Живой счёт. Цена человека
Глава 30. Правильный ответ.
— Дорогу размыло весной. Сейчас конец весны.
Тот, что за столом, посмотрел на меня.
— Значит, есть ещё причина, — сказал он. — Берёшь или нет?
Я взял.
* * *
Лист висел четвёртый день, и висел он потому, что дальние висят подолгу: на них уходит три дня.
Три дня — это два занятия, одно дежурство и вечер, который я обычно продаю. За три дня школа спросит один раз, где я был, и я отвечу, и на этом кончится, потому что ответственность моя и подпись моя.
Платят за них вдвое против ближних.
Я взял такое в первый раз в начале весны и с тех пор брал ещё дважды.
Третье было это.
Груз шёл из деревни, что в двух днях от Тарна, и шёл он не телегами, а вьюком: дорогу там размыло, телега не пройдёт.
Везли органы.
Их скопилось за полтора месяца — деревня при гнезде, гнездо работает, — и они лежали: возить было некому — обозники в ту сторону не пошли.
Про это я и спросил у стола, прежде чем снять лист.
* * *
Нас было шестеро и восемь лошадей.
Старший — женщина лет сорока, которую все звали Кайса и которая при мне за три дня сказала, наверное, полсотни слов. Она проверяла увязку сама, на каждой стоянке, и проверяла у всех, включая себя: подходила к своей лошади последней и трогала ремни так же, как трогала чужие.
Второй — тот, что без двух пальцев; он меня уже брал четырежды и здоровается кивком.
Третий и четвёртый — двое из одной деревни, братья, и они всю дорогу переговаривались короткими фразами, из которых половина была непонятна.
Пятый — приданный, молодой, лет двадцати, с луком.
Шестой — я.
Мне сказали идти впереди и идти далеко.
* * *
Дорога в ту сторону идёт вверх и по краю леса, и на второй день начинается место, где лес подходит вплотную с обеих сторон.
Там мы прошли туда и обратно, и на обратном пути, ночью, случилось то, что случилось.
Про деревню сказать нечего, и это само по себе сведение.
Деревня как деревня: восемнадцать дворов, гнездо в колоколе ходу, вход перекрыт, у входа стол и двое, и они считают головы, и это ничего не значит — так считают везде.
Люди там живут хуже, чем в Крагморе жили при работающем гнезде, и лучше, чем в Крагморе живут сейчас.
Я спросил у бабы, что грузила, почему обозы не идут.
— Ходили двое, — сказала она. — В прошлом месяце. Не дошли.
— Куда не дошли?
— Никуда. Ушли и всё.
И пошла за следующим коробом.
Я подождал, пока она вернётся, и спросил ещё.
— Искали?
— А кто искать будет. Знамя? Знамя за вход отвечает, а дорога не ихняя.
— Гильдия?
— Гильдия за деньги. А деньги чьи? Наши.
Она поставила короб и вытерла руки.
— Мы за них платить не будем, — сказала она. — Они не наши были. Пришлые.
Я стоял и складывал.
Двое ушли из деревни и не дошли. Деревня их не искала, потому что они пришлые, а платить за поиск своих денег никто не хочет. Значит, о том, что на этой дороге что-то есть, знает только эта деревня, и знает она это одна.
А в гильдии на листе про дорогу не написано ничего, кроме «дальнее, три дня, на шестерых».
Тот, кто ставил число, тоже не знал.
Я спросил ещё у одного — у мужика, что подтягивал вьюк, — и он сказал то же самое другими словами: людей вокруг стало больше, чем работы, и они ходят.
— Откуда больше?
— От Крайних, — сказал он. — И от тех, что за Крайними. У них там встало.
Это слово я слышу третий раз.
Первый был два года назад, на хуторе в полудне от Тарна, от хозяина, у которого секач брал молодняк. Второй — зимой, на дороге в Крагмор, от Толда.
Оба раза я его запомнил и не сложил ни с чем, потому что складывать было не с чем.
Теперь у меня было с чем, и я сложил, и получилось коротко: там, где гнездо встало, люди уходят; уходят они по дорогам; на дорогах их становится столько, что дорога перестаёт быть дорогой.
Записать это было некуда: лист про Крагмор у меня в мешке, а мешок был на лошади.
Я запомнил и на обратном пути шёл впереди на двести шагов вместо ста.
* * *
Ночевали мы во второй раз в месте, где лес расходится и есть площадка.
Огня не жгли.
Я стоял вторым, от полуночного колокола до второго, и стоял не у лошадей, а выше по склону, потому что снизу вверх ходить тяжелее и потому что сверху слышно лучше.
Стоять надо неподвижно, и стоять надо долго, и за два года это стало у меня выходить лучше всего остального.
Тело перестаёт проситься примерно через триста вдохов. Дальше начинается другое: холод заходит снизу, от ступней, и доходит до колен, и на этом останавливается, если не двигаться.
Двигаться нельзя.
Я стоял и слушал, и слушал так, как учил Кетт: не звук, а дырку в нём.
Лес ночью шумит ровно. Ветер идёт сверху, по верхушкам, и низом не идёт. Мелочь в подлеске шуршит с перерывами, и перерывы эти неровные, и это правильно.
Первое, что я отметил, — перерыв стал ровным.
Мелочь замолчала полосой: слева, шагов на сорок, и молчала она не потому, что кончилась, а потому, что ушла.
Услышал я их за полколокола до того, как они подошли.
Услышал плохо.
Шли они не по дороге, а лесом, и шли врозь — не цепью, не строем, а как ходят звери: один тут, другой в тридцати шагах, и ритм у шагов был неровный.
Я слушал, и в голове у меня складывалось «зверь»: люди так не ходят, люди идут вместе и стараются идти в ногу, даже когда прячутся.
Я решил, что это два-три копуна, и стал прикидывать, откуда они и почему их два-три.
Тут я и ошибся, и ошибка была не в ушах.
Люди ходят вместе, когда они привыкли ходить вместе. А если они не привыкли — если это не отряд, а четверо, которых свело в этом месяце, — они идут как получится.
Я свистнул, когда они были в шестидесяти шагах.
Свистнул один раз — «чужой», не «зверь», — и свистнул так, потому что засомневался в последний момент, а не потому, что понял.
* * *
Дальше было темно и коротко.
Кайса подняла всех до того, как я успел спуститься.
Приданный с луком встал у крайней лошади и оттуда бил в темноту на звук — и попал один раз из четырёх, и это, наверное, много.
Я шёл сверху и вышел на первого сбоку.
Он не увидел меня вовсе.
Я взял его так, как беру всегда: ушёл в сторону от его движения и вошёл под руку, и всё заняло вдоха два, и он упал и не поднялся.
Второго я увидел, когда он уже прошёл мимо.
Он шёл к телеге — вернее, к тому месту, где были увязаны короба и где спали двое братьев, — и шёл он быстро, и в руке у него было что-то короткое.
Между мной и им было шагов восемь.
Кричать было бесполезно: братья спали, а до них ему оставалось три шага.
Я догнал и ударил сзади.
Он упал вперёд, и я упал вместе с ним: не рассчитал и вложил слишком много.
Он был жив ещё сколько-то и пытался перевернуться.
Я держал.
Потом он перестал.
* * *
Остальные двое ушли.
Ушли они сразу, как только поняли, что нас шестеро и что у нас есть лук: они не орали и не грозили, они просто перестали быть в этом месте.
Кайса не пустила никого за ними.
— Стоим, — сказала она.
Мы простояли до рассвета, и никто больше не пришёл.
* * *
При свете их осмотрели.
Обоим было лет по тридцать. Оба худые. У первого сапоги были хорошие, у второго — обмотки.
При них нашли: короткий нож, топор без топорища, огниво, кусок верёвки и мешок, в котором лежала еда — сухари и полголовки сыра.
Оружия, которого стоило бы бояться, у них не было.
Братья проснулись от шума и всё пропустили, и теперь ходили вокруг и смотрели, и один из них сказал вслух то, что, наверное, думали все.
— Они за лошадьми шли.
— За едой, — сказал тот, что без пальцев.
— За лошадьми. Лошадь — это деньги.
— Лошадь надо продать. А сыр можно съесть.
Он показал на мешок.
— У них сыр полголовки на четверых. Они не за лошадьми.
Братья с этим не согласились, и они препирались ещё сколько-то, и это был единственный разговор за то утро, в котором было хоть какое-то оживление.
Приданный с луком стоял в стороне и не подходил.
Он попал один раз из четырёх, и я потом видел, куда он попал: в того, что ушёл, — стрела торчала в стволе с кровью на древке.
— Первый раз? — спросила его Кайса.
— По людям — первый.
— Ну и ладно.
И больше про это не говорили.
Кайса записала всё это в опись — опись положена, — и записывала долго: писала печатными буквами.
— Двоих взял ты?
— Двоих.
— Одного вижу. Второй где?
Я показал.
Она сходила, посмотрела, вернулась и записала.
Потом сказала одно:
— Сзади.
— Он шёл к коробам.
— Я не спорю. Я записываю, где.
* * *
За убитых на дороге платят с описи, и платят немного: доля с того, что при них нашли, плюс твёрдая часть, если разбой заверен свидетелем.
Свидетелей было пятеро.
Мне досталось сорок медных и нож, который я не взял.
Сорок медных.
У меня в мешке лежит другой нож, за шесть, — тот, что взяли с убитого на дороге в прошлом году, и я его вожу с собой год, и им я в конце осени прорезал новую дырку в ремне.
Сорок и шесть.
Я поставил в голове эти два числа рядом и не стал их складывать ни во что: они не про одно и то же, они просто оба про то, сколько платят.
* * *
В Тарн мы вошли на второй день к вечеру.
Сдавали в зале, у первого стола.
Кайса положила опись, тот, что принимал, прочёл её и переписал в свою книгу, и на строке про двоих не задержался ни на вдох дольше, чем на строке про короба.
— Заверено?
— Пятеро.
— Хорошо.
Он отсчитал и раздал.
Дальше я стоял у стены и ждал своей очереди к Тайсе, чтобы отдать долю в столбец, и слушал зал: в зале слушать можно всё.
За вторым столом говорили про нас.
— …на нижней, у развилки. Четверо.
— И что?
— Двоих положили.
— Ну и правильно.
— Так они, говорят, и не разбойники вовсе. Мужики от Крайних.
— От Крайних, от неКрайних, — сказал третий. — Он на дороге ночью с топором. Что мне, у него спрашивать, откуда он?
Засмеялись.
Тот, кто начал, сказал, что не спорит, и что раз лезут, то и поделом, и что раньше на этой дороге было спокойно.
— Раньше и на нашей было спокойно.
— Раньше пак ходил.
— Ну вот.
И разговор пошёл дальше — про то, кому теперь принадлежит северный участок и правда ли, что там меняют людей у входа.
Я стоял у стены и держал в голове одно.
Тот, кто сказал «поделом», не знал ни меня, ни их. Он сказал это за полвдоха, не думая, — так же, как я говорю «шесть» на вопрос, сколько будет три и три.
Значит, эта мысль тут не думается. Она уже подумана до нас всех, и лежит наготове, и её выдают всякому, кто спросит.
У Тайсы я отдал тридцать из сорока.
Тридцать медных — своё. Своё она берёт.
Она записала их, не поднимая глаз, одним движением, и я смотрел, как в правой стороне моего столбца прибавляется строка, в которой ничего не сказано про то, откуда эти тридцать.
Там вообще никогда ничего не сказано.
Слева — тридцать серебряных в год, раз в год, ровным почерком.
Справа — медяки: вечер, вечер, ночь, отлов, отлов, ночь.
И теперь ещё одна строка, ничем от них не отличимая.
Тридцать медных — это три дня, снятых с конца отработки.
Три дня за двоих у развилки. Строка про них стоит между отловом и ночью, и отличить её нельзя ничем.
* * *
Отчёт ушёл в гильдию, из гильдии в школу, и Корт прочёл его на дворе вслух целиком, как читает всё.
К отбою ко мне подошли человек восемь.
— Правда?
— Правда.
— Двоих?
— Двоих.
— А тебя?
Вот это спрашивали все, и спрашивали в тех же словах, что год назад.
Год назад у меня к этому вопросу не было ответа, и я сказал «ничего», и мне сказали «ну и хорошо» и отошли, и я потом полночи разбирал, почему меня спросили не про то.
Теперь ответ у меня был.
Я его собрал за год — не нарочно, а как собирается всё: я видел, как отвечают взрослые в зале гильдии, когда их спрашивают про такое.
Отвечают так.
Сначала пауза. Не длинная — на один вдох, будто ты решаешь, говорить или нет.
Потом коротко: «нормально».
Потом, если спрашивают ещё, — одна подробность, самая мелкая и не про главное: что было холодно, что промок, что лошадь испугалась.
И не смотреть в глаза, пока говоришь.
Я сделал ровно это.
— Нормально, — сказал я после паузы.
— И как оно?
— Холодно было. До рассвета стояли.
Тот, кто спрашивал, кивнул и сказал, что да, ночью в лесу холодно, и рассказал, как он однажды в дозоре отморозил ухо.
И отошёл.
Так было восемь раз.
Ни один из восьми не спросил ничего дальше. Ни один не посмотрел на меня дважды.
Формула работала.
* * *
Хуже всего было то, что я понял, чем это отличается от прошлого раза, и понял сразу, в тот же вечер.
Год назад я говорил «ничего», потому что у меня и было ничего, и я не знал, что полагается чувствовать, и это было видно.
Люди тогда отходили озадаченные.
Теперь у меня по-прежнему ничего.
Разница только в том, что я научился подавать это ничего так, как подают то, что есть.
И теперь никто не отходит озадаченным. Все отходят удовлетворённые, и разговор кончается на первом же круге, и никто не задерживается.
Я год считал, что учусь говорить с людьми.
Оказалось, я научился делать так, чтобы со мной не разговаривали.
* * *
Проверку я поставил один раз, на девятый вопрос.
Спросил Мерт, и спросил он под вечер, у стойки, и спросил без интереса, просто потому, что все спрашивали.
— А тебя-то не задело?
Я не стал делать паузу.
— Нет, — сказал я. — И мне никак.
— В смысле?
— В смысле — я двоих убил, и мне никак. Ни ночью, ни сейчас.
Мерт посмотрел на меня.
Я ждал.
Ждал я вот чего: если сказать правду, человек либо отшатнётся, либо спросит дальше, — и по тому, что он сделает, я узнаю, насколько это не так, как у всех.
Мерт пожал плечами.
— Ну а чего. Они на нас полезли.
И стал рассказывать про своего дядю, который в молодости ходил приданным и который «таких видал сколько хочешь».
Я слушал и понимал, что проверка не вышла.
Он не отшатнулся и не спросил дальше — не потому, что у меня всё как у всех, а потому, что здесь этот ответ тоже правильный.
Тут можно сказать «мне никак», и тебе скажут «а чего им».
Тут можно сказать «мне тяжело», и тебе скажут «пройдёт».
Оба ответа приняты, и оба кончают разговор, и по чужому лицу измерить себя нельзя ничем, потому что чужое лицо в этом городе уже всё решило до меня.
Мерилом мог бы быть человек, который спросил бы третий раз.
Такого у меня нет.
* * *
Руки у меня в то утро отходили дольше обычного.
Я это заметил на второй день пути обратно: два пальца на левой к рассвету оказались чужими — не болели, а просто не докладывали, что они есть, — и отошли к полудню.
Я записал это вечером в лист и приписал: ночь, холод, спал два колокола.
Объяснение годилось.
* * *
Через день ко мне подошёл возчик, из тех, что стоят у нижних ворот, и я его не знал, а он меня, видимо, знал.
Он был немолодой и разговаривал так, как разговаривают с чужими детьми: сверху вниз и добро.
— Это ты на дороге двоих положил?
— Я.
Он покивал.
— Ты не думай про это. Оно поначалу лезет в голову, а потом само уляжется. У всех так.
Я посмотрел на него.
Я мог сказать: не лезет.
Я мог сказать: улеглось раньше, чем началось.
Я мог сказать правду — ту, которую сказал Мерту и которая ничего не проверила.
— Уже улеглось, — сказал я.
Возчик посмотрел на меня ещё раз, и что-то в его лице сделалось спокойнее.
— Ну и хорошо, — сказал он.
И отошёл.
Глава 31. Гелд.
Собирали нас у нижних ворот, и собралось восемь.
Четверо из отряда, который взял задание, трое приданных из гильдии и я.
Задание было на восьмерых: нижние ходы в гнезде района, два дня, обычная работа — спуститься, пройти три ветки, взять что возьмётся.
Приданных берут, когда своих не хватает, и берут их через стол: гильдия даёт людей на один выход, платит им твёрдо, и доли они не получают.
Я стоял у стены и смотрел, как они приходят.
Старшего я записал в свой лист ещё до того, как мы вышли за ворота.
Он собрал нас, объяснил ход и объяснил хорошо: три ветки, порядок, где встаём, где ждём, во сколько поворачиваем назад. Он назвал время поворота вслух — четвёртый колокол — и повторил его дважды.
Потом сказал:
— И не растягиваться. Растянулись — встали.
Я слушал и отметил, что всё это правильно, и что человек знает, что говорит.
А потом посмотрел, как он это говорит.
Он говорил, стоя лицом к тем четверым, что были из его отряда.
Приданные стояли сбоку, и он к ним не повернулся ни разу — ни когда объяснял порядок, ни когда назвал время.
Я это заметил и записал у себя вечером, на своём листе, где двадцать два человека и пять ящиков.
Записал в третий: меняет решение на середине.
Оснований у меня не было никаких. Он ничего ещё не менял.
Я поставил его туда, потому что человек, который не поворачивается к половине своих людей, эту половину и не держит в голове, а тот, кто не держит в голове половину, меняет решение легко: ему кажется, что менять — это про дорогу, а не про людей.
Вывод был на трёх наблюдениях, и все три — про то, куда он смотрел.
Я его записал и никому ничего не сказал.
* * *
Приданных было трое.
Двоих я не знал вовсе.
Третьего я знал в лицо.
Он был на голову ниже меня, широкий в плечах, с короткой шеей, и на левом запястье у него был ремешок, который он перевязывал, пока мы ждали.
Я его видел раньше.
Не «где-то видел» — я знал, что видел, и знал даже как: он стоял на школьном дворе вторым слева.
Второе место слева в строю — это то, куда встают, когда приходят раньше всех и не хотят стоять первым. Он стоял там три года подряд, каждое утро, и я три года видел эту спину перед собой на построении: я стоял в третьем ряду.
А ещё я видел его прошлой осенью, ночью, на пропаже у нижней дороги: он был приданным и там, и там же перевязывал ремешок, пока ждали.
Имени я не помнил.
Я стал вспоминать и вспомнил другое.
Что на первом занятии первого круга он уронил палку. Не в бою, а когда её раздавали: взял и уронил, и все засмеялись, и инструктор сказал что-то короткое, и он поднял.
Что он отсеялся на втором круге и отсеялся не по ремеслу.
Про это я знал точно. Тогда отсеялись трое, и все трое — по оплате: у них были платящие семьи, семьи перестали платить, и школа их отпустила.
Я тогда посчитал, что это со мной случиться не может, потому что за меня платит гильдия и меня отпустить нельзя: меня можно только выпустить или списать.
Имя я не вспомнил.
* * *
Он заговорил со мной, пока ждали у стола.
— Ты Уоррен?
— Я.
— Ага, — сказал он.
Он подтянул ремешок и посмотрел на ворота.
— А я тебя помню. Ты у столба всё время стоял. Утром.
— Стоял.
— И сейчас стоишь?
— Стою.
Он покивал.
— Ну, значит, нормально.
Я не понял, что нормально, и не спросил: нас в это время позвали к столу.
Больше мы за весь выход не сказали друг другу ничего.
* * *
Вниз пошли на третьем колоколе.
Первая ветка прошла как надо.
На второй работали три колокола, и там было тесно и низко.
Взяли одиннадцать штук, и все мелкие, и это была нормальная работа — та, за которую платят твёрдо и не хвалят.
Шли мы так: я впереди на двадцать шагов, за мной двое, за ними остальные.
Первых трёх взяли на слух: я услышал, вернулся, сказал, где и сколько, они встали, куда надо.
Четвёртый вышел на меня.
Ход там низкий — я иду, пригнув голову, — и в низком плохо то, что нельзя ударить сверху: локоть встаёт в потолок.
Я ударил сбоку, и вошло, и он пошёл дальше по инерции и толкнул меня плечом.
Я упёрся и додавил.
На пятом у меня сорвался хват.
Не выбили — сорвался сам: ладонь была мокрая, а рукоять у выданного железа гладкая, и я взял её иначе, чем беру свою палку, потому что своё железо есть только у тех, кто не долговой.
Клинок повернулся в руке, и удар пошёл плашмя.
Я перехватил и ударил второй раз, и второй взял, но между первым и вторым прошло вдоха два, и в эти два вдоха меня прикрыл тот, что шёл за мной.
Он ничего не сказал.
Я тоже ничего не сказал: говорить полагается «спасибо», а тут это не говорят — тут это работа, за которую человеку платят долю.
Ладонь я потом вытер и подержал в голове одну строку — про то, что рукоять надо обматывать, и что обмотка стоит два медных, и что я об этом знаю год.
Приданные несли.
Так положено: приданный на выходе — это ещё и мешок, и они это знают, когда нанимаются, и им за это платят.
Второй слева нёс средний короб.
Как его зовут, я не знал.
Я знал, что он идёт третьим с конца и держит шаг ровно.
* * *
На третьей ветке мы отстали от времени.
Отстали не сильно — на полколокола, — и отстали потому, что во второй ветке взяли больше, чем рассчитывали, и на это ушло время.
Старший остановился на развилке и стал считать вслух.
— До поворота колокол. Обратно по верхнему ходу — два.
— Успеем.
— По верхнему — да.
Он постоял.
Дальше он сделал ровно то, что я записал в лист за два дня до этого.
— Пойдём нижним, — сказал он. — Он короче на треть.
Кто-то из его четверых сказал, что нижний узкий.
— Узкий, но короче.
И пошли.
* * *
Нижний ход я знал по описи и не знал ногами.
Он идёт вниз двумя коленами, потом выравнивается, и в нём есть место, где двоим не разойтись.
Первым шёл я, потому что разведка идёт первой.
За мной — старший и двое его. Потом ещё один. Потом приданные с коробами.
Растянулись мы на втором колене.
Это выходит само: те, кто без груза, идут быстрее тех, кто с грузом, а в узком нельзя обернуться и посмотреть, где задние, — надо остановиться и подождать, а чтобы остановиться, надо, чтобы кто-то сказал.
Старший этого не сказал.
Я оглянулся дважды.
В первый раз задние были в двадцати шагах.
Во второй — фонарь их шёл в сорока, и шёл он ровно, и я решил, что нормально.
Я мог сказать.
Я не сказал, потому что старший — он, а я в этом отряде восьмой и первый раз, и потому что «растянулись» он произнёс сам перед выходом, и, значит, помнил.
* * *
Оно вышло на них сзади.
Я услышал не крик, а звук, с которым короб падает на камень, — и уже потом крик.
Мы шли обратно сорок шагов, и в узком это долго: бежать по нему нельзя — если упадёшь, тебя не поднимут.
Когда мы дошли, там было уже всё.
Двое приданных стояли, третий лежал.
Оно ушло вниз, в боковое устье, и его не догоняли.
* * *
Я делал то, что умею: посветил, посмотрел, зажал.
Оно взяло его сзади, под лопатку и вбок, и рана была не такая, чтобы человек умер сразу, и он не умер сразу.
Копун.
Я понял это по ране раньше, чем мне сказали: копун берёт передними и берёт сверху вниз, и след от него идёт двумя полосами, потому что лап две.
Их убивают на первом командном. Их берут в четырнадцать лет впятером, и палкой их не берут только потому, что с палкой вниз не пускают. Я убил их, наверное, сорок.
Гелда взял копун. Обыкновенный.
Он был в сознании и говорил.
Говорил он не про боль и не про то, что ему страшно.
Он говорил: «короб. Короб. Там короб».
Мы зажимали, и старший кричал, чтобы дали тряпку, и один из его четверых снимал рубаху, и я держал.
Он продержался, пока мы шли верхним.
Верхним шли два колокола, и мы несли его вчетвером, меняясь, и на середине он перестал говорить, а к выходу перестал дышать.
Наверху был вечер.
У стола под навесом двое: один пишет, второй смотрит и считает вслух.
Он посчитал нас и сказал:
— Восемь.
Потом посмотрел ещё раз и сказал:
— Семь.
И записал.
* * *
Имя я спросил у того, кто писал.
Спросил не сразу — сначала я стоял, пока они делали, что положено, и стоял довольно долго.
— Как его звали?
Тот поднял голову.
— Гелд.
— Гелд, — повторил я.
— Ты его знал?
Я стал складывать ответ.
Знал ли я его.
Я знал его спину. Знал, что он приходит раньше всех и встаёт вторым слева. Знал, что он перевязывает ремешок, когда ждёт. Знал, что он уронил палку в первый день и что он отсеялся не по ремеслу. Знал, что осенью он ходил со мной на пропажу, и мы стояли рядом полколокола, и я его не окликнул, потому что не помнил, как.
Три года я видел его каждое утро.
— Нет, — сказал я. — Не знал.
Это была правда, и правда эта была хуже, чем если бы я соврал.
* * *
Разбор был на другой день, в зале, и был он подробный.
Читали лист: разряд, состав, время выхода, время поворота, ход.
Спрашивали старшего.
Старший отвечал спокойно и отвечал по делу: задание на восьмерых, вышли ввосьмером, взяли по норме, время поворота назначено и объявлено, ход выбран короче, потому что отстали от времени.
Спросили, объявлял ли он «не растягиваться».
— Объявлял. Перед выходом.
Спросили меня — я был разведкой.
Я сказал, что оглядывался дважды и что во второй раз задние были в сорока шагах.
— Ты сказал об этом?
— Нет.
— Почему?
Я молчал: честный ответ — «потому что я в этом отряде никто» — в такой комнате не говорят, а другого у меня не было.
— Не счёл нужным.
Записали.
Спросили двоих приданных. Они сказали, что шли, как шли, и что коробов было три, а их двое: третий нёс средний, и что средний тяжелее.
Спросили, почему не позвали.
— А чего звать, — сказал один. — Все идут — и мы идём.
Виноватого не нашли.
Задание было оценено верно: на восьмерых, восемь и вышло. Отряд был годен. Ход выбран разрешённый — он есть в описи, он не закрыт. Время поворота объявлено. Про «не растягиваться» сказано.
Всё сошлось по бумаге.
Тот, кто вёл разбор, дочитал и сказал, что случай понятен, и что записывается как гибель при исполнении, и что выплата пойдёт по разряду.
Он назвал число.
* * *
Про короб я спросил у приданного, когда выходили.
Я спросил: не понимал, и не понимал две ночи.
Человека взяли сзади, он лежал и говорил, и говорил он не про то, что ему больно, и не про то, чтобы позвали кого-то, — он говорил «короб».
— А, — сказал приданный. — Ну да.
— Что «ну да»?
— За груз вычитают. Уронил, потерял, разбил — вычтут с твёрдой.
— Сколько?
— По описи. Что было в коробе, то и вычтут.
Он посмотрел на меня и, видимо, решил, что я не понял, — объяснил ещё раз, попроще.
— Твёрдая за выход — восемьдесят медных. А в коробе одиннадцать штук. Одиннадцать штук — это ему за полгода не отработать.
И пошёл.
Я стоял и держал в голове две вещи, и они не складывались ни во что, и я их так и не сложил.
Первая: короб мы принесли. Его подобрали и вынесли вместе с ним, и всё, что было внутри, было цело, и в описи наверху одиннадцать штук записаны как взятые.
Значит, не вычли.
Вторая: он этого не узнал.
Он лежал в узком ходе, зажатый чужой рубахой, и последнее, что он успел сделать в своей жизни, — это позаботиться о том, чтобы с него не вычли за то, что он уронил.
* * *
Шестьдесят серебряных.
Я сидел и считал: число мне было знакомо.
Шестьдесят — это два года школы.
Гелд отучился два круга. За него было уплачено шестьдесят, и он ушёл, и долг остался, и он его отрабатывал по восемь медных за ночь и по твёрдой ставке за выход.
Уйти от такого долга нельзя. Выкупить можно, но выкуп его не отменяет: он меняет хозяина, а годы остаются годы. За Гелда не платил никто.
Восемь медных за ночь — это день с конца.
Он снимал по дню за ночь.
Конца у него больше нет.
Компенсация — шестьдесят.
Я поднял голову и спросил, кому она.
— Гильдии, — сказал тот, что вёл. — В счёт непогашенного. Сверх того десять — родне, если есть.
— А если нет?
— Тогда на похороны.
Он это сказал так же ровно, как читал всё остальное, потому что для него это была строка.
Я досидел разбор до конца и вышел, и по дороге к школе считал.
Считалось быстро.
За Гелда уплачено шестьдесят — компенсация шестьдесят.
За меня уплачено сто восемьдесят.
К выпуску будет двести десять.
То есть если бы вчера в узком месте вместо него отстал я, гильдия получила бы за меня сто восемьдесят — то есть весь мой долг за шесть лет, целиком, одной строкой, в один день.
Я возвращаю ей четырнадцать в год.
Живым я снимаю с конца по полгода за год работы.
Мёртвым — весь конец сразу, за один вечер.
И дальше выходило ещё одно, и я довёл его до конца, потому что не доводить я не умею.
Чем дольше я учусь, тем больше за меня уплачено. Чем больше уплачено, тем больше компенсация.
Значит, каждый мой год делает меня дороже.
Мёртвым.
* * *
Хоронили его через день, за нижней стеной, где хоронят тех, за кем не приехали.
Народу было мало: двое из гильдии, потому что положено, и двое приданных, что были с ним.
Из школы не было никого.
В школе про это не объявляли — он ушёл два года назад и школе больше не принадлежал, и объявлять было не о чем.
Я пришёл и стоял в стороне.
Ремешок с левого запястья не сняли.
* * *
В школе я спросил про него у троих.
Первым был Кир.
— Гелд? — сказал Кир. — Это который со второго круга ушёл? Который на дворе стоял?
— Второй слева.
— А. Да. Он у меня однажды выиграл четыре медяка и не взял.
— Почему не взял?
— Не знаю. Сказал: потом.
Он подумал.
— Так и не забрал. Я ему полгода носил.
Вторым был Мерт.
Мерт помнил, что был такой, и не помнил, как звали, и удивился, когда я сказал.
— Гелд? Точно. — Он покивал. — Он у нас в первом круге в паре стоял, кажется.
— Стоял?
— Кажется.
Третьим был Тобб, и Тобб не помнил вовсе.
— Со второго круга? Их там человек шесть ушло. Я и своих-то не всех помню.
Он сказал это без всякого равнодушия — просто как то, что есть.
Четвёртым был Нур, и к нему я пошёл нарочно, через весь город, в ночь, когда у меня там не было работы.
Он стоял у второго корыта и считал вслух.
— Сорок восемь. Сорок девять.
— Нур. Ты Гелда знал?
Он не перестал считать.
— Знал, — сказал Нур. — Пятьдесят. Он тут стоял. До меня.
— Долго?
— Полгода. Потом ушёл в приданные, там платят больше. Пятьдесят один.
Он взял следующий орган.
— Он говорил, что вернётся к корытам, когда рука станет, — сказал Нур. — У него правая не разгибалась до конца. Со школы ещё.
Я держал в голове, что за три дня спросил про Гелда четверых и что единственный, кто про него что-то знал, — это тот, у кого самого нет правой руки.
— Пятьдесят пять, — сказал Нур.
Я ходил с этим два дня и на третий разобрал.
Мы в школе пять лет, и через нас за пять лет прошло человек полтораста: сорок в круге, плюс те, кто ушёл, плюс те, кто пришёл позже.
Полтораста лиц и, наверное, шестьдесят имён, которые я знаю.
Остальные девяносто у меня записаны так же, как был записан он: место в строю, приметная вещь, что-то, что человек однажды сделал.
Место, вещь и случай.
Это ровно то, чем я описываю дорогу: развилка, приметный камень, брод, где однажды промок.
Марн сказал мне это, когда мне было восемь, и я тогда решил, что он говорит про мою манеру называть людей.
Он говорил про то, что у меня в голове они лежат в том же ящике, что и камни.
* * *
На другое утро я вышел на двор до колокола.
Двор был пустой: снег сошёл, полоса вдоль столбов утоптана, у стойки лежат палки.
Строятся у нас на этом месте пять лет, и место у каждого своё — не назначенное, а такое, какое взял в первый день и на котором стоишь, пока не уйдёшь.
Я прошёл вдоль первого ряда и встал вторым слева.
Отсюда видно немного: стойку, кусок стены и ворота.
Я простоял, наверное, полколокола, пока не начали выходить, и первым, кто вышел, был Барс, и он посмотрел на меня и ничего не сказал: двор пустой, стоять можно где хочешь.
Потом вышли остальные, и я отошёл на своё место в третьем ряду, и построились, и день пошёл.
Глава 32. Не по приказу.
Перед экзаменом школа делает три проверочных выхода, и делает их не так, как всё остальное в круге.
На проверочном есть старший.
Его назначает Корт, назначает из наших и объявляет накануне, читая лист вслух целиком, и в листе так и написано: старший назначается, распоряжения старшего выполняются, за выход отвечает старший.
И с нами идёт инструктор.
Он идёт последним, ни во что не вмешивается и ничего не говорит. Он смотрит.
Смысл этого мне объяснили ещё на четвёртом круге, и объяснил его Мерт, которому объяснил его брат: на пятом круге вас учат работать с чужими, а на выпуске вас купят, и покупателю нужно знать не то, как вы работаете, а как вы слушаетесь.
Первые два выхода у меня прошли обычно.
Третий был этот.
* * *
Старшим назначили человека, которого я знал по двум нарядам и записал в четвёртый тип: не считает обратную дорогу.
Он неплохой боец, он быстро соображает в ходе, и я в обоих нарядах с ним закрывал задание.
И оба раза мы выходили в темноте.
Наряд был пятеро: он, я, Мерт, Барт и ещё один, с которым я не ходил ни разу.
Задание — учебное, нижние, три ветки, взять сколько возьмётся, поворот назад в четвёртом колоколе.
Про поворот было в листе, и Корт прочёл это вслух дважды.
* * *
Первая ветка ушла легко.
Вторая — тоже, и на второй мы взяли хорошо: восемь штук — пять стригунов и три копуна.
К третьей мы подошли, когда до поворота оставалось полколокола.
Старший постоял и сказал:
— Успеем.
Я стал считать вслух: считать про себя тут было бесполезно.
— До конца ветки — четверть. Обратно по этой же — четверть. Значит, придём к повороту впритык, а нести будем на треть больше, чем сейчас.
— Ну и что.
— И то, что мы этот вес считали на пустую дорогу. Барт уже перекладывает.
Барт в это время как раз перекладывал короб с левого плеча на правое, и он это делал третий раз за полколокола, и я это считал.
— Мы возьмём и пойдём, — сказал старший.
И пошёл.
* * *
Третья ветка расходится надвое, и правая половина — это то самое место, где двоим не разойтись; левая длиннее и шире.
Он пошёл направо.
Я догнал и сказал:
— Направо не надо.
— Там ближе.
— Там узко, и мы с грузом. Если оттуда пойдёт, нам не развернуться, а сзади Барт с коробом.
— Там ничего не пойдёт. Там вчера чистили.
Про «вчера чистили» он сказал уверенно, и это было правдой: я тоже видел лист.
Правдой было и другое: в описи чистили левую.
Я сказал и это.
— Ты уверен?
— Уверен.
Он подумал.
Он подумал вдоха три, и я видел, как он думает: он не сверял описи, он прикидывал, во сколько ему обойдётся признать, что перепутал, при четверых.
— Идём направо, — сказал он.
* * *
Я не пошёл.
Я сказал это не сразу и не громко, и первое, что я сделал, — посмотрел назад, на инструктора.
Инструктор стоял в тридцати шагах, у стены, и держал фонарь опущенным.
Он смотрел.
Я ждал, наверное, вдоха четыре: у меня в голове было выстроено, что он сейчас скажет одно слово, и на этом всё кончится: он старше, он знает опись, и его слово тут стоит больше нашего.
Он не сказал ничего.
Он даже не переступил.
И тогда я понял, зачем он на самом деле идёт последним и почему ему велено молчать, и понял это не про этот выход, а про всё: его прислали смотреть, а не спасать, и если мы сейчас все пойдём направо, он пойдёт направо с нами и будет смотреть дальше.
— Я туда не пойду, — сказал я. — И Барта не пущу.
* * *
Дальше был разговор, и он был короткий и неприятный.
Он сказал, что распоряжения старшего выполняются, и это было написано в листе.
Я сказал, что написано, и что я не выполняю это распоряжение, и что пусть он запишет.
Он сказал: ты понимаешь, что тебе за это будет?
Я сказал, что понимаю.
Я не понимал.
Я знал, что бывает за невыполнение на бумаге, — про это тоже читают вслух, — и не знал, чем это кончается на самом деле: при мне за пять лет этого не делал никто.
Мерт стоял и молчал.
Барт стоял с коробом и переспросил:
— …налево?
— Налево.
— Понял, — сказал Барт и переложил короб обратно.
Пятый не сказал ничего и стоял, где стоял.
Старший постоял ещё, посмотрел на инструктора — тот держал фонарь опущенным, — и пошёл налево.
* * *
Левая ветка длиннее правой на две сотни шагов.
Шли мы по ней плохо, и плохо не из-за ветки.
Он стал командовать.
До развилки он за два колокола сказал слов двадцать, а теперь говорил на каждом повороте: сюда, стой, вперёд, не там.
Я это понял на третьем повороте: он не показывал, что старший, — он проверял, работает ли ещё его слово, и проверял его на мелочах, потому что на мелочах не проиграешь.
Работало оно наполовину. Мерт разворачивался, пятый шёл, Барт переспрашивал последнее слово.
Тех двоих я услышал за поворотом.
Услышал хорошо: они шли по воде, а по воде слышно всё, и я вернулся и сказал, сколько, откуда и с какой стороны у них глубже.
— Встаём здесь, — сказал я.
— Встаём за поворотом, — сказал старший.
За поворотом было хуже: там шире, и они вышли бы на нас с двух сторон.
Спорить я не стал, потому что спорить в двадцати шагах от того, что идёт, — это то же самое, что не делать ничего.
Я встал там, где сказал он, и переставил себя на шаг левее, чтобы закрыть Барту ту сторону, с которой он не слышит.
Дальше пошло быстро.
Первый вышел, как я и говорил, справа, и Мерт принял его на щит, и принял хорошо.
Второй пошёл в обход, широко.
Барт его не услышал.
Он и не мог: он стоял с коробом, вода шумела справа, а тот шёл слева.
Я был на шаг левее, чем полагалось, и потому успел.
Вошёл сбоку.
Достал по шее.
Нога поехала в воде, и удар ушёл выше, чем я вёл.
Оно завалилось. Я додавил, стоя по щиколотку.
Всё вместе — вдохов десять.
Старший сказал: «Хорошо встали».
Я не ответил.
Взяли двоих, и это заняло меньше времени, чем разговор на развилке.
Наверх вышли на четверть колокола позже срока.
По дороге назад никто не разговаривал.
* * *
Про правую ветку узнали на другой день.
Туда пошёл наряд с шестого круга, и там оказалось трое, и «вчера чистили» относилось, как я и говорил, к левой.
Они их взяли — шестой круг, шестеро, без груза.
Двое вернулись с рассечёнными руками, и одному из них сшивали.
Я услышал это на дворе, от Кира, который знает всё.
Я разбирал, что я чувствую, и не разобрал: чувствовать было нечего — я посчитал верно, и то, что я посчитал, случилось, и случилось оно не с нами.
Единственное, что я подержал в голове дольше остального: если бы мы пошли направо, то в узком стоял бы Барт с коробом, а Барт плохо слышит.
* * *
В спальне про это говорили два дня.
Говорили не про правую ветку и не про сшитые руки.
Говорили про то, что я не выполнил.
— Прямо сказал «не пойду»?
— Сказал.
— При инструкторе?
— При инструкторе.
— Ну ты даёшь, — сказал кто-то с явным удовольствием, потому что это была лучшая история за месяц.
Кир открыл ставку в тот же вечер: снимут ли с меня что-нибудь до экзамена. Ставили немного и ставили в основном на «нет», и Кир держал половину и был доволен.
Мерт при этом рассказывал случившееся раз шесть, и с каждым разом в его рассказе я говорил всё длиннее и красивее, и на шестой раз я в его изложении сказал старшему что-то такое, чего не сказал бы никогда.
Я не поправлял.
Барт подошёл на второй день, к стойке.
Он постоял, посмотрел, как я разматываю руку, и сказал:
— Ты меня тогда закрыл.
— Когда?
— На второй, — сказал Барт. — Слева.
Я стал считать, откуда он знает: он не слышал того, что шло, он стоял с коробом и был занят.
— Я потом посмотрел, где ты стоял. Ты стоял не там, где он сказал.
— На шаг.
— На шаг, — согласился Барт.
Он подумал.
— …на шаг?
— На шаг, — сказал я.
— Ага, — сказал Барт и пошёл.
Я разбирал этот разговор и разобрал в нём только одно: он пришёл сказать спасибо и не сказал слова «спасибо», а сказал, где я стоял.
Это было ровно то, что я понял бы, и он, кажется, знал, что я это пойму.
* * *
В тот же день ко мне подошли у доски.
Подошёл один из тех, кто ходит постоянно и вписывает четверых одной рукой, — тот самый, который осенью сказал мне «ну пятым запишись, место будет».
— Уоррен. Завтра на пятерых. Пойдёшь?
Я посмотрел на лист.
На листе стояло три имени.
Три, а не четыре.
— Пойду.
Он вписал меня четвёртым, и это было в первый раз за год, когда моё имя стояло не последним.
Я разбирал, почему.
Разобралось быстро, и разобралось не в мою пользу.
Он позвал меня не потому, что я стал лучше работать. Работаю я так же, как работал в прошлом месяце.
Он позвал меня, потому что вчера в правой ветке двоим шили руки, а мой наряд вышел целым, и в школе за два дня это стало короткой историей: с Уорреном не пойдёшь туда, где сшивают.
История была неверная — я увёл нас не потому, что берегу людей, а потому, что посчитал вес, время и опись.
Но она была полезная, и она работала.
Я это записал вечером одной строкой: раньше у меня такой строки не было.
Про меня говорят не то, что есть. И это может быть в мою пользу.
* * *
Корт вызвал меня через день.
Он читал что-то, когда я вошёл, и дочитал, и только потом поднял голову.
— Отчёт с проверочного, — сказал он и прочёл его вслух целиком.
Он прочёл состав. Прочёл время выхода. Прочёл, что взято. Прочёл строку старшего: «распоряжение о выборе хода не выполнено учеником Уорреном». Прочёл строку инструктора: «ученик Уоррен отказался следовать в правую ветвь, указав на несоответствие описи; сведения ученика подтвердились».
Потом он положил лист и сказал:
— Обе строки останутся.
— Обе?
— Обе. Одна — что ты не выполнил. Вторая — что ты был прав. Их прочтут вместе, и покупатель решит сам, что для него дороже.
Он подождал.
— Ты знаешь, что бывает чаще?
— Нет.
— Чаще берут того, кто выполняет, — сказал Корт.
* * *
Я ждал, отпустит ли он меня, и он не отпустил.
Он выдвинул нижний ящик и достал оттуда лист — старый, серый по краям, из тех, что лежат в коробах по годам.
— Задание одиннадцатилетней давности, — сказал он. — Слушай.
И стал читать вслух целиком, как читает всё.
Он прочёл разряд: на восьмерых.
Прочёл состав: восемь, все годные, у пятерых — по два круга опыта и больше.
Прочёл, что снаряжение проверено и записано, и перечислил, что именно проверено, и это заняло время.
Прочёл маршрут и время поворота.
Прочёл, что сведения о месте были собраны накануне и подтверждены двумя источниками.
Прочёл, что старший объявил порядок и что порядок соответствовал разряду.
Он читал ровно, не быстрее и не медленнее, чем читает доску во дворе, и на середине я перестал слушать слова и стал слушать, к чему это идёт.
Он дочитал до последней строки и прочёл её так же.
Вернулся один.
* * *
Тишина в комнате была не длинная.
— Кто там был виноват?
Корт посмотрел на меня.
— Никто.
— Так не бывает.
— Бывает. Я это сам разбирал. Дважды. Один раз через месяц и один раз через год.
Он положил ладонь на лист.
— Разряд был верный. Состав годный. Сведения — от двоих, и оба не соврали. Ход выбран из описи. Время объявлено. Всё сошлось.
— И?
— И все умерли, — сказал Корт.
Он сказал это тем же голосом, каким читал про снаряжение.
* * *
Я стоял и держал в руках то, что мне сейчас дали, и оно не помещалось.
Я пять лет строю на одном.
Если посчитать заранее, посчитать полностью и посчитать честно — то, что ты посчитал, случится. Не потому, что мир добрый, а потому, что он устроен из причин. Я на этом вылез из деревни, я на этом вырос из мальчика, который считал вслух и сбивался, я на этом вчера увёл четверых из узкого места, где сегодня двоим шьют руки.
А тут лежал лист, в котором всё было посчитано лучше, чем считаю я.
— Что там было?
— Не знаю, — сказал Корт.
— Совсем?
— Совсем. Тот, кто вернулся, ничего не помнил. Его вынесли на третий день, он пролежал ещё месяц и не сказал ни одного слова, которое можно было бы записать.
Он убрал лист в ящик.
— Вот это я и читаю, — сказал Корт. — Каждый раз. Всем.
* * *
Дальше я спросил то, чего спрашивать не собирался.
— Вы там были?
Корт не ответил сразу.
— Нет, — сказал он. — Я это задание оценил. Я поставил разряд.
Он сказал это ровно так же, как всё остальное, и мне понадобилось два вдоха, чтобы понять, что он сейчас сказал.
Он не был там. Он был до.
Он тот, кто прочитал бумагу, не был на месте и написал число, а по этому числу пошли восемь человек.
— Разряд был верный.
— Верный, — согласился Корт.
Он подвинул к себе следующий лист.
— И что вы сделали потом?
— Ничего, — сказал Корт. — Дальше я стал читать вслух.
* * *
До корпуса я шёл долго и по дороге считал: не считать не умею.
Считалось так.
Первое. Я вчера отказался выполнить приказ и оказался прав, и в бумаге про меня теперь две строки, и одна из них мешает мне продаться дороже. Это цена, и она известна.
Второе. Если бы я подчинился, платил бы Барт. Не я: я в узком стоял бы первым и ушёл бы вбок, я это умею. Барт стоял бы третьим с коробом и плохо слышит.
Третье, и вот оно меня и держало.
За этот год я четыре раза стоял в наряде, где решал не я, и трижды из четырёх решение было хуже моего.
Один раз это стоило Ойсу предплечья.
Один раз — потерянного дня и двадцати пяти медных.
Один раз — человека, которого звали Гелд.
И один раз — вчера, и вчера не стоило ничего, потому что вчера я не подчинился.
Я разложил это в столбик, посмотрел и получил вывод, который выглядел как решение задачи, а не как выбор.
Пока я в чужом наряде, я плачу за чужие решения.
Я всё равно решаю — за себя, каждый раз, в каждом ходе: куда встать, когда уйти, что сказать и чего не говорить. Я делаю это молча и делаю это хорошо.
Значит, разница между тем, что есть, и тем, что надо, — только в одном: чтобы моё решение стало решением для всех, его надо произнести вслух, и надо, чтобы за него отвечали мне.
Это называется капитан.
Четвёртое я посчитал последним и посчитал неохотно.
Смотр через месяц.
На смотр идут списки, а в списках — то, что записано за год, и в моём теперь стоят обе строки: что не выполнил и что был прав.
Корт сказал, что чаще берут того, кто выполняет.
Значит, за вчерашнее я заплачу на смотре — не медью и не рукой, а тем, что кто-то с бумагой у стены прочтёт две строки и выберет из них ту, которая ему удобнее.
Посчитать это в числах я не могу: я не знаю, сколько стоит строка.
Я знаю только, что она уже написана, и что писал её не я.
Я это записал в тот же вечер на шестой дощечке, и записал не как желание.
Быть капитаном — дешевле, чем не быть.
Строка была верная, и я её проверил дважды, и оба раза сошлось.
Про то, что лист одиннадцатилетней давности к этой строке не приложился ни одним словом, я не думал до самой ночи, а ночью подумал и отложил, потому что из него не следовало, что мне делать завтра.
Глава 33. Две бумаги.
Второй мой смотр был похож на первый настолько, что я половину дня ловил себя на прошлом годе.
Тот же двор, те же круги по местам, тот же стол под навесом у дальней стены.
За столом сидели пятеро вместо четверых.
Троих я узнал: гильдейский с третьего стола, тот, что приезжает верхом и чью лошадь потом весь день видно у ворот, и тот, который пишет.
Тот, который пишет, был на месте.
Я нашёл его глазами на первом же колоколе и потом весь день время от времени проверял, поднимает ли он голову там же, где в прошлом году.
Поднимал.
* * *
Из нашего круга в списке было одиннадцать из тридцати восьми.
Нас стало меньше на двоих: один ушёл зимой по оплате, второй перевёлся в другой город с семьёй.
Читал Корт.
— Уоррен, пятый круг. Разведка.
И всё, как в прошлом году.
Только в этом году я знал, что за этой строкой стоит лист, а в листе — две строки, которых нет ни у кого другого в круге: что не выполнил распоряжение и что оказался прав.
Их не читают вслух.
Их читают за столом.
* * *
Работали, как работают: звену дают задачу, звено выходит, делает, уходит.
Меня вызвали к середине дня, и вызвали в сборном составе, и это было ровно то же самое, что год назад.
Разница была одна.
Год назад я собирал четверых незнакомых сотню вдохов и потратил её на то, чтобы понять, кто говорит.
В этот раз я сказал сразу:
— Говорю я. Кто не согласен — скажите сейчас.
Никто не сказал.
Задача была: проход шириной три, две отметки, с середины забирают одного, и забирают не того, кого ждёшь.
Первую отметку взяли ровно.
Проход шириной три — это значит, что в нём помещаются трое плечом к плечу и не помещаются четверо, и вся задача про то, кто из пятерых остаётся вне прохода и что он там делает.
Год назад я поставил бы туда того, кто хуже.
В этот раз я поставил себя.
Не из красоты: тот, кто вне прохода, видит и вход, и то, что подходит сбоку, — а видеть я умею лучше, чем стоять в стене.
Сказал я это так: «В проход трое. Я сбоку. Пятый за мной, не отходит».
Никто не спросил почему.
На первой отметке пошло с двух сторон.
Из прохода они удержали, и удержали хорошо, а сбоку вышло на меня, и я ушёл вбок и достал сверху, потому что сверху там было можно: своды высокие, площадка чистая.
Взял с одного.
Пятый в это время стоял, где ему сказано, и не полез, и это было важнее его удара: если бы он полез, я бы уходил не в пустое место, а в него.
Забрали защитника — на второй отметке, когда он уже стоял в проходе.
Я сказал, куда встать, и они встали, и на перестроение ушло два вдоха.
Два вдоха — это не ноль.
Но год назад было три, и год назад третий переспрашивал, а в этот раз никто не переспросил.
Тот, что за столом, поднял голову ровно на эти два вдоха и опустил.
Мы взяли обе отметки и вышли.
* * *
Сейта в этом году показывали иначе.
Он на шестом круге и выпускается, и таких показывают последними и показывают дольше.
Ему дали его собственный состав — пятеро, которых он собрал сам, — и задача была длиннее нашей вдвое.
Я стоял в строю и смотрел и в этот раз ничего не считал.
Считать было нечего: я и так знаю, что он говорит шесть раз там, где я говорю двадцать, и что его пятеро ходят с ним год.
Когда они кончили, тот, что за столом, писал долго.
* * *
Про лучника я услышал между делом, стоя в строю.
Двое за спиной обсуждали разведчика с шестого круга — не Сейта, другого, — и обсуждали не то, как он ходит.
— …его Вирмитон зовёт.
— С чего это?
— Он с луком.
— Ну и что, что с луком.
— То, что с луком, — сказал первый. — Разведчик с луком — это тебе и глаза, и задняя линия. Он в поле стоит сзади и прикрывает. Такого возьмут в любой пак и будут держать.
— А наш?
— А наш с железом. Наш пойдёт впереди.
Они посмеялись про что-то своё, и разговор ушёл.
Я стоял и держал это в голове ровно столько, сколько держат чужое: услышал, отметил, что сведение полезное, и положил.
К себе я это не приложил: в тот момент думал про два вдоха на перестроении.
* * *
Подошли ко мне на другой день, после смотра, у нижних ворот.
Человек был лет сорока, в хорошем и негромком, и он назвал меня по имени раньше, чем я его увидел.
— Уоррен?
— Я.
— Разговор есть.
Знамя он назвал сразу, и знамя это я знал: оно держит юго-восточные земли района, у него три пака, и в школе про него говорят мало.
— Ты долговой?
— Долговой.
— Сколько?
— Двести десять.
Он покивал так, будто это число он уже знал и просто проверял, знаю ли его я.
— Мы выкупаем, — сказал он. — Целиком. Ты уходишь из школы этим летом и идёшь к нам.
— До выпуска год.
— Год ты можешь не тратить.
* * *
Дальше он говорил четверть колокола, и говорил хорошо, и я слушал внимательно, потому что мне такого не говорили никогда.
Он сказал, что меня смотрели и что смотрели не один раз.
Он сказал, что разведчиков мало и что берут их обычно после выпуска, а меня зовут за год до.
Он сказал, что при знамени я буду делать то же самое, что делаю сейчас, только за деньги, а не за строку в столбце.
И он сказал, куда меня поставят.
— Ты быстрый, — сказал он. — С клинком. Ты пойдёшь первым.
Я это записал бы дословно, если бы было чем.
Первым.
Не «мы посмотрим», не «куда поставят», не «будешь стоять, где велят». Первым — то есть туда, куда в отряде идёт тот, на кого смотрят.
Я стоял и слушал, и внутри у меня в это время шло то, чего я не разбирал до самого вечера, а вечером разобрал и записал одним словом: приятно.
* * *
Условие было одно.
— Двенадцать лет, — сказал он.
— Двенадцать?
— Двенадцать. Мы платим двести десять сейчас, разом, живыми деньгами. Ты у нас двенадцать лет.
Он подождал.
— Подумай. Скажешь через седмицу.
И ушёл.
* * *
Считалось это в один вечер и вышло просто.
По гильдии у меня так: год школы, потом отработка. По бумаге её семь лет, по столбцу шесть с небольшим — справа у меня двадцать семь, а тридцать это год. Итого семь с небольшим.
По этой бумаге: двенадцать.
Двенадцать против семи с небольшим — это почти пять лет жизни, отданных за то, чтобы не доучиваться год.
Дальше я стал искать, чем эти пять лет могут окупиться, и искал честно: мне хотелось, чтобы окупились.
Платят при знамени больше — но при знамени и содержат, и из этого вычитают.
Шестой круг я не пройду — а шестой круг это то, где собирают свой состав и учат отвечать за возвращение, и Кетт берёт парный клинок только с шестого.
Строка «не выполнил распоряжение» при знамени будет стоить дороже, чем в гильдии, потому что знамя — это про то, чтобы стоять, где велено.
Эти пять лет не окупались ничем.
Я написал «нет» и лёг спать.
* * *
Ответ я дал через шесть дней, у тех же ворот.
— Нет, — сказал я.
Он не удивился и не стал уговаривать.
— Считал?
— Считал. Двенадцать против семи с небольшим.
— Считаешь ты правильно, — сказал он.
Он сказал это спокойно, как говорят то, что и сами знают, и я в тот момент отметил, что он не стал спорить с числом, — а спорить с числом было бы первым, что сделал бы человек, который хочет уговорить.
— У нас в паках разведчиков не хватает. Постоянно.
Я спросил.
— Почему не хватает?
Он посмотрел на меня.
— Работа такая, — сказал он.
И пошёл.
Я стоял и держал в руках эту фразу и вертел её так и эдак, и получалось из неё две вещи, и обе были про меня хорошие.
Первая: разведчиков мало, потому что их вообще мало, — и это я знаю с десяти лет.
Вторая: разведчик нужен всегда, и, значит, место у меня будет всегда, — это я вывел в первый же год здесь и переписал прошлым летом, когда понял, что место это снизу.
Обе годились.
* * *
Наутро я вытащил из мешка вторую бумагу.
Она лежит там второй год, сложенная вчетверо, и её мне никто не давал: я её сам записал в тот вечер, когда вышел из конторы у ворот и пошёл не в ту сторону.
Ротто. Оплата обучения и поручительство. После школы — работа в компании.
Отказ.
Я положил её рядом с тем, что мне вчера сказали, и стал сравнивать, потому что сравнивать — это единственное, что я умею делать с двумя вещами.
Сравнилось быстро.
Там не было срока. Двенадцати лет там не было, и восьми не было, и вообще ни одного числа, кроме тех, что про деньги.
Там не надо было бросать школу.
Там платили за то, чего у меня нет, — за обучение, — а не за то, что у меня уже есть.
И там сказали одну вещь, которую вчерашний не сказал бы никогда: ты мой внук и всегда можешь обратиться за помощью.
Я сидел с двумя листами и получал одно и то же, с какой стороны ни считай.
Чужие предложили хуже. Я думал над ним седмицу.
Свои предложили лучше. Я отказался в тот же вечер.
* * *
Дальше я попробовал посчитать, почему.
Первое, что я нашёл, было то, что я нахожу всегда: за дедовой бумагой стоит обязанность, которую нельзя закрыть деньгами, а за чужой — только годы, а годы считаются.
Это верно.
Только из этого следует, что я выбираю то, что дешевле посчитать, а не то, что дешевле стоит.
Второе: чужому быть должным не стыдно. Я должен гильдии двести десять и сплю спокойно. Я не должен деду ничего, и мне от этого хуже.
Это тоже верно и тоже ничего не объясняет: стыд — не число, я его не мерил ни разу и не знаю, откуда он у меня взялся, потому что в прошлой жизни его у меня не было.
Третье я не додумал.
Я сидел с двумя листами при свече, и у меня выходило, что человек, который два года считает всё, включая вечера и удары, за два года ни разу не посчитал, почему он сделал самую дорогую вещь в своей жизни.
Я убрал оба листа обратно в мешок.
* * *
Кир сказал про цифру в тот же день.
— Ты в этом месяце берёшь на два серебряных больше, чем в прошлом.
— Больше работаю.
— Ты работаешь столько же, — сказал Кир. — Я считаю, кто сколько выходов берёт. У тебя выходов столько же.
Он не спрашивал зачем. Он никогда не спрашивает зачем.
— И что?
— Ничего. Просто у меня в голове это лежит, а у тебя, я думал, на бумаге.
Он отсчитал свёртки и подвинул.
— На бумаге.
— Ну и хорошо, — сказал Кир.
* * *
Тавра сказала на занятии, и сказала между делом, не отрываясь от тетивы.
— Руки покажи.
Я показал.
Она посмотрела на тыльную сторону — сначала на левую, потом на правую, — и взяла мою левую и повернула к свету.
— Пальцы немеют?
Я стал считать, врать или нет, и посчитал, что врать бесполезно: она держит мою руку.
— К утру. Два. Отходят к полудню.
— Давно?
— С весны.
Тавра отпустила руку.
— Это от жара, — сказала она. — Рано. Тебе пятнадцать.
— Пройдёт?
— Не знаю.
И вот тут она сказала главное.
— У этого лекаря нет, — сказала Тавра. — Целитель тебе кость срастит и мясо сошьёт, а то, что от жара, они не лечат. Не умеют.
Она вернулась к тетиве.
— Сбавь. На год.
Я посчитал, во что мне встанет сбавить на год, и посчитал за три вдоха: год без настоек — это откат к тому, что было позапрошлой зимой; год без второго направления — это пятый круг закончить и на шестом остаться там же, где сейчас.
— Хорошо.
Она подняла глаза.
— Ты сейчас соврал.
— Соврал.
— Ну и ладно, — сказала Тавра. — Я сказала.
* * *
Раст пришёл вечером, к стене кладовой.
Я сидел там один и переписывал лист: вечер у меня один, и его надо на что-то потратить.
Он подошёл и сел рядом.
Не напротив и не сбоку — рядом, на тот же приступок, и сел так, что между нами осталось с ладонь.
Я поднял голову.
Он молчал.
Он молчал долго — я успел дописать строку и начать вторую, — и потом сказал:
— Мне Юна сказала. Что тебя знамя звало.
— Звало.
— Ты пойдёшь?
— Нет.
Раст кивнул.
Он снова помолчал.
— Я тогда сказал, что пойду к нормальному капитану, — сказал он.
— Сказал.
— Я это зря сказал.
Я стал складывать, что тут отвечать, и не сложил.
— Ты был не нормальный, — сказал Раст. — Ты был другой. Я тогда слова не нашёл, а сказал первое.
Он сидел, упершись локтями в колени, и смотрел во двор.
— У Мелии я год. Она хорошая. Она меня спрашивает.
— Это лучше.
— Лучше, — согласился Раст. — Только она про меня не помнит, что я тогда стоял в двух шагах и не понял. Она этого не видела.
Он повернул голову.
— А ты видел.
Он сказал это и замолчал.
Потом, уже перед тем как встать, сказал ещё одно — так, как говорят то, что вспомнили между делом.
— Она про тебя спрашивала.
— Что спрашивала?
— Да не помню я. Весной ещё.
— Мелия?
— Мелия.
Я стал ждать, скажет ли он дальше.
Дальше он рассказал про кашу с жёлтым, которую опять давали, и про то, что Юна научилась спать сидя, и про своего нового, который на спуске держит фонарь не с той стороны.
Про весну он больше не сказал ничего, и переспрашивать я не стал: переспрашивать — значит показать, что мне надо, а показывать, что мне надо, я не умею и не собираюсь учиться.
Он ушёл, когда стемнело.
Я потом перебирал это до отбоя и перебрал, наверное, раз двадцать, и всё, что у меня было, — четыре слова, из которых два ничего не значат.
Записать это было некуда.
В приход не идёт: с этого ничего не будет. В расход не идёт: ничего не ушло.
Я один раз уже оставлял такое без числа — строку в столбце расходов, про четыре отлова, которых не будет у четверых. Тогда я её не стёр.
Эту я не стал даже писать.
* * *
Тепло пришло, когда он сидел.
Пришло из-под грудины, вверх и в руки, и держалось долго — дольше, чем от чего-либо за последние два месяца, и я в тот вечер отработал у столба семь сотен, и последняя была не хуже первой.
Я записал это ночью и записал подробно: мне нужен был признак.
Строку я вёл вот такую: время, место, что делал, кто рядом, что ел, сколько спал.
Потом достал лист с двадцатой строкой — той, что кончилась в конце зимы, — и стал сводить.
Сходились две вещи: и там и тут я сидел, и там и тут был вечер.
Не сходилось всё остальное.
С Мелией шло, когда она говорила. Раст говорил мало и говорил тяжело.
С Мелией шло сильнее, когда она смеялась. Тут никто не смеялся.
Тогда, в конце зимы, я приходил к ней; сегодня пришли ко мне.
Я перебрал ещё раз и построил таблицу на четыре столбца, и таблица не сошлась ни по одному.
Оставалось одно объяснение, и я его записал, потому что других не было.
Идёт не от людей, а от вечера и от того, что я в это время сижу.
Объяснение было плохое: я сижу каждый вечер, и не идёт.
Я его оставил: заменить было нечем.
В ведомость я в тот год не добавил ни одной строки в тот угол, где стоит самая сильная и где первая графа пустая.
Я туда не смотрел.
* * *
Свечу я гасил поздно.
Перед тем как задуть, я поднёс к ней левую руку и стал смотреть на тыльную сторону — так, как смотрела Тавра, повернув к свету.
Кожа была как кожа.
Жилы на ней стояли отчётливее, чем я помнил, и между двумя пальцами на сгибе шла тонкая складка, которой у меня, кажется, не было.
Я посмотрел на правую — на правой то же самое, только меньше.
Потом я подошёл к соседней койке, где спал Мерт, и посмотрел на его руку.
Мерту пятнадцать, он шире меня вдвое и таскает щит четвёртый год.
У него рука была гладкая.
Глава 34. Из чужих.
За стену ходят каждый год, и каждый год про это говорят одно и то же.
Ходят к ближним склонам — это колокол от нижних ворот, если идти быстро, — потому что оттуда видно два гнезда района: не входы, а дымы над мастерскими при них и полосу, где вырублен лес.
Смотреть там нечего.
Ходят не смотреть. Ходят потому, что выйти за стену без листа нельзя, а туда можно дойти и вернуться до вечернего колокола, и это единственное место, где можно нарушить и успеть.
Про это на первом круге читают лист.
В листе сказано, что за десять лет школа потеряла четверых, и что двое из четверых — своей глупостью.
Я слышал этот лист пять раз и все пять раз считал его правильным и скучным.
* * *
Пошли шестеро, все с четвёртого круга.
Вернулись пятеро и один на руках.
Что там было, я знаю с чужих слов, и слова были разные: одни говорили, что склон осыпался, другие — что они полезли выше, чем ходят, чтобы увидеть вход, а не дым.
Сходилось одно: он упал, и упал он не с высоты, а по осыпи, и внизу были камни.
Ногу ему собрали.
Ходить он будет, а круг не закроет и до выпуска не дойдёт: то, что собрано, не держит нагрузки, а в школе нагрузка — это всё, что там делают.
Его отчислят осенью, и отчислят по бумаге «не годен», и долг с него не снимут.
* * *
В спальне про это говорили три дня, и говорили не про него.
Спорили, кто виноват.
Одни говорили, что виноват тот, кто позвал, — а позвал, как выяснилось, вовсе не он, а двое других, и те двое теперь ходили по двору с лицами, по которым было видно, что они это слышат.
Другие говорили, что виноват склон.
Третьи говорили, что виноваты все шестеро, потому что вышли без листа, и что это все знают с первого круга.
Кир ставок не открывал.
Я спросил почему — я спросил не из любопытства, я к тому времени уже понимал, что по тому, на что Кир не ставит, видно границу.
— На такое не ставят, — сказал Кир.
— Почему?
— Потому что уже случилось. На случившееся не ставят. Ставят на то, чего ещё нет.
Он подумал.
— И потом, тут все знают, чем кончится. Осенью отчислят. Тут не на что.
* * *
Лист Корт прочёл на дворе через день.
Тот самый, который читают на первом круге, — про то, что школа за десять лет потеряла четверых.
Он прочёл его вслух целиком, как читает всё, и дошёл до цифры.
— «…четверых, из них двое — по собственной неосторожности», — прочёл Корт.
Он поднял голову.
— Пятерых, — сказал он. — Из них троих.
И поправил в листе — при нас, чернилами, дважды.
Потом дочитал до конца.
Я стоял в строю и смотрел, как он это делает, и думал не про Дилта.
Я думал про то, что этот лист читают на первом круге, и что через год его прочтут новым, и в нём будет стоять «пятеро», и никто из тех, кто будет стоять во дворе, не будет знать, что одно слово в нём надписано сверху.
Они услышат цифру.
Цифра — это то, что остаётся от человека в бумаге, и она не отличается от той цифры, которая была раньше, ничем, кроме того, что стала на единицу больше.
* * *
Я узнал его, когда его несли через двор.
Это был тот, кто шёл со мной в наряде весной — тот самый, который всю дорогу спрашивал у всех, правда ли, что долговых после выпуска берут в гильдию не глядя и платят вперёд.
Он тогда спросил и у меня, и я сказал, что не знаю.
Имени я не помнил.
Я стоял у стойки и смотрел, как его проносят, и в голове у меня было то же, что было в конце зимы у стола под навесом: место в строю, приметная вещь, случай.
Он спрашивал у всех подряд. Он ходил в наряд первый раз так далеко. Он с четвёртого круга.
Я догнал того, кто шёл последним, и спросил.
Спросил сразу и не стал перебирать, как это будет выглядеть.
— Как его зовут?
— Дилт.
— Дилт, — повторил я.
Тот кивнул и пошёл дальше.
Я держал это имя в голове, и держал нарочно: знал, что иначе оно уйдёт к вечеру.
Оно всё равно ушло бы. Я потом два дня проверял себя и на второй день сбился и вспомнил только со второго раза.
Но это было впервые, когда я спросил до того, как стало поздно, а не после.
* * *
Экзамен пятого круга был через седмицу.
Устроен он так.
Составы даёт школа, и даёт их нарочно: каждого ставят туда, где он не ходил. Звено идёт по маршруту, берёт бирку, возвращается. Инструктор идёт последним и молчит.
Мне достались четверо.
Они ходят вместе весь год — те самые, что вписывают четверых одной рукой утром, — и в этот раз им не дали разойтись: их поставили вчетвером и добавили меня пятым.
Я узнал состав накануне вечером и весь вечер считал.
Экзамен проверяет не то, как я работаю. Он проверяет, стану ли я частью чужого порядка.
Значит, надо не показывать себя, а вставать туда, куда встают, и делать то, что делают, и говорить столько, сколько говорят у них.
Значит, надо узнать, как у них.
Я весь тот вечер вспоминал всё, что видел про этих четверых за год, и вспомнил довольно много: кто где стоит, кто идёт первым, что у них вместо слов.
У них вместо слов — стук по железу. Один раз — стоим, два — идём.
Я это знал: видел дважды со стороны.
* * *
Утром я пришёл раньше всех.
Они пришли вместе.
— Уоррен, — сказал их первый, не то здороваясь, не то отмечая, что я тут.
— Я разведка. Пойду впереди на двадцать. Стучите как обычно. Я буду отвечать так же.
Он посмотрел на меня.
— Ты откуда знаешь, как мы стучим?
— Видел.
— А.
И больше в тот день меня ни о чём не спрашивали.
* * *
Спуск шёл так, и в нём всё и было.
Первый колокол я шёл впереди и делал свою работу, и делал я её хорошо.
Я услышал первых за поворотом и вернулся, и сказал: двое, слева, у воды.
Они выслушали и пошли, как ходят: первый и второй в проход, третий сбоку, четвёртый сзади.
Взяли.
Мне при этом делать было нечего: место сбоку у них занято, место сзади занято, и я стоял в трёх шагах и смотрел, как четверо делают то, что делают триста дней в году.
На втором я сказал: трое, дальше, идут.
Они встали, и Мерт — их четвёртый, тот самый Мерт, который любит щит и который в этом звене стоит вовсе не со щитом, — стукнул по железу один раз.
Стоим.
Я тоже встал.
Дальше вышло, что стоять было не надо: те трое повернули в боковой ход и ушли, и мы простояли впустую, и потеряли четверть колокола.
Я это видел и сказал.
— Они уходят вбок. Слышно.
— Стоим, — сказал их первый.
— Мы их упустим.
— Стоим.
Простояли.
Упустили.
* * *
Третий контакт был на нижнем ярусе, и там мне досталась работа.
Их первый ушёл вперёд, посмотреть развилку, и в это время из бокового вышло на четвёртого.
Четвёртый стоял ко мне спиной и не слышал: он в это время перекладывал бирку в поясной короб — бирку несут в коробе и следят, чтобы она не выпала.
Я был в шести шагах.
Шесть шагов — и я его видел. Свет был у их первого и ушёл с ним вперёд, и позади первого шли пятеро в темноте, и из этих пятерых видел только я.
Стучать было поздно — стук у них значит «стоим» и «идём», а не «сзади», — и я крикнул.
Крикнул одно слово, и слово было не из их языка.
Он развернулся на голос — правильно, так и надо, — и развернулся на полвдоха позже, чем нужно, потому что человек, которому кричит чужой, сначала решает, кому кричат.
Полвдоха хватило, чтобы копун вышел вплотную.
Дальше я работал сам: вошёл сбоку, ушёл под его руку и достал по шее снизу вверх — сверху там было нельзя, низко.
Взяло со второго.
Четвёртый сел и стал смотреть, цела ли бирка.
Бирка была цела.
— Ты чего кричал?
— Сзади было.
— А. Ну да.
И встал.
Больше про это не говорили ни разу — ни внизу, ни наверху, ни в отчёте, потому что в отчёте графы для этого нет.
Я потом полдороги держал в голове одно: у них на «сзади» нет знака.
Они ходят вместе год, у них есть стук на «стоим» и на «идём», и они обходятся: вчетвером сзади прикрывает четвёртый, а четвёртый смотрит назад сам.
А когда пятый идёт впереди и видит то, чего не видит четвёртый, знака нет.
Я это заметил и не сказал: чтобы такой знак завести, надо ходить вместе, а мы ходили вместе четыре колокола.
* * *
Дальше я сделал то, что решил накануне: перестал предлагать.
Не из обиды — из счёта.
Экзамен идёт четыре колокола. Каждый раз, когда я говорю, а они не берут, мы теряем время на разговор и не выигрываем ничего. Я посчитал, что за четыре колокола таких раз будет шесть или семь, и что молчать дешевле.
И стал делать ровно то, что они делают.
Я вставал, где положено разведке: впереди на двадцать шагов, потом назад, сказать, потом сбоку и не мешать.
Я говорил коротко — сколько, где, откуда.
Я отвечал на стук.
К третьему колоколу мы взяли бирку и шли обратно, и шли ровно, и я в этом звене был не хуже никого, и это можно было записать в отчёт словом «без замечаний».
* * *
На обратном ходе я нашёл короткий.
Он идёт от третьего поворота вверх, и он не в описи: описи ходов делают раз в несколько лет, а этот открылся, когда просела кровля; я его нашёл прошлой осенью, когда ходил тут в наряде, и проверил ногами.
Он выводит к выходу и режет полтора колокола.
Я сказал.
Сказал коротко, как у них говорят: «Есть короткий. Полтора колокола. Я его ходил».
Их первый остановился.
Он не стал спорить и не стал спрашивать, откуда я знаю.
— Мы пойдём по описи, — сказал он.
— Он выводит туда же.
— Мы пойдём по описи, — повторил он.
И пошёл.
Я пошёл с ними.
Мы вышли в срок, все пятеро, с биркой, на полтора колокола позже, чем могли бы.
Экзамен сдан.
* * *
Наверху инструктор сказал одно слово и отметил в разлинованном листе.
Дальше их четверо стояли и разговаривали, и разговаривали они про то, что теперь до конца лета, и про то, что кто-то кому-то должен четыре медяка с прошлого месяца.
Я стоял в двух шагах и слушал.
Потом их первый повернулся ко мне.
— Ты хорошо ходишь, — сказал он.
Он сказал это ровно, как говорят про снаряжение.
— Спасибо.
— Мы бы тебя взяли. Если б у нас место было.
И вернулся к разговору про четыре медяка.
* * *
Дальше я шёл в корпус и разбирал, и разбиралось это до самого вечера, и разобралось не туда, куда я собирался.
Я всё сделал правильно.
Я узнал их порядок заранее — сам, без спроса, по наблюдениям за год. Я не спорил. Я не лез. Я говорил их словами и отвечал на их стук. Я нашёл короткий и предложил его один раз и не стал настаивать.
Я в этом звене был лучшим разведчиком, какого они видели за год, и они это сказали вслух.
И это ничего не изменило.
Они не взяли короткий не потому, что не поверили в ход. Они не взяли его потому, что не поверили мне, а не поверили мне потому, что меня не знают, — и знать меня им незачем, потому что их четверо и у них всё работает.
Год назад я вывел, что мне не хватает не людей, а тела.
Я это вывел на дороге, ночью, когда меня чуть не убили, и вывел честно, и на этом выводе я построил год: семьдесят серебряных, настойки, пальцы, которые к утру не докладывают, что они есть.
Сегодня я был быстрее всех в звене, слышал лучше всех в звене и видел то, чего не видел никто.
И простоял четыре колокола сбоку, потому что сбоку — это то место, которое остаётся тому, кого не выбирали.
Тело не покупает места.
Я это записал и посмотрел на строку и не стал её править, хотя она стоит рядом с прошлогодней и спорит с ней.
Пусть стоят обе.
* * *
Тепло я попробовал в тот же вечер и попробовал в первый раз за месяц.
Сел, погасил, пошёл.
Из девятнадцати строк не дало ни одной. Из тех, что были в конце зимы, — тоже.
Я взял вечер, когда Раст сел рядом, и держал его, наверное, сотню вдохов.
Ничего.
Я проверил дважды и на третий не стал.
Это было понятно и посчитано ещё зимой: одно кончилось, потому что оно конечное, второе — потому что оно было не моё.
Непонятно было другое.
Я сидел в темноте и держал в голове, что у меня в ведомости есть строка, которую я ни разу не открывал.
Самая сильная. Четвёртая снизу. С пустой первой графой.
Я подошёл к ней вплотную — так, как подходят к вещи, которую собираются взять, — и остановился, и остановился не потому, что решил.
Я сидел довольно долго и потом встал и пошёл во двор работать, и работал, пока не заболело плечо.
Строка осталась полной.
* * *
Дощечки я разбирал в последний свободный вечер, перед тем как круг закроют и начнётся следующий.
Их шесть, и они стянуты шнурком, и связка в горловину мешка не входит уже второй год — я вожу её сбоку, рядом с ножом за шесть медных.
Шестую я завёл прошлым летом под итог года, и за год она заполнилась.
На ней стоит вот что.
Итог четвёртого круга. Год: людей — ноль. Времени — плюс триста колоколов.
Слово стоит столько, сколько за ним стоит.
Приказ работает не в ту минуту, когда он сказан. Он работает тем, что было до него.
У меня «до него» нет ни с кем.
Быть капитаном — дешевле, чем не быть.
Про меня говорят не то, что есть. И это может быть в мою пользу.
Тело не покупает места.
Внизу оставалось на строку, и я взял её под итог этого года и написал.
Круг пятый закрыт. Квота закрыта. Долг: двести десять, оплачено сто восемьдесят, возвращено тридцать — год с конца снят. Умения: два. Людей — ноль.
Место кончилось.
* * *
Дальше мне надо было решить, куда писать то, что не помещается.
Не помещалось у меня давно.
Первый такой вопрос я записал два года назад, на низ пятой, не на своё место, и сам тогда отметил, что он туда не годится: почему у нас в Крагморе было ровно.
Второй лежал ещё раньше, с последнего вечера в деревне, и он был не вопрос, а строка, которую я тогда написал и оставил, не понимая, что делаю.
Потом набралось ещё.
Магорган, в котором не было тепла, — я держал его в руке и никому не показал.
Ящики у приезжих, которые никто не открывал при мне.
Две деревни, где вход закрыли сразу, и наша, где тянули год.
Человек у стола под навесом, который поворачивал голову целиком.
Отпечаток у балки — один, без второго рядом, поверх колеи.
«Работа такая».
Ни один из этих вопросов ничего мне не даёт. Ни на один я не могу купить ответ ни за какие деньги, потому что тех, кто знает, в Тарне нет, а если есть, я до них не дойду.
Я это посчитал в тот вечер честно и получил, что писать их — трата воска.
Потом достал чистую дощечку.
Их продают переписчики по медяку за штуку, и я взял её ещё зимой на запас, и она лежала у меня в мешке пять месяцев, и я знал, что она там лежит.
Я разогрел воск и стал переписывать вопросы — с пятой, из головы, с листов.
Писал я долго: по одному в строку, и между ними оставлял место.
Их вышло восемь.
Внизу я оставил половину доски пустой.
Потом стянул связку шнурком, и связка стала на палец толще, и я долго не мог затянуть узел: шнурок оказался коротковат.
Я нашёл в мешке второй, срастил и затянул.
Глава 35. Состав.
Шестой круг Корт объявил, как объявляет всё, — прочёл лист вслух целиком, стоя у доски.
Лист был короткий.
Отряд подаётся списком. В списке от трёх человек. В списке называется капитан.
Задания круга идут по разряду, и разряд на пятерых или на шестерых, а не на четверых, — значит, под каждое надо добирать.
Капитан решает, когда идти и когда возвращаться.
И последняя строка, которую Корт прочёл дважды.
— «За возвращение состава отвечает капитан».
Он поднял голову.
— Это значит, что если вы вернётесь не все, спрашивать будут с одного человека, — сказал Корт. — Список подавать до конца седмицы.
И взял следующий лист.
* * *
Я вышел со двора и сел считать.
Считалось это легко: считать тут было нечего — у меня нет ни одного человека.
Про то, что нет, я знал два года.
Про то, что теперь это стало числом в бумаге, я узнал в тот день.
Дальше я собрал то, что могу предложить.
Я разведчик, и я хожу лучше всех в круге — это не мнение, это стоит в отчётах: за год я закрыл двадцать один выход из двадцати двух, и единственный незакрытый был тот, где направление выбирал не я.
Я знаю ходы. За два года я прошёл учебное целиком и знаю в нём три места, которых нет в описи.
Я умею считать: любой состав, который я соберу, будет закрывать квоту раньше других, а квота на шестом круге больше и тяжелее.
У меня есть деньги. Немного, но при мне их больше, чем при любом долговом в круге.
Я разложил это в четыре строки, посмотрел и остался доволен: это была лучшая опись, какую я мог составить, и в ней не было ни одного слова неправды.
С ней я и пошёл.
* * *
Первым я подошёл к Тоббу: мы с ним ходили за два года семь раз, и это больше, чем с кем-либо другим.
— Я подаю список. Пойдёшь?
Тобб посмотрел на меня, и посмотрел он не сразу.
— А кто ещё?
— Пока ты.
— А, — сказал Тобб.
Он стал что-то делать с завязкой на рукаве, и делал он это дольше, чем нужно.
— Я, это. Я с Мертом и с теми двумя. Мы уже вроде как.
— Вы вчетвером?
— Вчетвером.
— Вам нужен разведчик.
— Нужен. Мы будем добирать.
Я стоял и держал в руках то, что он сейчас сказал, и оно было простое.
Им нужен разведчик, и они будут добирать его под каждое задание — то есть каждый раз платить долей и каждый раз брать чужого.
Взять меня в список стоило бы им ровно ничего.
— Понял.
* * *
Дальше я обошёл ещё семерых, и обошёл я их за три дня, и делал это по порядку, начиная с тех, с кем ходил чаще.
Разговор всякий раз шёл одинаково, и одинаково он шёл не потому, что они сговорились.
Мне никто не отказал.
Это надо записать точно. Это и есть то, что произошло.
Один сказал, что подумает, и на другой день сказал, что они уже подали.
Второй сказал, что у них четверо и пятое место обещано.
Третий спросил, кто у меня в составе, и, когда я сказал, что пока никого, сказал: «а, ну ты тогда собери и приходи».
Четвёртый сказал, что не будет подавать вовсе и что пойдёт добираться к другим, потому что так меньше отвечать.
Пятый сказал «давай», и я записал его, и через два дня он подошёл и сказал, что его позвали в другой список, и что там уже пятеро, и что он извиняется.
Шестой сказал, что ему всё равно, и я понял, что это хуже «нет».
Седьмой сказал то, о чём я думал потом дольше всего, но про него позже.
* * *
На третий день я разложил это и стал искать, что у меня не так в предложении.
Я перечитал свои четыре строки.
Всё, что там написано, — правда, и всё это полезно, и человеку, который берёт меня в состав, я приношу больше, чем любой другой в круге.
Я стал думать, чего в этих строках нет.
В них нет ни одного слова про то, каково со мной ходить.
Я это записал и посмотрел на строку.
Потом стал считать, чем бы её заполнить, если бы захотел, — и не заполнил ничем. Заполнять надо тем, что было, а того, что было, я не помню: за два года я не сидел с этими людьми ни одного вечера, кроме тех, что стоил мне восемь медных.
Я это отложил: из этого не следовало, что делать завтра.
* * *
Назавтра я попробовал зайти с другой стороны, и сторона эта была та, которую я знаю лучше всего.
Я пошёл к двоим и предложил деньги.
Не прямо — прямо тут не берут. Я предложил то, что деньгами и является: беру на себя настойки на месяц, беру на себя починку снаряжения, а долю с командных делим не поровну, а в их пользу, потому что капитану всё равно идёт отдельная строка в отчёте.
Я это посчитал накануне и посчитал честно: выходило серебряных пять за круг. Пять серебряных — это два занятия у Тавры или полтора месяца настоек, и это дорого, и я готов был это отдать, потому что состав стоит дороже.
Первый выслушал и сказал, что подумает.
Он и правда подумал — он подошёл на другой день сам, чего никто из тех восьмерых не делал.
— Слушай, — сказал он. — А зачем тебе это?
— Что «это»?
— Ну, платить. Ты же можешь просто добираться, как я. Тебя везде берут.
Я стал объяснять и объяснил хорошо: что добираться — это шестая доля и чужой порядок, а свой состав — это квота, закрытая раньше, и отчёты, где стоит моё имя капитаном, и что за год это стоит куда больше пяти серебряных.
Он выслушал до конца и покивал.
— Складно, — сказал он.
И не пошёл.
Второй отказался проще: сказал, что ему за настойки платит семья, а больше ему ничего не надо.
Вечером я сидел с листом и разбирал, почему не сработало то, что срабатывало всегда.
Всё, что я предложил, было выгодно. Я это проверил дважды и оба раза сошлось: с моим составом человек за год получает больше денег, больше закрытых заданий и меньше ходок.
И оба сказали «складно» — то самое слово, которое сказала мне Ирса два года назад, когда я объяснял ей, почему ей надо идти.
Я тогда решил, что «складно» — это согласие.
* * *
Про Дорна я вспомнил на четвёртый день, и вспомнил не сам.
Дорн у нас с первого круга, он платник, он ходит ночевать домой, и он единственный человек в школе, который разговаривает со всеми.
Он не разговаривает с человеком. Он говорит про человека при нём — ровно, без всякого нажима, как называют погоду.
За два года он сказал про меня три вещи.
Что я взял четыре задания из чужой квоты. Правда.
Что за меня платит торговый дом. Правда.
Что из моего звена ушли все четверо. Правда.
Больше он про меня не говорил ничего, и я в тот год решил, что линия кончилась.
На четвёртый день я стоял у доски и слышал, как он читает список вслух — он всегда читает вслух, — и на середине он сказал:
— …а Уоррен состав собирает.
— Кто с ним?
— Пока никто, — сказал Дорн.
И пошёл дальше по листам.
Он не сказал ни одного слова из тех трёх.
Ему не надо было: те трое стоят уже два года, и всякий, кто это слышал, достраивает сам, и достраивает верно.
Я это разобрал и не нашёл, что тут можно сделать.
Опровергать нечего. Всё правда.
* * *
Рена в школе больше нет.
Он закрыл шестой круг весной и ушёл, как уходят те, у кого долга нет: его взяла гильдия, и взяла сразу, и он теперь на настоящих заданиях, а не на школьных.
Я узнал об этом от Кира и через седмицу после того, как это случилось.
Его состав распался.
Тарг ушёл с ним — у него тоже не было долга. Рива осталась в школе на выпускной год и подала список со своими. Дав и Кейд разошлись в разные.
Я держал это в голове дольше, чем оно того стоило.
Год назад я шёл с ними день пути и весь день считал, во что обходится работать с чужими, и вывел, что человек, с которым ты сработался, стоит столько, сколько стоит время, которое вы не тратите на слова.
Я тогда посчитал верно.
Я не посчитал только одного: что этому сроку тоже приходит конец, и приходит он не от ссоры и не от ошибки, а от того, что круг кончился и людей развело по бумагам.
Пять лет — и врозь за одну седмицу.
Я подержал это и не стал приписывать к своим четырём строкам, хотя оно туда просилось.
* * *
Про Сейта я узнал в тот же день и узнал от Кира.
— Сейт список подал.
— Он выпустился.
— Не выпустился. Он остался.
— Второй раз?
— Второй.
Я стал считать.
Сейт старше меня на два года, и был он впереди на круг. Кетт берёт одного в год, и в тот год он взял его, а мне отказал, и это стоило мне полутора лет.
Тогда он был впереди на круг.
Он остался на пятом на второй год. Потом на шестом — тоже.
Теперь мы в одном круге.
Я это посчитал и записал число: за четыре года разрыв в круг стал нулём.
Ни разу за эти четыре года он не сделал ничего, что можно было бы назвать ошибкой при мне, и я не знаю, почему он остаётся.
В школе про это не говорят.
Я видел его в тот же день на дворе. Он стоял у стойки, как стоит всегда, первым и до всех, и он подал список из четверых, и в этом списке были те, с кем он ходит второй год.
Мы не сказали друг другу ничего.
* * *
Список я подал в последний день, и подал я в нём одно имя.
Корт прочёл его вслух целиком, как читает всё.
— «Уоррен. Капитан — Уоррен».
Он поднял голову.
— В списке от трёх человек.
— Я знаю.
— Тогда это не список, — сказал Корт.
— Это заявка на место. Если я найду двоих до начала заданий, он станет списком.
Корт подумал.
— Не сегодня, — сказал он и отложил лист в сторону, а не в стопку.
Я вышел и по дороге разобрал, что это значит, и разобрал так: он его не принял и не выбросил.
Так у него бывает.
* * *
Ходить я в те седмицы всё равно ходил: квота идёт независимо от того, есть у тебя состав или нет.
Меня добирали.
Это оказалось не так, как год назад.
Год назад меня добирали в наряд, где все были равны и никто не отвечал.
Теперь меня добирают в чужой отряд, где есть капитан, и капитан этот — мой ровесник, и он решает, когда идти и когда возвращаться, и отвечает за возвращение он.
А я иду шестым.
Первый раз меня взяли неохотно, и я это видел по тому, как они переглянулись, когда их четвёртый сказал моё имя.
Задание было в гнезде района: два дня, боковые у входа, разряд на шестерых.
Я работал в тот выход так, как не работал никогда.
Не быстрее и не сильнее — точнее.
И ещё одно, чего я вслух не сказал.
На четвёртом колоколе я работал так же, как на первом. У них к четвёртому колоколу свет пошёл ниже, шаг стал шире, а их второй начал переспрашивать. У меня не изменилось ничего.
Год назад к четвёртому колоколу садились глаза.
Теперь они садятся не на работе, а после неё — и садятся так, что от фонаря до стены я не различаю руки. Это цена. Я её знаю и плачу её на выходе.
Я услышал первых на сорок шагов раньше, чем услышал бы их любой из них, и вернулся, и сказал не «двое», а так, как говорю теперь: двое, идут не вместе, второй отстаёт шагов на десять и тянет заднюю.
— Откуда ты знаешь, что тянет?
— По звуку. Три шага ровных, четвёртый короткий.
Их капитан посмотрел на своего второго.
— Ну и что нам с этого?
— Первого возьмёте вчетвером сразу. Второй придёт через десять шагов на пустое место. Он придёт один и придёт медленно.
Так и вышло.
Первого они смяли, не дав ему развернуться. Второй вышел, когда первого уже добивали, и вышел ровно туда, где стояли трое, и не успел ничего.
Их четвёртый сказал: «а».
На третьем боковом я нашёл устье, которого не было в их описи.
Оно открылось не давно: край свежий, и под ним осыпь, которую не притоптали.
Я сказал: «Тут сбоку дыра. Пойдёт — пойдёт отсюда».
Их капитан поставил одного лицом к устью.
Оттуда пошло через полколокола, и тот, кто стоял лицом, взял его без единого лишнего движения, а остальные даже не разворачивались.
На четвёртом я работал сам.
Ход шёл под воду — по щиколотку, дальше глубже, — и в воде шум стоит такой, что слышно только своё.
В таких ходах первым делом смотрят вверх. Мокрец висит под потолком, где сыро, и вниз он не прыгает — он отпускается, и снизу его не слышно, потому что он не идёт.
Я посмотрел вверх. Потолок был пустой.
Я его не услышал. Я его увидел: вода впереди пошла не так, как идёт от нас. «Увидел» — теперь другое слово, чем было год назад, и я это знаю про себя, а сказать это некому.
Отступать было некуда — сзади шли пятеро.
Я вошёл вперёд, а не вбок: вбок в воде не уйдёшь — нога вязнет.
Ударил сверху вниз, всем весом, в то место, где у них тонко, и попал, и додавил, стоя в воде по колено, и вода вокруг сделалась тёплой раньше, чем я почувствовал, что она тёплая.
Взял с одного.
Их капитан на выходе спросил одно.
— Ты в темноте видишь?
— Плохо.
Это была правда. В темноте я вижу плохо. Я вижу в ней движение, а движение — это ещё не «вижу».
Копун. В воде они тяжелее и медленнее, и это было единственное, чем вода стояла за меня.
Их капитан подошёл, посмотрел и сказал:
— Ты чего вперёд полез?
— Вбок в воде не уйти.
Он подумал.
— Ну да.
К концу второго дня их капитан — его зовут Гурт, он из платников, ходит с тремя своими второй год — сказал мне у стола под навесом:
— Ты хорошо ходишь.
— Спасибо.
Он постоял.
— Слушай, — сказал он. — А чего у тебя своих нет?
Я разбирал, как на это отвечают.
Правда была длинная, и в ней было четыре причины, и все четыре я знаю наизусть.
— Не сложилось, — сказал я.
— А, — сказал Гурт. — Ну да.
Он расплатился и пошёл к своим, и они пошли к воротам, и я видел, как один из них что-то сказал, и все трое засмеялись, и Гурт тоже.
Смеялись они не про меня. Я в это время стоял в двадцати шагах, и слышно было хорошо, и речь шла про какой-то сыр.
* * *
Домой я шёл и считал.
За два дня я сделал для чужого отряда работу, которой у них не было ни разу за два года.
Они получили её за шестую долю.
Долю они мне заплатили полностью и в срок, и Гурт сказал вслух, что я хорошо хожу, и это было правдой, и это же было всем, что я получил.
Взять меня к себе в список ему не пришло в голову.
Я стал думать почему и получил ответ, который мне не понравился тем, что был не про Дорна и не про мои три строки.
Ему не нужен состав из пяти. Ему нужны трое своих, с которыми он ходит второй год, и шестой, которого он берёт под задание и который стоит ему шестую долю.
Я для него — не человек, которого берут. Я услуга, которую покупают на два дня.
И покупает он её у меня, потому что я хорошо хожу.
То есть всё, что я два года делал, работает.
Работает ровно на то, чтобы меня продолжали покупать.
* * *
Седьмой был последний, и к нему я пошёл, когда у меня уже не осталось никого.
Его зовут Ольд, он в защите, он второй год ходит один и добирается к разным, и в круге про него говорят, что он тяжёлый: медленно соображает, зато не сходит с места.
Я пришёл к нему с той же описью и выложил её всю: разведка, ходы, квота, деньги.
Он выслушал до конца.
Потом сказал:
— А ты бы меня взял?
— Я тебя и зову.
— Нет, — сказал Ольд. — Ты бы меня взял, если б у тебя был выбор?
Я стал считать.
Считалось быстро: я это уже считал прошлой осенью, когда прикидывал, кого можно позвать: он медленный, он не читает поле, он держит место и больше ничего не умеет, и в моей описи по прошлому году он стоял на восьмом месте из восьми.
Соврать я мог.
Он бы, наверное, не проверил.
— Нет, — сказал я. — Не взял бы.
Ольд кивнул.
Он не обиделся и, кажется, ждал именно этого.
— Ну вот, — сказал он.
Глава 36. Барт и Барс.
Свободных на круге к концу седмицы осталось пятеро.
Пятеро из тридцати шести — это те, кого не взяли, и не взяли их по разным причинам, и причины эти в школе знают все.
Двое из пяти были я и Ольд.
Оставалось трое.
Я сел и разложил их, как раскладываю всё.
Первый не тянет. Он не тянул на третьем круге, не тянет сейчас, и на шестом кругу его держат из милости, потому что за него платят.
Второй — Барс.
Третий — Барт.
* * *
К Барту я пошёл первым, и пошёл я к нему потому, что посчитал.
Он левша. Он стоит в задней линии. Он несёт, ставит свет и прикрывает спину, и делает это ровно.
И он плохо слышит после болезни.
Я знаю это три года и знаю не с чужих слов.
На третьем круге он полгода стоял у нас в звене, и я месяц писал в отчётах «невнимателен» — потому что говорил ему, куда встать, а он вставал не туда.
Потом я узнал, что он не слышит.
Узнал я это не от него: он не говорит про это никогда. Узнал я это от чужого человека, между делом, и в тот вечер сел и понял, что месяц описывал в отчётах не человека, а свою ошибку.
С тех пор я с ним ходил четыре раза, и все четыре — в прошлом году, в нарядах.
И за эти четыре раза я научился с ним разговаривать.
* * *
Он был у стойки и разматывал руку.
— Барт.
Он поднял голову.
— Я подаю список. Пойдёшь?
— …список?
— Список. Мой. Я капитан.
Он подумал.
— А кто ещё?
— Пока никого.
— …никого?
— Никого. Ты второй.
Он стал сматывать тряпку.
Он сматывал её, наверное, вдохов двадцать, и я ждал, и ждать было легко: я знал, что он не тянет — он думает медленно, и это не то же самое, что тянуть.
— Меня не берут, — сказал Барт.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Знаю, — сказал я. — Меня тоже.
Барт посмотрел на меня.
Он смотрел довольно долго, и в лице у него ничего не двигалось, и я в тот момент подумал, что сказал лишнее и что сейчас он откажет.
— Ну пойду, — сказал Барт.
* * *
Дальше я сказал ему то, что приготовил заранее: готовил я это два дня.
— Я буду говорить коротко. По три слова. И буду ждать, пока ты повторишь.
— …повторю?
— Повторишь. Как сейчас.
Он подумал.
— Я так делаю? — сказал Барт.
— Делаешь.
— А.
И стал наматывать тряпку обратно.
Я смотрел, как он это делает, и разбирал то, что сейчас произошло.
Он не знал, что переспрашивает повтором.
Он делает это, наверное, лет пять и делает каждый день, и все, кто с ним работал, считают это его манерой — и никто ему за пять лет не сказал.
Я тоже не сказал бы, если бы не собирался с ним ходить.
* * *
Барс стоял на дворе и работал у столба.
Работал он плохо.
Барс — тот, у кого «держать» пошло само, на четвёртый день четвёртого круга, два года назад. Он тогда два дня ходил гордый, и вокруг него ходили все, и я тоже подошёл посмотреть, и посмотрел, и не увидел ничего: рука как рука.
Теперь у него закатаны рукава — с осени: кожа на предплечьях стала суше и хуже заживает, и он это всем показывает.
Умение у него настоящее и работает: я видел дважды, как он принимает удар на предплечье и предплечье держит. Оба раза я смотрел не на удар, а на руку. Рука ломается между локтем и кистью, в ладони от локтя. Я знаю где: я видел. У него не сломалась ни разу, и это всё, что видно снаружи: не сломалась.
А всё остальное у него не идёт.
Он бьёт четвёртый год одинаково. Он не видит поля. Он не считает и не помнит, куда его ставили в прошлый раз.
В круге его берут неохотно, и берут не из-за характера: он добрый и с ним легко. Просто с ним надо всё время говорить, а говорить всё время никто не хочет.
— Барс.
Он обернулся.
— Я подаю список. Ты, я и Барт.
Барс подумал.
— А чего вы меня зовёте? — спросил он.
Тут я мог сказать три вещи, и все три были бы правдой.
Что он третий из трёх свободных.
Что мне нужно три человека, чтобы список стал списком.
Что у него «держать», и на командном это стоит дороже всего остального, потому что человек, который принимает на руку, экономит отряду людей.
Я сказал третье.
— Потому что ты держишь, — сказал я. — А я нет. И Барт нет.
Барс просиял.
— Ага! — сказал он. — Ну да. Слушай, а ты видел, что Ойс…
И стал рассказывать про Ойса.
Я слушал до конца. Понял я одну вещь: если я его сейчас перебью, он это запомнит.
* * *
Список я подал на другой день.
Корт прочёл его вслух целиком.
— «Уоррен, разведка, капитан. Барт, задняя линия. Барс, защита».
Он поднял голову.
— Трое.
— Трое.
— На командные будете добирать двоих.
— Будем.
Корт достал отложенный в сторону лист — тот, где стояло одно имя, — и положил его перед собой рядом с новым.
Потом порвал старый пополам и убрал в короб для бумаги, которую пускают на растопку.
— Принято, — сказал он.
* * *
Рынок шестых устроен так.
Тех, кто без состава, на круге пятеро — теперь двое, — и есть ещё пятый круг, который вправе идти шестым к старшим, если разрешат.
Значит, под каждое командное я иду и покупаю двоих.
Цена — доля.
Долю с командного делят на всех поровну, но капитан вправе торговаться: можно предложить шестому не пятую часть, а четвёртую, если он нужен позарез, и можно предложить меньше, если он рад и такому.
И есть третье, чего я не знал, пока не подписал первый отчёт своим именем.
Гильдия платит за командное одной суммой на того, кто подписал. Он делит её сам, а школьная часть с неё ложится ему в столбец отдельной строкой — не как шестому, а как капитану.
У шестого доля идёт через чужой отчёт, и в столбец шестому падает то, что от неё осталось.
Я посчитал разницу и получил серебряных пятнадцать в год.
Пятнадцать серебряных — это полгода с конца.
Я этого не считал, когда шёл в капитаны.
Я два года был тем, кого покупают.
Теперь я стоял у доски и выбирал, и выбирал я не из тех, кто лучше, а из тех, кто подходит к моим двум.
Считалось это иначе, чем всё, что я считал раньше.
Раньше я считал: кто сильнее, кто быстрее, кто не побежит.
Теперь пришлось считать: кто не будет говорить слишком много, потому что Барт не расслышит; кто не будет злиться, если Барс переспросит; кто встанет туда, куда я скажу, с первого раза, потому что у нас в отряде из трёх человек двое нуждаются в том, чтобы им говорили.
Первого я взял за четвёртую долю, хотя он стоил пятой.
Взял я его за то, что он молчит.
* * *
Первое командное мы взяли через три дня.
Учебное гнездо, нижние, разряд на пятерых: двое суток, четыре ветки, взять сколько возьмётся.
Я перед выходом сказал всё, что собирался, и сказал по порядку, и в этом порядке была одна новая вещь.
— Барт в задней. Свет держит он. Если я говорю, я говорю ему по три слова и жду, пока он повторит. Вы не влезайте в эти три слова.
Тот, кого я взял за четвёртую долю, кивнул.
Второй спросил:
— А чего он повторяет?
— Он так слышит.
— А, — сказал второй.
Барт при этом стоял рядом и всё слышал: говорил я в его сторону и близко.
Он не сказал ничего.
Вечером, уже внизу, на первом привале, он подошёл и сел рядом со мной и сказал:
— Ты им сказал.
— Сказал.
— Зачем?
— Чтобы они не орали. Когда орут, ты слышишь хуже.
Барт подумал.
— Хуже.
И больше про это не говорил.
* * *
Работали так.
Я впереди. Барс в проходе. Барт со светом сзади, и свет он держит низко, потому что низкий свет не слепит того, кто впереди.
Двое добранных по бокам.
Первую ветку прошли за колокол и взяли троих, и на всех троих я сказал заранее.
На второй пошло сразу с двух сторон.
Это худшее, что бывает в узком, и худшее оно не потому, что их много, а потому, что отряд в этот момент разворачивается в две стороны и перестаёт быть отрядом.
Я крикнул три слова.
— Барс. Вперёд. Стой.
Он пошёл и встал.
Он встал в проходе — широкий, с закатанными рукавами, — и первый удар принял на левое предплечье: не успел поднять железо.
Палка отскакивает от такой руки. Копун не отскочил: он лёг на предплечье всем весом, и Барс присел, и удержал, и я увидел, как у него по руке пошло тёмное, а рука не сломалась.
Третий раз.
Копун весит как взрослый человек, и он лёг сверху, и Барс принял его на кость, которая ломается от палки. Кость не сложилась.
Я стоял в двух шагах и смотрел на это место, и ничего в этом месте не происходило: рука как рука, кожа сухая, под кожей тёмное, и тёмное сошло через полколокола.
Причины не видно. Видно только, что не сработало то, что должно было сработать.
За те вдохи, пока он держал, я успел зайти сбоку и достать.
Второй в это время шёл с другой стороны, на Барта.
Барт его не слышал.
Он и не мог: за спиной у него была стена, а перед ним — то, что происходило у меня, и там было шумно.
Я сказал три слова, и сказал я их не громче, а в его сторону.
— Барт. Свет. Вправо.
Он повторил:
— …вправо?
— Вправо.
Он повернул фонарь.
Копун шёл из темноты в темноту, и когда свет лёг ему на морду, он сделал то, что делают все они: сбился на полшага и повернул голову.
Полшага хватило добранному, который стоял справа.
Он взял её, и взял чисто, и потом полдороги говорил, что ему просто повезло.
Ему не повезло. Свет положили туда, куда надо, и положил его человек, который плохо слышит и потому смотрит на того, кто говорит.
* * *
Мы взяли девятнадцать штук за двое суток. Это на четыре больше нормы разряда.
Барс за два дня принял на предплечье четыре удара.
Четыре удара — это четыре раза, когда не надо было уходить, перестраиваться и терять место, и я посчитал это в тот же вечер: на каждом из четырёх мы выиграли вдохов по пять.
Двадцать вдохов за выход.
Это немного. Но это не считается в медяках: это те двадцать вдохов, в которые никого не задело.
Ошибок было три, и все три мои.
Первая: я дважды сказал Барту длинно — торопился, — и оба раза он встал не туда, и оба раза мне пришлось идти к нему.
Вторая: я поставил Барса в узкое, где он не помещается с руками, и он там простоял без дела полколокола.
Третья: я на второй день перестал спрашивать добранных, устали ли они, и тот, что за четвёртую долю, к концу начал ронять.
Я записал все три и записал их себе, а не им.
* * *
Наверху про наш состав говорили два дня.
Кир открыл ставку в первый же вечер — на то, дотянем ли мы до смотра.
— И как ставят?
— Половина на половину, — сказал Кир. — Я думал, будет хуже.
— А почему не хуже?
— Потому что вы девятнадцать взяли. Тут это считают.
Он пересчитал медяки и сложил их в мешочек.
— Дорн что говорит?
Я спросил это сам, и спросил впервые за два года, и спросил потому, что мне надо было знать, чем платить.
Кир пожал плечами.
— Ничего не говорит. Он сказал только, кто у тебя в составе.
— И всё?
— И всё. А чего ему говорить-то? Все и так видят.
Он сказал это и стал считать дальше.
Я вышел и разобрал это по дороге.
Он прав.
Дорн не сказал ни одного слова. Ему хватило назвать два имени, и всякий, кто их услышал, достроил сам: Уоррен собрал состав из тех, кого не взяли.
Это правда.
И это ровно то, что я про себя знаю сам, — сам их считал по списку свободных: третий и второй из трёх, которые остались.
Возразить нечего и в этот раз.
Разница была одна, и я её отметил, но не понял, куда положить.
Раньше от таких строк у меня портился вечер.
В этот раз я дошёл до корпуса и поймал себя на том, что думаю не про Дорна, а про то, что Барту надо другой фонарь: у нашего ручка снизу, и, когда он держит свет низко, у него занята вся кисть, а он левша, и левой ему нужнее.
* * *
Нея появилась в тот же месяц.
Она с пятого круга, ей четырнадцать, и она подошла к Барсу во дворе после занятия и что-то ему сказала, и он засмеялся.
С того дня она рядом каждый день.
Она приходит на двор, когда мы работаем, и стоит у стены, и ждёт, пока он кончит. Она держит ему воду. Она знает, когда у нас выход, и знает, когда мы возвращаемся, и стоит у ворот.
И она здоровается со всеми по имени.
Со мной — «Алекс».
В школе меня так не зовут. Тут зовут по фамилии: Уоррен на дворе, Уоррен в списке, Уоррен в отчёте, «Уоррен, пятый круг, разведка» на смотре.
Я посчитал в тот вечер, когда последний раз слышал своё имя вслух.
Считалось плохо: считать было почти нечего.
Мать — позапрошлой зимой, в Крагморе, и она говорит его иначе, чем все: коротко и с ударением, будто зовёт с другого конца двора.
Марн — там же, в храме.
Тавра меня не зовёт никак: она говорит «садись».
И всё.
Полтора года.
Я записал это число, посмотрел на него и не нашёл, что из него следует: из него ничего не следовало — имя — это звук, которым тебя окликают, и работает он одинаково, каким бы он ни был.
Строку я не стёр.
С Бартом — «Барт», и говорит она это, повернувшись к нему и глядя на него, и я не знаю, объяснил ли ей кто-нибудь, или она сама.
Я стал считать, откуда она знает имена.
Их в школе сто с лишним. Она тут второй год. Она знает, кажется, всех, включая тех, кого видит второй раз.
Я перебрал способы, которыми это можно делать, и не нашёл ни одного, кроме одного: она их просто помнит.
Я умею считать, а она умеет это.
Это оказалось умение, которого нет ни в одном списке школы, и за него никто не берёт семьдесят серебряных в год.
* * *
Между собой они разговаривают.
Заметил я это на второй седмице, и заметил как то, чего у меня в звене не было год.
Барс рассказывает, Барт слушает.
Барс говорит громко и говорит всё подряд, а Барт стоит к нему лицом и переспрашивает последнее слово, и Барс каждый раз повторяет — не раздражаясь и не объясняя, просто повторяет.
— …а он мне говорит: у тебя рука.
— …рука?
— Рука. Он говорит: у тебя рука такая, потому что ты её мажешь.
— А ты мажешь?
— Мажу, — сказал Барс. — Нея дала.
Барт подумал.
— Помогает?
— Не-а, — сказал Барс.
И оба на этом успокоились.
Я в это время сидел в трёх шагах и переписывал лист, и поднял голову один раз.
* * *
Барс при ней стал другой.
Не хуже: он так же не видит поля и так же бьёт одинаково.
Он стал больше говорить.
Раньше он рассказывал про Ойса и про щит, а теперь рассказывает про то, что она сказала, и что она сделала, и что у неё есть сестра в деревне, и что сестра приедет летом.
Я слушаю до конца, потому что перебивать его нельзя.
И вот тут я запишу то, чего не понимаю.
Мне это неприятно.
Не то, что он говорит, и не то, что она приходит. Само по себе оно мне никак: они мне не мешают, на работу это не влияет, и Барс при ней стал приходить на двор раньше, а не позже.
Неприятно — и всё.
Я проверял это трижды.
Первый раз — когда они стояли у ворот и она подала ему воду.
Второй — когда она сказала «Барт» и он повернулся к ней всем корпусом, потому что так ему слышно.
Третий — когда она сказала мне «Алекс».
Все три раза оно было одинаковое: короткое, под рёбрами, слева, и проходит за десяток вдохов.
Я записал это в лист как есть, тремя строками, с временем и обстоятельствами.
Причины не нашёл.
* * *
Вечером после третьего раза я вышел на двор один и работал у столба, пока не стемнело.
Отсчитал сто в одну точку.
Легло семьдесят четыре — больше, чем когда-либо.
Я стоял и смотрел на след на столбе и держал в голове, что у меня теперь есть двое, что список принят, что квота на шестом круге закрывается с запасом и что я за две седмицы сделал то, чего не мог сделать два года.
Потом собрал палки, отнёс их к стойке и сложил, и сложил не как попало, а как складывает тот, кто придёт сюда завтра.
Глава 37. Не окупается.
Ошибку Барт сделал на четвёртом выходе, и сделал он её так, как делает всё, — тихо.
Мы стояли на второй ветке, и я велел стоять.
Сказал я это, как говорю ему всегда: коротко, в его сторону, и стал ждать, пока он повторит.
Он не повторил.
Он в этот момент перекладывал фонарь из руки в руку, а фонарь у школьных с ручкой снизу, и, когда его перекладываешь, он на вдох закрывает тебе слух с той стороны, где кисть.
Он не услышал.
И пошёл — не вперёд, а вбок, туда, где, по прошлому разу, стоит задняя линия.
В прошлый раз она там стояла.
В этот там был поворот и за поворотом пустое, и он вышел из круга света на четыре шага, один, со светом в руке.
Ничего не случилось.
Оттуда никто не вышел, он постоял, понял, что стоит один, и вернулся, и всё заняло вдохов пятнадцать.
Но эти пятнадцать вдохов видели двое добранных.
* * *
Отчёт пишет капитан.
Я сел его писать в тот же вечер, и в отчёте есть графа, которую я знаю наизусть, — за пять лет я заполнял её сорок раз.
Отклонения от порядка хода.
Туда пишут коротко: кто, где, что.
Задняя линия покинула порядок хода в ветке два, отошла на четыре шага, вернулась самостоятельно.
Одна строка.
Она не про наказание: на шестом круге за такое не наказывают. Она про то, что человек, который читает отчёты весь год, к концу года составляет себе представление, и это представление ложится на смотр.
Я сидел с пером и считал.
Если написать как было, в бумагах Барта появится строка «покинул порядок хода». Первая за пять лет. И на смотре, где его и так никто не берёт, потому что он плохо слышит, эта строка будет второй причиной.
Если не писать вовсе — двое добранных видели, и один из них ходит с теми, кто ходит со всеми.
Значит, писать надо.
Я написал так:
Отклонение в ветке два: задняя линия не получила команду. Команда подана капитаном на ходу и не продублирована. Ошибка капитана.
Потом перечитал и добавил ещё строку: первой было мало — она объясняла, но не признавала.
Капитану известно, что задняя линия слышит хуже. Порядок подачи команд не был приспособлен.
И подписал.
* * *
Корт прочёл его вслух целиком, как читает всё.
На этих двух строках он поднял голову.
— Ты пишешь на себя.
— Так было.
— Так было, — повторил Корт. — Отклонение всё равно записывается.
— Запишите на меня.
Он посмотрел на меня довольно долго.
— Это ляжет в твой лист. К тем двум.
Он не назвал, к каким двум, и не надо было: обе стоят там с прошлого года, и одна из них мешает мне продаться дороже.
— Пусть ляжет.
Корт записал.
— Не сегодня, — сказал он и взял следующий лист.
* * *
Отчёты Корт читает вслух на дворе.
Он читает их все и читает целиком, и в тот день он прочёл и мой — при круге, при инструкторах, при тех двоих, что ходили с нами.
Ошибка капитана.
Порядок подачи команд не был приспособлен.
Барт стоял в третьем ряду и слышал.
Он подошёл ко мне вечером, к стойке, и подошёл он не сразу: сначала постоял в стороне, потом подошёл.
— Ты написал на себя.
— Написал.
— Это я вышел, — сказал Барт.
— Ты не получил команду.
Он покачал головой.
— Я не услышал. Это разное.
Я разбирал, что тут отвечать, и решил сказать как есть: он не тот человек, которому имеет смысл говорить не как есть.
— В твоём листе такой строки нет ни одной за пять лет. В моём их уже две. Третья мне стоит меньше, чем тебе первая.
Барт слушал, повернувшись ко мне.
— Ты посчитал, — сказал он.
— Посчитал.
Он подумал.
Он думал долго — я успел домотать руку и завязать, — и потом сказал:
— …меньше?
— Меньше.
— Ага, — сказал Барт.
И пошёл.
Он не сказал ни «спасибо», ни «зря», и я в тот вечер записал этот разговор себе как «принято» и вернулся к листам.
* * *
Цену я посчитал заранее, ещё когда сидел с пером.
В моём листе к смотру будет три строки: «не выполнил распоряжение», «был прав» и «ошибка капитана».
Первая и третья — против меня. Вторая — не в счёт, потому что покупателю неудобно.
Что это стоит в деньгах, я не знаю: никто не знает, сколько стоит строка.
Что это стоит в местах, я прикинул: тех, кого берут в знамёна, читают по листам, и лист с двумя такими строками — это лист, который откладывают.
Я всё это сложил и написал в отчёте то, что написал.
Не потому, что пожалел.
Я это разобрал в тот же вечер и разобрал честно: если бы строка легла на Барта, он на смотре не получил бы ничего, и осенью, на выпуске, его взяли бы в гильдию последним и на худших условиях. А мне такая строка стоит меньше: у меня их и так две, и третья ничего принципиально не меняет.
То есть я взял на себя то, что мне дешевле нести.
Расчёт был правильный, и он сходился, и я лёг спать довольный.
* * *
С Барсом вышло иначе, и вышло дороже.
Барс платник.
За школу за него платит семья — они с северной окраины, отец с братом держат две мастерских, — и платят они ровно за школу и ни за что больше.
Настойки в это не входят.
Я узнал об этом, когда он на пятом выходе к третьему колоколу перестал держать.
Он принял два удара нормально, а на третьем рука ушла — не сломалась, а именно ушла, как уходит рука у обычного человека, — и он отскочил, и на его месте образовалась дыра, и дыру закрывал я, и закрывал плохо, потому что я не защитник.
Наверху я спросил.
— Ты настойки пьёшь?
— Пил, — сказал Барс.
— А сейчас?
— Сейчас нет.
— Почему?
Барс пожал плечами.
— Дорого. Отец говорит: у тебя и так само пошло.
* * *
Дальше я считал два дня, и считал тщательно: суммы были не маленькие.
Барсу нужно десять настоек в месяц, чтобы держать то, что у него есть. Не расти — держать.
Десяток стоит три и шестьдесят в лавке и три двадцать у Кира.
Три двадцать в месяц — это тридцать восемь серебряных в год.
Тридцать восемь — это больше половины того, что у меня проходит через руки за год.
Я стал искать, где взять.
Нашёл три места.
Первое: сократить своё. Тавра ставит мне два направления, оплачены они дедом, и настойки я беру сверх — тридцать пять в месяц вместо десяти. Если сократить до двадцати, освободится серебряных пятнадцать.
Второе: брать больше ночных.
Третье: перестать откладывать те два серебряных в месяц, которые я откладываю с зимы на обмотку, на новый доспех и на то, чтобы к выпуску иметь хоть что-то своё.
Я взял из всех трёх понемногу.
Сократил своё до двадцати пяти. Стал брать по три ночи в месяц вместо двух. Отложенное перестал откладывать.
Насчиталось.
* * *
Про то, что мне сказала Тавра весной, я в те два дня вспомнил один раз.
Это от жара. Рано. Сбавь на год.
Я тогда сказал «хорошо» и соврал, и она это увидела и сказала, что сказала.
Теперь я сокращал своё не потому, что сбавляю, а потому, что деньги нужны на чужие.
Разница в намерении есть.
Разницы в теле нет никакой.
Я это заметил, посмотрел на тыльную сторону левой руки — жилы стоят отчётливее, чем год назад, и пальцы к утру по-прежнему не докладывают, что они есть, — и всё равно сделал так, как посчитал.
* * *
Первый десяток я взял у Мелвы: у Кира в тот день было пусто.
Она отсчитала десять и стала считать сдачу, и на середине остановилась.
— Тебе двадцать пять и десять?
— Двадцать пять мне. Десять не мне.
Мелва подняла глаза.
— Кому?
Я стал считать, отвечать или нет, и посчитал, что она всё равно не отдаст, пока не ответишь: она два года не отдаёт, пока не ответишь.
— Человеку из моего состава. У него держать пошло само, и он бросил пить, потому что дорого.
— Само пошло, — повторила Мелва.
— Само.
Она отсчитала десять в отдельный мешочек и завязала его отдельно.
— Этому давай. А себе двадцать.
— Мне двадцать пять.
— Двадцать, — сказала Мелва и подвинула сдачу.
Она пересчитала её дважды, второй раз вслух, и во второй раз вышло на пять медных больше, чем в первый, и она это заметила и начала заново.
Я взял два мешочка и вышел.
К Киру я в тот же вечер зашёл и добрал свои пять.
* * *
Барсу я сказал коротко, у стойки.
— Настойки я тебе беру. Десять в месяц.
Барс посмотрел на меня.
— А чего?
— Потому что ты держишь. Если не будешь держать, ты мне не нужен.
Это была правда, и сказать это было проще всего, и я сказал именно это.
Барс подумал.
— Ага. Ну ладно.
И взял свёрток.
Он не сказал «спасибо» и, кажется, не понял, сколько это стоит: он платник, у него в голове настойки — это то, что дают, а не то, что покупают.
Я тогда решил, что это к лучшему: человек, который не понимает, сколько ему дали, не будет чувствовать себя обязанным, а обязанный человек работает хуже.
* * *
Дальше я стал ждать отдачи: я всё считаю и всё жду.
Формула у меня простая и работает пять лет: польза покупает место рядом. Ты приносишь пользу — тебя держат. Ты приносишь больше — тебя держат крепче.
Значит, если я вложил в Барса тридцать восемь серебряных в год, а в Барта — строку в своём листе, то должно вырасти то, ради чего я вкладывал.
Я даже расписал, что именно должно вырасти.
Барс должен держать дольше и чаще. Это проверяется: я считаю принятые удары за выход.
Барт должен реже терять команду. Это тоже проверяется: я считаю случаи, когда он встал не туда.
Я вёл этот счёт три месяца.
Вот что вышло.
Барс за три месяца стал принимать не больше и не чаще: как принимал четыре-пять за выход, так и принимает. Настойки не сделали его лучше — они сделали так, что он не перестал.
Барт стал терять команду реже, и заметно, — но не потому, что он стал лучше слышать. Потому что я стал говорить по три слова и ждать, и это я поменял в себе, а не в нём.
То есть по обеим строкам роста — ноль.
Я перепроверил дважды и на третий раз перестал.
* * *
А выросло другое, и оно не имело графы.
Барс стал приходить на двор раньше меня.
Он приходит и работает у столба, и работает он по-прежнему плохо, но приходит он не тогда, когда все, а тогда, когда я, и я не помню, чтобы я его об этом просил.
Барт стал ходить со мной в кладовую.
В кладовой раз в две седмицы сдают и получают снаряжение, и это делает капитан. Барт ходит со мной и стоит рядом, и один раз, когда кладовщик стал считать нам меньше, сказал вслух:
— Шесть.
Кладовщик посмотрел на него и пересчитал, и было шесть.
Барт мне про это ничего не сказал, и я узнал бы об этом, только если бы сам считал, а я в тот раз не считал: смотрел в лист.
И третье, которое я записал последним и не знал куда.
Они называют меня капитаном.
Не в отчёте — в отчёте так и положено. В разговоре.
«Капитан сказал». «Спроси у капитана». «Мы с капитаном ходили».
Я это услышал в первый раз от Барса, когда он говорил Нее, и во второй — от Барта, когда он говорил чужому у стойки.
В моём звене на четвёртом круге меня так не называл никто.
Там я был капитан по бумаге, и это все знали, и никто ни разу не сказал этого вслух, потому что говорить было незачем.
* * *
Один раз я попробовал это посчитать.
Сел вечером, взял лист и стал сводить: сколько я в них вложил и что получил.
Вложено: тридцать восемь серебряных в год, строка в листе, три месяца перестроенной речи, два колокола в кладовой каждые две седмицы.
Получено: рост по умениям — ноль. Рост по потерянным командам — мой, не их. Квота закрывается на четверть быстрее, но это потому, что я стал лучше ставить людей, а не потому, что люди стали лучше.
Внизу оставалось место, и туда просилось то, чего у меня в листе не было.
Что Барс приходит раньше.
Что Барт считает вслух, когда считает кладовщик.
Что меня называют капитаном.
Я подержал перо и не написал.
Не потому, что не хотел. Я не знал, в какую сторону это писать: в приход или в расход.
Приход — это то, что можно потратить. Это нельзя потратить.
Расход — это то, что ушло. Это не ушло.
Я посидел ещё сколько-то, свернул лист и убрал, и лист этот у меня так и лежит незаконченным — единственный из всех, что я вёл за пять лет.
* * *
Письмо пришло в середине зимы, и почерк был материн.
Она пишет коротко: пишет между делом. Про то, что зима сухая и дров хватило. Про то, что у Насти мальчик и что принимала Лиза, а мать стояла рядом и не вмешалась ни разу, и что это она отметила отдельно. Про то, что отец с осени ходит с обозом до соседей и обратно, и что платят там меньше, но ходить ближе.
А потом — две строки про гнездо.
Две строки. За пять лет — ни одной, а тут две.
Ящиков под навесом у второго дома стало пять вместо восьми. Увезли их зимой, ночью, на двух телегах. Вход держат по-прежнему, и держат те же двое, и им по-прежнему платят.
Я перечитал это шесть раз.
В деревне пишут не о том, чего нет. Значит, кто-то в Крагморе считает ящики — считает не первый месяц, раз заметил, что их стало на три меньше, — и этот кто-то рассказал матери, а мать написала мне.
И ещё одно, которое я подержал дольше.
Из Крагмора шесть лет не выходит ничего. Корыта пустые, привоза нет, отряд Хада на подённой.
Ящики выходят.
* * *
В конце, отдельной строкой и без всякого захода перед ней:
«Отец спрашивал, когда у тебя выпуск».
Всё.
Ни «приезжай», ни «мы ждём», ни «он просил написать».
Я сидел с этим листом дольше, чем сидел с любым отчётом за этот год, и разбирал в нём одну строку: в строке два человека.
Отец спросил. Мать написала.
Отец за пять лет не передал мне ни одного слова. Мать за пять лет не передала мне ни одного отцовского.
Отвечать тут не на что: вопроса в письме нет. Есть сообщение, что вопрос был задан, и задан он был не мне.
Я всё-таки ответил, и ответил в тот же вечер, и написал четыре строки.
Три были про то, что у меня всё хорошо: что я хожу капитаном, что квота закрывается раньше срока и что доспех цел.
Четвёртая была такая:
Последний день лета.
* * *
Добранные к третьему месяцу стали приходить сами.
Это я тоже посчитал, потому что это было первое за три года, что пошло в мою сторону без того, чтобы я это устраивал.
Устроено это просто и никакой приязни в себе не содержит.
Квота на шестом круге — восемнадцать за год, из них десять командных. Тот, у кого нет состава, закрывает её только тем, что его добирают, а добирают его те, кто выходит часто.
Мы выходим чаще всех в круге: у нас трое своих, мы берём всё, что дают, и мы ни разу не вернулись без нормы.
Значит, идти с нами — это закрыть свою квоту раньше.
Первым пришёл тот, кого я в первый раз взял за четвёртую долю.
— Вы когда следующий берёте?
— Через три дня.
— Я пойду.
— Я тебя ещё не звал.
— Ну так позови.
— А чего ты к нам идёшь? У Гурта доля больше.
Он подумал.
— На тебя смотреть неинтересно, — сказал он.
— Это как?
— Ну вот у Гурта интересно. У него всё время что-нибудь происходит. А у тебя не происходит ничего: пришли, взяли, ушли. Скучно.
И пошёл.
Мне это уже говорили. Два года назад, во дворе, про палку, и слово тогда было «неудобно», и говорил его Тобб, и говорил в укор.
Я позвал и заплатил ему пятую долю вместо четвёртой, и он не спорил.
Вторым пришёл человек с пятого круга — тот самый возраст, в котором я год назад стоял у доски и ждал, пока меня впишут пятым.
Он спросил, можно ли ему шестым.
Я посмотрел на него и стал считать, и поймал себя на том, что считаю не то, что считал бы год назад.
Год назад я посчитал бы, силён ли он.
Я считал, будет ли он орать, когда Барт переспросит.
* * *
Тон у нас появился к концу третьего месяца.
Я его узнал сразу: слышал такой раньше — два года назад, у стены кладовой, где собирались просто так.
Спорят они о ерунде.
В тот вечер спорили про то, можно ли есть то, что варят в мастерских при переработке, если очень голодный.
— Там же орган.
— Там не орган. Там то, что после.
— После орган.
— Ты бы стал?
— Я бы стал, — сказал Барс. — За деньги.
— За сколько? — спросил один из добранных, который в тот месяц ходил с нами трижды.
Барс подумал.
— За серебряный.
— За серебряный я бы сам съел, — сказал добранный.
Барт слушал, повернувшись к говорящему всем корпусом, и в конце сказал:
— …за серебряный?
— За серебряный, — сказал Барс.
— Дорого, — сказал Барт.
И все засмеялись, включая того, кто не понял, над чем.
Я сидел с краю и переписывал лист: сдавать его утром, а вечер у меня один.
Поднял голову дважды.
* * *
Фонарь я купил в конце третьего месяца, у Хорма.
Школьный фонарь с ручкой снизу, и его надо держать кистью, и, когда его перекладывают, он на вдох закрывает слух с той стороны.
У Хорма были с боковой дужкой — такие вешают на пояс или несут на согнутой руке, и кисть остаётся свободной.
Он назвал цену раньше, чем я договорил вопрос.
Один и десять.
Это дороже, чем стоит фонарь, и я это знал, и он знал, что я знаю.
Я взял и отнёс его в кладовую и сказал, что это в наш ящик.
Барту я ничего не говорил.
Он взял его на следующем выходе — подошёл к стойке, посмотрел, взял верхний, поставил на место и взял этот.
Не спросил, откуда.
Повесил на пояс, попробовал повернуться, попробовал переложить — и не переложил — перекладывать было не нужно, — и пошёл к воротам.
Глава 38. Подпись.
К Ферису я хожу раз в полгода.
Это у меня заведено с того лета, когда он спросил, кто за меня отвечает, и я перебрал четверых и вычеркнул всех.
Хожу я не просить.
Я прихожу, стою у входа во двор, где он работает, и жду, пока он посмотрит в мою сторону, и спрашиваю одно: «Ничего не изменилось?»
Он отвечает движением: качает головой и возвращается к своему.
Так было четыре раза.
На пятый — в начале осени, на шестом круге — он не качнул головой.
Он отложил то, что держал в левой, взял тряпку правой и вытер руки, и на это ушло время, и я смотрел, как он это делает, — он никогда ничего не откладывает, чтобы взять другое: он двурукий в быту и берёт всё сразу.
— Приходи завтра, — сказал Ферис.
— Завтра?
— Утром.
Он взял обратно то, что отложил.
Я стоял ещё вдоха три: мне надо было спросить главное, и я его спросил.
— Кто?
Ферис не ответил.
* * *
Кетта я нашёл на другой день, до колокола, у северной двери, где он ходит свой круг.
Я не стал заходить издалека.
— Наставник Кетт.
— М.
— Это вы?
Он шёл, и я шёл рядом, и он ответил не сразу — шагов через десять.
— Я, — сказал Кетт.
— Почему?
Он прошёл ещё шагов десять.
— Ты шестой круг.
Я стал разбирать это на ходу и разобрал плохо: в этом ответе не было ни одной причины — шестой круг у нас в этом году у семнадцати человек.
— Вы мне отказали.
— Отказал.
— Пять лет назад.
— Пять, — согласился Кетт.
Он остановился.
Он останавливается редко: он разговаривает на ходу и уходит посреди разговора, и за пять лет я видел, как он останавливается, дважды.
— Я сказал «не сейчас, не с твоим кругом», — сказал Кетт. — Ты помнишь это как «никогда».
— Я помню это как «нет».
— Это твоё дело. Я говорю то, что говорю.
И пошёл дальше.
Я шёл рядом и молчал, и молчал я потому, что у меня в голове разваливалось то, что стояло пять лет.
Я его отказ вычеркнул полтора года назад. Я это помню точно — записал: перестать держать, что он передумает, — и на то, чтобы вычеркнуть, у меня ушло полтора года.
Он ничего не передумывал.
Он просто дождался круга, который назвал сам.
* * *
Дальше он сказал то, ради чего, наверное, и остановился в тот раз.
— Ферис берёт троих в год, — сказал Кетт. — За тебя платить не надо: у тебя оплачено. Ему нужен не платёж.
— А что?
— Чтобы кто-то сказал, что ты не покалечишься и не покалечишь.
Он прошёл ещё сколько-то.
— Бумагу твоей конторы он не взял.
— Он мне не говорил.
— Он и не скажет. Он это мне сказал.
Я шёл и считал, и считалось у меня плохо.
Бумагу конторы Ферис не взял два года назад — это я знал: она у него лежала, и он её вернул, ничего не объяснив.
Значит, дед не купил мне это.
Значит, за меня сказал человек, который берёт одного ученика в год, ходит по кругу и уходит посреди разговора.
— Что вы ему сказали?
Кетт посмотрел вперёд, на ворота.
— Что ты не побежишь, — сказал он.
* * *
Про жар он заговорил сам, на другом круге, и заговорил так, как говорит всё, — на ходу и не глядя.
— Ты у Тавры сколько берёшь?
— Два. Видеть и ловить.
— Дыхание?
— Идёт.
— Сколько раз в месяц?
Я сказал: шесть-семь.
Кетт кивнул.
— Теперь слушай, — сказал он. — Это тебе никто не скажет, потому что за это не платят.
Он прошёл шагов пять.
— Жара у человека не бесконечно.
Я стал ждать продолжения, и продолжение было короткое.
— Он один. Ты его гонишь в глаза — он идёт в глаза. Гонишь в руки — идёт в руки. Больше, чем есть, не будет.
— А растёт?
— Растёт. Пока ты растёшь.
Он повернул на углу.
— И вот тут смотри. Пока ты растёшь, ты его делишь. Сколько положил в глаза — столько не легло в мышцы. Взял рано — отнял у того, кем станешь.
Я шёл рядом и складывал это, и складывалось оно быстро: я это уже слышал — по кускам, от разных людей, за два года.
Тавра: пока растёшь — встанет криво.
Тавра: это от жара, рано, сбавь на год.
Тавра: у этого лекаря нет.
И вот теперь целое.
— То есть если я возьму сейчас третье, я его возьму у себя же.
— Да.
— На сколько?
Кетт посмотрел на меня.
— Никто не считает. Считают потом, когда встало.
Я спросил то, что спрашивать, наверное, не следовало, и спросил потому, что спрашивать я теперь стараюсь сразу.
— А вы откуда знаете?
Кетт шёл ещё шагов десять.
Потом поднял левую руку и показал.
Я видел эту руку пять лет каждый день и ни разу на неё не посмотрел.
Кисть у него не разгибается до конца. Не сильно — на палец, — и оттого он всё берёт чуть сбоку, и оттого он держит палку не так, как учит держать нас.
— Слышать, — сказал Кетт. — Я взял в четырнадцать. Тогда думали, что чем раньше, тем лучше.
— И слышите?
— Слышу. Лучше всех в этом городе.
Он опустил руку.
— И вот это, — сказал он, — тоже.
Он ушёл в дверь.
Я стоял на дворе и складывал: человек, который слышит лучше всех в городе, двадцать лет ходит по кругу вдоль стены и учит детей считать вдохи, потому что рука у него берёт чуть сбоку.
Складывалось это в одно, и я это записал вечером.
Умение отдают не деньгами.
А потом приписал ниже вторую строку: первая была общая, а мне нужна была моя.
У меня пока ничего не встало.
* * *
Считал я в тот вечер долго, и считал я не то, что он сказал.
Я стал считать отдачу.
Три направления против двух — это на треть больше. Парный клинок без скорости — половина смысла, а со скоростью — целый. Ферис берёт троих в год, и, если я не возьму сейчас, следующий раз будет в лучшем случае через год, а через год я выпущусь, и Фериса у меня не будет вовсе.
Значит, брать надо сейчас.
Про то, что я это возьму у себя, я записал отдельной строкой и приписал сбоку: отдаст ли — неизвестно, а не взять — точно потерять.
Строка была верная.
Я перечитал её и остался при своём, и лёг довольный: за один день у меня появилось то, чего не было пять лет.
* * *
Утром я пришёл к Ферису.
Двор у него маленький, утоптанный, и в нём стоят две стойки: на одной одиночное железо, на другой — парное, короткое, тупое, по весу как настоящее.
Он взял два и кинул мне два.
Ловить пришлось двумя руками, и правой я поймал, а левой поймал плохо, за середину.
Он это увидел.
Ничего не сказал.
Потом встал напротив.
Я стоял против человека, который старше меня вдвое, ниже на полголовы и держит два коротких так, как держат вилку и нож, — то есть не думая о том, что их два.
— Иди, — сказал Ферис.
* * *
Вышло не то, чего я ждал.
Два года назад, когда он показал мне это в первый раз, я проиграл потому, что тело не поспевало за головой: я знал, что надо делать, и рука делала это на полвдоха позже, и он входил в это полвдоха.
С тех пор я стал быстрее.
Быстрее я стал не на глаз, а на числа: я мерю удары в столб, я мерю, сколько выдерживаю, я знаю, что за два года у меня семьдесят четыре из ста вместо шестидесяти одного.
И в это утро тело успевало.
Проиграл я иначе.
Я пошёл вперёд и повёл правой, как веду всегда, — и левая пошла следом, за правой, повторяя её движение с задержкой.
Он вошёл именно туда — в промежуток между ними.
Второй раз я попробовал вести левой, а правой держать.
Левая ведёт хуже, и он вошёл в неё.
Третий раз я развёл руки и попробовал делать ими разное — и в тот момент, когда я об этом подумал, у меня остановились ноги.
Он тронул меня в грудь тупым концом и отошёл.
— Ещё.
Ещё было шесть раз, и все шесть я проиграл, и все шесть — по-разному, и ни один не был похож на то, как я проигрывал два года назад.
* * *
Он остановил на седьмом.
— Ты дерёшься одной рукой, — сказал Ферис. — Двумя железками.
— Я знаю.
— Знаешь, — согласился он. — А делаешь так.
Он подошёл к стойке, положил одно из своих на неё и остался с одним.
— Смотри.
Он взял с полки кружку и нож — те самые, которыми, наверное, ест, — и сделал то, что делает каждый день: отрезал кусок от того, что лежало в тряпке, поддел его, поднял кружку, отпил, поставил, отрезал ещё.
Обе руки работали, и работали они не по очереди.
— Вот это. А не то, что ты делаешь.
— Так это еда.
— Это руки, — сказал Ферис.
Он вернул нож на место.
— Тебе не две руки нужны. Тебе надо, чтобы они перестали спрашивать друг у друга.
* * *
Первое упражнение он дал в конце и дал его без объяснения.
Он взял с полки два камня — гладких, речных, с кулак, — и положил передо мной.
— Бери.
Я взял.
— Теперь так.
Он показал: подбросить правой невысоко, поймать той же; подбросить левой, поймать той же. Потом — правой подбросить, левой поймать. Потом обе разом.
Первые три вышли.
На четвёртом левая полетела туда, куда шла правая, и оба камня столкнулись в воздухе и упали.
— Ещё.
Я поднял и повторил, и уронил на шестом.
Он смотрел, наверное, четверть колокола, и за эту четверть я уронил восемнадцать раз.
Потом сказал:
— Каждый день. Двести.
— Сколько?
— Двести. Пока не перестанешь думать, какая из них какая.
Я стоял и держал в руках два камня.
Я умею считать сотнями: сто ударов в столб, сотня вдохов на счёте, восемь сотен после тепла.
Двести бросков — это, наверное, четверть колокола в день, и это не работа.
Я это прикинул: дёшево.
К концу той седмицы я понял, чего это стоит: не рук, а головы. К сотне у меня начинала болеть не кисть, а то место за глазами, которое болит, когда весь вечер сводишь два листа.
* * *
Дальше он назначил мне занятия — два в седмицу, утром, до колокола, — и не назвал цены, и я спросил сам.
Он посмотрел на меня и качнул головой.
— За тебя сказали, — сказал Ферис.
И взял со стойки то, что положил.
* * *
Домой я шёл и разбирал, и разбиралось плохо: не сходилось арифметически.
Два года назад я посчитал, что поручителя нельзя купить, и это оказалось единственным в городе, чего нельзя.
Тогда я вычеркнул четверых.
Кетт стоял в этом списке первым, и я его вычеркнул первым же, и вычеркнул навсегда — потому что он мне отказал, а отказ у меня всегда значит «нет».
Он подписался за меня, не сказав мне об этом, за человека, которому пять лет отказывал, — и подписался не деньгами.
Денег у него никаких нет: наставник в школе получает меньше, чем берёт Тавра за десять занятий.
Он поставил своё имя.
Я стал считать, чего это ему стоит, и посчитал: если я на первом же занятии кому-нибудь разобью голову или разобьют мне, скажут не «Уоррен полез», а «Кетт сказал».
То есть он взял на себя строку.
Ровно то, что я месяц назад сделал для Барта, — и сделал я это тогда по счёту: потому что мне дешевле нести.
Кетту это не дешевле. Ему это ничего не стоило бы, если бы он просто ничего не делал.
* * *
Отблагодарить я попробовал через две седмицы, и попробовал: не мог иначе — у меня всё, что получено, должно быть чем-то закрыто, иначе оно висит.
Способов я перебрал четыре.
Деньги — нельзя. Он наставник, ему платит школа, и предложить ему серебро — это то же самое, что сказать вслух, что я считаю его бедным.
Работа — нечего предложить. Всё, что я умею, он умеет лучше и делает это двадцать лет.
Сведения — единственное, что у меня есть настоящего. Я знаю в учебном три места, которых нет в описи, и знаю, где в нижних течёт по весне.
Слова — то, чего я не умею.
Я выбрал сведения.
Я дождался его на круге и пошёл рядом и рассказал: три места, где они, чем отличаются от описи, и почему их не внесли — потому что описи делают раз в несколько лет, а кровля просела позже.
Кетт выслушал до конца.
— Хорошо.
— Вам это пригодится?
— Нет, — сказал Кетт.
Он прошёл шагов пять.
— Я туда не хожу двадцать лет. Я наставник.
Я понял, что промахнулся, и стал искать, чем ещё, и не нашёл: три остальных способа я уже вычеркнул.
— Тогда что мне сделать?
Он остановился второй раз за месяц.
— Ничего, — сказал Кетт.
— Так не бывает.
— Бывает. Ты просто не умеешь это принимать. Научишься — расплатишься.
И ушёл посреди разговора, как уходит всегда.
Я стоял на дворе и разбирал последнюю фразу, и разбирал её, наверное, три дня, и разобрал так: он назначил цену, только назвал её словом, которого я не понимаю.
Значит, платить я буду тогда, когда пойму.
Это меня успокоило: неоплаченное, у которого есть срок, — это уже не висящее. Это отсроченное.
* * *
Барт с Барсом узнали на третий день, и узнали не от меня.
Кир открыл ставку на то, сколько я продержусь у Фериса, и по этой ставке в школе узнали всё, включая то, что за меня поручился Кетт.
Барс подошёл на дворе.
— Ты к Ферису ходишь?
— Хожу.
— Это который парный?
— Который парный.
Барс подумал.
— А это дорого?
— Дорого, — сказал я. — Мне бесплатно.
— Ага. Ну хорошо.
И пошёл к столбу, и на этом его интерес кончился: для Барса всё, что не про руку и не про Нею, кончается быстро.
Барт спросил на другой день и спросил иначе.
— …бесплатно?
— Бесплатно.
Он подумал.
— За тебя сказали, — сказал Барт.
Он сказал это не как вопрос.
Я разбирал, откуда он знает слово, которым мне это сказал сам Ферис, и разобрал: он и не знал. Он сказал то же самое, потому что тут это называют одним способом.
— Сказали.
Барт кивнул.
— Это хорошо.
И больше про это не говорили.
* * *
Вечером я сел с шестой дощечкой и стал писать итог этой седмицы: итоги я пишу всегда.
Написалось так.
Парный клинок: начат. Ферис, два в седмицу.
Оплаты нет. Поручитель — Кетт.
Я посмотрел на две строки и подумал, что вторая — самая дорогая строка за пять лет, потому что за неё не заплачено ничего.
Потом подумал ещё и понял, что «дорогая» тут не то слово.
Дорогая — это про цену.
А цены у неё нет: её нельзя было купить, и я её не купил, и, значит, она не покупка.
Я не нашёл, куда это положить: графы для этого у меня нет — я это уже заметил месяц назад, когда сводил лист про Барта и Барса и не дописал его.
Тогда я поставил перо и не написал.
В этот раз я написал.
Написал я в приход.
Приход: занятия у Фериса — два в седмицу, бесплатно. Полтора серебряных за занятие. За год — сто двадцать.
Строка сошлась, столбик сошёлся, и всё встало на место, и я на этом успокоился и лёг.
Глава 39. Три вещи вместо одной.
Через два месяца у Фериса я перестал ронять камни.
Двести бросков в день, каждый день, кроме тех, когда я под землёй, — и на шестьдесят второй день я поймал двести подряд и понял это только на счёте сто девяносто: до этого не считал.
Я пришёл к нему и сказал.
— Хорошо, — сказал Ферис.
Он положил передо мной три камня.
* * *
С железом к тому времени у меня выходило вот что.
Я мог стоять против него дольше, чем в первый день: не семь разменов, а двадцать с чем-то.
Я перестал вести левую за правой.
Я научился держать вторую руку так, чтобы она не мешала первой, и это оказалось не мелочью: пока рука мешает, ты дерёшься хуже, чем одной, потому что вторая занимает место.
И на этом всё.
Я стал считать, чего у меня нет, и стал считать не в спарринге, а в деле.
Дело было такое.
В конце осени мы взяли командное — гнездо района, два дня, разряд на шестерых, — и я в первый раз пошёл вниз с парным.
Мне выдали два коротких: на шестом круге железо дают по списку, и парное дают тем, у кого стоит отметка учителя.
Отметка у меня стояла.
* * *
Первый боковой я работал как всегда, и как всегда — не вышло.
Я привык входить сбоку и бить один раз в то место, которое нашёл. Один удар — один ответ: взяло или не взяло.
С двумя это не так.
Я вошёл, ударил правой — не взяло, скользнуло, — и в это время левая, вместо того чтобы добрать сверху, сделала то, что делала всю мою жизнь: подстраховала правую и пошла туда же.
Оба удара легли в одно место.
Это то же самое, что бить одной, только теперь я делаю это дважды и оба раза наполовину.
Оно развернулось быстрее, чем я успел развести руки.
Меня достали — вскользь, по бедру, и не порвало даже штанины, — и это был первый раз за год, когда меня вообще достали.
Второго я взял тем, чем брал всегда: одной, сверху, всем весом.
Взял с одного.
* * *
На второй день, на четвёртой ветке, вышло хуже.
Тягунов было трое, и трое тягунов в узком — это то, где отряд стоит, а не идёт.
Тягун не бросается. Он идёт и не останавливается, и это всё, что он делает. Спина у него в буграх, бугры — кость, и бить его по хребту — то же самое, что бить в стену; берут его снизу, из-под брюха, и берут вдвоём: один держит линию, второй режет.
В узком с линии не сойти.
Барс встал в проходе и принял, Барт положил свет низко, добранные держали бока, и всё это было сделано так, как я велел, и сделано правильно.
А я не закрыл свою сторону.
Я вошёл сбоку, как вхожу, и повёл правой, и в этот раз решил не подстраховывать — развести руки, как учит Ферис, — и на развороте потерял полвдоха.
Полвдоха в узком — это чужой удар.
Достали не меня. Достали добранного, который стоял справа: он в этот момент делал то, что делал бы я, если бы я был на своём месте, и делал он это хуже, потому что он не разведчик и не должен.
Кисть ему рассекло по тыльной стороне.
Мы вышли, ему промыли и замотали, и он сказал, что до седмицы пройдёт, и оно прошло.
На выходе он сказал ещё одно, и сказал не мне, а Барсу, и сказал не зло:
— Капитан ваш чего-то мудрит.
Барс ответил — я слышал, я стоял в шести шагах:
— Он не мудрит. Он учится.
И на этом кончилось.
* * *
Наверху я сел и стал считать, и вышло неприятно.
За два дня я работал восемь раз.
С двумя — пять раз, и из пяти чисто взял два.
С одной — три раза, и все три чисто.
Я мерил себя в столбе всю жизнь и знаю, что за два года стал быстрее и точнее, а тут получалось, что я стал хуже.
Не «не лучше». Хуже, чем был весной, когда ходил с одним.
Я это записал и на другой день пошёл к Ферису и сказал.
* * *
Ферис слушал молча.
Потом взял со стойки два коротких, кинул мне одно и остался с одним.
— Иди.
Я пошёл, и он взял меня на четвёртом размене.
Он взял меня одним, стоя ко мне боком, и взял так же легко, как берёт двумя.
— Ещё.
Ещё было четыре раза, и все четыре он взял меня одной рукой.
Потом положил своё и сел на чурбак.
— Ты думаешь, что два лучше одного, — сказал Ферис.
— Мне так сказали в девять лет.
— Кто?
— Отец. Он сказал: два клинка — это когда ты быстрее того, кто напротив. А если не быстрее, тебя разменяют.
Ферис кивнул.
— Он тебе всё сказал. Ты услышал половину.
* * *
Дальше он объяснил, и объяснял он дольше, чем за всё время до того.
Два коротких дают три вещи, и все три ты получаешь только вместе.
Первая — ты бьёшь чаще. Это и так понятно, и это то, ради чего к ним идут.
Вторая — ты держишь и бьёшь одновременно. Одной рукой ты либо бьёшь, либо закрываешься; двумя — делаешь и то и другое, но только если руки не спрашивают друг у друга.
Третья — и вот она главная — ты видишь два места сразу.
— Одной рукой ты выбираешь одно место и идёшь в него, — сказал Ферис. — Двумя ты должен видеть два и решать между ними на ходу. Если видишь одно — ты дерёшься одной. Двумя железками.
Он сказал это теми же словами, что и в первый день.
— И как это видеть?
— Никак. Это не от рук.
Он показал на глаза.
— Ты видишь на сорок шагов лучше меня. И в двух шагах ты не видишь ничего, кроме того, куда сам собрался.
* * *
Я разбирал это три дня и на третий день понял, что мне надо, и сходилось у меня следующее.
Чтобы парный клинок был лучше размена, нужно:
бить чаще — это скорость;
держать и бить — это руки, и это Ферис даёт;
видеть два места — это восприятие, и не то, которым я смотрю на сорок шагов, а другое, ближнее.
Скорость и восприятие — это то, что ставят за деньги.
За скорость Тавра берёт как за отдельное направление. Ближнее восприятие — это её же «ловить», только не наполовину, как у меня, а до конца, и до конца оно идёт не год.
То есть парный клинок, за которым я шёл два года и который я держал целью, — это не цель.
Это третья часть цели.
За первые две я ещё не платил.
* * *
Тавра назвала цифру, не отрываясь от тетивы.
— Скорость я не ставлю, — сказала она. — Скорость ставит Гилм, у него дороже.
— Сколько?
— Девяносто в год.
Я стал считать.
За меня платит дед — два направления, оплаченные вперёд, и оплата идёт третий год.
Просить у него третье — значит написать в контору письмо, а письмо в контору — это то самое, чего я не делал ни разу за три года: там всё делалось без меня и до меня.
Значит, платить самому.
Девяносто в год — это два года того, что у меня проходит через руки.
Я стал искать, где взять, и нашёл только одно место: перестать платить за настойки Барса и перестать брать своё.
Я это посчитал и посмотрел на счёт и понял, что тут нечего решать: решать буду не я, а арифметика — девяносто у меня нет и не будет.
Тогда я стал искать, что можно взять дешевле.
И взял «ловить» до конца — то, что у меня уже стоит наполовину. Тавра берёт за продолжение вдвое меньше, чем за начало, потому что начало — это самое дорогое.
Тридцать пять в год.
Это я нашёл: сократил своё до пятнадцати настоек в месяц, взял четыре ночи вместо трёх и перестал чинить старое, а стал донашивать.
Мелва отсчитала пятнадцать и посмотрела на меня.
— А тому?
— Тому десять.
— А себе пятнадцать было двадцать пять.
— Было.
Она стала считать сдачу и на середине остановилась.
— Ты растёшь, — сказала Мелва. — Тебе сейчас надо больше, а не меньше.
— Мне надо взять третье.
— Кому надо?
Я стал отвечать и обнаружил, что отвечать нечего: «надо» у меня стоит в счёте, а в счёте у меня стоит то, что я туда сам поставил.
— Мне, — сказал я.
Мелва досчитала сдачу, второй раз вслух, и подвинула её.
— Ну хорошо.
Она сказала это так, как говорят, когда спорить не собираются, и я вышел и по дороге отметил, что это второй человек за месяц, который со мной не спорит.
Первым была Тавра.
Она в тот раз тоже не спорила: она сказала, что скорость ставит Гилм, и назвала цену, и не сказала ни слова про то, много это или мало для того, у кого пальцы к утру не докладывают, что они есть.
Я тогда решил, что ей всё равно.
Потом подумал ещё и решил иначе: она уже сказала. Один раз, весной. Она предупреждает один раз — так же, как объясняет ровно на уплаченную сумму.
* * *
Дальше пошли месяцы, и в месяцах было одно.
Я проигрывал.
Не Ферису — с ним я и так проигрываю, и это работа.
Я проигрывал в деле.
Первый месяц: пять раз из десяти вторая рука шла за первой. Я это выправил.
Второй: я стал разводить руки нарочно и получил другое — стал медленнее на первом ударе: думал про второй. Меня дважды достали.
Третий: перестал думать про второй, и вторая перестала работать вовсе.
Четвёртый: научился одному приёму — уход вбок и два коротких по дуге, — и он пошёл, и я взял им семерых подряд.
Пятый: он перестал работать.
Вот на этом я задержался дольше всего.
Приём не сломался и не забылся. Я делал его так же и в том же месте, и на восьмом он не сработал, и на девятом тоже.
Я пошёл к Ферису.
— У приёма есть срок, — сказал Ферис.
— В каком смысле срок?
— В прямом. Зверь один раз тебя видел. Второй раз он видел. На третий он тебя ждёт.
— Они не помнят.
— Они не помнят, — согласился Ферис. — А ты делаешь одинаково, и они одинаково выходят.
Он взял со стойки, кинул мне.
— Приёмов должно быть много, — сказал он. — Не один хороший. Восемь плохих.
* * *
Восемь я собирал до весны.
Собирал я их не у него: он даёт три и говорит, что остальные ты найдёшь сам, потому что чужой приём под чужую руку и чужой рост.
Я стал собирать их отовсюду.
Смотрел, как работают взрослые в гильдии, и записывал.
Спрашивал у Барса, что он делает, когда принимает на предплечье, — и Барс не смог объяснить, потому что он ничего не может объяснить, и я тогда просто стоял рядом восемь выходов и смотрел.
Один взял у Ривы, которую видел на дворе: она разворачивает кисть в последний момент, и от этого удар приходит не туда, куда шёл.
Один придумал сам — и он оказался плохой, и я это понял на третьем разе, когда меня достали в третий раз одинаково.
К весне у меня их было шесть.
Шесть — это не восемь, и с шестью срок наступает быстрее, но шесть — это уже не один.
* * *
Барт сказал мне про это в конце зимы, и сказал он так, как говорит всё, — не вовремя и по делу.
Мы стояли в кладовой, сдавали железо, и он держал мои два коротких: железо сдают в руки кладовщику по одному, а я в это время расписывался.
— Ты их каждый раз берёшь, — сказал Барт.
— Беру.
— …каждый раз?
— Каждый.
Он положил их на стойку.
— А раньше брал одно.
— Раньше брал одно.
Барт подумал.
— С одним у тебя лучше выходило, — сказал он.
Я поднял голову.
Он сказал это и не собирался ничего добавлять: он сказал то, что видел, и на этом кончил, — так же, как в прошлом году сказал, что я стоял не там, где велено.
Я стал считать, что тут отвечать, и сложил три ответа.
Первый: с одним у меня выходило лучше сейчас, а с двумя будет лучше через год.
Второй: у меня отметка учителя, а отметка ставится не для того, чтобы её не брать.
Третий: он прав.
Я сказал третий.
— Пока лучше. Потом будет наоборот.
Барт кивнул.
— Ага.
И понёс сдавать своё.
Я стоял с пером и разбирал, что сейчас произошло, и разобралось это в одну строку.
Человек, который слышит хуже всех в отряде, за полгода посчитал то же самое, что я считал по числам в листах, — и посчитал он это глазами, стоя сзади со светом.
И сказал он мне это раньше, чем сказал бы кто угодно другой.
Раньше — потому что остальным незачем.
* * *
Про то, сколько у меня направлений, мне сказали один раз, и сказал не учитель.
Сказал старший на ночных — тот, что без двух пальцев на левой, который берёт меня пятый раз и не объясняет.
Мы стояли у ворот перед выходом, и он смотрел, как я разминаю кисть, и я разминал её тогда каждый раз: после камней и после клинков она к вечеру не разгибалась сразу.
— Ты сколько берёшь? — спросил он.
— Что беру?
— Направлений.
Я сказал.
Дыхание — само, второй год. Видеть — второй год. Ловить — беру теперь до конца. И то, что даёт Ферис, — это не направление, но это тоже жар, потому что руки без жара так не научишь.
Он посчитал.
— Четыре.
— Четыре.
— Тебе сколько лет?
— Шестнадцать. С зимы.
Он смотрел на меня, наверное, вдоха три.
— Четыре к шестнадцати — это очень много, — сказал он.
— Я успеваю.
— Все успевают, — сказал он.
Он поднял фонарь и пошёл к воротам.
— Пойдёшь впереди. Сто шагов. Не тридцать.
Больше он про это не сказал ничего, ни в ту ночь, ни потом.
* * *
Я в ту ночь работал хорошо.
Я услышал их за полколокола, я отступил правильно, я свистнул один раз, и, когда дошло до дела, я вошёл сбоку и взял с двух ударов — правой и левой, и левая пришла не туда же, куда правая, а в другое место.
В первый раз за полгода вышло то, ради чего всё.
Я стоял над ним и держал в руках два коротких и чувствовал, как у меня в правой кисти что-то не отпускает — не боль, а как будто рука не сразу поняла, что можно перестать.
Отпустило через полсотни вдохов.
Домой я шёл и считал не это.
Я считал то, что вышло, и записал вечером на шестую: она у меня в этом году под итоги.
Парный: пошло. Полгода.
Потом взял седьмую — ту, что под вопросы, — и подержал её.
Место на ней есть: я оставил половину доски пустой.
Написать туда просилось одно, и я это одно даже сложил в строку: почему тот, у кого слышат лучше всех в городе, стоит на дворе и считает нам вдохи.
Я её не написал.
Вопрос был не мой: он был про Кетта, а не про меня, и я решил, что на седьмой стоят только те, что мои.
Я убрал дощечку обратно в связку и лёг.
Кисть отпускала до утра.
Утром я померил, потому что мерить надо всё.
Правая разгибалась не сразу — на счёт «раз-два», а не сразу, — и разгибалась она полностью, и это было главное: полностью.
Я записал в лист: правая, после ночного, разгибается на счёт два. Полностью.
Ниже приписал: нужен был ряд — в прошлом месяце — сразу.
Ряд из двух ничего не значит: из двух чисел не следует ничего, кроме того, что нужно третье.
Я это знал точно — я так же считал настойки два года назад, и тогда мне понадобилось пять чисел, чтобы увидеть, что они дорожают ровно.
Третье я себе назначил через месяц.
И, назначая, поймал себя на том, что назначаю его на тот день, когда у меня нет ни занятий, ни выхода, — то есть на день, когда рука будет отдохнувшая.
Я это заметил и переставил на другой.
Заметить-то заметил.
А переставил на день, когда у меня одно занятие вместо двух.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
