции по утоплению Рыкова. Это ваши дела. Хочешь использовать меня и мою зверюгу в своих интригах, флаг тебе в руки. Но. Повторяю, я должен твердо знать, необходимо ли ее уничтожить? Дело-то ведь нешуточное. Если Мурка впрямь виновата, убью сам, клянусь. Только не ври, Чичко, как мужчину прошу.
Он помялся, заговорил.
– В общем так. Непосредственно момента нападения я не видел. Когда выбежал из-за поворота, она сидела рядом с телом.
– Точно росомаха?
– Я охотник с вот таких лет, Раскольник.
– А Хохорев был еще жив?
– Вряд ли. Ноги у него подергивались, но, по-моему, это была агония. Сначала я, само собой, опешил, но потом какая-то отчаянность проснулась. Там арматура была свалена, ремонт, видимо, идет... Ну, я один штырь взял – и на нее. Двинул разок, да она увернулась, и мне лапой... А потом убежала.
– Значит, все-таки не она, – облегченно сказал я. – Камень с души.
– А тогда кто, Раскольник?
– Слушай, старлей, ты знаешь, зачем вчера ездил в поселке «химиков» барак ломать?
– Там, вроде, бродячие животные обосновались. Мне так Рыков объяснил. А в дом никто не входил, нас предупредили, что опасно. Да не слишком-то и хотелось.
– Ну так вот, Чичко, там не простые бродячие животные были. А офигенно, просто офигенно кровожадные. Это я тебе официально заявляю, как специалист.
– Специалист? Какой специалист?
– Внештатный сотрудник МЧС. Отдел по истреблению животных, представляющих опасность для человека.
– Мне сразу показалось, что ты нисколько на сторожа садов и огородов не похож, – улыбнулся Чичко. – А что за животные? Собаки?
– Псы. Целая стая. Я их сначала отстрелял, а потом уже вас вызвал.
Чичко покивал, потом взглянул на часы и сказал:
– Ну, все. Десять минут прошли. Прощай, истребитель псов.
– Спокойной ночи.
Он улыбнулся и прищелкнул пальцами.
Глава 6
#
Мурка поджидала меня дома, пряталась под порогом. Морда и лапы у нее были вымазаны в крови. На мой взгляд, недостаточно обильно – ведь лужа в парке была просто огромной. Еще один факт ее невиновности. Хотя, при той скорости, с которой орудует росомаха, крови на ней вообще не должно было остаться.
– Ну, и как ты объяснишь случившееся? – спросил я.
Мурка, естественно, промолчала. Заметно было, что ей не по себе. Она мелко подрагивала и странно поводила головой – так, будто ей что-то мешало. Что-то, воткнувшееся в шею. Вроде занозы.
– Тебя ранили, девочка? Стой смирно, посмотрю.
Честно говоря, мне жутко не хотелось смотреть, что там ей мешает. Даже самая преданная собака вряд ли вытерпит, когда хозяин начнет трогать больное место. Росомаха тем более. Приговаривая «тихо, тихо, моя радость», я осторожно раздвигал пальцами густую, очень длинную шерсть, стараясь не дотрагиваться до кожи. Мурка терпела. Несколько раз она принималась урчать – но без угрозы, скорей подбадривая. Прежде, чем обнаружить искомое, я заметил пару-тройку мелких царапин неопределимой природы – и, наконец, увидел источник неудобства. Это был зуб. Обломленный зуб высшего упыря.
– Интересно, кто же мне врал, подполковник или старший лейтенант? – пробормотал я, разглядывая белую, как сахар, «занозу». Ответ мне был, в общем-то, известен. Главная проблема – разобраться, правильный ли это ответ.
Сходив в гараж, я взял пассатижи, вернулся к пациентке и сказал:
– Мурочка, сейчас будет немного больно. Ты, пожалуйста, попробуй не кусать меня, ладно? Я постараюсь управиться буквально одним духом. Ты же знаешь, милая, Родя не сделает тебе ничего плохого. Знаешь, правда? Вот и славно. Приготовься... Терпи!
Когда я рванул зуб, она коротко рявкнула – и только. Потом я унес пассатижи, аккуратно присыпал ранку порошком стрептоцида и показал росомахе на УАЗ:
– Прыгай. Поедем в пампасы, как можно дальше.
Она переступила с лапы на лапу и вдруг легла. Уезжать ей явно не хотелось.
– Что, – спросил я, – удивлена? Считаешь, перетрусил и поэтому гоню? Зря так думаешь. На тебя объявлена массированная охота, подружка. Этот мужик, которого ты видела зарезанным, оказался очень важной шишкой. Вернее, для многих влиятельных людей и ночных его гибель вдруг стала очень нужной. Одним так, другим эдак – но всем появление этого покойника оказалось на руку. Так вот, пока они разбираются и грызутся, ты пересидишь в лесу. Соображаешь?
Мурка смотрела на меня, не мигая.
– Надеюсь, соображаешь, – сказал я и полез в машину. Она встала и мигом запрыгнула на излюбленное место рядом со мной.
Конечно, из соображений конспирации и маскировки ее следовало бы загнать назад да вдобавок забросить какой-нибудь дерюгой... Но я решил воздержаться от крайних мер. И без того чувствовал себя далеко не самым лучшим образом.
– Гадская политика, – сказал я с ненавистью и завел двигатель.
Переночевал там же, где высадил Мурку, – в лесу. Идея провести ночь дома, постоянно ожидая, что Рыков или кто-нибудь ещё явится, дабы с пристрастием расспросить меня, где спрятана Книга Рафли, показалась мне не самой здравой. Я вытащил из багажника спальный мешок, завернулся в него и отменно выспался. Знал, моя лохматая девочка стережет покой напарника надежней, чем любые замки и запоры.
#
На следующий день коллективный сад №16 стал чертовски популярным местом. Ко мне валом валили журналисты, мелкие чиновники из всяких там «Обществ защиты животных» и просто придурки, желающие посмотреть на росомаху-людоеда. О том, что кровожадный зверь вполне может пополнить список жертв именно ими, любопытные граждане, похоже, не догадывались.
Представители силовых структур своим вниманием меня покамест не баловали. Думаю, полицейских ищеек придержал Рыков, а волкодавов из Министерства по чрезвычайным ситуациям, а также из безопасности – Алиса Эдуардовна.
На все вопросы посетителей ответы у меня были заготовлены. Да, говорил я, в прошлом году содержал росомаху. Нашел в лесу раненой, выходил, а после – просто куражился. Считал, что хищный зверь на цепи – это круто. Сначала животное дичилось, потом стало смирным. В конце концов, оно мне надоело. Слишком много требуется свежего мяса для кормежки. Пришлось выпустить. Росомаха некоторое время еще наведывалась сюда. Видимо, по старой памяти. Рассчитывала, что снова появится мясо. Однако в последний месяц или даже два не видел ее ни разу. Что-что, вы утверждаете, будто я лгу? А на каком основании? Ах, имеете показания очевидцев... Ну так пусть вам эти всезнающие очевидцы и дальше рассказывают свои небылицы. Смотрите-ка, превосходные стихи получились. Предлагаю вынести их в заголовок вашей статьи. Желаю здравствовать.
Ближе к вечеру навестила Мордвинова. На кураторше был дорогой свитер, дорогие «статусные» джинсы и мужские мокасины. Поверх свитера висела золотая цепочка с кулоном в виде индейского божка Кукулькана. Такой наряд, очевидно, должен был показать, что общение нам предстоит полностью неофициальное. Примерно о том же извещало ее поведение – обходительные манеры престарелой бисексуалки, вкрадчивая речь, обращение «дорогой мой». Собственно, она и была бисексуалкой, с возрастом все более склоняющейся к одним лишь лесбийским отношениям. Вместе с тем в ней трагически угасала женственность, хотя могу предположить, что в молодости Алиса Эдуардовна была чудо как хороша.
Впрочем, личную жизнь со служебной Мордвинова никогда не путала. Поэтому бисексуальность ее меня ничуть не тревожила. Я пригласил ее пить чай. Она согласилась.
Разговор кураторша начала не сразу, долго ходила вокруг да около и делала туманные намеки. Выслушав очередную, кажется, пятую историю о гражданине Имярек, который не совсем правильно понимал стоящие перед всеми нами задачи, я потерял терпение.
– Алиса Эдуардовна, вступление слишком затянулось. Говорите конкретно, что нужно. Чтобы я грохнул Мурку?
– Да ни в коем случае, дорогой вы мой. К чему подобное живодерство? Такой красивый зверь. Кстати, где она сейчас?
– Убежала, – сказал я бесстрастно. – Со вчерашнего утра в глаза не видел.
– Замечательно, очень удачно. Знаете, дорогуша, мне кажется, вы не видели ее гораздо дольше. А может быть, вообще никогда. Домыслы сплетников вряд ли могут считаться серьезными фактами того, что вы владели этим зверем.
«Н-да, – подумал я, – отдел “У” полностью солидарен с Рыковым. Отсутствует Мурка – отсутствуют доказательства. Только подполковник прямо велел пристрелить, а эта – тонко намекнула. Дипломатша хренова».
– Вы правы. Пересуды обывателей о какой-то ручной росомахе – полная чушь. Эти бестии не приручаются в принципе, любой дрессировщик скажет.
– Очень верное понимание ситуации. Родион, вы умница!
Мы помолчали, прихлебывая чай. Через минуту я объявил:
– Алиса Эдуардовна, мне нужен отдых. Месяца на два. Устал.
Она закивала – как будто даже с облегчением.
– Конечно, конечно, Родион. Сама намеревалась предложить вам нечто подобное. Более того, отдел «У» готов выплатить отпускные и совершенно вычеркнуть вас из своих списков. Временно, разумеется. Чтобы какой-нибудь излишне рьяный функционер не побеспокоил в течение этих двух-трех месяцев. Понимаете, дорогой вы мой?
Разумеется, я понимал. Руководство отдела «У» не желало иметь ничего общего с человеком, который вляпался в двусмысленную историю. Да и хрен с ними.
– Понимаю. Рад, что мы нашли общий язык, – сказал я.
– Мы всегда его находили. – Кураторша улыбнулась и поднялась. – Отдохните хорошенько, дорогой вы мой Колун.
– Уже нет. Просто Родион, – усмехнулся я... и внезапно почувствовал себя мастерски изнасилованным.
Мордвинова с притворным огорчением постучала себя по лбу и начала прощаться. Я проводил ее до ворот сада, пообещал «непременно звонить», помахал вслед ручкой. Мерзкое ощущение использованной и выброшенной вещи не только не проходило, а даже усилилось.
Я вернулся домой. Там уже заливался телефон. Звонила Ирина. Голос ее звучал взволнованно:
– Родион... В общем, так. Относительно нашего договора. Я должна это видеть. Должна обязательно присутствовать. Иначе мне не будет покоя. Буду все время бояться и думать, что он вернется.
– Надеюсь, у тебя достаточно крепкий желудок, – сказал я. – Сцена обещает быть неаппетитной.
– Приму противорвотное. Но ты-то не против?
– Желание клиента для меня закон. Только имей в виду, красавица, окончательная стоимость возрастет.
– Договоримся, – сказала она, как я когда-то, и положила трубку.
Не успел я привести мысли в порядок, телефон зазвонил снова.
– Здорово, Раскольник. Рыков на линии. Проверка канала на «прослушку» включена, все чисто, так что не мандражи. Итак, относительно ночной беседы. Что ты хочешь взамен?
«Твою шкуру, офицер».
– Сущую малость, господин подполковник. Первое, вы быстрым темпом и навсегда заминаете дурацкую версию, что столичного порнографа задрала Мурка. Полагаю, на самом деле виноваты бродячие собаки, которых развелось немеряно.
– Не вопрос, уже делается. Дальше.
– Второе. Если Книга Рафли действительно поможет составить список кровососов, то копия списка – полная, без купюр – должна появиться у меня.
– Ты храбрый парень, Родя. Я всегда это знал. Годится, заметано.
– Ну и третье. Немножко наличных. Из МЧС меня полчаса назад уволили, а жить на что-то нужно.
– Сумма?
– Договоримся.
Дьявольщина, до чего ж прилипчивое словечко!
– Когда и где встречаемся?
– Завтра в полдень. На Тещином болоте. Возьмите джип, дорога дрянная, настоящая канава. Доедете до ее конца, там уже будет стоять моя машина. Слева увидите тропку, ведет в кусты. Пешком движетесь по ней метров пятьсот. Там будет еще один отворот налево, я помечу красной тряпочкой. По нему – метров двести ходу. Выйдете на полянку. Там и стану ждать. Сходить с тропинки не советую, можете ухнуть в грязь по маковку.
– Понято, – сказал Рыков, ничуть не удивленный странным местом встречи. – Увидимся.
#
Эту ночь я решил тоже провести вне дома. Душа пребывала в беспокойстве, инстинкт самосохранения вопил благим матом, требуя непременно куда-нибудь укрыться. В надежное место, где меня ни за что не сообразят искать. Где даже не учуют.
«Где умный человек прячет опавший лист? – спрашивал Честертон и сам себе отвечал: – В лесу».
«Или в куче листвы, – добавил бы я, – которую навалили дворники». Тем более, в лесу я уже был.
Игнатьев (жил он прямо в котельной, там была смежная комнатка) встретил меня удивленным восклицанием:
– Уже наигрался Кодексом? Решил вернуть?
– Не совсем, – сказал я. – Надобно где-то ночку перекантоваться. Пустишь к себе, Родион Кириллович?
Он скривился. Пускать меня ему жутко не хотелось.
– А что за нужда?
– Опасаюсь, за книжечкой кто-нибудь придет. Помешает сладко почивать.
– Говорил я, что ты дурачок... – пробурчал Игнатьев. – Сколько ночей собрался квартировать?
– Одну.
– Плата знаешь, какая?
– Догадываюсь, – сказал я и вытащил из рюкзачка фляжку. Фляжка была увесистая и теплая. На бойне я побывал каких-нибудь полчаса назад.
– Нет, тезка, скотскую кровушку ты сам хлебай. Мне бы чего-нибудь послаще.
– Своей что ли наточить? – Я хохотнул.
– А ты брось ржать, жеребец.
– Не понял! – рыкнул я с угрозой. – Что за вурдалачьи шуточки?
– Все ты понял, Родя, – сказал Игнатьев строго. – Или сливаешь двести миллилитров жидкости или возвращаешь мою вещь. Хочешь одновременно рыбку съесть и на елку влезть, не оцарапав попы, становись донором. Инструментами обеспечу, стерильными и качественными. Иначе – катись колбаской. К бабам своим, авось приютят.
– Ну ты и упырь, – сказал я.
Игнатьев криво усмехнулся и открыл настенный шкафчик. Запаянных в целлофан систем для взятия донорской крови там была целая стопка. Как он их собирался использовать, любопытно знать? Если, не дай бог выяснится, что для принятия кровушки у школьников, убью старого мерзавца собственными руками. Но позже.
Он достал из шкафчика пакет с системой, а еще красный медицинский жгут, бросил на стол.
– Управишься один или помочь? Честно говоря, я бы предпочел, чтоб ты обошелся самостоятельно. Вид текущей жидкости меня чертовски нервирует. Про запах и не говорю. Запросто могу сорваться с нарезки. Не хочется, чтоб это произошло в твоем присутствии. Больно уж у тебя ружье страшное.
– Обойдусь без ассистентов, – сказал я. Потом разорвал пакет и вынул содержимое.
Мне вдруг показалось, что игла – с водосточную трубу диаметром, а трубочки – с пожарный рукав. Детская боязнь шприцев. Я усмехнулся, дождался, пока Игнатьев выйдет, закрыл дверь на крючок и перетянул руку жгутом...
Если правильно воткнуть иглу и хорошо работать кулаком, двести миллилитров крови можно нагнать очень быстро. Когда мешок, входящий в систему, наполнился, я живо распустил жгут, вытащил иголку, приложил к ранке смоченную в спирте ватку. Снял «Моссберг» с предохранителя. Только после этого откинул крючок.
Игнатьев сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и ритмично сглатывал. Трясло его, как от лютого холода.
– Иди, жри, паразит, – бросил я с отвращением и посторонился.
Вместо того чтобы встать на ноги, он опустился на четвереньки и хромающей иноходью устремился в комнату. В момент, когда он пробегал мимо меня, возникло острое желание выпустить пулю ему в башку. Я ударил изо всей силы кулаком по стене.
Посасывал он мое угощение минут пятнадцать. Звуки при этом издавал – хоть уши затыкай. Думаю, даже похотливый старец, получивший в полное распоряжение несовершеннолетнюю девственницу, причмокивал бы вдвое реже. Чтобы не превратить трапезу в казнь, мне пришлось, в конце концов, удрать из кочегарки на школьный двор. Там и ждал.
Насытившись, Игнатьев изменился до такой степени, что плохо знакомый с ним человек мог бы пройти мимо, не узнав. Сторож в буквальном смысле слова помолодел, лет на двадцать. Морщины разгладились, глазки засверкали, даже горбик как будто исчез. Этакий мужичок-бодрячок, гроза сорокалетних вдовушек. Он вышел из котельной пружинистым шагом, потянулся и воодушевленно сообщил:
– Тезка, ты настоящий друг.
– Ага, сейчас, – сказал я с досадой. – Друг, товарищ и еда.
– Кончай злиться, Родя. Небольшое кровопускание полезно для организма, ты же знаешь.
– Полезно. Особенно для твоего. Слушай, Кирилыч, зачем тебе столько систем, а?
– Подрабатываю медбратом, – усмехнувшись, сказал он. – Ну а если без шуток... В округе навалом малообеспеченных людей, готовых за приличную плату стать донорами. Пятьдесят баксов за стакан жидкости – многим это кажется отличным бизнесом. А мне на недельку хватает. Иногда даже на две.
– Если узнаю, что привлекаешь детей...
Игнатьев покачал головой, с серьезной миной проговорил:
– Ни при каких обстоятельствах, Родя. С голоду умирать буду, но ребятишек не трону.
– Запомню. А сейчас давай решим, куда прибрать на ночь это? – Я покачал на пальце рюкзачок с Книгой Рафли.
– Ну и для чего было давеча ее забирать? Взял бы непосредственно утром.
– Я ж дурачок. Только задним умом крепок. Так куда?
Он посмотрел в небо, потоптался, развел руками и предложил:
– Назад, конечно. В подвал под тиром.
Я покрутил пальцем у виска.
– Кирилыч, ты, наверное, того. Рехнулся с перепою. Еще одного хождения туда я точно не переживу.
– Да ладно, брось трястись. Сам отнесу. Угостил ты меня на славу, почему бы взамен не сделать одолжение?
– А вот с этого места поподробней, – сказал я. – Если и без меня питаешься кровью местных доноров, что ж такая благость тебя обуяла? Неужели моя жидкость гуще, чем у остальных?
Игнатьев уставился на меня, как человека, сморозившего очевидную глупость.
– Да ты совсем темный, тезка! Конечно, гуще. Ты ж этот, как его, пассионарий. Натуральный герой. Пойми, это только для людей всякая кровь в принципе одинакова, а делится лишь на группы и резус-факторы. На самом деле все решительно не так. Вы будто слепцы, переливаете кровь старика младенцу, а неудачника – счастливцу. Кровь старухи, одолеваемой климаксом – роженице, а законсервированную кровь алкоголика – раненому солдату. Вам и в голову не приходит, что каждый донор делится не просто водичкой с эритроцитами да лейкоцитами, а жизненной силой и отчасти судьбой. Думаешь, почему я до сих пор благодарен тебе за того наркомана? Вовсе не потому, что досыта нажрался крови. Он при жизни был чертовски талантливым человеком, этот торчок. Не то поэтом, не то музыкантом – некроз уже понемногу начинался, и на вкус я не разобрал. По справедливости говоря, за его убийство Мурку надо на медленном огне поджарить. В его крови даже после смерти бурлило столько энергии, что мне просто башню сорвало, как выражаются школьники. Именно от энергии высшего человека, а не от каких-то крох героина я тогда опьянел. Даже ты, прости уж, Родя, по сравнению с ним – всего лишь как свежеиспеченный лейтенант ночных по сравнению с патриархом уровня...
Игнатьев вдруг запнулся и умолк. Даже рот ладошкой прикрыл, будто ребенок, страшащийся выдать великую тайну.
– Уровня кого, Кирилыч? – спросил я вкрадчиво.
– Никого, – торопливо ответил он. – Кровь Христова, до чего же забористое твое пойло, тезка! Пошли, отнесем Книгу, пока меня не свалило.
– Пошли. Только учти, доставать – тоже тебе.
– Слово! – поклялся он.
Провести ночь в одной комнате с ним я категорически отказался. Он и не настаивал. Сказал, что все равно заснуть с полным брюхом не сможет. Да и жалко бездарно терять редкие часы полноценной как никогда жизни. Прямо так и выразился! Похоже, кровь того поэта-наркомана и впрямь здорово изменила Игнатьева.
Почему-то не мог заснуть и я. Поворочавшись минут двадцать, выбрался на свежий воздух. Игнатьев обнаружился на школьном дворе. Он стоял, широко раскинув руки, запрокинув лицо к небу, и что-то говорил. Я прислушался и едва не расхохотался. Старый упырь читал стихи.
«...И серп луны, – декламировал он, – Меркурий-плут и хвост кометы. Меня по-прежнему зовут в исходе лета. Туда, где нет пустых обид и слов натужных. В обитель трепетных харит, – от вас, бездушных. Где Талий облачный чертог, иначе – граций. Куда я лишь однажды смог тайком пробраться. Где жарким пламенем горит поэтов атом, а звезда с звездою говорит тихим матом».
Когда он окончил чтение, я зааплодировал. Игнатьев обернулся. Глаза сверкнули красным.
– Что надо? – почти прошипел он.
– Кирилыч, – сказал я, – ты меня потряс. Чьи стихи?
– Мои.
– Вурдалак-поэт – это ж надо!
Он поманил меня пальцем. А когда подошел, сказал вполголоса:
– Запомни, Родя: высшие, даже такие инвалиды как я, вовсе не вурдалаки. Те жалкие твари, те ходячие трупы, что боятся солнечного света и воняют мертвечиной – они упыри. А мы – антиупыри. Антивампиры. Неизмеримо высшие существа по отношению к презренной, вечно голодной падали. И по отношению к людям тоже. Мы даже появляемся абсолютно иным способом, чем низшие. Они кусают, чтобы дать начало потомству. Мы же напротив вкушаем тело родителя, как вы вкушаете в церквях тело Христово. Низшие – мертвы. Мы живы. Мы горячи, мы полны чувств. Мы сотворили вашу историю, мы творим ваше настоящее, за нами – ваше будущее, Родя. И ты в этом еще убедишься.
– Аллилуйя, – проговорил я и добавил: – Знаешь, Кирилыч, этот твой вампирский пафос такое унылое говно, что аж зубы сводит. Давай-ка без него. Прочитай лучше что-нибудь забавное.
Он нахмурился, пожевал губами, а потом бесшабашно мотнул головой:
– Наверное, ты прав. В том смысле, что рассыпать жемчуга перед кабаном – нелепая затея. Ну, слушай. – Он снова развел руки, обратил лицо к небесам и заговорил: – «...Знаю, знаю, сколько б ни осталось – не лететь, хотя бы проползти, – темная, нездешняя усталость ждет, зараза, на конце пути. Знаю больше: разве сядут пчелки на цветок, где кончилась пыльца? Вот и не придут ко мне девчонки на конце пути – Пути Конца...»[1]
[1] Юджин Крейн.
Глава 7
#
Было пасмурно, с неба сыпалась водяная пыль. И – ни ветерка, чтобы развеять ненавистную для всякого охотника на упырей хмарь. Погоду хуже просто трудно вообразить. Я туго затянул пояс и под горло застегнул свой кожаный, порыжевший от старости плащ, но все равно зяб. Видимо, организм чувствовал, что с плащом придется расстаться – плащ только сковывал движения. Портупея с оружием и ранец с Книгой были у меня надеты под ним.
Полянка, определенная для рандеву с Рыковым, представляла собой неправильный четырехугольник двадцать на сорок метров. С трех сторон ее охватывали густые заросли осокорей и ольхи, с третьей, наименьшей, открывалась настоящая топь. Там виднелись разномастные кочки, возвышались гнилые стволы березок, а чуть дальше – поблескивали торфяной водицей «окна». Дна у них не было.
Отыскав в кустарнике неподалеку сухое и довольно толстое поваленное дерево, я велел Ирине сесть на него и ждать. Думать о том, что подполковник сумеет почуять ее запах, я себе запретил. Перед делом – никаких сомнений. К тому же болотные испарения, полные сероводорода – достаточно вонючая штука, чтобы перебить запах женского тела. А парфюмерией по моему распоряжению она сегодня не воспользовалась.
– Мне кажется, здесь есть комары, – проговорила Ирина, когда я уходил.
– Сейчас конец августа, красавица, – сказал я. – Насекомых нет. Да и не странно ли жене настоящего кровососа бояться комаров?
Она захихикала.
Мне пришлось погрозить ей пальчиком.
Рыков пришел ровно в двенадцать, хоть часы проверяй.
– Для чего ты взял саблю, Родя? – спросил подполковник, приближаясь и протягивая для пожатия руку. – Камыши рубить? Или опасаешься нашествия ночных?
– Ага, – сказал я. – Вроде того.
– Так ведь сейчас день.
– И впрямь, – сказал я. Затем крепко сжал ладонь Рыкова в правом кулаке, а левым, с надетым кастетом, ударил подполковника в висок.
Он охнул и повалился ничком. Я снял кастет, спрятал в карман штанов, вытянул из ножен шашку. Примерился по лежащему телу – и с маху рубанул. Затем еще раз. Шашка, на исходе движения воткнувшаяся в топкую почву, чавкнула. Потом я стянул с себя плащ и набросил на тело. Обернулся к кустам, где скрывалась Ирина.
– Выходи, красавица. Подполковника Синей Бороды больше нету.
Она вышла. Бледная, ссутулившаяся, но губы решительно сжаты и руки-ноги не трясутся.
– Уже все? Он мертв? Совсем?
– Ну, основная работа сделана. И, смею утверждать, сделана хорошо. Для того чтобы докончить дельце, надо вырезать ему кое-какие внутренние органы, отхватить кое-какие наружные и выбить зубы. Тогда – точно крышка. Инструменты нужны?
– Какие инструменты?
– Кусачки, скальпель. Молоток. – Я посмотрел на Ирину в упор. – Ты ведь не просто так хотела присутствовать во время кончины муженька. Собиралась стать высшей. Разве нет?
– Да, – сказала Ирина с вызовом.
– Что и требовалось доказать. Приступай. – Я снял с плеч ранец, пошарил в кармашке, выудил кривые садовые ножницы, складной нож – и протянул ей.
– А ты, Родион... Ты не можешь сделать это для меня?
Покачав головой, я бросил инструменты поверх плаща и сделал шаг назад.
– Потроши сама, красавица. Если б ты собиралась въехать на моем горбу в рай, я может, и не возражал бы. Но в ад – уволь.
– А что у тебя еще в сумке?.. – спросила она с фальшивым интересом.
Ирина явно тянула время, дожидаясь чего-то. Или, скорей всего, дожидаясь кого-то. Но играла сегодня стократ паршивее, чем во время нашей первой встречи. Все-таки зрелище казни супруга – не лучшее успокоительное средство. Даже для такой крепкой особы.
– В сумке у меня то, за чем пришел Рыков, – сказал я нарочно погромче. Пусть тот, кого мы ждем, услышит наверняка. – Книга Рафли.
– Да не может быть! – раздался мужской голос.
«Дождались», – подумал я почти с облегчением. Все-таки присутствовали у меня некоторые опасения, что супруга подполковника Рыкова действует исключительно по собственной инициативе.
Кусты, скрывавшие до недавнего времени Ирину, расступились. На полянку пружинисто вышагнул человек в ярком спортивном костюме и пижонских серебристых сапогах. Голова у него была забинтована, глаза скрыты за синими противосолнечными очками. На щеках играл полупрозрачный юношеский румянец.
Старший лейтенант Чичко, герой борьбы с дикими животными собственной персоной.
– Книга Рафли! – повторил он благоговейно. – Кровь господня, а ведь я догадывался, что старый нетопырь ни на что другое не клюнет.
– Наконец-то все в сборе, – вздохнул я, отступая к самому краю твердой почвы. Ранец перекочевал обратно за плечи. Зато в руке у меня возникла граната.
– Можно начинать сеанс черной магии с ее последующим разоблачением, – объявил я. – Сознавайся, Ирина, ты с самого начала была в сговоре с этим младым кровососом? Он ведь и подговорил тебя пожаловаться на Рыкова мне?
Ирина насупившись, безмолвствовала.
– Ну, не молчи, красавица, – подбадривал я. – Неужели ты, такая сообразительная, не понимала, что ему просто нужно спихнуть подполковника чужими руками? Думаешь, ты ему интересна? Не обольщайся. Патриархи и матриархи предпочитают живых, человеческих партнеров. Если б он даже позволил тебе стать высшей, то лишь затем, чтобы потом прикончить. Знаешь, эти нетопыри – забавные существа. Вроде американских индейцев, коллекционировавших скальпы. Только собирают не волосы, а клыки сородичей. Чем богаче коллекция, тем влиятельней обладатель. Но не думаю, что лейтенант дал бы тебе шанс присвоить зубы подполковника Рыкова. Слишком лакомый кусочек. Скальп вождя, понимаешь?
– Кончай тянуть время, ты, человечек, – презрительно сказал Чичко. – Брось заговаривать зубы. Давай сюда книгу – и останешься жив.
– Минуту терпения, ты, клоп-переросток, – сказал я с вызовом, поправил лямки ранца и подбросил на руке гранату. – Отдам. В обмен на информацию.
– Наглый какой, – обратился Чичко к Ирине, как бы призывая ее разделить неудовольствие моей наглостью. Ирина только хмыкнула. Чичко кивнул: – Ну, бог с тобой, спрашивай.
– Зачем ты убил Хохорева, офицер? – последнее слово я проговорил четко, почти проскандировал.
– Весь город знает, что его загрызли бродячие псы. Ты сам, Раскольник, мне об этом все уши прожужжал позапрошлой ночью.
– Так мы никакой каши не сварим, товарищ лейтенант. – Я покачал головой. – Похоже, тебе все-таки придется нырять за Кодексом в самую трясину. – Я снова подбросил гранату. – Интересно, взрыв в болоте так же страшен для подводных обитателей, как, например, в озере или пруду?
– Это была месть, – прошипел взбешенный Чичко. – Святая расплата. Восстановление справедливости. Лет семь назад Хохорев был редактором в издательстве, которым сейчас руководит... Руководил. Я – человечком. Я принес ему рукопись романа. Отличного романа, безоговорочно гениального. Я вложил в труд всю душу. А этот негодяй сначала тянул время, скрывался от меня за своими секретаршами, не отвечал на телефонные звонки и письма, а потом – отказал. Меня даже на порог не пустили, когда я хотел выяснить причины отказа. Да их попросту не было, человечек!
– Успокойся, милый, – подала голос Ирина.
– В ярости я сжег роман, – продолжал говорить Чичко, не обращая на нее внимания. – О чем до сих пор чудовищно жалею. Увидев Хохорева здесь, понял, что заклание этого жирного кролика может стать по-настоящему полезным для служебного роста старшего лейтенанта Чичко. И это – помимо мести. Я перервал ему глотку с упоением. Жаль, насладиться зрелищем агонии помешала росомаха. Она у тебя настоящая бестия, Раскольник. Я бы хотел попробовать ее крови, очень хотел! Теперь давай мне Кодекс.
– Нет, Чичко. Знаешь, я передумал. Ты недостоин его. Ты же обыкновенный нытик, интеллигентишка. Роман! Гениальность! Месть! Тьфу. Патриарх, владеющий Книгой Рафли, должен быть хладнокровен, целеустремлен и бесстрастен. Ирина, иди сюда. Я отдам ее тебе. И даже помогу распотрошить Рыкова.
Ирина растерянно оглянулась на Чичко.
– Иди, иди, – подбодрил он. Наверное, думал, что отнять Кодекс у женщины будет проще. Неужели считал меня абсолютным идиотом?
Когда Ирина приблизилась, я заставил ее надеть ранец. Оттолкнул. Чичко дернулся к ней, но тут же замер. Глубокое, как самая глубокая здешняя топь, дуло «Моссберга» смотрело ему в грудь.
– Свинец, – сказал я. – Серебро. И ртуть. Адская смесь, лейтенант, просто адская. Пять пуль по сорок граммов каждая. Сделай один шаг, упырь, и я превращу тебя в пар. Кстати, очаровательные сапожки. Когда сдохнешь, подарю их одному знакомому педерасту. Он наверняка будет счастлив. Дьявол, да я мечтаю, чтоб ты пошевелился.
Тем временем Ирина крошечными шажками двигалась к лежащему поодаль продолговатому предмету, укрытому моим старым кожаным плащом. Казалось, кто-то осторожно тянет женщину за невидимую веревочку, и она чувствует это, но сопротивляться не в силах. С лица ее так и не сошло выражение растерянности. Но не только. Добавилось и что-то вроде детского ужаса.
Из-под плаща выставлялась рука. Указательный палец плавно двигался – подзывая, приманивая. Ирина сделала последний шаг, почти наступив на этот палец. И тогда плащ взвился в воздух, отброшенный стремительным движением, а возле женщины встал подполковник Рыков. Широкий, улыбающийся. Невредимый.
– Ты молодец, Родя, – сказал Рыков и крепко обнял (а по совести говоря, болезненно стиснул) плечи жены. – Не подвел меня. А теперь убей сопляка!
Вот так мне посчастливилось услышать первый в жизни приказ высшего упыря. Да не какого-нибудь свежеиспеченного нетопыря, имеющего пару маломальских клыков в загашнике да пару во рту, а самого настоящего патриарха. Сопротивляться ему – невозможно. Я еще дослушать не успел эту команду, а руки уже начали стрелять. Промахнуться на таком расстоянии казалось нереальным.
Я промахнулся четырежды.
Пятая, последняя пуля сшибла Чичко с ног.
Он шлепнулся на живот, но тут же поднялся на четвереньки и вдруг – словно вывернулся наизнанку. Одежда и повязка с головы разлетелась в стороны сотней грязных лоскутов. Вместо Чичко возникло кошмарное существо. Мертвенно-бледная кожа, сильные конечности с цепкими пальцами-когтями, лиловый кожистый гребень вдоль хребта, гигантские половые органы и толстая, складчатая как у игуаны шея. Головы – не было. Действительно не было. Шея оканчивалась пастью. ПАСТЬЮ. В эту жуткую дыру без труда вошел бы футбольный мяч. Два ряда треугольных зубов двигались в противофазе, будто зубцы газонокосилки. В ярко-алой с желтыми разводами глотке что-то пульсировало. Не то клубок змей, не то десяток языков. Рана от пули – на груди – быстро затягивалась.
Вурдалак обратил пасть к небу, издал пронзительный вой и прыгнул. На меня.
Я встретил его взмахом шашки. Он увернулся. От первого удара, но не от второго. Кончик клинка чиркнул по исполинским гениталиям. Упырь завизжал, сделал быстрый, очень длинный скачок в сторону. Еще один. Повалился, перевернулся на спину и начал с остервенением не то грызть, не то лизать поврежденные органы. Не успел я приблизиться, чтоб довершить дельце, как он вновь оказался на четырех лапах. Прижался брюхом к земле. Омерзительно виляя задом, словно течная кошка, и так же противно мяукая, попятился.
А потом втянул свою шею-пасть в костистые плечи. Чтобы через мгновение, выбросив ее резко вперед, плюнуть.
Клубком не то змей, не то языков.
Когда харкотина врезалась мне в лицо, оказалось, что это – пиявки. Огромные и очень, очень проворные пиявки. Они тут же впились в щеки, лоб, в губы; а одна – в левое веко. Было больно, было чудовищно больно, точно в лицо мне плеснули кипятком или кислотой. Я сразу потерял ориентацию в пространстве. Выронив шашку, принялся с диким ревом сдирать ногтями твердые извивающиеся тельца паразитов. Казалось, они отрываются вместе с кусками кожи и мяса.
Какой-то частицей сознания, чудом сохранившим трезвость мысли, я понимал, что являюсь сейчас легкой добычей для Чичко. Поэтому отступал назад, брыкаясь вслепую ногами.
Упырь все не нападал.
Выцарапав последнюю пиявку, я приоткрыл один глаз.
Чудовище тонуло. Из взбаламученного, покрытого лопающимися пузырями болотного газа «окна» выставлялась только мучительно вытянутая, исполосованная когтями шея с разинутой пастью да судорожно скрюченная кисть.
«Оом-мо-хыыыы», – вырывался из пасти почти человеческий стон.
Рядом, на кочке сидела Мурка и внимательно наблюдала за гибнущим вурдалаком.
– Ты едва не опоздала, девочка, – пробормотал я окровавленным ртом и облегченно улыбнулся.
Мурка неодобрительно скосила на меня глаз.
– Отличная работа! – победоносно заорал Рыков. – Иди сюда, я обниму тебя, Родька!
– С гребаными упырями обниматься... – пробормотал я.
Он услышал и захохотал. Потом резко оборвал смех и повторил, заботливо и душевно, как добрый доктор Айболит, выговаривая слова:
– Подойди, Раскольник. Ты же кровью истечешь. А я запросто остановлю кровотечение. Подойди ко мне.
И вновь тело перестало слушаться разума; ноги сами собой понесли меня к проклятому упырю. Глаза залило кровью из ран на лбу, я не видел, куда ступаю, спотыкался, скверно ругался во всю глотку, но шел. Наконец, приблизился. Он сказал «замри, мальчик» – и принялся вылизывать мое лицо горячим мокрым толстым язычищем. Начал со рта и бороды.
– Меня сейчас вырвет, – предупредил я, когда Рыков оставил в покое мои губы и взялся за глаз.
– Перетерпишь, – приказным тоном сказал он, ненадолго прервавшись. – Иначе заставлю сожрать все, что попадет на меня.
Пришлось терпеть. Зато когда он закончил эти омерзительные процедуры, рожа моя стала как новенькая. То есть, возможно, на ней и остались язвочки от челюстей пиявок, но боль прошла совершенно. И кровь больше не сочилась.
– Круто, – сказал я, ощупав лицо. – А геморрой не лечите?
– Лечу. Горячей кочергой, – сообщил Рыков, с любовью поглядывая то на меня, то на Ирину. Но чаще всего на рюкзачок. – Осталось решить вопрос с докучливым лейтенантиком. Почему-то он все еще не утонул. Может, упихнуть его палкой? Или пальнуть в глотку из ружья? Чем у тебя заряжены патроны, Родя? «Нарциссами»?
– Как выяснилось, вы вообще живучие твари, – сказал я. – Поэтому у меня есть предложение получше.
– Граната! – весело воскликнул Рыков. Настроение у него было замечательное. – Но где же она?
Я мотнул головой:
– Сунул в рюкзак, когда его Ирине передавал. Надо было освободить руки для ружья. Повернись-ка, красавица.
Ирина, все еще безмолвная и заторможенная, будто сомнамбула, медленно повернулась. Когда подполковник понял, что я собираюсь сделать, было уже поздно. Упершись левой рукой между лопаток Ирины, правой я с силой дернул рюкзачок на себя. «Липучки» на лямках расстегнулись. Я отпрыгнул назад.
– Стой! – жутко закричал Рыков.
– Мурка, – скомандовал я.
Росомаха, давно уже подкравшаяся сзади, сшибла подполковника на землю. Затем коротким, точным ударом лапы хлопнула его по затылку.
– Это предупреждение, – сказал я. – Не вздумай проверять ее реакцию, подполковник. Переломать упырю шейные позвонки для нее легче, чем для тебя – вылизать мой глаз. Поверь, знаю, что говорю.
И все-таки отходил я с опаской. По пути подобрал шашку, обтер о штаны, сунул в ножны. Затем, прыгая с кочки на кочку, подобрался к никак не желающему окончательно утонуть Чичко. Осторожно подсунул под когтистые пальцы рюкзачок с Книгой Рафли. Пальцы судорожно сжались, дернулись – и вурдалак, будто только того и дожидался, ухнул в трясину целиком. Лишь на месте широко разинутой пасти закрутилась воронка жидкой грязи.
В эту воронку я и метнул гранату. Изо всех сил рванулся обратно, прыгнул, закрывая голову руками, вжался в мокрую траву и почувствовал, как вздрогнула земля. На спину и затылок упало несколько ошметков грязи.
Рыков зарыдал в голос, словно единственного ребенка потерял.
Я встал, развернулся. На взбаламученную поверхность болота поднимались пузыри.
– Вот теперь действительно все, – тихо проговорил я и крикнул: – Мурка, девочка, отпусти подполковника. Его время еще не наступило. А ты, Рыков, не забывай наш договор.
– Какой договор, гаденыш? – всхлипывая, провыл тот. – Книгу-то ты уничтожил.
– Зато жизнь тебе сохранил, ночной. Если это можно назвать жизнью. И жену. Если это можно назвать женой. Пошли, Мурка.
На земле валялись противосолнечные очки с синими стеклами. Одна дужка была погнута. Сначала я хотел наступить на них, но потом раздумал и перешагнул.
Уже заведя машину, вспомнил, что мой боевой плащ так и остался валяться на болоте. Возвращаться за ним жутко не хотелось.
Я и не стал.
#
Возле «Коллективного сада №16» меня поджидали.
– Здравствуй, Родион, – сказала разведенка Лилия, закрывая зонт. Должно быть, она находилась тут долго, потому что дрожала буквально как цуцик. – Я за шампанским. Мой выигрыш, помнишь?
– Садись, – пригласил я ее в машину.
– Зачем? Сто метров и пешком пройду. – Она направилась открывать ворота. – А тебя тут какой-то старичок спрашивал. Горбатый, с железными зубами. Ласковый такой. Просил передать, чтобы ты не волновался по поводу потери какой-то книжки. Она, мол, там и лежит, куда вчера прибрали. А тебе он хорошо сделанную фальшивку подсунул.
От такого известия меня сначала взяла оторопь, потом нахлынул гнев... а потом я расхохотался. Ну, Игнатьев, ну и ловкая же сволочь! Вот уж кто и рыбку съел и на колючее деревце взгромоздился без потерь.
Пока я ржал над собой и двумя высшими, которых без труда обманул старенький беззубый инвалид, ворота распахнулись.
Лилия держалась за створку и ждала, когда я въеду.
– Слушай, Лилька, – сказал я минутой позже, ведя УАЗ рядом с нею. – А что, если часть шампани мы с тобой сейчас выдуем? У меня ананас имеется и шоколад.
– Ты же не любишь шампанское, – удивилась она. – Бабский напиток. Лимонад.
– Приоритеты меняются, – сказал я. – Хочется мне, Лилька, в Париж съездить. Пока садово-огородный сезон не закончился, сторож тут не особо нужен. В крайнем случае, Мурочка постережет. А во Франции ведь ничего кроме шампузо не наливают.
Лилия усмехнулась.
– И знаешь, что… – Я заглушил машину и посмотрел ей прямо в глаза. – Поехали вместе, а?
– Разыгрываешь, – проговорила она глухим от обиды голосом.
– Да нисколько, – сказал я, привлек ее к себе и поцеловал.
Мурка ткнула меня башкой в бок и одобрительно рыкнула.
Глава 8
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВЫ
Вурдалака я притянул к осине обычной стальной проволокой. Пяток мотков вокруг шеи, по парочке на локти и кисти рук, а также на колено правой ноги. Левую привязывать не было смысла, удар Муркиной лапы оторвал толчковую конечность гада почти по самый пах. Из места разрыва торчал обломок красноватой, будто проржавевшей кости. Капала гнилая жижа. И при этом ночной все еще не сдох, хотя не был даже «сержантом». Обычная падаль самого низкого ранга. Это показалось мне очень и очень странным. Обычно они испаряются от значительно менее жутких травм. Феномен повышенной жизнестойкости следовало хорошенько изучить. Поэтому и появилась в судьбе упыря осина, проволока и наше с Муркой пристальное внимание.
Я закончил строгать подобранную с земли сухую ветку и сильным ударом вогнал заостренный конец в ухо нашему подопытному. Уродливая башка дернулась, безгубый рот приоткрылся, из глотки раздалось еле слышное шипение. Запах разложения усилился. Я отступил на шаг и отвернул лицо в сторону. Мурка опустила голову к земле и совершенно по-человечески прикрыла морду лапами. Однако ожидаемого выброса тухлого пара опять не случилось. Упырь не слишком энергично подергался и затих.
– Вот ведь! – удивленно сказал я. – Вот ведь, вот ведь…
Других слов у меня просто не нашлось. Осиновый кол – ну, пусть не кол, колышек – в черепушке, а эта дохлятина только лениво шипит. Может, на нее и солнечный свет не действует? Впрочем, это мы скоро проверим. Светает.
Мы приняли это чудо природы возле городского приюта для беспризорных животных «Трезор». Одиночки-низшие, не отчаявшиеся еще до такой степени, чтоб нападать на людей, рано или поздно объявляются в тамошних окрестностях. Ночью приют не охраняется, да и внезапно погибшие собаки или кошки никого не удивляют и не расстраивают. Скорей наоборот – меньше возни с усыплением. Мало кто знает (это не афишируется), но бродячих животных держат в приюте не дольше пары месяцев. Если за это время не отыскался старый хозяин или не образовался новый, зверушку без лишних эмоций отправляют в мир иной. Бюджет приюта не резиновый, а свежие постояльцы прибывают постоянно. Без перерывов на выходные и праздники.
В «Трезоре» работает одна тетка из нашего садоводческого товарищества. Если внезапные ночные смерти питомцев становятся чересчур частыми, она мне сообщает. В этот раз упырь жировал на дармовой кровушке долго. Всю неделю, которую я провел в Париже с Лилей.
(Неделя эта оказалась легкой, радостной и чрезвычайно приятной, но почему-то после возвращения домой у нас ни разу не возникло желания встретиться. Даже перекинуться словечком по телефону. Похоже, мы пресытились друг другом. Так же, как мороженым и шампанским.)
Взять упыря оказалось чрезвычайно просто. Был он каким-то сонным и неагрессивным. Когда я вошел в приютский двор, он тупо дергал сетку вольера, в котором содержалась только что ощенившаяся дворняга. Гвозди уже начали разгибаться, но еще держались. Обычно у вурдалаков хватает соображения справиться с задвижкой, а у этого, как видно, мозги сгнили полностью.
Свежеиспеченная мамаша, мелкая собачонка с одним глазом, скалилась и яростно лаяла. Вообще, вой, визг и лай стояли оглушительные. О вонище и говорить нечего – в «Трезоре» и так-то запахи крепкие, а тут… От ненависти и страха многие звери попросту обделались. Наверное поэтому дохляк не заметил нашего с Муркой появления. Я набросил ему на шею проволочную петлю на длинной палке, какой орудуют ловцы собак, и поволок прочь. Он предпринял вялую попытку вырваться, однако со мной не забалуешь. Дальше он шел покорно и безмолвно. Менее опытному истребителю это может, и показалось бы странным, ну а я навидался всякого.
Я отвел его от приюта метров на двести и кивнул Мурке:
– Давай.
Росомаха сделала быстрый выпад передней лапой. Оторванная нога упыря закувыркалась в воздухе. Однако дальше ничего не произошло. Дохляк просто повалился наземь, где начал извиваться, как разрубленный червяк, но не испарился. Хоть и должен был. Да просто обязан!
– Охренеть, – сказал я. – А ну-ка…
Положил орудие собачатника на землю, прижал шест ногой, чтоб тварь не вскочила, и саданул ножом в тощую спину. Нож провалился, будто в трухлявый пень – вновь безрезультатно. После этого, собственно, я и решил заделаться естествоиспытателем. Отбуксировал упыря поглубже в лес – он то скакал за мотоциклом на трех конечностях, то волочился на пузе – и привязал к осине.
Увы, полноценного эксперимента так и не получилось.
От стоящего неподалеку «Урала» послышалась музыка. Что-то вроде музыки. Мэнсоновская «They Said Hell's Not Hot», искаженная динамиком мобильного телефона. Эта мелодия у меня стоит на вызов от куратора из МЧС. Агрессивные аккорды сразу настраивают на нужный лад.
– Прикинь, не такая здесь глушь, как мы считали, – сказал я Мурке. – Постережешь красавца, пока я беседую?
Росомаха приподняла верхнюю губу, показав ряд зубов. Постережет.
Я рысцой добежал до мотоцикла, вытащил лежавшую в коляске телогрейку и достал из кармана трубку.
– Слушаю, Алиса Эдуардовна.
– Где вы, Родион? – недовольно спросила куратор. – Битый час торчу возле вашего дома. Всех окрестных комаров накормил досыта.
Комары. В середине сентября. Ну-ну.
– Здесь недалеко. В лесочке. Зверушку свою выгуливаю. – Знать о моей самодеятельности ей было вовсе не обязательно. – Она у меня жаворонок. Рано просыпается.
– Господи ты боже мой! Пора бы вам избавиться от нее.
Старая песня. «От вашей хищницы одни неприятности, люди ее боятся до усрачки» и так далее. Мне на эти разговоры плевать. Во-первых, мне, наверное единственному в мире, посчастливилось найти общий язык с росомахой. Во-вторых, она отменно уничтожает упырей. Ну и главное – я просто люблю эту злющую скотину с чудовищно дрянным характером. Не как хозяин, как друг.
– Алиса Эдуардовна, у вас ко мне какое-то дело? Или вы звоните в пять утра просто чтоб рассказать об опасности дрессуры диких животных?
– Разумеется, дело, – раздраженно отозвалась она. – Немедленно приезжайте ко мне. У нас крупные неприятности.
– Что-то я не понял. Вы около моего дома или все-таки у себя? – поинтересовался я невинно.
– Мне не до шуток, Раскольник! – завизжала Мордвинова. – Мигом в Управление! Да не вздумайте притащить с собой свою зверюгу. Самолично ее пристрелю.
– Рискните здоровьем, – огрызнулся я, но она уже дала отбой.
Лесба долбаная. Видать, здорово начальство ей вдуло, раз на меня голос повысила. Впервые, между прочим. Интересно, что там приключилось?
– Мурка, мне надо ехать. Прямо сейчас. Жаль, конечно. Хотелось бы еще пообщаться с нашим семижильным дружком. Как можно более тесно.
Я бросил на пленника кровожадный взгляд. Тот медленно, с натугой вращал головой, словно намеревался перепилить шею о проволоку. Торчащая из уха ветка придавала ему сходство с биороботом инопланетной цивилизации. Крайне недружелюбной цивилизации, имеющей эстетику, кардинально отличную от земной.
– Ты тут закончи, ладно? Если не хочешь мараться сама, дождись солнышка. И вот еще что… к городу сегодня не приближайся.
Росомаха глядела на меня исподлобья, и было абсолютно неясно, что у нее на уме. Как всегда. Только хвост слегка покачивался. Буду считать, что это – хороший знак.
Едва я успел вставить ключ в замок зажигания, как со стороны осины послышалось сдавленное рычание и тяжелые, мокрые удары.
Эх, не видать упырю рассвета.
#
Отдел «У» располагался во втором корпусе областного Управления МЧС. Напротив, через площадь с памятником первому космонавту Земли, возвышалось здание администрации Гагаринского района города. В некотором отдалении слева и справа начинались престижные жилые районы, к которым от площади вели красивые аллеи, заключенные между автомобильными дорогами.
Проигнорировав знак «Только для служебных машин», я припарковал мотоцикл рядом с «Форрестером» Мордвиновой. Кроме того на стоянке находился дежурный форд чрезвычайников, бронелимузин какого-то шишки да микроавтобус охраны. Видимо, на этих тачках и привезли звездюлей моей кураторше. Рядом с микроавтобусом курил хмурый парень в черной униформе. Мы обменялись изучающими взглядами, и я пошагал к входу.
В здании было пустынно, однако освещение горело не дежурное, а полное. Вахтер меня хорошо знал, однако потребовал предъявить пропуск.
– Нету, – сказал я.
– Тогда не пущу. Покиньте помещение.
– Кончай дурака валять. Позвони Мордвиновой. Скажи, Раскольник пришел.
Он нехотя набрал двузначный номер.
– Алиса Эдуардовна, тут к вам посетитель. Без пропуска. Да, да… Но ведь без пропуска… Понял. Хорошо, Алиса Эдуардовна.
Трубка бережно, будто хрустальная, легла обратно на телефон.
– Проблема решена? – спросил я.
– Входите, – процедил он. – По коридору налево. Пройдете до конца, увидите заглубленный переход в корпус номер два…
– Знаю.
– …В корпусе номер два подниметесь на второй этаж, – продолжал бубнить вахтер, – комната двести семнадцать. Мордвинова Алиса Эдуардовна вас ждет.
Для кого он это говорит? Не для меня точно. Я обернулся. Давешний парень в черном смотрел на нас сквозь приоткрытую стеклянную дверь.
– Все в порядке! – прокричал вахтер. – Это внештатный сотрудник. У него назначено!
Чувствуя себя объектом пристального внимания, я прошел через вертушку, выполнил все инструкции вахтера и уже через несколько минут был в кабинете куратора.
– Как же долго вы добирались, – устало сказала Мордвинова.
Она разместилась не за рабочим столом, а на диване. Рядом стояла тумбочка, на ней – чайник и вскрытая упаковка маковых сушек. Кураторша пила из тяжелой темной кружки что-то горячее.
– Хотите кофе? Правда, у меня только растворимый и без кофеина.
– И без сахара, наверное.
– Будете смеяться, но совершенно верно, без сахара. Зато есть фруктоза.
– Обойдусь. Давайте ближе к делу.
– К делу, так к делу. Присаживайтесь, Родион. Беседа будет долгой.
Я прошагал к столу и устроился в кураторском кресле.
#
Километрах в ста от нашего города имеется село Шилово. Довольно большое, с животноводческим комплексом, цехом по переработке молока и тепличным хозяйством. Располагается село в живописном месте, окружающие леса богаты дичью, а река рыбой. Неудивительно, что многие состоятельные люди области обзавелись там дачами. В том числе – областной министр здравоохранения, тамошний уроженец.
Кроме чисто дачного интереса были у министра в селе Шилове и другие. Владелец тамошнего животноводческого комплекса приходился министру личным другом и деловым партнером. По официальным данным, доля министра в Шиловском хозяйстве составляла двенадцать процентов. По неофициальным – больше половины. Поэтому, когда месяц назад коровки на ферме вдруг начали болеть и худеть, министр не на шутку встревожился. А когда на прошлой неделе принялись активно дохнуть, рассвирепел.
Сначала веселую жизнь устроили ветеринарной службе. Взбодренные добрым словом министра, ветеринарные коновалы живо привили коровок всеми средствами, которые были в наличии. Медицина не помогла, падеж продолжался. Вторая порция чиновничьего гнева оказалась мощнее раза в два, поэтому спровоцировала помимо простейших манипуляций со шприцами еще и мозговую деятельность. Какой-то умник вспомнил аббревиатуру МЧС и фамилию Мордвинова.
Вчера вечером Алиса Эдуардовна получила задание изучить обстановку и доложить меры, необходимые для ликвидации заболевания. Стандартная мера на подобный случай давно разработана: отправить в подозрительный район опытного истребителя кровососов. Если окажется, что дело в расплодившихся упырях, проблема решается силовым способом в предельно сжатые сроки. Если же кровососы не виноваты, производится мастерский перевод стрелок на кого-нибудь следующего.
В этот раз специалистом по смертельно опасным коровьим хворям был назначен я. Мне предстояло получить задание сегодня утром, часиков в восемь-девять. Однако ночью случилось страшное. В скромной конюшенке при министерской даче скопытился фантастически дорогой жеребец, любимец министра. Буквально на руках у хозяина. Обезумевший от горя коневладелец помчался в областной центр, чтобы лично засвидетельствовать всю гамму чувств к нерасторопной мадам Мордвиновой. Ну и засвидетельствовал.
Министр и сейчас находился где-то в здании Управления. Алиса Эдуардовна предполагала, что в медицинском кабинете. Такие потрясения не проходят бесследно для пожилых мужчин, отягощенных народным доверием и избыточным весом.
По справедливости сказать, не прошли они бесследно и для моей кураторши. Губы у нее подрагивали до сих пор.
– Взаимодействовать будете с братьями Байрактарами, – сказала Мордвинова, закончив вводную.
– Иностранцы что ли? – спросил я.
– Азербайджанцы. Старшего зовут Джамал Юсиф оглу. Сорок два года, образование высшее, неженат. Именно он является компаньоном господина Коремина. Вот, прошу.
Мордвинова придвинула ко мне стопку фотографий.
Джамал выглядел на все пятьдесят. Короткие седеющие волосы, тяжелое лицо с мясистым носом, усы щеточкой. В объектив он смотрел вроде бы приветливо, но вряд ли эта приветливость была до конца искренней. Сразу понятно – непростой мужик.
– Второй брат. Тагир. Ему тридцать семь. Имеется семья. Жена Элла и трое малолетних детей.
Судя по снимку, большим умом Тагир не отличался. На брата походил только носом да усами. Зато шея у него была – дай боже. Можно на рынке использовать. Вместо колоды, чтобы мясо рубить.
– Обладает большой физической силой, – подтвердила мои догадки Алиса Эдуардовна. – Мастер спорта по вольной борьбе, чемпион в тяжелой весовой категории. При Джамале состоит телохранителем. А это их племянник Эмин.
Эмин оказался хрупким юношей с огромными как у теленка очами и почти африканскими кудряшками.
– Сведений о нем мало. Имеется предположение, что в Россию его отправили, чтоб уберечь от службы в армии. К серьезным делам хозяйства его не подпускают. Занимается всякими мелочами, а больше за девками деревенскими бегает. Так, что еще… Эмин и Тагир являются гражданами Азербайджана. Джамал Юсифович семь лет назад получил российское гражданство. Тогда и прибрал к рукам все, что осталось от Шиловского колхоза. Брат с семьей приехал к нему годом позднее. Племянник – только прошлой зимой.
– На контакт пойдут? – спросил я.
– Должны. Они больше всех заинтересованы в том, чтоб все закончилось быстро и счастливо. О вашем скором прибытии их уже известили. Участкового инспектора тоже, поэтому проблем с ношением оружия не будет.
– Ну и ладненько. Тогда я пошел собирать вещички. Выеду где-нибудь через час.
– Хорошо, – сказала Мордвинова. – Только я вас умоляю, не берите с собой росомаху. Там же коровы…
Замечание было абсолютно здравое. Да я и сам не взял бы. Домашний скот чует Мурку за версту и боится ужасно.
– Договорились.
– Ну вот и славно. – Кураторша вымученно улыбнулась. – Хоть этот камень с души сняли. Успехов, Родион. Сообщайте мне буквально обо всем. Обещаю любое содействие.
– Ну, это уж как водится, – сказал я, направляясь к двери. – Держитесь тут.
– Постараюсь.
На стоянке я вразвалочку прошествовал мимо микроавтобуса министерской охраны, заглянул в окно. Мой бдительный знакомец клевал носом в кабине.
#
Ивана Артемовича Чепилова я подсадил на выезде из города. Это был крепкий пожилой мужик настолько внегородского вида, что походил скорей не на человека, а на оживший еловый пень. Малоношеный кримпленовый костюм устаревшего еще в прошлом веке покроя, серо-зеленая рубашка-поло с китайского рынка, полицейские ботинки, черная бейсболка с сетчатым верхом. Готовый персонаж для Шукшина. Этим он меня и подкупил. А еще лицом – хорошо выбритым, с крупными чертами, глубокими морщинами и кирпичным загаром. Глаза его я разглядел позже – голубые, не по возрасту яркие, умные и с хитрецой.
– Далеко надо? – спросил я, останавливая УАЗ.
– В Шилово-Заречное, – ответил он. – Подвезешь, что ли?
– В Шилово пожалуй. А в Заречное вряд ли. Даже не знаю, где это.
– Так это одно и то же, – сказал он, забираясь на соседнее место.
Сиденье ощутимо просело. Ну точно – пень. Или, может, леший? Жаль, Мурки со мною нету, уж она бы на счет раз определила таежную нечисть.
– В Лесное-то его при большевиках переименовали, – стал объяснять пассажир. – Потому что Шилов помещиком был. Злостный крепостник, понимаешь ты, хоть и герой Измаила. Разве можно таким именем называть колхоз-миллионер, да притом лидирующий в области животноводства? Нет, нельзя! Это ж контрреволюция получается. А в перестройку название обратно вернули. Живо вспомнили, что Шилов был передовым барином. Школу для крестьянских детей построил, больницу. Коровьи породы улучшал. Ну, и у крепостных людишек породу улучшал, сколько сил хватало. А хватало, говорят, долго. – Мужик улыбнулся, показав ряд синеватых железных зубов. – Тебя-то как зовут, благодетель?
– Родион, – сказал я, трогая машину.
– Хорошее имя, старинное. А меня Иваном Артемовичем. Фамилия Чепилов. Можно просто Артемьич. Так что приятно познакомиться, Родя.
– Взаимно, Артемьич.
Я потянулся к приемнику. Пассажир как бы невзначай кхекнул.
– Не возражаешь? – спросил я.
– С чего бы? Твоя машина, ты хозяин. Только это, не «Радио Шансон», ладно? А то как затянут: «Лагеря, лагеря, триста верст по этапу…» – аж с сердца воротит. Тоже мне, кандальники. Ясно же, что не бывали ни в каких лагерях. Хрипят, голосом играют, но слышно: прикидываются. А я на дух не выношу, когда врут.
– Сам, выходит, бывал в лагерях-то? – Я взглянул на него с интересом.
– Да вроде того. Только не в воровском, а в лечебно-трудовом. Ты уж, наверно, не помнишь, при Советах такие имелись. Алкоголиков в них лечили. Ударным трудом. Назывались профилакториями, а только кто и там и там потерся, говорили: точно та же зона. Вот один в один. Только в ЛТП перед сном еще уколы садили. От любви к вину, понимаешь ты, здорово хорошие.
– И помогли укольчики-то? – Я принялся нажимать кнопку приемника. Наконец нашел нечто подходящее и положил руку обратно на руль.
– Помогли, а как же. После выписки года два терпел. Потом по новой... Слушай, Родя. – Артемьич покачал тяжелой головой. – Не в обиду, конечно, но это тоже не пойдет. «Бум-бум-бум» да «бам-бам-бам». Десять минут послушаешь, дураком станешь. Думаешь, почему сейчас народ такой дерганый? Из-за этого вот бумканья. Хороших-то песен нету теперь.
– Так ведь совсем скучно будет. Час ехать, не меньше.
– А ты лучше меня послушай. Я врать, как твои радио-шансоны, не буду. Расскажу про свою жизнь.
– Ну, валяй, – сказал я без всякого воодушевления. – Только повеселее чего-нибудь, чтоб не усыпить. Про баб там, про мордобой…
– Ладно, будет тебе про баб. И про мордобой тоже, – пообещал Артемьич.
Снял бейсболку, пригладил редковатый бобрик цвета соли с перцем и завел:
– По молодости я в Забайкалье служил. То есть сперва-то сержантская «школа» в Приамурье, потом полгода в Капьяре, ну, а после туда направили. Сержантик я был не простой, КМС по тяжелой атлетике да вдобавок баянист. Поэтому место досталось не пыльное. Аккумуляторщиком при военном аэродроме. Понятно, что работал больше в спортзале да в клубе. Ну и по девкам, само собой. Медсестрички, заправщицы и прочие товарищи в юбках. Где-то с годик так прослужил – а тянули тогда на сухопутке трёху – и встретил Лидочку. Приехала к батьке в гости на лето. Студентка мединститута. Восемнадцать лет, фигура – с ума сойдешь, глазищи как у французской киноактрисы. Батька у нее был летчик-испытатель, полковник и орденоносец. Так что солдат она за людей не считала. Сержантов тоже. Меня это здорово задело. Ну и повел осаду по всем правилам. Опыта-то у меня к тому времени было – дай бог. И что ты думаешь? Через две недели – готово. Моя. От и до.
– То есть абсолютно? – Я подмигнул.
– Ты давай не моргай, а на дорогу смотри. Видишь, какой-то придурок нарисовался. Мечется по дороге, как в жопу ужаленный.
Нас и впрямь только что обогнала дико завывающая серая «девятка». Машина шла по сплошной разделительной, то и дело мотаясь влево и обратно. Водителю явно не терпелось обогнать еще и идущий перед нами «крузак», но возможность пока отсутствовала. По встречной ползла длинная вереница густо чадящих на подъеме фур. Наконец между грузовиками появился небольшой разрыв, и «девятка», едва не сбив боковое зеркало джипа, устремилась вперед. Владелец джипа гневно засигналил, на фурах тоже загудели.
– Представляю, какой там сейчас стоит мат, – пробормотал я. – Кстати, знаешь, Артемьич, на каких машинах ездят самые большие мудаки?
– На «мерседесах», поди?
– Не угадал. На отечественных «тазах» типа зубило. Да еще на «Фокусах». В первых сидят дебилы, которые мечтают быть крутыми, но не настолько богаты, чтоб купить хорошую тачку. А во вторых – те же дебилы, только уже подкопившие на типа настоящую иномарку, не кореятину и не китайца. И от тех и от других лучше держаться в стороне.
– Учту, – сказал Артемьич.
– А у тебя что? – слегка запоздало поинтересовался я.
– Мотоцикл. «Иж». Хотя я на нем все равно дальше покоса не выбираюсь. Он без техосмотра… Дальше-то рассказывать?
– Ага. Как я понимаю, самое интересное только начинается.
– Так и есь. Ну вот, сам я к тому времени тоже башку потерял от любви. Совсем. Все забросил – баян, тренировки… Аккумуляторы тем более. Только с ней. Каждую минуточку. На шаг отойти не мог. Помню, подниму ее так на руках голенькую – она ровно пушинка для штангиста-то – и поцелую. Сперва в пупочек, а потом прямо туда, в журавушку. И слезы от счастья бегут. Эх… Само собой, батька ее живо все узнал. Поймал меня, говорит: перестанешь девчонке мозги пудрить или пожалеешь. Ноги-руки переломаю, яйца растопчу. А я чего, храбрый. Хрена ли мне, штангисту КМС-у! Хмыкнул, козырнул и ушел без единого слова. Той же ночью они и нагрянули в аккумуляторную. Сам орденоносец и четверо старшин из комендантского взвода с ним. Здоровенные лбы. Сверхсрочники. Ну, мужики. Мы и так-то комендантских гоминдановцами звали за сволочное поведение, а сверчки среди них вообще… Самые звери. Полковник Лидочку в охапку и за дверь. А старшины – за меня. Одного-то я изломал... и все равно повалили. Рот заткнули. Связали. Крепко, аж кожа кое-где полопалась. Трусы стянули, а к ятрам контакты от зарядной станции. Ну, ты в курсе, «крокодильчики». И ток пустили, суки. Сами ушли. Вернулись где-то через час, когда у меня уже все вкрутую сварилось. То ли от электричества, то ли от нервов. Ногами еще добавили. Палец выломали – глянь, до сих пор кочергой. Объяснили несчастным случаем, конечно. Будто я от недосыпа сам на клеммы упал.
– Двадцать раз подряд, – подхватил я.
– Так и есь. Пару месяцев в госпитале витамины в жопу покололи – и прощайте, товарищ сержант. Комиссовали. К прохождению дальнейшей службы не годен. Инвалид. Приехал я домой – и запил. По-темному, жутко. Матушку гонял, во до чего дошел! Бати уж давно не было, некому мозги-то вправить. Да и чего там вправлять? Хоть у трезвого, хоть у пьяного – одна Лидочка перед глазами. Как поднимаю вот так на руках голенькую и целую прямо туда. И ведь, главное, как живую вижу, а внизу ничего не шелохнется. Ну, допился как-то раз до того, что гадюки с крысиными головами стали мерещиться, сцапал веревку и айда в амбар. Матушка меня нашла, когда уж в петле устраивался. Заревел я быком, сопли до колена распустил. Рассказал ей все. Она: ты, давай, успокойся, дело поправимое. Травки есть такие, что старика взбодрят, не то что парня. А дальше дело само пойдет. Ты красивый, от девок отбоя не будет.
Ну, что, травки эти хероставки они, вроде, помогли. Да только не полностью. От них баловень-то ломом, а толку никакого. Неохота, ты понимаешь! Как не мой прибор. Лом и есть. Железяка. И – пустая. Сухостоина. Я, когда это понял, опять в амбар с веревкой наладился. Только в этот раз даже не дошел. Матушка с сеструхой, как выяснилось, наблюдение устроили. Опять рев, опять слезы. Мои, мои слезы. Я, ты понимаешь, на слезу почему-то быстрый. Что тогда, что сейчас. Особенно спьяну. Ладно, говорит мама, раз такое дело, пойду к Монку-старику. Он, если кому помочь решит, от всего вылечивает.
На другой день прямо с утра пошли они с сеструхой. Купили водки, как люди научили, да и двинулись. Пешком, транспорта-то не было. Ну, вернее, был у нас мотоцикл бати покойного, иж сорок девятый, но какие из них мотоциклисты? А мне самому почему-то нельзя было к старику. Такое условие. Монко этот жил не в нашем селе, а в черемисской деревне. Километров семь через гору. В основном по лугам, ну и лес, само собой.
– Без дороги?
– Ну почему. Дорога была. Плохонькая, конечно. Конная. Ну вот, туда-то они быстро дошагали. Монко-старик по-доброму был настроен. В избу их пустил, накормил, все выспросил. Поругался на полковника не по-русски, потом водку забрал и в горницу ушел. Дверь закрыл плотно. У них, у черемисов – или кто он там был, может, мариец – в избах-то двери между комнатами, ты понял! Вернулся минут через десять, водку обратно отдает. А в ней что-то плавает. Не то комок волос, не то корешки. Выпоите, говорит, в пять дней, обязательно с парным молоком – и все будет как надо. Отудобеет ваш парень, женится, внуков тебе, старая, нарожает. Только одно условие. Как домой пойдете, назад не оглядывайтесь. Хоть там что будет, не оглядывайтесь. Оглянетесь – все, пропало лекарство. Да и вы обе тоже пропадете. Напугал так-то и выпроводил.
Идут они, значит, назад. Боятся. Где-то полпути прошли, слышат – за спиной как будто кто на лошадях едет. Да с колокольчиками. Гармошки играют, люди поют, орут как пьяные. То ли свадьба, то ли еще что. Только почему-то одни мужики. И слов не понять. Матушка с сеструхой наказ помнят, не оборачиваются. А свадьба все ближе, орут все страшней. Как есть уже ссорятся, но гармошки не замолкают. Анна, сеструха-то, побелела навроде известки – и в вой. Говорит: ой, больше не могу, сердце заходится. Или обернуся щас или умру. Матушка, ни слова не говоря, – раз ей по рылу. Раз снова. А кулак у нее знаешь, какой? – больше моего. Сеструха чуть не повалилась от материнской ласки. И знаешь, сразу шум-то пропал. Они – бегом. Бежали-бежали, запыхались. Бабы, что с них взять. Только на шаг перешли, опять за спиной колокольчики, гармони, шум.
А там как раз к дороге лес близко подходит. Мама Анну хвать за руку, да в кусты. Забрались поглубже, схоронились под лесину вывороченную. Чего там натерпелись, не пересказать. Высидели сколько-то, прислушались – вроде тихо. Выбрались на дорогу, видят: идут двое, бабы. Догнали. Оказалось знакомые, нашенские старухи. По богородскую траву ходили на луга. Мама спрашивает, не знаете кто, дескать, проезжал на лошади с гармонью? А те: никого не видывали. Поблазнилось, бывает. До дому вместе дошли, ничего больше не слыхали.
Стали меня поить как велено. Я пью, а сам не верю. Что эти знахари могут такого, чего витамины не смогли, думаю. Только зря не верил. К концу недели на гулянку меня потянуло, ты понимаешь. К девчатам. Взял баян и бегом. Обрадовался, а как же. Месяца не прошло, Танюху встретил. Полюбил вроде, женился. Дочь родилась, а Лидочку никак забыть не могу. Однажды в отпуске собрался тихомолком – и в Забайкалье. На аэродроме-то остались кое-кто знакомые.
– Заправщицы и медсестрички? – весело предположил я.
– Так и есь, они. Порасспросил их. Рассказали, что полковник вскоре после моего досрочного дембеля перевелся куда-то. Едва ли не на Кубу. И семью с собой увез. В общем, пропали следы. Так и жил. С Танюхой своей, с ребятишками, а мысли нет-нет, да вернутся к Лидочке. Из-за того и пировал. Запойно. А в прошлом году получаю, ты понимаешь, письмо. Только увидел почерк, дыханье перехватило. От нее, от Лиды. Оказывается, она тоже меня не забывала. Только замужем была. Верной, понимаешь ты, женой, поэтому и вестей не подавала. А тут муж ее бросил, к какой-то шалаве молоденькой удрал, она и решилась написать. Адрес-то мой у нее остался. Хорошую жизнь прожила. Трое детей, две дочери и сын. Сын в деда пошел, тоже военный летчик-испытатель. Фотографию прислала. Сама все такая же красавица, тоненькая как девчонка. И дочери красавицы. А сын… Ну, так и есь, правильно подмигиваешь. Вылитый я. Одно лицо. Я ей пишу: это что, мой? Лида отвечает: твой. Только он, говорит, этого не знает, а сообщать пока не решаюсь.
Артемьич замолчал.
– Ну а потом что? – подбодрил я его.
– Да ничего особо хорошего. Лида все-таки набралась храбрости, сказала ему про меня. А тот: не знал никакого отца, кроме законного, и знать не желаю. Если, не дай бог, приедет этот твой деятель, с лестницы пинками спущу. – Артемьич осел в кресле, будто за один миг сделался тяжелей прежнего, и быстро отвернулся к окну.
– Н-да, дела, – сказал я сочувствующе. – Хоть с Лидой-то удалось повидаться?
– А как же! – Он оживился. – Да не один раз. Как раз, понимаешь ты, со свидания еду.
– Ну, тогда совсем другое дело. Хэппи-энд состоялся, остальное пустяки.
– Еще бы Танюха моя так считала. А то ревнует ведь. Сейчас приеду, будет мне хэппи-энд. Многосерийный. Ну да ничего, я привычный. Переживу.
Справа мелькнул указатель со стрелкой «Шилово, 1км». Я снизил скорость, чтоб не проскочить отворот.
– А ты к нам по какой надобности? На охоту, небось? – Артемьич мотнул головой в сторону заднего сиденья, где лежал рюкзак и ружье в камуфляжном чехле. – Сейчас самый сезон на боровую дичь. Рябчиков у нас – страсть великая! Идешь по лесу, пищат со всех сторон. А то как вылетят прямо из под ног, да с десяток сразу – «Ф-р-р!». Палкой сбивать можно.
– Вообще-то, я по ветеринарной части. Сообщают, у вас падеж крупного рогатого скота. Надо разобраться с этим делом. Но может, и на охоту выберусь, – сказал я. – Как по времени получится.
Артемьич оценивающе взглянул на меня и ухмыльнулся.
– Ветеринар из тебя, конечно, знатный. Коровы, наверно, от одного взгляда на твою физиономию телятся до срока.
Я резко дал по тормозам. УАЗ клюнул мордой. Не пристегнутый Артемьич полетел вперед, но успел-таки упереться руками в переднюю панель. Ловкий мужик.
– Слушай, дядя, давай-ка поуважительней! – рявкнул я. – Не нравится моя физиономия, высажу к хренам. Дальше пешком пойдешь.
– В принципе, тут не больно далеко. – Артемьич даже не предпринял попытки открыть дверцу. – Погодка хорошая. За полчасика доковыляю. Только тебе-то от этого что за польза?
– Как минимум, чувство удовлетворения. А вот какая мне польза от тебя? Про «журавушку» и травку-хероставку я уже знаю…
– Ну дак, польза самая прямая. Во-первых, отеля в Шилово нету, приезжие останавливаются у местных. Ты только не нервничай, Родя, но я правду скажу. С твоим портретом найти добрую старушку, которая пустит переночевать, шибко проблематично. А я свою Танюху всяко уболтаю. Во-вторых, про коров и их падеж лучше меня мало кто знает. Я ж еще недавно пастухом был у фермеров.
– Ну и третье, конечно, – добавил я. – Жена. Многосерийный хэппи-энд по результатам свидания с Лидочкой при мне вряд ли устроит.
– Сообразительный ты мужик, Родя. – Артемьич вытащил из кармана пачку «Балканской Звезды». – Закурю, что ли?
Тент на машине натянут не был, и я кивнул.
– Травись, пастушок.
Глава 9
#
В километре от поворота асфальт оборвался, началась широкая, довольно сносная гравийка. Недавно здесь прошел дождь, дорога еще не окончательно просохла, поэтому пыли почти не было. По сторонам за березовыми рощицами тянулись поля, украшенные огромными потемневшими рулонами сена. Или, может, соломы. Слева, примерно в километре виднелась полоса густой зелени.
– Там река? – спросил я.
– Ну. Тёрка, – сказал Артемьич. – Да только название одно, что река. Коту под мышки. Сам увидишь, как через мост поедем. Деревня на том берегу.
– А мне говорили, у вас рыбалка хорошая.
– Так и есь. Только не в Тёрке, а на озерах. А ты еще и рыбак?
– Да я вообще универсал.
Дорога и река постепенно сближались. Скоро сквозь заросли черемух и осокорей стали различимы отблески солнца на текучей воде. Промелькнула стайка белых птиц.
– Мелко, не мелко, но чайки-то живут, – заметил я.
– Так чего им не жить? Наоборот хорошо. На мели рыбку ловить легче. Приближенная кормовая база и все такое. Ты же ветеринар, должен эту кухню хорошо знать.
Я покосился на невозмутимое лицо Артемьича и спросил:
– Слушай, знаток кормовых баз, образование у тебя какое?
– Дак Ленинские университеты миллионов.
– В смысле? Высшая партийная школа? Или ты так ЛТП называешь?
– Второе.
– Что-то мне кажется, что одним профилакторием не обошлось.
Он покачал головой и нехотя признался:
– Ну, еще заочный сельхозтехникум. Потом в сельхозакадемии на зоотехника учился. Тоже заочно. Два курса. Почти два. Если бы не вино, может, и закончил бы.
– Вот я и смотрю, что для пастуха ты больно умный.
Артемьич оскорблено скривил рот.
– Думаешь, все пастухи – умственно отсталые? Ошибаешься, Родя. Но об этом мы потом поговорим. Обстоятельно, под рюмочку. А сейчас давай аккуратнее. Мост у нас того… давно не чиненный.
Мост и в самом деле выглядел опасно. То есть когда-то его строили на совесть. Срубленные из толстых бревен и заполненные доверху щебнем быки покоились на бетонных основаниях. Бревенчатый настил в три наката покрывал слой щебня, поверх которого лежал асфальт. По бокам вместо перил были вкопаны тракторные покрышки. Но сейчас вся эта внушительная конструкция здорово обветшала. Один из быков заметно накренился. В другом не хватало пары бревен, из прорехи выставлялся ржавый велосипедный остов. Сквозь щели повсюду прорастала трава, а кое-где даже маленькие деревца. Асфальтовое покрытие зияло выбоинами. Часть тракторных покрышек вовсе отсутствовала, а часть была пожжена.
– Гляжу, вас недавно бомбили, – сказал я, потихоньку въезжая на мост.
– Дак некому ремонтировать. Колхоз издох, а фермерам плевать. Они свою продукцию через брод возят.
В этот момент у меня возникло отчетливое ощущение, что машина начинает заваливаться вправо. Чертыхнувшись, я дал по газам. УАЗ рванулся, словно живой, и в две секунды съехал с разваливающегося сооружения. Я затормозил и обернулся, ожидая увидеть красочную картину обрушения.
Мост стоял как ни в чем не бывало.
– Твою мать! А раньше про брод нельзя было сказать? – Меня разобрала нешуточная злость.
– Можно, конечно. Только брод-то возле фермы, а я с грузинами даже близко видеться не хочу.
– С какими еще грузинами?
– Ну, с хозяевами тамошними. Как их, язык сломаешь… Байрактары. Джамал, Тагирка и молодой Куба. Это прозвище такое. Потому что кожа шибко темная и кудри как у негра. А имя у него Эмин. Хороший мальчишечка, между прочим.
– Они азербайджанцы, – сказал я.
– А что, есть разница? – удивился Артемьич с простодушием средневекового землепашца, для которого все народы делятся исключительно на русских, немцев и прочих татар.
– Конечно. В Ленинском университете миллионов должны были объяснить.
– Видать забыли. А у нас все их грузинами зовут. Они не обижаются. – Артемьич подумал и добавил: – Или виду не оказывают.
– Ладно, называйте, как хотите, мне без разницы. Куда ехать-то?
– Пока рули прямо. Сначала ко мне завернем. С Танюхой познакомлю, устроишься, вещички бросишь, перекусишь. А дальше видно будет.
Решив, что план не самый плохой, я включил передачу.
Село располагалось вдоль реки Тёрки и состояло всего из двух, зато длиннющих, километра по три, улиц. Большие кирпичные дома, надворные постройки и обширные огороды давали знать, что народ здесь не бедствует. Перед многими домами стояли автомобили или мотоциклы. Яблони в палисадниках ломились от тяжести яблок.
– Богато живете, – заметил я.
– Ты про застройку? Дак, наследие проклятых Советов. У нас ведь по решению партии показательное животноводческое хозяйство созидали. С крестьянскими дворцами, газовым снабжением и водопроводом. Доярок в Верховный Совет выбирали. Пьяниц вроде меня в академиях обучали…
В голосе его, помимо язвительности, слышалось что-то вроде тоски по утраченному колхозному раю.
– Ты никак коммунист, Артемьич.
Он задумался.
– Шут его знает. С одной стороны, дурдома и тогда хватало. Взять те же ЛТП… Но ведь с другой-то – в этом дурдоме хоть кормили по распорядку. Причем всех. Трижды в день, а на полдник компот с коржиком. Короче говоря, нету у меня однозначного ответа, Родя. Да ни у кого, думаю, нету. – Он надел бейсболку. – Все, приехали. Вон к тому дому сворачивай, с синими воротами который.
Жена Артемьича, тетка Татьяна, встретила блудного супруга без ласки, но и без скандала. Проворчала: «Натаскался, кобель. А тебя тут фермеры искали», уклонилась от поцелуя. На меня вообще посмотрела, как на предмет мебели. Раз уж привез муж новый комод, придется его куда-нибудь поставить, протереть от дорожной пыли и накрыть вышитой салфеткой. В смысле – покормить.
После щей из свежей капусты (вместо ожидаемой телячьей косточки в них плавали волокна не самой лучшей тушенки) и очень вкусных шанежек под холодное молоко Артемьич позвал меня «перекурить это дело». За воротами он присел на скамеечку, со вкусом затянулся и только потом объяснил, как добраться до фермы. Находилась она километрах в полутора за селом. Правление, где заседали Байрактары, располагалось там же.
#
Джамал Юсифович оказался точь-в-точь таким, как я себе представлял. Приятным в обхождении, но притом хватким, жестким и хитрым. Он сразу налил мне коньяка из здоровенной плетеной бутыли, выставил тонко порезанный сыр, бутерброды с красной икрой и предложил задавать вопросы.
– Только покороче, Родион. Для разговора у меня есть пятнадцать-двадцать минут. Забот по горло. Реально – не провернешь.
– Двадцати минут хватит. Вопросов немного. А коньяк превосходный, – отметил я.
– Наш, азербайджанский, девять лет выдержка! В магазине такого не найдешь. Ты еще сыру, сыру покушай. Знаешь, какой вкусный – ум отъешь! Здесь готовим, по эксклюзивным рецептам. Администрация области для себя закупает.
Я попробовал сыр.
– Знаете, в администрации с ним не прогадали.
– Мы тоже так считаем.
С политесом было покончено и я приступил к делу:
– Итак, Джамал Юсифович, когда и с чего все началось? Не сочтите за допрос. Кое-что мне рассказали, но подробности узнавать желательно из первых уст.
Он покивал.
– Где-то месяц назад или чуть больше стали падать надои. Причем не у всех коров сразу, а у некоторых. Если бы у всех, значит, с кормами что-то. А раз только у отдельных – болезнь. Ветеринар у нас хороший, но определить ничего не смог. Говорит, абсолютно здоровые животные. Тогда у Тагира, это мой брат и главный помощник, появилась мысль, что виноват пастух. Сейчас стадо находится не на ферме, а на летнем выпасе, в лугах. Там навес оборудован, поилки, аппараты для доения – короче, все, что нужно. Вот брат и решил, что пастух крысятничать начал. Доит коров ночью, а молоко продает налево. Я поначалу отнесся так… – Байрактар скептически наморщил нос и пошевелил в воздухе пальцами. – А потом думаю – может быть. Этот Чепилов мужик образованный, раньше в правлении колхоза работал. И очень такой… себе на уме. Провели следствие своими силами. Выяснить ничего не выяснили, но пастух явно вел себя подозрительно. Что-то скрывал или кого-то боялся. Мы долго разбираться не стали, уволили да и все. Взяли двух других. Только стало еще хуже. Надои не повысились, а вскоре и первая корова пала. С явными признаками истощения. Думали опять на Чепилова. Что отравил в отместку. Взяли участкового милиционера-полиционера, пришли к нему домой, а жена говорит – он уж несколько дней, как уехал в Забайкалье. А на следующую ночь уже две коровы умерли. Тогда по-настоящему забеспокоились. У нас здесь дача Михаила Михайловича Коремина. Министр здравоохранения области, знаешь, наверно?
– Знаю.
– Вот. Пошли к нему. Помогите, Михаил Михайлович, сами не справляемся. Он сразу все к сердцу принял. Говорит, где вы раньше были? Я же родом отсюда, для меня шиловские беды как свои! Вызвал ветеринаров из области. Обследовали животных. Никаких признаков болезней не нашли, только некоторые слишком истощены, будто голодали. Прокололи им уколы импортные. Витамины, гормоны. Для аппетита и улучшения пищеварения. Коровы сразу начали хорошо кушать. Мы успокоились, врачи оставили лекарства нашему ветеринару и уехали обратно. А прошлой ночью новая беда. Да еще какая! У Михаила Михайловича погиб конь. Прямо в конюшне. С теми же признаками, что и наши коровы. Смертельное истощение. Но такого просто быть не может. Я буквально на днях видел его, ах и красавец! Сытый, сильный… – Джамал Юсифович развел руками. – Просто мистика какая-то.
– Разберемся, что за мистика, – пообещал я.
– Очень на это надеюсь.
Дверь открылась, и в помещение вошел смуглый мужчина. Средних лет, лысеющий, зато с роскошными усами. Рослый, не ниже метра девяноста, он обладал выпуклым торсом, кривоватыми ногами и обширной талией. Однако выглядел при этом не рыхлым, а мощным, очень мощным. Тагир Байрактар собственной персоной. Ошибиться было трудно.
– Здравствуй, – сказал он мне гортанно. – Ты Раскольников?
– Типа того. – Я решил, что в уточнении, как правильно произносить мою фамилию, нет нужды. – А ты Тагир?
Он не ответил. Внимательно изучил мою фигуру, словно собирался прямо сейчас предложить борцовский поединок, но вместо этого повернулся к брату.
– Пора ехать. Люди ждут.
– Я помню. Заводи машину. Буду через две минуты.
Тагир на прощанье одарил меня тяжелым взглядом и вышел. Джамал подождал, пока дверь за ним закроется, и улыбнулся.
– Не подумай, что брат грубый. Просто считает, что настоящий мужчина должен быть суров и немногословен.
– Пожалуй, он прав, – согласился я. – Джамал Юсифович, мне понадобится помощник. Чтоб был в курсе всех местных дел, мог проводить куда потребуется и так далее. Найдется такой человек?
– Конечно. Здесь живет наш племянник, Эмин. Приучаем к делам, все такое. Тагир должен был его привезти. Ты подожди, попей коньяку, я его пришлю.
– Да я тоже пойду.
– Нет-нет, сиди! – возразил Байрактар, на мой взгляд, чересчур шумно и поспешно. – Пей, кушай, угощайся. Какие могут быть дела на голодный желудок? Из-за наших маленьких залипух гость страдать не должен. К тому же скоро принесут мясо. Обещай дождаться!
– Ну, раз вы настаиваете…
Я развел руками. Портить отношения с этим человеком мне не хотелось.
– Именно что настаиваю.
Он кивнул на прощание и вышел.
Подождав, пока шаги стихнут, я скользнул к окну. Интересно, почему он так взвился в ответ на мое желание выйти вместе с ним? Не хочет, чтоб я видел людей, которые ждут?
К большому разочарованию, рассмотреть ничего не удалось. Вид закрывала разросшаяся яблоня-дичок. Как раз на уровне второго этажа, где располагалась контора, ее ветви становились особенно густыми. Сквозь листву просвечивали только какие-то фрагменты: пыльный бок черного джипа, чья-то спина в натовском камуфляже «малтикам» (уже порядком выцветшем), нога в высоком ботинке. Нога была определенно женской – повыше шнуровки виднелась гладкая загорелая икра. Через секунду исчезло и это. Хлопнули дверцы, рыкнул мотор отъезжающей машины. А у меня за спиной раздалось:
– Добрый день, Родион Кириллович. Меня прислал дядя Джамал.
Я обернулся. У порога стоял юноша. Среднего роста, худенький, очень смуглый и очень-очень кудрявый – прозвище Куба деревенские дали ему не зря. Одет он был обычно – вельветовые джинсы, черная футболка с логотипом баскетбольной команды. Зато обувь юноши обращала на себя самое пристальное внимание. Высокие массивные мартинсы на его тонких ногах выглядели чужеродно. Особенно в сочетании с не особенно арийской внешностью.
Темные глаза смотрели прямо, почти с вызовом.
– Привет, Эмин. – Я двинулся ему навстречу, протягивая руку. – Про Кирилловича, кстати, забудь. Не привык и привыкать не собираюсь. Договорились?
– Окей, – сказал он.
Кисть у него оказалась тонкой и слабой, будто из куриных косточек. Однако Эмин напрягал ее так отчаянно, что я не стал обижать парня и стиснул пальцы как следует. Зрачки у него расширились, а губы наоборот сжались, но этим проявления боли и ограничились. С характером парень, понял я.
А потом принесли жареное мясо с овощами и зеленью. Пахло от него так обворожительно, что малейшие воспоминания о щах и шаньгах тетки Татьяны улетучились напрочь.
#
По-русски Эмин говорил хорошо, практически без акцента, и лишь иногда сбивался – волнуясь, строил фразы не совсем правильно. Оказалось, мама у него наполовину украинка, наполовину еврейка, учительница русского языка и литературы в частном колледже.
– И вообще в Баку много русскоязычных, – пояснил он. – У нас гостеприимная страна, мы всегда помним добро. Хотя зло тоже не прощаем!
Я решил уйти от скользкой темы и поинтересовался, чем занимается его отец. Тоже преподает?
– Отца нет. Погиб.
Н-да, удачно сменил тему...
– Прости, – сказал я.
– Ничего. Это давно случилось. Я его даже не помню. Он был музыкантом, пианистом. Очень известным. Имел много поклонников. Поклонниц еще больше. Однажды какой-то ревнивый муж или жених натравил на него собаку. Трусливая тварь, шакал, не посмел убить сам. Отец возвращался после концерта. Поздно. Приехал на такси, встал возле подъезда покурить, а тут собака и набросилась. Видимо, специально тренировали убивать, сразу разорвала горло. Он до утра лежал… – Эмин замолчал, с трудом сглотнул. – Убийцу так и не нашли. И собаку не нашли.
Собака… горло… талантливый пианист… Мне тут же вспомнились слова старого недоделанного упыря Игнатьева: «Пойми, это только для людей всякая кровь одинакова. Вам и в голову не приходит, что каждый донор делится не просто водичкой с эритроцитами да лейкоцитами, а жизненной силой и судьбой… Мы пьянеем от энергии высшего человека».
Неужели и в этой истории без кровососов не обошлось? Хорошенькое совпадение.
– С тех пор меня берегут, как будто я не мужчина, а какая-то драгоценность, – с обидой и злостью сказал Эмин. – Еще бы, единственный наследник рода! У дяди Тагира одни дочери, у дяди Джамала вообще детей нет. Это при такой-то фамилии! Знаете, что она обозначает?
– Ума не приложу.
– Знаменосец! – гордо проговорил он. – А разве знамя трусам или слабым доверяли? Только героям. Мы – наследники великих воинов. Мои предки первыми шли на врага. Я хотел после школы в военное училище поступать, а меня сюда сослали. К коровам!
Он гневно всплеснул руками и добавил несколько слов по-азербайджански. Думаю, услышав их, мама-учительница совсем не обрадовалась бы.
Я подвинул к нему рюмку с коньяком.
– Не расстраивайся раньше времени. Сам не заметишь, как все образуется. В молодости всегда кажется, что если желаемое не получаешь прямо сейчас, то не получишь уже никогда. Или слишком поздно, когда оно станет ненужным.
– А на самом деле? – с детской надеждой на чудо спросил Эмин.
Я не стал его разочаровывать.
– На самом деле то, чего заслуживаешь, стороной не обойдет. Думаю, ты неспроста оказался единственным мужчиной в этом поколении Байрактаров. Это судьба, Эмин. Твое знамя где-то обязательно тебя ждет.
– Вы правда так считаете? – спросил он, блестя глазами.
– Само собой, – убежденно ответил я, хоть и понимал, что вся эта пафосная хрень про судьбу и знамена рождена исключительно коньячными парами. До чего же забористое пойло содержалось в плетеной бутыли! Если наладить его поставки президентским спичрайтерам и сценаристам патриотических фильмов, озолотишься в два счета.
Но, блин, как же теперь вести машину?..
Глава 10
#
Прохладный воздух, напитанный крепким силосным духом, быстро проветрил мне мозги, однако ехать в таком состоянии на дачу министра я все же не решился. Да нас, наверно, и не пустили бы к трупу высокородного жеребца. Поэтому отправились мы на летний выпас.
Полевая дорога вилась и раздваивалась, а то и расстраивалась, но вовсе не оттого, что я был пьян. Просто местные водители считали: если на дороге возникает гигантская лужа или яма с грязью, преодолевать ее, рискуя засесть по самые ступицы, нет ни малейшей нужды. Гораздо легче объехать преграду стороной.
– Кстати, Эмин, а что за гости у твоего дяди? – поинтересовался я как бы между прочим. – Женщина вроде бы какая-то...
– Да, женщина. Красивая! Блондинка. – Он в восхищении прищелкнул языком. – С ней мужик. Они здесь уже вторую неделю. Дядя Джамал говорит, что они историки. Археологи. Ищут следы древней цивилизации. Я хотел побольше разузнать, но Тагир так на меня рявкнул, что сразу расхотелось. Сунешь, говорит, свою любопытную голову, сильно пожалеешь. Изобью, как чужого вообще. Не понимаю, что в этом такого?
И такого и этакого в этом могло быть сколько угодно. Знаю я этих археологов, которые ведут тайные дела с местными хозяевами земель. Вероятно, здесь и в самом деле имеются какие-нибудь курганы или городища. Только раскапывать их частным лицам строго запрещено. Потому что называются такие действия грабежом исторических захоронений.
– Боится, что ты начнешь к блондинке приставать, – сказал я с усмешкой. – Сам, поди, на нее залип.
– Конечно, залип. Видели бы вы, как он вокруг нее вьется. Как шмель над цветочком. – Эмин изобразил ладонями порхающие крылышки и рассмеялся. – Только зря. Она на него даже смотреть не хочет.
– Вот он и бесится, – подхватил я. – А как их зовут, знаешь?
– Нет. К женщине дядя Джамал при мне обращается мадемуазель, а дядя Тагир – красавица. Мужика оба зовут господин генерал.
– Археолога – генералом?
– Ну, на самом деле это вроде такая шутка. Но уважают его точно как генерала.
Дорога взбегала на приземистую, длинную гору, поросшую у основания молодым березняком, а выше – лесом посерьезней. Немного в стороне от дороги из частокола елей торчала округлая замшелая вершина скалы, похожая на голову медведя. Темнело треугольное отверстие пещеры. Поодаль возвышалась еще одна каменюга, чуть ниже, зато двурогая. Мне показалось, что на макушке «медведя» кто-то стоит, но толком разглядеть человека не удалось. Впереди возникла жуткая промоина. Пока я ее объезжал, скалолаз исчез.
Когда машина оказалась на гребне горы, перед нами распахнулась великолепная панорама. Лесистые горные отроги широко уходили влево и вправо, точно обнимая бесконечные луга с прозрачными перелесками. Вилась блестящая змейка реки, параллельно ей была брошена цепочка небольших озер в оправах из камышей и рогоза. Примерно в километре от нас, на берегу изогнутого полумесяцем озерца виднелись строения летнего коровника. Длинные навесы с дощатыми фальш-стенами метра по полтора высотой, пара вагончиков на колесах, какие-то сараюшки. Сейчас загоны пустовали. Коровы паслись, а точнее сказать, дремали в тенечке под горой. Возле сонного стада бродили две лошади. Под седлами, но без всадников.
– Это пастухов кони, – пояснил Эмин. – Нет, ты только посмотри! Сами дрыхнут, а с коней даже уздечка не сняли. Реднеки уродские.
Судя по прорезавшемуся акценту, он здорово вспылил.
– Ого! Проснулась классовая ненависть к наемным работникам? – предположил я с иронией и пустил УАЗ накатом вниз.
– Зачем ненависть? Вот перед ними был Артемьич, тот классный. Только его уволили. Тагир выдумал, что он молоко ворует. Но ведь глупость это, понимаете, глу-пость! Он ничего не воровал. Наоборот. Одна корова часто убегала, так он большой колокольчик из дома принес, на шею ей привязал. А эти пастухи какие-то гнилые. В глаза улыбаются, а чуть отвернешься, готовы кнутом по шее хлестнуть.
– Гнилые они или нет, но потолковать с ними придется. – Я покосился на сердитого Эмина и добавил твердо: – Причем без тебя.
– Э, зачем без меня? – вспыхнул он сильнее прежнего.
– Потому что ты начнешь ругаться, они начнут оправдываться, и абзац. Разговор испорчен. Мне такое счастье и близко не нужно. Если хочешь сделать им выволочку, сходишь потом, когда закончу. Ясно?
– Да, – буркнул он и демонстративно отвернулся.
Я вылез из машины, присел пару раз, разминая суставы. Хмель слетел почти полностью, только где-то на границе между чувствами и разумом еще искрился золотой коньячный ручеек, не столько разъединяющий, сколько сближающий эти столь различные берега.
– Как зовут пастухов?
– Петька и Лешка. Петька за старшего. Он длинный, с одной рукой. Лешка тоже длинный, бородатый. Шутить любит.
– С обеими? – спросил я.
– Что?
– У Лешки обе руки на месте? А то вдруг Петька бороду отпустил. Перепутаю как нефиг делать.
Эмин хихикнул.
– Обе, обе целые.
Я нацепил на морду выражение сдержанного дружелюбия пополам с ответственностью и двинулся искать пастухов.
Они вовсе не спали, сидели под деревом и обедали. Оба средних лет, худые, загорелые, в стареньком солдатском камуфляже и берцовках. У однорукого Петьки за спиной висела широкополая шляпа из мягкого войлока, бородатый Лешка повязал голову белым платком на манер банданы. На цветастой клеенке перед пастухами были разложены яйца, соленые огурцы, сардельки, крупно напластанный белый хлеб. В эмалированных кружках налито молоко. Рядом лежал здоровенный беспородный пес и деятельно хрустел желтыми куриными лапами. Этого добра перед ним навалили богато, не меньше килограмма. О страшном вреде куриных костей для собачьего пищеварения здесь, похоже, никто не знал.
Пес встретил мое приближение глухим рыком, но трапезу не прервал.
– Приятного аппетита, мужики, – сказал я.
– Спасибо, – ответили они вразнобой. – Присаживайся и ты, угостись.
– Благодарю, сыт. У меня к вам небольшое дельце. Поговорим?
– Ну дак чо, говори, – сказал однорукий Петька.
– Только не про говно, – весело добавил бородатый Лешка. – А то я за столом брезгую.
– А если про дохлых коров, не брезгуешь?
– Дак ты, значит, этот самый специалист из города, – протянул Петька, большими глотками допил молоко и вытер губы рукавом. – Из МЧС, что ли? Нас предупреждали, что приедешь.
– Вот и хорошо, – сказал я. – Меньше объяснять. Зовут меня Родион, а интересует все, что остальных не интересовало.
– В смысле? – удивился Лешка. – Типа, сколько раз в день Музгарко по-большому ходит?
– Заметь, не я начал про говно.
– Дак и не я. Он у нас конфетками какает, прикинь! То «Дунькина радость», а то «Загадка».
– Помолчи, Леха, – прервал напарника однорукий. – А ты давай конкретней, парень.
– Ладно, буду конкретней. Ветеринары, которые были здесь до меня, выяснили, что коровы ничем не болеют. А все равно гибнут. Значит, причина не в болезнях. У меня есть кое-какие мысли, но без фактов это – туфта. Поэтому сначала хочу выслушать людей, которые постоянно живут рядом с буренками. Лучше вас ситуацию никто не знает, правильно?
– Ну, так оно вообще-то, – уклончиво сказал однорукий.
– Да ладно, Петруха, чо нам будет, если скажем, как есь? – встрял бородатый. – Короче, это самое… Сделали коровам-то.
– Что сделали?
– Ну, дак это… Испортили. Порчу навели.
Будь на моем месте другой, после такого заявления покрутил пальцем бы у виска и распрощался с пастухами. Мне же и в голову не пришло отнестись к заявлению Лехи с насмешкой.
– А кто, знаете?
– Ясно, кто. Иван Артемьич.
– Чепилов, бывший пастух, – уточнил однорукий. Он внимательно изучал мою реакцию на слова напарника. Видя, что я остаюсь серьезным, решил вмешаться сам. – Вишь, в чем дело, его в армии изуродовали по мужицкой части. Врачи не вылечили, а вылечил черемисский колдун. Вот тогда Артемьичу и передалося. Тоже колдовать может. Так-то он тихий, никому не делает. Но нашенские с ним все равно не связываются. А грузинам чо, они ж чужие. С дуру и наехали на него. Сказали, будто молоко ворует, да еще с работы выгнали. Хоть кто обидится.
– А как обиделся, наслал на стадо гадюк, – сказал Леха. – Они подползают тихонько, и молоко сосут. При этом яд внутрь попадает. Раз маленько, да другой раз маленько. Корова сначала выглядит как здоровая, а потом – хоп, и откинула копыта.
– Интересненько, – сказал я и покосился на Музгара, который управился с костями и теперь заинтересованно обнюхивал мою ногу. – Але, приятель, я невкусный.
– Пшел на место, дурак! – гаркнул на пса Леха.
Тот послушно отбежал на несколько шагов и встал, помахивая обрубком хвоста. Судя по выражению морды, настроение у него было игривым.
– Какой-то он у вас странный, – заметил я. – На сторожевую собаку не особо похож. Помогает хоть чем-то или просто за компанию держите?
– А ты ночью сунься, узнаешь, – с усмешкой предложил Леха. – Живо без штанов останешься. А то и без чего поинтереснее.
Петр, видимо для наглядности, поправил то, без чего именно рискует остаться неосторожный ночной посетитель.
– То есть ночью к стаду никто подобраться не может, – констатировал я.
– Ты про волков что ли? В принципе, если где-то рядом стая, коровы от страха могут и заболеть и надои сбавить, – задумчиво проговорил однорукий. – Только серых давно повыбили всех. Да и скотина чует их издали, тихомолком терпеть не будет.
Он был прав. Я вспомнил тот безумный лай и вой, который вызвал в собачьем приюте один-единственный кровосос. Бесшумно к жертве мог подобраться только патриарх. В крайнем случае, «сержант». Да и то не любой, а специально надрессированный опять же высшим. Так что – одно из двух. Либо здесь разбойничает продвинутый упырь, либо дело в колдовстве Артемьича. Для всех было бы лучше, если вина лежала на бывшем пастухе. Даже самый злопамятный человек не будет куражиться бесконечно. Удовлетворит мстительность и успокоится.
Другое дело патриарх. Без причины эти твари ничего не предпринимают. Если нетопырь экстра-класса затеял что-то, связанное с кровью (пусть даже кровью животных), значит, имеет далеко идущие цели. И не успокоится, пока этих целей не достигнет. Первое, что приходит в голову в нашем случае, разорение Байрактаров. Конечно, фермеры – мелочь, но под эту лавочку можно крепко пощупать за вымя господина Коремина. Что уже совершенно другой уровень. Кстати говоря, погибший жеребец вписывается в сценарий планомерной травли министра просто безукоризненно.
Хреново… Неужели придется бодаться с патриархом? Хреново!
– Хочу осмотреть коров, – заявил я.
– Дак, успевай, гляди, пока лежат, – сказал Петр. – Встанут, не набегаешься. Или тебе провожатый нужен?
– Ну, как бы желателен.
– Леха, в атаку, – распорядился однорукий и начал ловко собирать снедь в потрепанный школьный рюкзачок.
Сопровождаемые Музгаром, мы направились к стаду. Черно-белые коровы мерно двигали челюстями, не обращая на людей ни малейшего внимания, только иногда трясли головами, отгоняя мух. На больших подвижных ушах болтались алюминиевые бирки, словно серьги. Пахло навозом и молоком. Истощенными животные не выглядели, скорей наоборот. Шкуры на толстых боках лоснились, шеи были чистенькими. Впрочем, если здесь кормился высший, обнаружить следы от вурдалачьих укусов практически нереально. Раны затягиваются за считанные минуты. Я осмотрел десятка полтора буренок с одинаковым результатом. С нулевым.
– Когда пала последняя?
– Позавчера.
Так-так. Позавчера корова, а вчера жеребец. Налицо очередность, которая необязательна для порчи. Другое дело – охота. Быть одновременно в двух не самых близко расположенных местах затруднительно даже для высшего упыря. Полное брюхо к дальним путешествиям не располагает. Значит, сглаз отпадает. Твою-то мать!
– Хворала перед этим?
– Ну, ты чудной! – удивился Леха. – В стаде двести голов с лишним. Я чо, у каждой перед сном температуру мерить буду? Если кто чего и заметил, так разве доярки. Их утром и вечером на «Газели» привозят. Аппараты-то доильные тут есть, а баб нету. И очень жаль... – Он горестно наморщил нос. – Но бабы сказали бы в случае чего. Дескать, приглядите за той, чо-то она смурная. Видать, все в порядке было.
Я присел на корточки рядом с коровой, которая казалась несколько худее прочих. Она повернула ко мне морду, заглянула большими лиловато-черными глазами в самую душу, шумно, в два приема втянула влажными ноздрями воздух, после чего умиротворенно рыгнула и возобновила процесс жевания. Да нет, и эта упитанная. Я потрепал буренку по теплой холке (вдоль хребта у нее пробежала дрожь – не то удовольствия, не то раздражения) и встал.
– А как вообще гибель происходит? Ну, там, дико мычат перед смертью или бьются. Или еще что-то?
– Дак, в том и шняга, что ничем ничо. Вечером подоят их, а утром глядь, одна или две не встали. – Он помолчал и с сомнением прибавил: – Разве что у дохлых кости сильнее выпирают. Будто их не поили несколько дней. А может, так только кажется. Смерть, она ведь не только покойников меняет, но и наше отношение к ним…
– Ничего себе завернул! – восхитился я. – Сам придумал?
Леха смутился.
– Куда мне. Ивана Артемьича слова. Он на кладбище выступал, когда бывшего председателя хоронили. Много говорил, да так баско, заслушаешься. Жалко, я только это запомнил.
– В следующий раз бери диктофон, – посоветовал я.
– Чо? В какой следующий раз?
– Шучу, шучу. Труп куда девали, в могильник?
– Ты про председателя?
– Про корову.
– А! Дак на колбасу пустили. Видел, мы сардельки жрали? Из нее. Ох и вкусные!
Леха подождал моей реакции. Я смотрел на него с каменным выражением лица.
– Конечно в могильник, – сказал он, сдаваясь.
– Далеко отсюда?
– Далеконько, вообще-то. Километров десять. Но у тебя, смотрю, проводник имеется. – Он мотнул головой в сторону УАЗа. – Это кто там сидит, Куба?
– Ага.
– Ты с ним того... осторожнее. Гниловатый парнишечко. Из-за любой ерунды визжит как резаный. А пошлешь подальше, так Джамалу ябедничает.
Я хохотнул.
– Он примерно то же самое про вас сказал.
– Слушай его больше, соплю зеленую. – Леха высморкал поочередно каждую ноздрю, вытер пальцы о штанину. – Понаехали нашу кровь пить, суки. Одно слово, грузине!
– Они азербайджанцы, – возразил я привычно.
– Да не один ли хер. Ладно, мне идти надо. Коровы зашевелились, сейчас вставать начнут. Чуть моргнешь, усвищут за озёра. Опухнешь обратно выгонять.
– Ну, и мне пора. Спасибо за помощь, Алексей. Петру тоже благодарность передай. Я, возможно, ближе к ночи еще разок подъеду. Вдруг все-таки волки… Возражать не будете?
– Подъезжай, жалко что ли. Мы в зеленом вагончике ночуем. Только из машины сразу не вылезай, посигналь сперва. А то Музгарко вечером лютый становится. Не подержать, так порвет за милую душу. Бывай, Родион.
Он развернулся, свистнул в два пальца и быстро зашагал к обернувшейся на свист лошади.
#
Устраивать выволочку пастухам Эмин, как видно, передумал. Он был занят другим. Откинув спинку кресла, «гниловатый парнишечко» расположился в позе ковбоя, закинув скрещенные ноги на торпедо. Правой рукой он прижимал к бедрам папку со страховочными документами на УАЗ, в левой держал шариковую ручку. Поверх папки лежала старая штрафная квитанция за превышение скорости. Тихо похихикивая, Эмин что-то рисовал на ее обороте. Он так увлекся, что, кажется, не заметил моего приближения. Я присмотрелся к рисунку и, не сдержавшись, восхищенно хмыкнул. Да и было от чего.
Скупыми точными штрихами в стиле японских миниатюр Эмин набросал фантастическое существо, помесь коровы и женщины. Части тел человека и животного сливались и переходили друг в друга так затейливо, что определить точно, где чье, составляло изрядного труда. Женщина-корова, совершенно обнаженная и томная, как одалиска, возлежала на лужайке у пруда. В пруду отражались облака и плавали рыбки. Но хихикал Эмин не над грудастой химерой. Поодаль он разместил прячущегося за кустом чертополоха мужчину – вылитого пастуха Леху. Чертополох не мог скрыть того, что штаны у нарисованного бородача спущены до колен, естество напряжено, а на лице застыло похотливое выражение.
Услышав мое хмыканье, он ойкнул и торопливо смахнул рисунок книзу.
– Не боись, Пикассо, – успокоил я. – Это не злые пастухи с кнутами, а дядя Родион.
– А я и не боюсь. Просто от неожиданности.
Эмин изогнулся, пошарил под сиденьем, достал сначала папку, потом рисунок. Опустил ноги на пол, привел спинку кресла в нормальное состояние.
– А ты, оказывается, большой талант.
Похвала ему очень понравилась, однако признать это – значило повести себя чересчур по-детски.
– Не такой уж большой, – возразил он.
– Да ладно скромничать. Подаришь? – Я протянул руку к рисунку.
– Конечно, берите, – сказал Эмин после краткой заминки, которую я предпочел не заметить.
– Только распишись. А то представь ситуацию: станешь ты мировой знаменитостью, захочется мне выставить этот шедевр на Сотбис, чтоб миллион заработать, а там скажут – подделка! Это не Байрактар.
Он польщено улыбнулся и поставил снизу закорючку. В последний момент стержень скользнул и прорвал тонкую бумагу.
– Ох, блин, – расстроился он. – Испортил.
– Забей. Так даже лучше. На Сотбис привру, что тебя завистник под локоть толкнул. Эксперты восхитятся, к цене еще сотню тысяч накинут. – Я завел машину и начал разворачиваться, благословляя высокую посадку и полный привод УАЗа, которому по кардану хреновые обочины. – Надеюсь, у тебя есть свой Сальери?
– В Баку был. Даже несколько было.
– Значит, точно талант. Бездарям не завидуют, – подытожил я. – Слушай, ты дорогу до скотомогильника знаешь?
– Знаю. А вы зачем туда хотите?
– Откопаю трупы, посмотрю, что к чему. Лопата есть, ОЗК и респиратор тоже. Работенка, конечно, не для эстета, но уж такая моя судьба – с дохлятиной возиться.
Эмин сочувственно покачал головой и сказал:
– Ничего не выйдет. Во-первых, мы едем не в ту сторону…
Я чертыхнулся и вытянул шею, осматриваясь. Развернуться пока что не представлялось возможности. УАЗ одолевал подъем в гору, по сторонам высились срезанные бульдозером глинистые откосы. Ширины дороги едва хватило бы разъехаться, встреться нам другая машина. Да и то впритирку. Вот тебе и клиренс.
– …А во-вторых, их все равно залили щелоком. Там, наверное, и копыт-то не осталось.
– Муд… – начал я, но вовремя прикусил язык.
Если утилизацией трупов руководили Байрактары, мальчишка мог обидеться за неуважение к родственникам. А если вдобавок прав пастух Леха, то и наябедничать на меня дядюшке. Не то чтобы я боялся гнева Джамала Юсифовича или кулаков Тагира, но и конфликтовать из-за ерунды не видел смысла.
– Мудрый поступок.
Эмин, однако, не обратил на мои слова ни малейшего внимания. Он был озабочен: ерзал в кресле, крутил головой и явно намеревался о чем-то меня попросить.
– Что тревожит, Пикассо? – спросил я. – Сознавайся. В оплату за шедевр с коровкой и пастушком дядя Родион готов сделать для тебя доброе дело. Что вообще-то для него, – я поднял вверх указательный палец, – не свойственно!
Он буквально расцвел и сбивчиво заговорил:
– Да, я как раз хотел попросить… Это недолго, вы не думайте… Ведь у этой машины хорошая проходимость?
– Просто отличная.
В доказательство я придавил акселератор. Двигатель зарычал, выведенная вверх выхлопная труба фукнула сизым дымом. Из-под колес полетели камешки. Затрясло заметно сильнее. Эмин схватился правой рукой за страховочную дугу, левой замахал указующе.
– Сейчас, когда заедем наверх, будет лесная дорога. По ней можно доехать до Медвежьей скалы. И дальше, до Быка.
– Бык – это двурогий камень? Тот, что мы видели, когда сюда ехали?
– Да, правильно. Говорят, где-то рядом с одной из этих скал зарыты сокровища. Двести-триста лет назад здесь жили разбойники. Большая банда. Царю даже пришлось против них войска посылать. А может, не царю, а губернатору. Короче, банду уничтожили, но награбленное так и не нашли. Вот я и подумал, а что если та красивая женщина и генерал – ну, с которыми дядя Джамал мутит – никакие не археологи? Может, они только говорят, что ищут древние цивилизации, а сами ищут золото разбойников?
К тому времени, когда он закончил высказывать свои романтические гипотезы, мы уже были наверху. В лес и впрямь уходила дорога, и даже не сказать, чтоб невообразимо страшная. Судя по колеям, в которых виднелась затертая грязью щепа, ветки и сухая кора, по ней таскали волоком бревна-хлысты. Обломок одного такого бревна, метров пяти длиной, лежал параллельно дороге. Толстенный сосновый ствол по всей длине разрывала глубокая трещина. Шуточки Генерала Мороза, не иначе.
Конечно, будь я на легковушке, десять раз подумал бы, прежде чем тут прокатиться. Но на УАЗе рискнуть можно. Я потихоньку въехал под сень еловых лап.
Сразу сделалось зябко, потянуло влажным ветерком, которого не ощущалось на открытом пространстве. Над головой протяжно заскрипело дерево, словно предостерегая от столь опрометчивого поступка.
– Отлично, будем грабить караваны, – деловито сказал я, начисто игнорируя пугающие голоса леса. – В смысле, искателей сокровищ. Только уговор, все старинное оружие – мне. Особенно холодное. Клинки с чеканкой – моя слабость.
– Зачем грабить? – ответил Эмин, боязливо озираясь по сторонам. – Просто посмотрим…
– На блондинку, – подхватил я.
– А вы не смейтесь. – Он нахмурился, недовольный моим тоном. – Увидите ее один раз, забыть не сможете.
– Раз так, предпочел бы с ней вообще не встречаться. В целях сохранения душевного покоя, – сказал я, после чего полностью сконцентрировался на управлении. Не хватало еще пропороть колесо в этой чащобе.
Впрочем, по дороге, испаханной лесовозами, ехать пришлось недолго. Буквально через километр она раздвоилась в виде буквы «У». В нужном нам направлении уходила более узкая, зато и намного более приличная дорожка, абсолютно не тронутая лесозаготовительной техникой. Засыпанная сухой хвоей и прихотливо украшенная выпирающими из земли корнями, она петляла между толстых еловых стволов. Тем не менее, ширины ее было вполне достаточно для проезда. Похоже, к аналогичному выводу приходили и другие граждане, не любящие пешего туризма. На участках, где слой хвои истончался, виднелись следы колес, а кое-где на ошкуренных желто-костяных корнях можно было рассмотреть отпечатки протектора.
Метрах в двухстах от Медвежьей скалы машину пришлось оставить. Дорога закончилась небольшой полянкой, в середине которой стоял покосившийся стожар – длинная жердь, окруженная разной длины подпорками. На подпорках сохранились клочья почерневшего сена, а на вершине центральной жерди сидел ястреб с полосатой, как свитер Фредди Крюгера, грудкой. Появление машины он встретил индифферентно, и снялся с места только когда я надавил на сигнал.
Эмин взглянул на меня с осуждением. Не то пожалел птицу, не то испугался, что услышав рев клаксона, красавица-блондинка спрячется от нас в каком-нибудь археологическом раскопе.
По узкой, полого забирающей вверх стежке мы двинулись туда, где сквозь деревья проглядывали серые бока каменного Топтыгина. Чем ближе подходили к скале, тем более редким становился лес. Наконец он совсем сошел на нет, и перед нами открылся травянистый склон, который будто зеленовато-желтая бурка наползал на плечи здоровенной каменной глыбы. Размером глыба была с двухэтажный дом, и вблизи мало походила на медвежью голову, скорей – на неплотно сжатый кулак. Мы вскарабкались на самую макушку. Выяснилось, что со стороны, противоположной травянистому склону, высота значительно больше. Каменная поверхность почти отвесно уходила вниз десятка на три метров. Лишь в паре метров от вершины виднелся продолговатый выступ. Думаю именно он придавал скале вид медвежьей морды.
Поверхность камня была сухой и шершавой, с редкими нашлепками лишайника. Поскользнуться на ней казалось делом почти невозможным, однако я все равно краем глаза присматривал за Эмином. А парень будто нарочно лез к самому краю. В конце концов я не вытерпел:
– Аккуратней, Пикассо. Что ты там высматриваешь?
Эмин обернулся. Глаза у него азартно горели.
– Пещеру. Кажется, к ней можно подобраться. Если спрыгнуть на ту площадку…
– Не вздумай, – строго сказал я.
– Почему?
– Не приведи бог, промажешь да навернешься в пропасть. Как я потом объясню Джамалу сломанную шею единственного наследника?
– Давайте вместе, осторожно.
– Все, дискуссия окончена, – отрезал я. – Пошли обратно. Археологов здесь, как видишь, нету. Поищем возле Быка.
– Ну, тогда я один, – сказал Эмин и шагнул к краю скалы.
– Стоять! – рявкнул я, но он уже плюхнулся на задницу, быстро перевернулся на живот и соскользнул вниз.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
