Заложница времени
Глава 98. Шпилька
Стук в дверь раздался на сорок пятой минуте, когда у Виолетты оставалось два вопроса и чуть меньше половины пергамента.
Класс поднял головы разом, с облегчением людей, которым любая помеха дороже контрольной. В дверях стоял Колин Криви, прижимая к груди фотоаппарат, и тот, судя по всему, придавал ему смелости больше, чем здравый смысл.
— Простите, профессор. Ви вызывают… Ой! Мисс Морроу вызывают на взвешивание палочек. Сказали, все чемпионы, прямо сейчас. И фотографировать будут.
Последнее он произнёс с таким благоговением, словно речь шла о коронации.
«События в петлях меняются, а Криви всё так же остаётся вестником взвешивания».
Снейп медленно поднял взгляд от журнала.
— Мисс Морроу пишет контрольную работу, мистер Криви.
— Мне сказали, срочно, сэр.
— Вам сказали, — профессор выдержал паузу, за которую Колин успел побледнеть и пожалеть о решении стать посыльным. — Как утешительно знать, что организаторы Турнира распоряжаются моими уроками.
Виолетта посмотрела на свой лист. Два вопроса. На каждый требовался развёрнутый ответ с обоснованием, и писать его ровным почерком, который Снейп соглашался читать, выходило минут на десять, не меньше. Сказать можно было за две.
Она поднялась и понесла пергамент к кафедре.
— Сэр, я могу ответить на оставшиеся устно. Мне всё это тоже не нравится, но так быстрее и для меня, и для вас.
— Устный ответ, мисс Морроу, в контрольной работе не предусмотрен.
— Письменный займёт у меня десять минут, у вас ещё пять на проверку моего почерка. Устный займёт по минуте у каждого из нас.
У кого-то за спиной хрустнуло перо. Снейп смотрел на неё, как на ингредиент, который внезапно повёл себя не по справочнику, и теперь предстояло решить, выбросить или записать наблюдение.
— Отвечайте, — сказал он, очертив зону вокруг них заглушающим.
Вздохнув, она взялась говорить. Седьмой вопрос про сочетание безоара с растительными противоядиями. В восьмом она дошла до того, что противоядие к смеси всегда больше суммы противоядий к её частям, и Снейп чуть приподнял бровь.
— Третий закон Голпалотта не входит в программу четвёртого курса.
— Но на вопрос он отвечает верно.
Пауза вышла короче, чем она ожидала. Круг заглушения опал вокруг них.
— Идите, мисс Морроу. И постарайтесь, чтобы мистер Криви вернулся на свой урок раньше, чем его декан обнаружит, что он снимает Турнир вместо того, чтобы учиться.
Колин просиял, будто ему пообещали орден.
Виолетта быстро собрала сумку, кивнула Локи и вышла. Колин ждал у двери, и не успела она повернуть к лестнице, как щёлкнул затвор, а коридор полыхнул белым.
— Колин, — Виолетта зажмурилась и потёрла веки, но зелёные пятна плыли под пальцами, отказываясь гаснуть. — Ты сейчас работаешь папарацци. Причём бесплатно, а это уже совсем грустно.
— Я хотел снять, пока тебя не причесали, — честно сказал он, опуская фотоаппарат. — Потом все одинаковые.
Пятна понемногу расползались к краям, и сквозь них проступало его лицо, виноватое и упрямое одновременно. Чутьё у Колина было во всех циклах: он ловил не то, что люди показывали, а то, что было у них на лице за секунду до этого. И почти во всех этих петлях Колин Криви не доживал до выпуска. Гриффиндорец с фотоаппаратом всегда лез туда, где мир горел огнём и лилась кровь.
Но из пылающего льва вполне мог вырасти человек с мирным ремеслом. Надо было только дать ему это ремесло раньше, чем до него доберётся огонь.
— Представь, что где-то лежит снимок, на котором ты ковыряешь в носу, а на голове у тебя воронье гнездо, — сказала она, закидывая сумку на плечо. — И его разглядывает пол-Хогвартса. Приятно?
Колин покраснел до ушей.
— Я такие не печатаю.
— Ты не знаешь, что у тебя вышло, пока не проявишь. Этот кадр отдашь мне. Я не хочу, чтобы такая моя фотография попала кому-то в руки. Заодно оценю твои навыки.
Он закивал так охотно, что фотоаппарат подпрыгнул на ремне, и, видимо, решив, что гроза миновала, выпалил:
— А можно фотографию Локи? Его снимки девчонки постоянно спрашивают, только он почти не попадается. А если попадается, выходит смазанным. Даже на колдофото, я уже три плёнки извёл.
Неудивительно. Добрая половина Локи, которых Колин ловил в коридорах, была иллюзией, пока настоящий решал дела в облике лорда Одинсона где-нибудь очень далеко отсюда, а вторая половина наверняка носила на себе столько защиты, что плёнка от неё плыла. Колдофото чувствительнее к магии, чем глаза.
— То есть ты торгуешь снимками принца, — спокойным голосом уточнила Виолетта.
Колин побледнел и прижал фотоаппарат к груди.
— Не бледней. Я предлагаю продавать их с разрешением. И дороже, — она поправила ремень сумки и посмотрела на него в упор. — Мне нужен свой фотограф, Колин. Официальные съёмки я вытерплю, это обязанность чемпиона. Всё остальное, что касается школы, будет за тобой, если согласишься. Плачу за каждый кадр, который пойдёт в дело. С Локи я поговорю. Есть северные издания, которые за приличный снимок младшего принца передерутся.
— Я? Личный фотограф? — Колин переводил взгляд с неё на фотоаппарат и обратно, словно пытался понять, кто из них двоих сейчас заключает сделку.
— Ты. Тринадцать тебе уже есть, значит, договор подписываешь сам, без родителей. По нашим законам, не по магловским. Если согласишься, оформим всё через моего юриста, как положено. А до тех пор частные сделки: ты приносишь кадр, я плачу, никто никому не должен. Но и без моего согласия ты ничего не распространяешь. То же касается и Локи. Не думаю, что тебе нужны проблемы с его адвокатами.
Она сунула руку в карман мантии и вложила ему в ладонь пять галеонов. Колин уставился на монеты и так и застыл с раскрытой ладонью, не решаясь сжать пальцы.
— Это за сегодняшний кадр. Проявишь и отдашь мне снимок вместе с плёнкой, копий не делаешь. За официальную съёмку заплачу больше: считать будем по кадрам, которые я возьму, плёнка и проявочное зелье сверху… — она оборвала себя и бросила взгляд в сторону лестницы. — Потом договоримся. Сперва подумай. Решишь — подходи. Сейчас у меня нет времени. И иди на урок, я дойду сама.
Колин, сжав монеты, протараторил номер кабинета и убежал, оглядываясь на каждом шагу.
Проводив его взглядом и убедившись, что коридор пуст, она позволила себе то, чего не позволила бы в классе, и зевнула так, что заныла челюсть.
Нет чтобы назначить эту торжественную часть на обед. Или вечером, после занятий. Обязательно надо выдернуть посреди урока, как будто в спешке палочки взвешиваются лучше.
Спать хотелось так, что пол под ногами казался подозрительно мягким.
Ночь вспоминалась кусками. Авроры не гонялись за ними бестолковой толпой, а работали, как загонщики: отжимали от замка, перекрывали окна и двери, стоило им подобраться к стене, и снова уводили в темноту, к теплицам и озеру. Половина из них, благослови их Мерлин, полночи охотилась за иллюзиями Локи, которые с удовольствием вспыхивали то у совятни, то у ворот. Вторая половина оказалась умнее и держала периметр.
К утру она сорокой пробиралась вдоль стены пешком, перебирая лапами по мокрой траве, потому что маленькая птица на земле была не так заметна, как человек. Одно радовало: веселящийся тип, подставивший её под эту ночную беготню, тоже топал вороном.
Приоткрытое окно нашлось в больничном крыле. Локи на миг обернулся человеком, посадил её на окно и тут же вновь стал вороном. Они протиснулись в щель, и там, среди белых ширм и запаха зелий, едва не подняли тревогу: Помфри выскочила из своей комнаты в халате и с палочкой наизготовку ровно в тот момент, когда они школьниками выскользнули в коридор. До гриффиндорской башни Виолетта бы уже не дошла. Они прокрались в свой кабинет, и она рухнула в кресло как была, в сыром свитере, и уснула раньше, чем успела решить, стоит ли снимать сапоги.
Пробежку она, разумеется, проспала. Хорошо хоть по вторникам после ночной астрономии занятия начинались только в одиннадцать.
И, если честно, она была рада. Рада, что утро ушло на сон, а потом на Снейпа и безоары, и теперь на Колина, Олливандера и прессу. Ни одной свободной минуты, в которой пришлось бы остаться с собой. Потому что там, на крыше, между шоколадом и Иггдрасилем, Локи задал вопрос, который всё ещё лез в голову.
Кто такая Виолетта Вера Морроу.
Она не ответила тогда. Не знала, что ответить, и это было хуже любого ответа. Вопрос тлел где-то под рёбрами с самого пробуждения, и она раз за разом отодвигала его в сторону.
Не сейчас. Сейчас надо было переодеться, причесаться и перестать выглядеть так, будто её всю ночь гоняли авроры.
Что, впрочем, было чистой правдой.
Виолетта свернула к лестнице, ведущей к их кабинету, и прибавила шаг.
Чемодан открылся с привычным щелчком, и она спустилась по лестнице, шагнула в свою комнату, на ходу повесила на крючок плащ, стянула школьную форму, которую тут же бросила на стул. И замерла.
На кровати была разложена незнакомая одежда.
Рубашка, под ней корсет, рядом чёрные кожаные наручи и брюки, сапоги у изножья, носками вместе. Попасть сюда могли только Мигси и ещё кое-кто.
Она подняла рубашку.
Зелёная, глубокого лесного оттенка, и ткань только притворялась шёлком. Под пальцами она была плотнее, чем полагалось, пружинила и не мялась, а когда Виолетта с силой провела ногтем по рукаву, на ней не осталось даже следа. Защитная. По вороту и манжетам шло мелкое золотое шитьё, и стоило присмотреться, как руны заговорили. Одни ворчали о клинках и жаре, о чужих чарах, которые следует гасить на подлёте. Другие, потише и настойчивее, сообщали каждому, кто умеет слушать и читать, чья она ученица и под чьей рукой ходит.
Скромно, ничего не скажешь.
Корсет был чёрный, жёсткий, укреплённый пластинами, которые не прощупывались сквозь ткань, пока не надавишь. И на нём, в двух местах, у самого края, фиолетовой нитью были вышиты фиалки. Маленькие, почти незаметные на чёрном. Как будто мастер вспомнил, как её зовут, и снизошёл до уступки, но портить общую строгость не пожелал.
Чёрные брюки из тканевой брони, наручи, высокие сапоги на невысоком каблуке. Виолетта перебрала всё по очереди и не нашла ни одного клейма. Такой работы она раньше не видела и пометила себе спросить у Локи, чьи руки это шили.
Рубашка сперва оказалась велика. Плечи съехали, рукава закрыли пальцы. Но стоило застегнуться, как ткань шевельнулась и мягко потянулась по телу, подбирая длину и ширину. Через несколько секунд рубашка сидела так, будто её шили прямо на ней. Корсет повторил тот же фокус, только туже, и она невольно выпрямилась, потому что сутулиться в нём было физически невозможно. Сапоги обхватили икры и притихли.
Последним она сняла с крючка плащ. Тёмно-зелёный, с золотым шитьём по краю и печатью Локи на её спине, тот самый, который она носила с начала Турнира и к которому давно привыкла. Теперь, рядом с рубашкой и корсетом, стало видно, что это не отдельная вещь, а часть одного замысла, просто выданная ей раньше остального.
Часы над столом показывали двенадцать минут первого.
Лицо она привела в порядок быстро: немного тона, чтобы спрятать тени под глазами, тушь, чуть-чуть цвета на губы. Двумя взмахами палочки заплела волосы в косу и уложила вокруг головы короной, закрепив шпильками. Поправила чёлку и якобы небрежно выбравшиеся локоны. Повертела палочку в пальцах и, не удержавшись, вдела её в волосы сбоку, над ухом.
Золотая цепочка и изумруды поймали свет лампы. Со стороны это выглядело изысканной шпилькой, и никто в здравом уме не принял бы её за палочку.
Сорока внутри довольно зашевелилась.
Виолетта подошла к зеркалу.
Из зеркала на неё смотрела не школьница, которую ночь напролёт гоняли по мокрой траве. Там стояла девушка в зелёном и чёрном, с золотом у горла и на запястьях, с прямой спиной и короной из собственных волос.
Ученица принца.
Она дёрнула уголком губ, и отражение сделало то же самое, только вышло куда высокомернее, чем она рассчитывала.
Ладно. Пусть будет так.
Она застегнула плащ и взбежала по лестнице.
В коридоре по пути к кабинету начали попадаться авроры.
Их было трое у окна и ещё один у поворота, и все четверо повернули головы, когда она вышла из-за угла. Взгляды у них были одинаковые. Так смотрят на человека, из-за которого пришлось до рассвета выслушивать Грюма, а потом ещё час стоять навытяжку, пока он разбирал по косточкам каждую ошибку.
Виолетта не замедлила шаг.
— Доброе утро, — вежливо сказала она.
— День уже, мисс, — ответил ближний, рослый, с красными от недосыпа глазами.
— Правда? Как быстро летит время.
Она прошла мимо с невинным лицом. Спину ей жгло взглядами, и один из них, кажется, всерьёз обещал встречу на следующем занятии Грюма.
У следующего поворота навстречу вышла Тонкс. Волосы у неё сегодня были тускло-мышиные, под цвет настроения, и она явно тоже не выспалась. Увидев её, Нимфадора остановилась, а потом скорчила такую рожицу, обещавшую месть, что сбилась бы с шага и сама мадам Грейс.
Виолетта показала ей язык.
Тонкс фыркнула и ушла, не оборачиваясь, но плечи у неё тряслись.
Нужный кабинет был в конце коридора. Дверь была приоткрыта, и из неё доносились голоса, заставившие её сбавить шаг. Лэрисмей не влетает в комнату, как опоздавшая на урок четверокурсница, даже если она и есть опоздавшая четверокурсница.
И раз уж всё равно приходилось идти медленно, она решила попробовать.
Раньше магия внутри неё то вспыхивала, то проваливалась, а сейчас она сознательно дала ей течь водой, спокойно и без толчков, от груди вниз, по рукам, по ногам, до самых пяток. Движение внутри выровнялось, и тело откликнулось сразу. Плечи перестали держать себя усилием и опустились туда, куда их загоняла мадам Грейс. Шаг сделался длиннее и плавнее, каблуки перестали стучать. Походка, над которой она мучилась всё это время, вдруг далась без труда, будто всегда была её собственной.
Любопытно.
Она пометила это на потом и толкнула дверь.
Кабинет оказался бывшим классом, из которого вынесли парты и оставили только длинный стол у окна, накрытый бархатом. Пахло пылью, воском и чужими духами. Вдоль стены стояли стулья, большинство пока пустовало.
Виолетта остановилась на пороге на мгновение, не дольше, чтобы осмотреться.
Дамблдор у окна беседовал с Каркаровым, и тот, заметив её, сразу отвёл глаза, будто в ней было что-то неприличное. А скорее никак не мог простить ей проигранную тысячу галеонов из-за её Огня. Мадам Максим в дальнем углу нависала над Монтрезором и выговаривала ему по-французски вполголоса, но с такой интонацией, что смысл угадывался и без слов. Люсьен стоял перед ней с видом щенка, пойманного над разорванной туфлей, и корчил такие несчастные рожи, что у Виолетты дрогнули губы. У стола разбирала бумаги Берта Джоркинс, а рядом с ней покачивался на каблуках Людо Бэгмен, румяный и довольный, словно это он лично изобрёл Турнир.
Полякова и Седрика ещё не было.
А у дальней стены, в двух креслах, сидели два представителя попечительского совета.
Леди Августа Лонгботтом держала спину так, будто её отливали вместе с креслом. Шляпа с чучелом грифа, красная сумка на коленях, взгляд поверх очков. Рядом расположился лорд Нотт, сухой и прямой, с тростью, на набалдашник которой он опирался обеими ладонями. На манжетах у него поблёскивали золотые запонки, и сорока внутри тут же их приметила.
Виолетта прошла в кабинет, поздоровалась с директорами и организаторами общим кивком и остановилась перед креслами.
— Леди Лонгботтом. Лорд Нотт.
Августа кивнула медленно. Взгляд её прошёл по короне из косы, по золоту на вороте и остановился на корсете, на фиолетовых фиалках. Старуха оценивала так, как оценивают лошадь на ярмарке, придирчиво и без спешки. Потом кивнула ещё раз, чуть ниже.
Принята.
Нотт наклонил голову тоже, и его кивок вышел заметно короче.
— Мисс Морроу, — произнёс он. — Вы одна? Я полагал, лорд Одинсон сочтёт нужным сопровождать свою подопечную. Впрочем, у северных принцев, вероятно, найдутся дела поважнее, чем школьные формальности.
— Мой учитель полагает, что я в состоянии пройти по коридору самостоятельно, лорд Нотт, — она улыбнулась. — Он будет. Его высочество не пропускает того, что стоит его внимания.
— Разумеется, — он скользнул взглядом по её рубашке. — Необычный выбор наряда для взвешивания палочек. Смело. На Севере, должно быть, иначе смотрят на то, что прилично девушке.
— На Севере смотрят на то, что прилично ученице своего учителя, — ответила она. — Мне приятно, что вы заметили разницу. Не все замечают.
Августа издала звук, который у менее величественной дамы сошёл бы за фырканье.
Слова ложились сами. Виолетта поймала себя на этом с некоторым удивлением: она не подбирала их, не прикидывала, как прозвучит, не будет ли вызовом и оскорблением, не задумывалась, как правильно сформулировать, чтобы её нельзя было в чём-то упрекнуть. Они приходили готовыми, гладкими и острыми, и придраться к ним было нельзя. Она и чувствовала себя уверенно под взглядом Нотта. Больше месяца Локи оттачивал её яд. Неделю мадам Грейс и Денхольм вбивали в неё эту науку, и она была уверена, что ничего не выходит. А вот поди ж ты.
— Вы быстро осваиваетесь, мисс, — заметил лорд. — Для человека, выросшего… в иных обстоятельствах. Удивительно, как скоро дети из простых семей усваивают внешнюю сторону манер. Почти незаметно.
— Манерам учатся, — она чуть склонила голову. — В этом их прелесть. Происхождение не выбирают, а манеры всегда можно исправить. Если, конечно, есть желание.
На мгновение стало тихо. Нотт смотрел на неё с интересом человека, который потыкал тростью в траву и обнаружил там не лягушку.
«Да, лорд Нотт, до лорда Малфоя вам далеко, хотя вы, кажется, и стремитесь занять его место».
— Лорд Нотт сегодня в ударе, — сухо сказала леди Лонгботтом, не повернув головы. — Не обращайте внимания, мисс Морроу. У него была тяжёлая осень. Не всякий переживёт, когда от него уходят даже домовики.
Нотт не шелохнулся, только пальцы на набалдашнике трости сжались плотнее.
— Непослушных слуг выгоняют, леди Августа. Так поступают в любом приличном доме.
— Потерять хранителей в любом случае дурной знак, — Августа поправила сумку на коленях. — Хранители не уходят из тех домов, где всё в порядке. И их не выгоняют. Но, разумеется, вам виднее, что происходит в вашем доме.
Сказано это было с такой интонацией, что продолжать не требовалось. Все присутствующие прекрасно знали, чем в своё время занимались в доме Ноттов, и никто не собирался говорить об этом вслух.
Виолетта подхватила прежде, чем лорд успел ответить.
— Хранители, — повторила она задумчиво. — Я недавно читала об этом в одной книге. Не здесь, не в Хогвартсе, — уточнила она и увидела, как оба разом подумали об одном и том же человеке. — Там говорилось, что когда-то домовики считались хранителями дома, а не слугами. Мне так и не удалось понять, как же тогда получилось, что хранители стали бесправными.
— Не везде, — отрезала Августа, не давая Нотту открыть рот. — Далеко не везде, мисс Морроу. Во многих семьях, — она выделила это слово так, что оно почти звякнуло, — домовики по сей день остаются хранителями. Просто об этом не принято кричать на каждом углу.
— Но что-то же изменилось.
— Около тысячи лет назад на наших землях случился коллапс, — леди откинулась на спинку кресла. — Магический. Источники ослабли разом по всем островам, и не только по нашим.
Виолетта не шевельнулась, но внутри всё насторожилось.
«Опять эта тысяча лет».
То самое кольцо пустоты вокруг Мидгарда на рисунке Локи, поток, который обтекает их мир стороной. Его слова, что Иггдрасиль не дотягивается.
— До того домовики жили в любом доме, какой им приглянется, — продолжала Августа. — Приходили сами и сами уходили. Никто их не звал и не держал.
— Потому что им хватало магии повсюду, — сухо добавил Нотт. Видимо, решил, что молчать в разговоре о собственных домовиках хуже, чем участвовать. — После коллапса им пришлось уйти туда, где она ещё оставалась. В дома, стоящие на источниках.
— А источников мало, — сказала леди.
— Их всегда было мало, — поправил лорд. — После коллапса их стало ещё меньше.
— И они перестали приходить в обычные дома, — сказала она.
— Именно так, — кивнула Августа. — Стали приходить и предлагать службу магам. Дом на источнике мог выбирать, а домовик уже не мог. Так всё и повернулось. Сначала обмен, потом служба, а потом… — она неопределённо шевельнула пальцами, — потом то, что вы видите сейчас.
Виолетта кивнула, складывая мозаику. Домовики, похоже, раньше питались от Иггдрасиля. Пока Древо давало им силу, они могли жить где угодно. Значит, она была права, когда говорила домовикам, что весь Мидгард — их дом. Но когда энергия истощилась, им осталось держаться за тех, у кого в подвале бьёт источник. В доме, куда Мигси приводил изгнанников, Локи первым делом открывал им доступ к энергии, иначе домовики не могли питаться. А доступ — это, по сути, разрешение брать чужое. Тогда она не задумалась, почему. Теперь понимала.
А значит, когда барьер вокруг их мира рухнет, Иггдрасиль снова дотянется до Мидгарда. И то, о чём она говорила домовикам, то, о чём просила их подумать, — всё это можно будет воплотить. Потому что их предки именно так и жили.
— А маги? Этот кризис, скорее всего, сильно изменил и жизнь наших предков?
Леди Лонгботтом помолчала, вспоминая.
— В нашей семье хранятся мемуары одного моего предка. Он прожил шесть веков и застал всё это собственными глазами. Магии стало меньше. Многие артефакты перестали работать, рушились защиты, которые держались поколениями. Он писал, что понадобилось три столетия, чтобы источники выровнялись и снова дали достаточно силы.
Виолетта вздохнула, и вздох вышел вполне искренним.
— В нашей школьной библиотеке нет ни одной книги об этом периоде. И о домовиках тоже почти ничего. Несколько заметок, короткие упоминания, и ни одна не рассказывает того, что вы сейчас озвучили. А на уходе за магическими существами домовиков не изучают. Они разумные, к тварям их не причислишь.
— Безобразие, — сказала Августа убеждённо. — Я пришлю в Хогвартс копии из нашей семейной библиотеки. Про эльфов там написано достаточно. Не дело, когда юные маги борются, не понимая, за что борются.
Виолетта едва не улыбнулась. Невилл. Конечно, Невилл. Он писал бабушке исправно и, очевидно, рассказал ей и про Гермиону, и про её значки, и про ГАВНЭ, и, скорее всего, про спор в гостиной.
— Пожалуй, я тоже передам кое-что из своего собрания, — обронил Нотт, глядя куда-то поверх её головы. — Полезно. Юным маглорождённым слишком часто не у кого узнать, каким должен быть настоящий маг. Приходится угадывать самим. С переменным успехом.
— Вы очень щедры, лорд Нотт, — она тепло улыбнулась ему. — Я непременно прочту. Мне всегда было любопытно, чему учат в старых семьях. Особенно в тех, где выгоняют хранителей дома.
Леди Лонгботтом закашлялась в кулак и долго не могла остановиться.
— Великолепно, — произнёс за спиной Виолетты знакомый голос. — Наконец-то ты нашла себе достойного собеседника. Я уже начинал беспокоиться.
Она не вздрогнула. Дала себе секунду, обернулась и склонилась в почтительном поклоне, как положено ученице перед учителем и лэрисмей перед регентом.
— Учитель.
Лорд Одинсон стоял у неё за плечом, высокий, в тёмном сюртуке с тем же золотым шитьём, что шло по вороту её рубашки. Он ответил ей едва заметным прищуром, одобрение в котором прочла только она. Нотт поднялся навстречу. Локи склонился над рукой Августы, не касаясь губами, точно по старому этикету.
— Леди Лонгботтом. Счастлив видеть вас. Мой младший брат много рассказывал мне о вашем внуке.
Августа приподняла бровь, но руку отнимать не спешила.
— Вот как.
— Он говорит, что мистер Лонгботтом делает очень уверенные шаги, — он выпрямился. — И что особенно хорош там, где проявляется его истинный дар. Брат редко хвалит, поверьте. Тем приятнее передать его слова той, кто этот дар воспитал.
Что-то дрогнуло в лице старой леди. Она поджала губы, как делают люди, которые не привыкли показывать гордость на людях, и крепче стиснула ручку сумки.
— Невилл всегда был хорош с растениями, — сказала она ворчливо. — Прочее давалось ему труднее.
— Прочее придёт, — заверил Локи. — Корни у него крепкие.
Потом он повернулся к Нотту, и улыбка его стала ещё любезнее.
— Лорд Нотт. Рад видеть вас в добром здравии. Вы, должно быть, уже убедились: моя ученица любит упражняться. А для упражнений ей нужен кто-то основательный, кто выдержит удар и не рассыплется. Благодарю вас. Вы превосходно подходите.
Нотт смотрел на него долго. Потом его губы сложились в тонкую улыбку.
— Всегда рад служить образованию, лорд Одинсон.
— Не сомневаюсь, — сказал он. — Это так заметно.
Дальше Виолетта в разговоре почти не участвовала, и её об этом никто не просил. Лорд Одинсон и лорд Нотт обменивались любезностями, от которых у менее закалённого собеседника давно пошла бы кровь, а леди Лонгботтом сидела между ними с видом судьи на дуэли и время от времени роняла сухое замечание, после которого один из противников на мгновение замолкал.
— Воспитание, как известно, начинается в семье, — Нотт чуть повернул трость. — Жаль, что вашей ученице в этом не повезло.
— Ей повезло в другом, — сказал Локи. — Я беру в свой дом только тех, кого выбрал сам.
Сама же она стояла рядом, держала спину и лицо и изо всех сил старалась не закатить глаза. Ей было видно то, чего не видели остальные: как у королевской заразы горят глаза. Он наслаждался каждой минутой, как кот, которому принесли живую мышь и пообещали не отбирать до обеда.
Пока уважаемые лорды и леди упражнялись в яде, кабинет наполнялся.
Первыми вошли журналисты. Фотограф с громоздкой камерой, от которой пахло горелым магнием, ещё двое с блокнотами и женщина в кислотно-зелёной мантии, с тугими завитыми локонами и крокодиловой сумкой. Рита Скитер. На очках у неё поблёскивали мелкие камни, и сорока внутри немедленно навострилась. Виолетта отвела взгляд на окно. Потом на подсвечник. Потом на пряжку на туфлях Каркарова. Потом заставила себя смотреть на стену, потому что в этом кабинете блестело решительно всё, а палочка, которую сегодня переселили из наруча прямо в волосы, была всё-таки воровкой, и объяснять прессе, почему у мисс Скитер пропали очки, в её планы не входило.
Следом за журналистами появился запыхавшийся Диггори с сумкой через плечо и сразу извинился перед всеми разом за опоздание: его вызвали позже, с другого конца замка. За ним спокойно и уверенно вошёл Поляков и, увидев Виолетту, поздоровался с ней по-русски, негромко, так, что поняла только она.
— Привет, Морроу. Тебе идёт.
— Привет. Спасибо, — улыбнулась она в ответ.
Он окинул её взглядом ещё раз, задержался на короне из косы и одобрительно хмыкнул. Монтрезор, отпущенный наконец мадам Максим, подошёл к ним с сияющей улыбкой, как будто последние десять минут его вовсе не отчитывали.
— Виолетта, ты сегодня опасна для зрения, — сообщил он. — Где ты прятала этот наряд всю неделю?
— В надёжном месте, — сказала Виолетта.
Людо Бэгмен хлопнул в ладоши.
— Ну что ж! Все в сборе, все на месте, прекрасно, прекрасно! — он потёр руки и воодушевлённо оглядел кабинет. — Чемпионы, прошу поближе. Прежде чем мы начнём, у нас для вас небольшое объявление. Берта?
Берта Джоркинс отложила бумаги и поднялась.
— Благодарю, Людо, — она обвела чемпионов взглядом, по очереди, и в каждого вгляделась чуть дольше, чем требовала вежливость. — Первое испытание Турнира состоится четырнадцатого октября.
Она дала этому осесть. Седрик кивнул сам себе, словно ставил пометку. Поляков не шелохнулся.
— Суть испытания вам сообщат не раньше, чем вы окажетесь на месте, — продолжала Берта. — Это условие одинаково для всех. Однако кое-что мы обязаны сказать заранее. С собой вы можете взять только палочку и аптечку. Никаких других сумок.
Виолетта отметила про себя, что размер аптечки организаторы не уточнили. Как и её состав.
— Защитное снаряжение, — Джоркинс приподняла палец, — разрешено. Более того, организаторы его настоятельно рекомендуют.
— И позвольте добавить, — подхватил Бэгмен, сияя, — что если кто-то из вас ещё не обзавёлся приличной бронёй, то я от души рекомендую мастерскую Хиггса и Пэрриша на Косом переулке! Лучшая драконья кожа в Британии, двойная прошивка, особые скидки для участников Турнира, а если сослаться на моё имя…
Берта кашлянула. Негромко, но так, что Бэгмен осёкся на полуслове и заулыбался ещё шире, с видом человека, которого поймали на чём-то совершенно невинном.
— Броня разрешена, — повторила Джоркинс. — Любая. На ваш выбор. Но главным оружием для вас остаётся волшебная палочка. Именно поэтому сегодня мы проверим, в каком она состоянии.
— Колдуны, — тихо проговорил над ухом Виолетты Локи, — и их костыли. Тысячу лет опираются на палку и искренне гордятся своим мастерством.
Она скосила на него глаза. Он смотрел не на Берту и не на журналистов. Его взгляд остановился на её волосах, где над ухом поблёскивала палочка с цепочкой и изумрудами, и в уголках его губ пряталась усмешка.
Локи поймал её взгляд.
— Вот, — сказал он тихо, не меняя выражения лица. — Вот самое достойное место для подобных костылей.
Виолетта опустила ресницы и сделала вид, что не услышала. Но губы у неё всё-таки дрогнули.
Олливандер вошёл так тихо, что его заметили только тогда, когда обсуждение первого задания оборвалось само собой.
Старик почти не изменился. Та же сутулость, те же бледные, почти серебряные глаза, от взгляда которых хотелось проверить, всё ли у тебя в порядке с пуговицами. Он поприветствовал директоров и попечителей, с ходу узнавая собственные работы и припоминая их состав. Виолетту зацепило другое: о бузинной палочке Дамблдора мастер, похоже, не знал и назвал ту, что когда-то продал ему сам, — ясень и перо феникса. Любопытно.
Мастер тем временем опустился в кресло за столом, покрытым бархатом. Положил перед собой собственную палочку и сложил руки.
Фотограф поправил камеру. Скитер открыла сумку, и над блокнотом приподнялось ядовито-зелёное перо, готовое писать само.
Виолетта мысленно приготовилась к позору.
Дело было не в Олливандере и даже не в журналистах. Дело было в том, что за последние пять минут её взгляд успел перебраться с очков Скитер на запонки Бэгмена, с запонок на брошь мадам Максим и оттуда на кольца Локи, и всякий раз она возвращала его силой. Сорока внутри чувствовала себя в этом кабинете как в сокровищнице. Палочка в волосах сидела подозрительно тихо. Слишком тихо для воровки, которую сейчас положат на стол посреди всего этого блеска.
— Итак, — Бэгмен потёр руки. — Кто первый?
Трое парней переглянулись и разом, будто сговорились заранее, сделали шаг назад.
— Дамы вперёд, — сказал Седрик с безупречной вежливостью.
— Разумеется, — поддержал Монтрезор, прижав ладонь к груди.
Поляков просто кивнул в сторону стола.
Трое рыцарей. Трое трусов, если уж называть вещи своими именами. Локи положил руку ей на плечо и похлопал, подталкивая вперёд, и когда она обернулась, в его глазах плясало такое искреннее предвкушение веселья, что захотелось наступить ему на ногу. Каблуком.
Она не наступила. Плавно шагнула вперёд, опустилась на стул напротив мастера и расправила складки плаща.
— Добрый день, мистер Олливандер.
— Мисс Морроу, — старик склонил голову набок, всматриваясь. — Как же, помню. Ясень и рог единорога. Упрямая палочка. Очень упрямая. Именно поэтому я так редко использую рог. Очень уж с характером. Позвольте?
— Её больше нет, сэр. Я её переросла.
— Переросли, — повторил он. — Бывает. Бывает, что маг растёт быстрее, чем ему положено, и старая палочка остаётся позади, — он нахмурился. — Но почему же вы тогда не пришли ко мне?
Потому что он сделал бы палочку по своим правилам, а не по её. Потому что он обвесил бы её ограничителями, как сбрую, и называл бы это заботой о юной ведьме. Потому что ей нужна была не палочка для девочки, а инструмент для неё самой.
— Я это обнаружила, когда была во Франции, сэр. Мне нужна была палочка сразу.
Она подняла руку к волосам и вынула шпильку.
По кабинету прошёл шорох. Кто-то из журналистов подался вперёд. Перо Скитер застыло над блокнотом, а потом принялось строчить с утроенной скоростью.
— Предупреждаю сразу, — Виолетта положила палочку на бархат. — Она тоже с характером. Чужие руки не признаёт.
Короткий светлый ясень лежал на ткани. Девять резных листьев на рукояти, будто по дереву пробежал ветер. И золото, вросшее в древесину, тонкая цепочка с изумрудными листиками, которая давно уже не обвивала палочку, а была её частью, как прожилка в камне.
— Палочка-то крохотная, — сказал кто-то у двери, не особенно стараясь понизить голос.
— С украшениями, — отозвался второй. — Это теперь так модно?
Каркаров хмыкнул в бороду.
Олливандер протянул руку к палочке, и Виолетта почувствовала, как внутри сорока взъерошила перья от возмущения. Старик коснулся древка и тут же отдёрнул пальцы. На подушечке указательного выступила алая капля.
«За право её держать платить надо, мастер. Блестяшками».
Олливандер посмотрел на свой палец. Потом на палочку. А потом его лицо вдруг ожило, словно кто-то зажёг лампу за бледной кожей, и он рассмеялся, тихо и совершенно счастливо.
— О, — сказал он. — О, действительно с характером. Вы не преувеличили, мисс Морроу.
Он обернул пальцы платком и взял палочку снова, на этот раз осторожнее, за самый край. Поднёс к глазам. Повернул. Провёл взглядом по резьбе на рукояти, и губы у него поджались.
— Драганов, — произнёс он тоном, каким называют имя соседа, который вечно ставит забор на два дюйма ближе, чем положено. — Узнаю руку. Он всегда любил резьбу больше, чем того требует дело. Ну давайте посмотрим.
Он поднял свою палочку и повёл её вдоль ясеня, от рукояти к кончику, медленно, будто читал строку. Губы его беззвучно шевелились.
— Ясень, — сказал он наконец. — Снова ясень. Вы не изменили дереву, это похвально. Знаете старую присказку? Рябина болтушка, каштан лентяй, орешник плакса. А ясень упрямец. Присказки обычно врут, но в этой есть доля правды. Ясень держится одного хозяина и не терпит чужих рук. Людям, которые меняют убеждения, как перчатки, он не подходит вовсе. Его хозяин упрям и смел. Но при этом не груб и не заносчив, иначе палочка разочарует его первой.
Он повёл палочкой дальше, и его брови поползли вверх.
— А внутри… перо феникса. Самая редкая сердцевина из всех, и самая своенравная. Такие палочки долго присматриваются к хозяину, прежде чем показать, на что способны. Зато потом способны на многое. Они действуют сами, по собственной воле. Многим это не нравится, — он помолчал. — И второе перо. Воронье? Нет. Сорока. Не простая. Магическая. Какая редкость.
Он поднял на неё свои бледные глаза, и в них был чистый, почти мальчишеский интерес мастера, которому показали диковину.
— Где же Драганов раздобыл такое перо?
— Я принесла его сама, сэр. Мне повезло встретить такую птицу.
— Повезло, — повторил Олливандер с сомнением, которое тут же отложил в сторону, как несущественное. — Ох уж эта континентальная манера Драганова смешивать сердцевины… — он покачал головой. — Одна сердцевина, мисс Морроу. Одна. Так учили мой отец и мой дед. Две сердцевины спорят между собой.
— Эти не спорят, сэр. Они… Они, скажем так, спелись.
— Сейчас изучим, как спелись, — но видно было, что его куда больше интересовало другое. Он тронул кончиком своей палочки золото в древесине. — А это? Позвольте спросить, мисс Морроу, зачем палочке украшение? Это же не брошь.
— Ей это нравится, сэр.
— Нравится, — повторил он и снова повёл палочкой над цепочкой. Помолчал. Потом медленно кивнул, и в этом кивке было изумление. — Действительно. Нравится. Она его приняла. Впустила в себя. И точно не отпустит.
Он положил палочку на бархат и выпрямился, задумчиво чему-то кивая.
— Посмотрим, как она работает. Раз уж недотрога, то придётся вот так…
Мастер взмахнул своей палочкой, приказывая строптивице показать себя. Палочка на столе дрогнула. Виолетта не успела ничего сделать. Из кончика вырвалась струйка золотистых искр, метнулась к мастеру и рассыпалась по его рукавам и шее, и Олливандер вдруг дёрнулся, сдавленно хихикнул и схватился за ворот.
Палочка его щекотала.
Кто-то из журналистов прыснул. А она почувствовала, как к щекам подбирается жар, и усилием воли велела ему остановиться где-нибудь на уровне шеи. Её учили, что леди не краснеет. Леди позволяет другим краснеть за неё.
Олливандер отдышался и рассмеялся уже в голос.
— Характер! — сказал он, вытирая глаза. — Вот это характер. Знаете, мисс Морроу, обычно такие палочки укрощают. Ставят ограничители. В руках ребёнка подобная своевольница опасна, она может решить за хозяина, куда и чем бить.
Палочка на бархате шевельнулась. Золото в древесине тускло блеснуло, и Виолетта услышала внутри сердитый сорочий стрекот.
Она протянула руку и погладила палочку пальцем по резным листьям, успокаивая.
— Я не собираюсь подрезать крылья своей помощнице, сэр.
Олливандер посмотрел на её палец, на палочку, которая под этим пальцем мгновенно притихла, и что-то в его лице переменилось.
— Нет, — сказал он негромко. — Вижу, что не собираетесь, — он кашлянул и снова стал деловитым. — Что ж. Палочка в полном порядке. Ни чистки, ни починки не требует. Единственное… — он помедлил, — она очень коротка. Самая короткая из всех, что мне доводилось держать. Если желаете, я мог бы нарастить рукоять.
— Благодарю, сэр, не нужно, — она взяла палочку и поднялась. — А то шпилька выйдет великовата.
И вдела её обратно в косу, над ухом.
Скитер издала какой-то неопределённый звук. Фотограф щёлкнул камерой, не дожидаясь разрешения, и вспышка залила кабинет белым.
Виолетта поблагодарила мастера лёгким наклоном головы и с безмятежной улыбкой вернулась на своё место за плечом лорда Одинсона. Тот не сказал ни слова, лишь проводил насмешливыми глазами.
Оставшиеся трое уже решали, кто пойдёт следующим. Седрик предложил бросить жребий, Монтрезор заявил, что жребий для скучных людей, и в итоге они сошлись на камне, ножницах, бумаге. Только вместо пальцев каждый выпускал из палочки фигуру.
На счёт «три» в воздухе возникли серый булыжник Александра, сверкающие ножницы Седрика и изящный лист пергамента Люсьена. Пергамент тут же кинулся оборачивать булыжник, ножницы нацелились на пергамент, а булыжник навалился на ножницы. Все три фигуры сцепились в воздухе и замерли тугим узлом. Ни одна не могла взять верх, и ни одна не желала уступать.
«Мальчишки…»
Чемпионы уставились на узел. Узел висел.
— Ничья, — констатировал Поляков.
— Магия не терпит неопределённости, — торжественно сообщил Монтрезор. — Ещё раз.
Второй бросок получился решительнее. Ножницы Диггори со свистом прошли сквозь два пергамента разом: Поляков, видимо, решил перехитрить француза и выбрал то же, что и он. Лоскуты осыпались на бархат.
Между оставшимися хватило одного броска. Булыжник Александра опустился на изящные ножницы Люсьена и расплющил их с тихим хрустом.
Монтрезор оскорблённо ахнул.
— Мистер Диггори, — пригласил Олливандер.
Виолетта следила внимательно. Палочка говорила о хозяине многое, иногда больше, чем он сам готов был о себе рассказать, а про этих троих ей предстояло узнать всё, что можно, до четырнадцатого октября.
— Ясень, — произнёс Олливандер, проводя пальцами по палочке Седрика с видимым удовольствием. — И волос единорога. Двенадцать с четвертью дюймов. Прекрасно ухожена. Моя работа, я её помню. Волос единорога даёт самую ровную и стойкую магию, мистер Диггори. Он неохотно склоняется к тёмному и крайне предан хозяину.
Из палочки выплыли серебристые кольца дыма и медленно поднялись к потолку.
Седрик был хорош в трансфигурации, это Виолетта помнила по другим циклам. Светлый маг до мозга костей, джентльмен даже тогда, когда от этого никакого толку. Стойкая магия, которая не сорвётся в неподходящий момент. Не самая мощная, зато надёжная. Такого противника не пересилишь нахрапом, его придётся переиграть.
— Мистер Поляков.
Поляков опустился на стул и положил палочку на бархат.
— Красный дуб, — Олливандер повертел её в пальцах и поморщился уже знакомым образом. — Грегорович. Разумеется. Что ж, по крайней мере, древесину он выбирает честно. Невежды говорят, что красный дуб выдаёт горячий нрав. Чепуха. Красный дуб выбирает тех, у кого быстрая реакция. Лучшее дерево для дуэлянтов. А внутри… сердечная жила дракона.
Он взмахнул своей палочкой, и из палочки Полякова с треском вылетела стайка маленьких огненных птиц, облетела кабинет и рассыпалась искрами над головой Скитер. Та пригнулась, придерживая локоны.
— Жила дракона даёт силу и учится быстрее прочих сердцевин, — продолжал Олливандер. — Но она темпераментна. Склонна к несчастным случаям. И ещё одно: взятая в бою, такая палочка может сменить хозяина.
Александр спокойно кивнул, будто ему рассказали о погоде.
А вот Виолетта поставила мысленную отметку. Дуэлянт. Это она и так знала по седьмой петле. Скорость, мощь и огонь, а огненные проклятия у него всегда выходили лучше прочих. Но вот красный дуб… Главное, не дать ему навязать быстрый обмен ударами. Нужно попробовать вытянуть в долгую игру, где одной скорости недостаточно.
— Мистер Монтрезор.
Люсьен опустился на стул, будто на трон, и протянул палочку с таким изяществом, что Скитер одобрительно причмокнула.
Олливандер взял её и замер.
— Лиственница, — сказал он тихо. — Ещё одна редкость. Тёплое и сильное дерево. Его ценят за то, что оно придаёт хозяину смелости. Но угодить ему трудно. Лиственница всегда хранит скрытые таланты, и хозяин её частенько сам не подозревает, на что способен, пока они не встретятся, — он провёл пальцем по древку, медленнее, чем по остальным. — А внутри… Мерлин! Крыло феи!
В кабинете стало тише.
— Давно я не видел крыла феи, — мастер смотрел на палочку так, как смотрят на старую фотографию. — В моей семье когда-то была такая палочка. Переходила от отца к сыну не одно поколение. Её украли в конце восемнадцатого века и уничтожили, и больше мы подобных не делали. Сердцевина капризная, — он поднял взгляд на Монтрезора. — Тщеславная, как сами феи. Такие палочки великолепны в чарах. Особенно там, где маг должен заставить другого увидеть именно то, что ему показывают. Но ужасно любят производить впечатление.
Монтрезор улыбнулся ослепительно и невинно.
— Не понимаю, на что вы намекаете, мсье.
Мадам Максим тяжело вздохнула.
Олливандер взмахнул палочкой, и из палочки Люсьена посыпались цветы, целый ворох, белые и розовые, прямо на бархат. Монтрезор собрал их одним движением, поднялся и с поклоном преподнёс букет мадам Максим. Та взяла, поджав губы, но уголок её рта предательски дёрнулся.
Виолетта смотрела и запоминала.
Лиственница. Скрытый потенциал. Крыло феи. Тонкие чары, работа с восприятием, с тем, что видит наблюдатель. А значит, с ним нужно будет в бою быть осторожнее. Не верить глазам. Держаться фактов.
«Надо будет потренироваться с Локи и его иллюзиями. Шармбатон ведь тоже хорош в этом искусстве».
— А теперь фотографии! — Бэгмен уже расставлял всех, как фигуры на доске, хлопая в ладоши. — Сначала общий снимок, потом персональные. Чемпионы, прошу сюда, к окну, свет здесь чудесный. Мисс Морроу, вас на стул, в центр. Молодые люди за спиной. Вот так. Прекрасно!
Виолетта села.
И тело едва не сделало то, чему его научили совсем в другом месте. Плечи сами откинулись назад, подбородок пополз вверх, одна рука уже искала подлокотник, которого у стула не было, а другая легла на колено. Так сидела Наследница, когда ей принесли кольцо «отца». Так сидят на троне, а не на школьном стуле перед фотографом и Ноттом.
Она остановила это на полдороге.
Выпрямилась. Поставила ноги ровно, сдвинув колени, как положено даже в брюках. Сложила руки на коленях, одну поверх другой. Чуть повернула голову к свету, чтобы корона из косы и шпилька над ухом попали в кадр, и позволила себе лёгкую улыбку. Не ту, что для Нотта. Другую, с загадкой, как будто она знает что-то, чего не знают остальные.
Что, в общем, было правдой.
За её спиной встали трое. Диггори слева, прямой и светлый, как герой с плаката. Поляков справа, неподвижный воин, скрестивший руки на груди. Монтрезор посередине чуть наклонился вперёд и положил ладонь на спинку её стула, с улыбкой человека, который прекрасно знает, что его сейчас снимают.
— Изумительно! — простонал фотограф. — Леди и её рыцари! Не шевелитесь!
Вспышка ослепила, и в воздухе запахло горелым магнием. Потом ещё одна. И ещё.
Краем глаза она видела Локи у стены. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на неё со спокойным удовлетворением. Как мастер, у которого всё вышло именно так, как он рассчитывал.
После снимков журналисты разобрали чемпионов.
Скитер, сверкнув камнями на очках, первой ухватила под локоть Седрика, потом, не выпуская его, развернулась к Люсьену и защебетала что-то про французский шарм и прекрасных дам Шармбатона. Её перо носилось над блокнотом как одержимое. К ней журналистка не подошла. Только скользнула взглядом по её лицу, по лорду Одинсону за её плечом и отвернулась с таким видом, будто вспомнила о чём-то неприятном.
Вместо неё к Виолетте подошёл другой журналист. Молодой, аккуратный, в скромной серой мантии, с обычным пером и обычным блокнотом. Он представился корреспондентом «Пророка», вежливо спросил разрешения, и когда она села на стул в стороне от всех, опустился напротив.
Локи устроился в соседнем кресле, закинул ногу на ногу и, покачивая носком сапога, улыбнулся ему.
Журналист посмотрел на эту улыбку, сглотнул и поправил воротник.
— Мисс Морроу, — начал он, стараясь не смотреть вбок. — Первое испытание уже через десять дней. Как вы к нему готовитесь?
— По графику моего учителя, — сказала она. — Он составлен заранее, и я не вижу причин его менять. Тренировки, занятия, уроки. Ничего особенного.
— Ничего особенного, — повторил он, записывая, и было видно, что он с этим не согласен. — А чего вы ждёте от самого испытания?
— Того, что нам о нём не расскажут, — улыбнулась она. — Организаторы ясно дали понять. Поэтому я жду всего. Так надёжнее.
Журналист кивнул, помолчал, собираясь с духом, и она увидела, как он начинает строить. Не спрашивать, а лепить. Ему нужна была история для читателей, и он уже примерял, какую.
— Вы ведь маглорождённая, мисс Морроу?
— Да.
— И вы не скрываете этого, — он бросил быстрый взгляд на лорда Одинсона, словно проверяя, можно ли было это спрашивать. — Многие на вашем месте, оказавшись под покровительством… столь высокого дома, предпочли бы…
— Забыть, откуда пришли? — Виолетта наклонила голову. — Нет. Я дитя обычного мира. Я выросла среди маглов, и мне нечего стыдиться. Я сирота, это тоже не секрет. И отказываться от своих корней я не собираюсь. Мир, в котором я родилась, дал мне многое. Тот, в котором я учусь, даёт другое. Только правда в том, что никаких двух миров нет. Есть один, просто на него привыкли смотреть с двух сторон и не замечать другую. А мне повезло с происхождением. Я вижу его целиком.
Носок сапога Локи, всё это время лениво качавшийся над полом, замер. Перо журналиста остановилось. Он поднял глаза от блокнота и несколько секунд смотрел на неё так, будто пытался понять, сказала ли она это для красоты или всерьёз.
— Вы позволите мне это процитировать?
— Для этого я и говорила, — улыбнулась она.
Журналист записал её слова, перечитал и какое-то время сидел, постукивая кончиком пера по краю блокнота. Он явно пришёл за другим интервью, за милой историей о девочке, которой повезло с покровителем, и теперь заново прикидывал, как выстроить материал. Потом перевернул страницу, откашлялся и вернулся к списку вопросов, заметно выпрямившись на стуле.
— Что вы любите больше всего? Из предметов.
— Руны, — сказала Виолетта, и тут даже изображать ничего не пришлось. — Всегда их любила. Кстати, вчера совершенно случайно, вместе с братом моего учителя, — уважительно склонила она голову в сторону лорда Одинсона, — сдала школьный курс. До седьмого включительно. Теперь придётся подумать о СОВ и ТРИТОНе.
— Вчера, — повторил журналист. — Весь школьный курс.
— Так получилось, — скромно сказала она.
Локи рядом не издал ни звука, но по тому, как он расправил плечи, она не сомневалась: он уже примерял лавры прекрасного учителя, в очередной раз позабыв, что всё это она освоила без него. Ну и пусть задирает нос.
Журналист явно решил зайти с другой стороны.
— О методах лорда Одинсона много говорят. Кое-кто находит их… чересчур суровыми для юной ученицы. Каково ваше мнение?
Виолетта подняла на него глаза, чистые и невинные.
— Моё мнение? Мне жаль, что такого обучения не было у меня с детства. Я ушла бы гораздо дальше.
Журналист моргнул. Локи рядом медленно улыбнулся, и улыбка эта была до того довольной, что журналист снова поправил воротник.
— И последнее, — он откашлялся и кивнул на её волосы. — Ваша палочка. Мистер Олливандер сказал, что она короче всех, что он держал. Вероятно, это своего рода рекорд. Многие считают, что короткая палочка говорит о… о слабости мага.
— Для меня короткая палочка значит одно: она идеально подходит для шпильки, — ответила Виолетта.
Она раскрыла ладонь. Над ней, без всякой палочки, поднялась фиолетовая капля воды, повисла в воздухе, закрутилась, вытянулась в тонкую нить и снова свилась в каплю… А через мгновение стала пламенем. Журналист следил за ней, приоткрыв рот.
— Благодаря учителю я практикую беспалочковую магию, — пояснила она и сжала пальцы. Огонь исчез. — А палочка… пусть будет красивым украшением. Ей нравится, когда её блеск собирает чужие взгляды.
«Пусть гадают, что я умею без палочки. И пусть решат, что шпилька у меня для красоты. Тем неприятнее будет сюрприз, когда она окажется в руке».
Сорока согласно стрекотнула, и даже феникс насмешливо запел.
Журналист закрыл рот, открыл снова, сказал «благодарю вас, мисс Морроу» и поднялся так торопливо, что уронил перо. Поднял его, поклонился лорду Одинсону и ретировался, перечитывая на ходу собственные записи.
Виолетта смотрела ему вслед.
Маглорождённая. Сирота. Любит руны. Воспитанная юная леди из обычного мира под крылом северного принца. Завтра это будет в газете, и сотни людей узнают ещё чуть больше о том, кто такая Виолетта Морроу. Для них ответ уложился в несколько строк. Для неё — это всё ещё был вопрос.
— Недурно, — обронил рядом Локи, поднимаясь. — Он напишет именно то, что ты ему продиктовала, и будет уверен, что додумался сам.
— Я ничего не диктовала.
— Разумеется, дорогая.
Она поправила шпильку в волосах и встала следом.
Золотые листья на ясене тускло поблёскивали у виска. Палочка за всё это время так ничего и не украла.
Гнездо в чемодане Виолетта всё-таки решила проверить.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
