"Переверните облака"
ПРОЛОГ. А детей там приносит не белый аист…
«Мою жизнь можно рассматривать как нить, на которую судьба нанизала свои яркие жемчужины». Луис Хамон
Взрослая жизнь упала на меня, как бетонная плита: без предупреждения. И теперь я откровенно не знала – что мне с ней делать? Оставшись одной в большом незнакомом городе без крыши над головой и практически без денег. Знакомство с маменькой, которую я не видела восемнадцать лет, не закончилось ничем хорошим. Мне очередной раз указали на дверь, сопроводив этот жест визгливым воплем: "Лучше бы ты умерла, чтоб не доставлять мне моральных мучений". И, закрыв дверь с нужной стороны, я искренне подумала, что мне, пожалуй, повезло, что я выросла в детском доме, а не рядом с этой … мадам. Собственно, ее моральный облик был бы мне до абсолютно голубой звезды, если бы не одно «но»: в ее квартире имелось некоторое количество моих метров. Впрочем, доказать это было - практически нереально. Избавившись от меня сразу после моего рождения, ушлая тетка, тем не менее, квартиру получила и на меня тоже. И по этой причине по выходу из детского дома мне ничего не полагалось. На мой вопрос – что же мне делать? - директриса только плечами пожала. И посоветовала пойти учиться туда, где предоставляют жилье. Но весь «икс» заключался в том, что поступать абы куда, мне не хотелось. А в питерском универе, который мне глянулся, такой возможности не было. Старое общежитие пришло в негодность, а новое – застряло на нулевом цикле. Вот и пришлось, приехав в северную столицу, навестить непутевую мамашу, хотя результат этого визита был мне заранее известен.
Дамочка она была странная и изворотливая. К тридцати годам у нее уже было четверо детей, из которых только один из сыновей происходил от ее вялотекущего мужа. Про остальных моих братцев слухи ходили разные. Вот и я вовсе не была дочерью человека, записанного у меня в свидетельстве о рождении. Маменька, прогулявшаяся в Польшу за товаром, приобрела там еще и меня – совершенно лишнюю девочку, которую она в роддоме и оставила. Оттуда меня благополучно отправили в Дом Ребенка. На какое-то время мне повезло: родители моего ненастоящего отца меня оттуда забрали. И до семи лет я счастливо жила с названными бабушкой и дедушкой. Но, увы,на белом свете они не задержались, и в школу я пошла уже в детском доме… Первое время было, конечно, сложно. Конкурировать с публикой, которая научилась драться раньше, чем ходить и говорить, у меня сначала не очень получалось. Но потом выяснилось, что у меня «золотая голова» и покладистый характер. Я легко училась за «себя и за того парня» и списывать давала всем желающим. Так что в итоге поладила со всеми. В некотором роде я была даже достопримечательностью нашего маленького приграничного городка. Потому что нечаянно для себя выучила все языки, на которых разговаривали местные жители. А когда я на спор «проглотила» самоучитель испанского и начала читать Гарсиа Лорку с листа, то меня зауважали еще больше. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. В один далеко не прекрасный день я покинула наш тихий городок и отправилась покорять мир. В общем-то, мне было совершенно не в лом пойти куда-нибудь работать. Но – было очень жалко полученных знаний. К тому же я подумала, что работа – не волк, в лес – не убежит. И пойти торговать на рынок какой-нибудь селедкой я всегда успею. А сейчас следует попробовать получить образование. И желательно в том дивном северном городе, о котором я давно мечтала! Пока на меня не свалилась какая-нибудь внезапная семейная жизнь, в которой я в силу своих жизненных обстоятельств ни черта не понимаю. А еще, честно говоря, хочется чего-то новенького и непознанного. Например, путешествовать. Или хотя бы жить в большом городе. Молчаливо и жадно созерцать. Разглядывать мысли. Ведь некоторые из них не позволяют лишь прикоснуться, а зовут на самую глубину. А я только этого и жду. Непременно хочется линий, движение и пересечение которых, станет еще одним путём познания. А вдруг где-то есть тот человек, чья мысль мне совсем неведома, а ему – моя? Увидеть, узнать. И завязать узелок на память… Хм! Когда-то очень давно, дедушка звал меня «принцессой». А кем я должна быть, если он умудрился записать меня Региной? Довольно дурацкая затея назвать так безродную сироту! Тем более что они с бабушкой прекрасно знали, что я им – не родная. Вот теперь стою на улице с чахлым рюкзачком за спиной и твержу себе:
- Когда все плохо… очень плохо… я изо всех сил вспоминаю, что я принцесса. Я себе говорю: «Я принцесса, я сказочная принцесса, и потому никто меня не может обидеть и ничто - огорчить».
А еще дедушка любил повторять:
- В лужах отражаются перевернутые миры, в капле воды может преспокойно существовать небо и восторженный полет чайки. В окнах отражается чья-то улыбка - не тебе ли она направлена? А в глазах отражаются наши чувства. Они вспыхивают лучиком любви, или красным огоньком ненависти, черным шлейфом зависти или искрящейся радугой счастья. Говорят, что если от твоих глаз отразится звездный свет, ты станешь пилигримом. Звездным странником, способным "зажигать звезды". Всмотрись в свое отражение в чьих-то глазах, быть может, ты уже - звезда?!
Последний год перед своим уходом он так и звал меня – Звездочка… Может быть, поэтому я так люблю смотреть в чужие окна? Хотя, скорее всего, мне просто не хватает дома. И, заглядывая в чужую жизнь, я тщетно пытаюсь нарисовать себе свою. Как там сказано в одном знакомом стихотворении?
Этой осенью хочется чая и шоколада, В тёплых тапочках сидя на стульчике у камина, И смотреть, как изнеженно кот выгибает спину, Просто зная: бежать по делам никуда не надо.
Этой осенью хочется смело вдыхать прохладу, Не боясь, что траву по утрам покрывает иней. Быть спокойной, уверенной, внутренне - очень сильной. И бродить по забытым тропинкам немого сада.
Этой осенью хочется нежности и комфорта, Не хандрить, что куда-то на юг улетают птицы, Перечитывать книги, с блаженством листать страницы. И делить на двоих наш последний кусочек торта…
Впрочем, «делить на двоих» мне не с кем даже последний кусочек хлеба. Но - если улыбнуться прохожему - он улыбнется в ответ. Если улыбнуться небу и солнцу - разойдутся тучи. Если улыбнуться вселенной - случится что-то сказочное. Лучик разбитой стекляшки, что когда-то была зеркалом, все равно способен родить солнечного зайчика! Что же тогда может сделать одно сердце, пускай даже и раненное скорбью?! А если - не одно? И, мурлыкая любимую песенку, я не спеша отправилась вдоль канала… Мне всегда хотелось жить в большом городе. И чтобы где-то рядом обязательно было море. Можно, конечно, и теплое. Но, сгодится и холодное – раз уж у меня местом рождения записан далеко не южный город.
Ветер, гоняющий по каналу серо-синюю рябь, действительно нес запах морской соли и влажного песка. Косматые, сизые облака, обгоняя друг друга, мчались по небу, словно какие-то невиданные парусники на воздушной регате. Запрокинув голову вверх, я постояла несколько минут на узком, изогнутом, будто спина большой кошки, мостике с ажурными чугунными перилами и полюбовалась всей этой красотой.
На мгновение показалось, что мостик отрывается от своих гранитных берегов, взлетает над водой и несет меня куда-то вперед и вверх, где за золотой кроной старого ясеня белеют колонны дворца. А потом ощущение полета исчезло, но осталось какое-то странное ожидание. Предчувствие чего-то нового, неожиданной перемены в судьбе. Однако, чтобы оно сбылось, следовало не стоять на месте, а двигаться дальше. Впрочем, со мной такое и раньше частенько случалось. Я ведь сначала не собиралась ехать поступать в универ именно сюда. Тем более, когда узнала, что особа, которую и матерью-то моей называть не хочется, переселилась в Петербург. К тому же дружок мой – Генка, упорно звал меня ехать в Кёниг. Но тихий и упрямый внутренний голос шепнул:
- Поезжай! Все будет хорошо, вот увидишь!
И я, презрев доводы рассудка, подала документы в питерский универ на романо-германский факультет. Поступила довольно легко, учитывая мои способности к языкам. Узнала, что общаги там нет и не предвидится. И все равно поехала! И теперь вот стою посреди всего этого великолепия с парой грошей в кармане и без крыши над головой. Зато с ожиданием чуда в душе. Никакой логики? Возможно. Но у меня свое отношение к окружающей реальности. Надеюсь, что моя способность договариваться с Мирозданием не подведет и на этот раз!
- Скучные умные дяди и тети утверждают, что «магическое» восприятие мира доступно только детям. Что они понимают! Волшебство — рядом! Это ведь так просто, всего-то и нужно – ему открыться. Просто согласиться, что оно существует!
Пробормотав себе под нос эту умную фразу и в очередной раз подбодрив себя, я пошла дальше. Впереди тускло блеснули бронзовые крылья грифонов у Банковского мостика. Я опять остановилась и дружески погладила волшебное существо по блестящим перьям.
- Во всех легендах грифоны – хранители кладов и мастера находить золото в самых потаенных местах. Эх, друзья, если б вы мне подсказали, где и как заработать хоть горсточку монет на жилье и на мисочку, как говорится, похлебки…
Круглая белая лампа над головой одного из грифонов вдруг ярко вспыхнула и мигнула несколько раз.
- Вах! Коротнуло!.. – смуглый парень в спецовке, копавшийся у подножия скульптур с какими-то проводами, даже отскочил от неожиданности.
Я тоже чуть вздрогнула, но тут же понимающе усмехнулась:
- Будем считать, что вы меня услышали, крылатые! Канал Грибоедова вывел меня к гулкой колоннаде Казанского собора, похожей на таинственный каменный лес. А за ней уже шумел, гудел автомобильными клаксонами, вызывающе сверкал витринами и рекламными огнями Невский проспект. Я немного поколебалась, прежде чем переходить через дорогу. Окунаться в разношерстную толпу праздношатающихся туристов пока не хотелось. Было желание еще побродить по отдаленным от центра улицам, по мостам вдоль старинных фасадов. К тому же в парадной части Петербурга мне не светило ни жилье, ни горячий обед. Логичнее было уж найти какую-нибудь скромную кафешку в районе Апраксина двора. Но с логикой, как уже было сказано, я в этот день явно не дружила. Поэтому топталась возле светофора, размышляя и не приходя ни к какому решению. И тут сквозь городской шум и грохот до меня донесся легкий звук гитарных струн. Причем долетел он явно с противоположной стороны улицы!
Как такое могло произойти?! Когда экскурсионные зазывалы наперебой голосят, уличное радио вопит какую-то рекламу, а из проезжающего авто вовсю долбит стереосистема! Но я отчетливо слышала весело звенящие аккорды и пошла на звук, как очарованное дитя за дудочкой Крысолова.
У высоких зеркальных дверей Дома Книги расположилась весьма пестрая и загадочная компания. Бросив на нее первый взгляд, я подумала, что место ей скорее где-нибудь в Италии, на венецианском карнавале. По узкому серому тротуару радужной молнией метался стройный, гибкий Арлекин. Разноцветные ромбы на его костюме вспыхивали блестками в свете рано зажегшихся фонарей. Он показывал фокусы, ни на секунду не прерывая своего движения, похожего на странный, завораживающий танец. С рук Арлекина срывались золотистые ленты, взвивались змеей серпантина и падали вниз, превратившись в гирлянды роз. Через мгновенье из его ладоней взмывал вверх белый голубь, а потом он щелкал пальцами, и стоявшая у стены деревянная марионетка в виде смешного человечка в полосатом колпаке сама начинала отплясывать развеселую тарантеллу. На гитаре играл Пьеро, одетый, как и положено этому персонажу, в длинный балахон с синими помпонами. Густо набеленное его лицо с нарисованной на щеке слезой было невозмутимо спокойным. Но в карих глазах под прямой светлой челкой пряталась хитрая улыбка. Пьеро пел неожиданно звонким голосом:
Конечно, счастье есть на свете! Монетку ты скорее дай, И заколдованный билетик Тебе протянет попугай.
Холодный будет злиться ветер, И солнце жечь, и дождик лить. Но час придет - и свой билетик Судьбе ты сможешь предъявить.
Кстати, никакого попугая у этих доморощенных «итальянцев»не наблюдалось. Роль вещей птицы, видимо, исполняла худенькая миниатюрная девушка в короткой пышной юбке, расшитой красно-зелеными перьями. Встряхивая круто завитыми кудряшками, окрашенными к тому же в какой-то немыслимо лазурный цвет, она то и дело подбегала к прохожим, протягивая им позолоченный ящичек с прорезью. В прорезь, похоже, полагалось бросать монетки. Тогда крышка подскакивала на пружинке сама, и в руки изумленного прохожего падала скрученная из того же серпантина,бумажка с каким-нибудь загадочным предсказанием. Девушка вертелась, как юла, и подпевала музыканту:
Предъяви билетик этот поздно или рано! У судьбы получишь счастье без обмана. Счастье без обмана, счастье без обмана Вам судьба с улыбкой вынет из кармана!
Прохожие то и дело окружали артистов, с удовольствием им аплодировали, но денежки бросали редко. В какой-то момент толпа расступилась, и я оказалась прямо перед кудрявой синеволосой девчонкой. Она протянула «волшебный ящичек» мне:
- Возьми сама свое счастье, добрая гостья! Беды отступят, печали уйдут.
Хм! Гостья! По мне так заметно, что я – не местная? Да и денег последних жалко на пустое развлечение… Или – не пустое?!
Чувствуя знакомый холодок в кончиках пальцев и ощущая, как сердце начинает колотиться все сильнее и сильнее, я сунула руку в карман и, не глядя, сыпанула мелочь и несколько более крупных купюр в узкую прорезь.
В этот миг городской шум почти перестал быть слышным. Словно меня и ребят отделила от толпы зевак невидимая стеклянная стена. Точно такое же состояние было у меня, когда я, придя в городскую библиотеку, вместо книжки по школьной программе, вдруг потребовала самоучитель по испанскому.
До сих пор не понимаю, зачем я выучила этот певучий язык, но тогда невидимый голос шепнул в ухо: «В жизни пригодится!» Моя рука замерла над золоченой крышкой. И в тот же миг мне в ладонь упала туго скрученная полоска бумаги. Я развернула ее. Ленточка почему-то пахла корицей и имбирем. Предсказание было не напечатано, а написано мелким, почти бисерным почерком:
Переверните облака, в ком Божья искра не погасла, Кто осенен крылом Пегаса, и мечен лезвием клинка - Через года, через века, сквозь неудачи и паденья, Идет в страну стихотворений, качая небо на руках…
Я потрясенно рассматривала загадочный стих, в котором, несомненно, скрывался очень важный для меня смысл, вот только я еще не поняла – какой. А когда я подняла глаза, трое «итальянцев» уже спешили дальше, по набережной вдоль канала, и успели уйти довольно далеко. Только Пьеро, не переставая играть, обернулся и кивнул мне на прощание. Звук гитарных струн затих, и на меня вновь обрушилась лавина городского шума.
ГЛАВА 1. Мерно катится по пыльной дороге дилижанс неприкаянных судеб...
- И вот это я должна предъявить Судьбе в важный для меня час?! – поинтересовалась я неизвестно у кого, засовывая бумажку со стихом в карман. - Очень интересное предсказание! Хм! Перевернуть облака! А еще, наверное, выпить море и обскакать весь земной шар на одной ножке. Вот тогда-то ты, голубушка, и встретишь свое счастье. Если оно, конечно, после всех этих гимнастических упражнений тебя не испугается.
Я шутливо ворчала, поправляя на плече рюкзак. А в душе, вопреки всей тревожной неопределенности моего будущего, начинала ясно и чисто, как только что услышанная мелодия, звенеть нечаянная радость. В конце концов, весь мир действительно открыт передо мной! Мне только восемнадцать, и я стою на главной улице самого прекрасного города на свете! Даже сырой ветер, внезапно бросивший мне в лицо горсть дождинок, не смыл это ощущение. Я весело зажмурилась, чувствуя, что губы сами начинают расплываться в неудержимой улыбке. Кто-то, проходя мимо, случайно задел меня плечом. Я открыла глаза. Высокий мужчина в широкополой шляпе виновато прижал руку к груди и церемонно поклонился:
- Искренне прошу прощения. Хорошего дня вам, прекрасная леди!
И исчез в толпе. Я невольно посмотрела ему вслед. «Прекрасная леди»… Приятно слышать, черт возьми!
Блестящая зеркальная витрина отразила высокую стройную девушку с пышной копной черных, как смоль волос, падающих почти до колен. Утром я, как водится, заплетала косу, но от влажной погоды она расплелась, и теперь волосы укрывали мою спину блестящим плащом. Я подмигнула своему отражению. Черты лица, правда, немного крупноваты, но смею надеяться, что их резкость смягчается блеском золотисто-карих глаз и задорной улыбкой. С удовольствием повернувшись перед витриной еще разок и скрутив непослушные волосы в жгут, я отправилась дальше, туда, где сквозь прозрачную морось виднелись силуэты скульптур Аничкова моста. Но не дошла – потому, что меня внезапно посетила мысль. - Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать, – пробормотала я.
Внезапно сообразив, что можно выгодно загнать мою роскошную шевелюру.
В нашем забытом Богом Озерске мне дружно завидовал весь город. Еще бы! Коса – ниже талии! Знали бы они – как я ее ненавидела! Ведь тому тощему заморышу, которым я была все свое детство, было невыносимо тяжело таскать на голове это великолепие. Но бабушка стричь волосы не велела! А когда меня отправили в приют – вопрос о стрижке встал сам собой. Но теперь уже я не хотела расставаться с единственным богатством. Конечно, кто бы стал меня слушать в нашем детдоме, если бы они росли на какой другой – менее уважаемой голове. Но я дуриком орала, что все мои способности к языкам закончатся после первой стрижки. Директриса, в те поры козырявшая «гением местного разлива», только рукой махнула. И велела оставить меня в покое.
И вот теперь «мое сокровище» может меня выручить. Надо только удачно выбрать парикмахерскую. Тогда я смогу снять в складчину с девчонками с курса какое-нибудь жилье. А дальше – видно будет… Хи хи! Если бы наткнувшийся на меня дядька не назвал бы меня «леди», я бы не вспомнила «Дары волхвов»! Вот вам и «крыло Пегаса»! Хотя, сей конь педальный, то есть, тьфу! – крылатый, кажется, только поэтов осенял? Или я что-то путаю? Впрочем, какая разница? Главное, что чужое творчество может помочь решить мою проблему. А то я уже откровенно заколебалась бегать на лекции каждый день с нового места ночевки, то есть с нового вокзала. Хорошо хотя бы, что в Питере их много. И в толпе приезжих можно затеряться и не мозолить глаза охране. Вот ведь засада! Больше половины месяца учусь в Питере – и, как птица перелетная, - ни родины, ни флага! В смысле ни съемной квартиры, ни даже койко-места в захудалом хостеле. Спасибо, сердобольным подружкам, что регулярно пускают меня к себе переночевать и принять душ. Я резво понеслась по Невскому, внимательно вглядываясь во все попадавшиеся на пути витрины. И по-прежнему напевая полюбившуюся мне песенку:
Паруса у пирса накрыла темень. От земли до неба всего полшага. На исходе ночи собачье время. Часовой уснул на корме у флага. Он не вышел званьем, не вышел рангом в адмиралы. Да чёрт с ним, ведь он не гордый. Ему снится далёкое Порто-Франко, город вечной свободы. Весёлый город.
Там по набережным небрежно гуляют дамы кровей неясных, смутных. Дует южный ветер, и пахнет нежно апельсиновой коркой от плеч их смуглых. Он бежит, тротуара едва касаясь, он торопится в гости к чужой невесте. А детей там приносит не белый аист, а белая чайка и буревестник.
Не знаю – что уж так меня в ней зацепило? Не иначе – «смутная кровь».
У меня ведь тоже она – совсем не ясная. Местные кумушки, которые с моей мамашкой «челночили», что-то говорили о «красавце поляке». Ну, этого – ни подтвердить, ни опровергнуть. Хотя мой возможный папаша и жил от меня в десятке километров, я его никогда не видела. А в маменьке – чего только не было намешано! Городок-то наш успел побывать и польским, и немецким. Даже прусский король Фридрих Вильгельм в нем когда-то гостил. Ну, скажем, королевской родни у меня, ясен пень, нету. Зато прочей – сколько угодно! Не зря же меня все местные евреи и поляки держали за свою. Даже случайно забредавшие в наши края цыганки, и те норовили поговорить со мной по- своему. Особенно, после того, как я одной из них по руке погадала…
А в перестройку к нам еще и прочие армяне «понаехали». Этот безумный языковый «коктейль» так меня достал, что к окончанию школы мне вдруг захотелось сбежать в Россию. Тут, конечно, тоже всех хватает. Зато мне – легче потеряться…
Впрочем, сейчас куда актуальнее было – найтись. Точнее, найти какой-нибудь «Салон красоты». Но, то ли я плохо искала, то ли на Невском таких заведений не было. Эх! И что мне, сироте, делать? Тащиться на Московский вокзал, на котором мне сегодня, судя по всему, снова предстоит ночевать? Но это совсем печальный вариант. Надо хоть рекламные плакаты читать внимательнее. Вдруг мелькнет инфа о недорогом молодежном хостеле, который, к тому же, внезапно решил сделать скидки всем приезжим?
Никаких полезных для себя объявлений я так и не заметила. И до вокзала тоже не дошла. Потому что, когда проходила мимо небольшого садика с бронзовым памятником императрице Екатерине, вдруг услышала испанскую речь! Да какую! Незнакомый мужчина кричал так пламенно, словно он был Дон Кихотом, увидевшим, по меньшей мере, десяток, не ожидающих нападения мельниц с великанами и драконами в нагрузку. При этом иностранец виртуозно сыпал проклятиями, не переходя, впрочем, на грубую брань. Мне стало жутко интересно, что же за идальго объявился в северном городе и на кого он так негодует? И я проскользнула за ворота.
- Caray! Maldito sea! Unburro savemasque Usted!
Долговязый незнакомец, размахивая руками, как мельница крыльями, решительно наступал на низенького толстячка в бежевом пальто и его спутника – рыхлого белобрысого паренька примерно моих лет. Топнув ногой, обутой в лаковый штиблет, испанец выпалил еще одну фразу, обрамленную столь же цветистыми выражениями.
- Чего он хочет, ну чего?!
Толстячок, смешно нахмурив пушистые, словно ватные, брови и в отчаянии взъерошив реденький венчик седеющих кудрей, обратился к мальчишке.
- Не понял точно, - уныло протянул тот. - Вроде, в музей хочет. Про картины все какие-то голосит.
- Вроде! Чему тебя только в твоем универе учат?! Двух слов перевести не можешь. И я тоже – хорош дурак! Решил на переводчике сэкономить, позвал племянничка на помощь. Как я буду теперь с сеньором Эстебаном де Монтойя разговаривать?! Который, если ты не забыл, профессор искусствоведения и, на минуточку, потомственный аристократ. Позоришь дядю перед державами!!!
Парень только тяжело вздохнул. Примолкший на минутку идальго разразился новой тирадой.
- Что ему опять надо? – застонал несчастный дядюшка.
- Ваш сеньор Монтойя хочет посетить ближайший антикварный магазин. Потому что перед путешествием в Россию прочитал в Интернете, что там продаются очень редкие старинные гравюры. А ваш гость коллекционирует эти произведения искусства.
Я не выдержала и вмешалась. Вся троица обернулась ко мне. Горе-переводчик - с удивлением, его дядюшка с облегчением, а испанец…
Он кивнул мне, как старой знакомой. Без всякого изумления, словно давно ждал моего появления здесь. И даже подмигнул ярким зеленым глазом, остро блеснувшим на худом смуглом лице. Выглядел этот «гость северной столицы», кстати, весьма необычно. На голове – большой берет с пером, из-под которого выбиваются медного оттенка длинные волосы. На плечах – бархатная куртка с белоснежным отложным воротником. В руках – черный зонт-трость с головой дракона на рукоятке.
Идальго поклонился мне и произнес еще несколько слов. Толстячок вытер пот со лба и умоляюще завопил:
- Милая девушка, пожалуйста, не уходите! Я ждал приезда моего коллеги из Барселоны целую вечность! Вы – единственный шанс, что мы сможем как-то договориться.
- Дядя, а я?… - промямлил сконфуженный племянник.
Тот только отмахнулся от него.
- А ты иди, учи матчасть! Я вот позвоню на кафедру твоему декану, расскажу, как ты меня чуть не опозорил.
Испуганный такой угрозой паренек мигом исчез из поля зрения. Я озвучила очередную просьбу испанского профессора:
- Сеньор Монтойя говорит, что хочет осмотреть уникальные гравюры, как можно скорее. Он опасается, что кто-нибудь приобретет их раньше него.
- Так, пойдемте, пойдемте, - заторопился толстяк.
Идальго галантно протянул мне руку. Несколько озадаченная таким неожиданным поворотом в моей прогулке, я оперлась о его сухую узкую кисть. Он улыбнулся. Улыбка смягчила жесткое лицо испанца, сделав его моложе и привлекательней.
- Гравюры, к которым я так стремлюсь, о, прелестная сеньорита, совершенно уникальны, - певуче произнес он. - Это работы старинного английского художника и гравера Хита Чарльза. Они изображают героинь произведений великого Шекспира. Я рад, что вы согласились сопровождать нас, мe Reyna. Ибо скоро вас ждет необычайный сюрприз.
И его зеленые глаза снова сверкнули каким-то особенным блеском. Я растерянно моргнула, не зная, что сказать. Этот Монтойя назвал меня «Рейна»? Но это же испанский вариант имени Регина! А я своим спутникам даже представиться не успела. Или он просто отвесил мне красивый комплимент, сказав «моя королева»? Ничего не понимая, я улыбнулась и вежливо покивала ему в ответ. Толстяк пыхтел рядом, смешно семеня, и тоже говорил без умолку:
- Мы с профессором Монтойей давно ведем интернет-переписку. Сколько часов мы потратили на жаркие споры о раннем периоде творчества Франсиско Гойи! А поздний Веласкес! Я упорно доказывал, что созерцание отвратных физиономий Габсбургов времен падения испанской династии, отрицательно повлияло на творческие силы художника. И из талантливого реалиста он постепенно превращался в профессионального карикатуриста, во всем видящего лишь гротеск…Впрочем, я увлекся темой, которая интересна, должно быть лишь мне одному. Кстати, забыл представиться! Жан Феликсович Лабазов, преподаю в Академии Художеств. Вы не шокированы диким сочетанием моего имени и фамилии? Но это был единственный способ спастись и выжить моему бедному деду в тридцать седьмом году. Поменять благородную, доставшуюся от предков фамилию Луазо на… то, что вы слышали. Однако, если бы дедушка Адриан не сделал этого, перекрестившись в Андрея Лабазова, мы бы с вами сейчас не разговаривали…
Тут я усмехнулась. Потому что мой официальный, записанный в документах папенька, именовавшийся Александром Семеновичем Разумовским, на самом деле был – Сандером Самуиловичем. Спасибо, хоть с фамилией мне повезло!
Интересно, кстати, а куда он делся? После очередного неопознанного ребенка он с маменькой развелся и куда-то исчез. Подозреваю, что таки отбыл на свою «историческую родину». Дедушка с бабушкой на эту тему никогда при мне не говорили. А спрашивать их об этом мне в семь лет и в голову не приходило. Я вообще долгое время считала, что они – мои родители. Просто я у них – поздний ребенок. Дедушка мне только перед смертью все рассказал. Причем, стараясь сгладить все возможные моральные нюансы…
Пока я мысленно копалась в своей странной родословной, Жану Феликсовичу пришлось прервать интересный рассказ. Потому что наша причудливая троица уже стояла перед входом в заветный антикварный магазин. Там мне снова пришлось поработать переводчиком, объясняя сонной продавщице, чего от нее хочет немолодой представительный господин, словно бы сошедший со старинного портрета. Наконец, большая стопка гравюр, бережно переложенных папиросной бумагой, была положена на потемневший от времени деревянный прилавок. Профессор Монтойя, благоговейно вздохнув, раскрыл первый лист.
- Прекрасные дамы! Каждая из них воспета строками бессмертного Уильяма.
Жан Феликсович мелко закивал, соглашаясь. Эти слова он понял и без моего перевода. Я тоже наклонилась над прилавком. Офелия, Беатриче, Дездемона… Девушки, изображенные на портретах, улыбались, печалились, с мольбой поднимали взоры к небу. Юные, невероятно красивые и чем-то неуловимо похожие друг на друга, словно сестры. Чем же? Одухотворенностью черт? Нежностью и скрытой внутренней силой? Трепетом первой любви?..
Сеньор Эстебан снял с очередной гравюры предохраняющий ее листок.
- А теперь посмотрите сюда, сеньорита Рейна. Очень внимательно посмотрите. Вам это будет интересно!
Я бросила взгляд на очередную красавицу. И вздрогнула. Мне показалось, что я посмотрелась в зеркало. У нарисованной девушки в мужском колете были мои большие, миндалевидные глаза, чуть крупноватый нос с горбинкой, широкие скулы и маленький алый рот. Вот только волосы ее были коротко острижены, но вились при этом густыми кольцами, закрывая до половины стройную шею. Опустив длинные ресницы, девушка с напряженным вниманием читала какое-то письмо.
- Джулия. Комедия Шекспира "Два веронца". Из раннего, – услужливо пояснил преподаватель Академии в ответ на мой вопросительный взгляд.
- Однако, это не объясняет, почему мы так похожи? - мелькнула в моей голове упрямая мысль. - Или художник четыреста лет назад рисовал мою прапрапра... и так далее бабушку или... я не знаю что.
Увидев мое замешательство, испанец снова мягко улыбнулся.
Когда читаю в свитке мертвых лет О пламенных устах, давно безгласных, О красоте, слагающей куплет Во славу дам и рыцарей прекрасных,
Столетьями хранимые черты - Глаза, улыбка, волосы и брови - Мне говорят, что только в древнем слове Могла всецело отразиться ты.
В любой строке к своей прекрасной даме Поэт мечтал тебя предугадать, Но всю тебя не мог он передать, Впиваясь в даль влюбленными глазами.
А нам, кому ты, наконец, близка - Где голос взять, чтобы звучал века?
Сонет сеньор Эстебан прочитал все-таки по-английски. Жан Феликсович удивленно заморгал. Я тоже немного растерялась и даже покраснела. А гость из Испании, не давая нам опомниться, решительно заявил:
- Me quedo con esto. Todo!
- Он говорит, что покупает все - перевела я.
ГЛАВА 2. Переверните облака, судьбы стихиями играя…
Продавщица озвучила сумму, равную покупке среднего размера самолета с ангаром. Испанец преспокойно достал из кармана пачку купюр. Девица чуть не брякнулась под прилавок. Потом с бешеной скоростью упаковала бесценное приобретение и распрощалась с нами, сто раз пожелав всего хорошего. Когда мы вышли на улицу, был уже глубокий вечер. Моросящий дождь грозил вот-вот перерасти в сильный ливень. Ветер метлой гнал по мостовой опавшие листья. Я вздохнула и зябко повела плечами. Никакой хостел искать в потемках уже не имело смысла. Пойду сейчас на вокзал, приткнусь где-нибудь в зале ожидания...
- До свидания, господа, - по-русски, а затем по-испански произнесла я. - Было очень приятно познакомиться.
И я сделала шаг назад. Круглое лицо Жана Феликсовича вытянулось от огорчения, а толстые губы сложились в удивленно-обиженную букву "О".
- Вы нас покидаете, драгоценная Регина? Но что же мне теперь делать? Понимаете, профессор Монтойя не терпит гостиниц. И согласился приехать сюда только при условии, что поселится в моей квартире. Благо, я один живу в трех комнатах. А как я буду общаться с моим испанским гостем? Как узнаю, из скольких яиц готовить ему яичницу на завтрак? И черный кофе он предпочитает или - со сливками? Мы же опять друг друга не поймем и начнем ругаться! Милая Региночка!
Он умоляюще сложил пухлые ладони.
- Если бы вы только согласились... Не подумайте чего плохого! Просто поработать переводчиком у меня на дому. Гарантирую полный пансион!!! И сдельную оплату! Умоляю, не отказывайтесь. Скажу по секрету, сеньор Монтойя так капризен, так избирателен в общении! Он с моим племянником и вовсе говорить отказывался. А вы ему, кажется, понравились... Ой! Я совсем не то имел в виду! Просто работа, ничего личного. Вы же студентка, я правильно понял? Отдельная комната ведь лучше, чем конура в общаге! А? Ну, Региночка, пожалуйста!
Я помолчала несколько секунд. С одной стороны ситуация, действительно, несколько двусмысленная. Одинокая девушка останавливается в доме у двух незнакомых мужчин. С другой - мне светит даже не "конура", а пластиковый стул в зале ожидания. И где дальше жилье искать – непонятно. А тут - отдельная комната, причем платить наоборот будут мне! Да и два профессора - люди немолодые, интеллигентные, вполне почтенные и явно предлагают мне работу домашнего переводчика без всякой задней мысли. Эх! День безумно начался, пусть также неадекватно закончится! И я с какой-то шальной беспечностью махнула рукой:
- Считайте, что вы меня убедили, Жан Феликсович! Я согласна.
Мы нырнули в метро, вышли на «Садовой» и медленно потащились куда-то в сторону музея Железнодорожного транспорта. Я хмыкнула.
- Ни за что бы я не поехала одну остановку! Тем более, перепрыгивая с «ветки» на «ветку». Дождь, конечно, причина уважительная, но денег все равно жалко!
Я уже привыкла бегать по городу пешком. Добираться с Московского вокзала до Университетской набережной было, конечно, далековато, но приятно и познавательно. Да и что мне оставалось, когда в семь утра охрана все равно начинала будить задремавших пассажиров? Удивительно, как легко встаёшь, когда ночуешь в странном месте! Если спишь не на перине, а на стуле, завернувшись в куртку и пристроив под голову рюкзак вместо подушки, то как-то нет охоты выкраивать «ещё хоть пять минуток»! Так что на занятиях я появлялась одной из первых, успев забежать по дороге позавтракать в какой-нибудь симпатичный и, главное, круглосуточный подвальчик. Иногда, правда, удавалось переночевать, задержавшись у какой-нибудь однокурсницы, но я старалась чужим гостеприимством не злоупотреблять. Деньги, выданные мне в детском доме, стремительно заканчивались. И приходилось экономить на всем. К тому же, пока они были в наличии, я успела приобрести дешевенький планшет с весьма дорогой абонентской платой. Ну, дура, чо… Но зато на нем был диктофон, на который можно было записывать лекции. А потом не спеша их слушать, сидя в зале ожидания очередного приютившего меня вокзала. Нужные учебники, конечно, можно было взять в библиотеке – но не таскать же в рюкзаке этот «груз знаний»?!! Мда! В жизни всегда есть широкое поле для деятельности, но иногда очень хочется маленькой полянки для отдыха… Пока я размышляла о своих делах, тщательно обходя лужи, наша компания дошлепала до Никольской площади. Мы обошли Морской собор и нырнули в какой-то небольшой скверик, в глубине которого стоял симпатичный домик – «недоскреб». Так мой дедушка Сеня называл дома с непонятным количеством этажей. А здесь их было два с половиной. То ли самый нижний изначально был полуподвальным, то ли особнячок с годами начал уходить под землю. Но, так или иначе, окна у него были совершенно разного размера. И даже верхние отличались от средних. Впрочем, данные чудеса архитектуры меня сейчас совершенно не интересовали. Хотелось куда-нибудь, наконец, рухнуть, снять сырые кроссовки и получить в лапки хотя бы стакан горячего чая…
- В Петербурге готовится указ: считать все солнечные дни праздничными – пробормотала я, пытаясь понять – насколько я промокла. - И вообще! Какая-то у меня сказка неправильная: бегу на учебу – темно, ползу обратно - темно. Спать ложусь - темно...просыпаюсь - темно...Блин, кто украл солнце?Хотя нет, вру! Ложусь и просыпаюсь я при свете. Темноту на вокзале я организовываю себе сама, натянув на физиономию капюшон от куртки. У меня – как в армии: по сигналу «отбой» наступает «темное время суток»…
Хм! Армейский «юмор» порой лезет из меня со страшной силой. Это совсем не удивительно, если учесть, что дедушка был военным врачом. И я тоже успела помотаться с ним по гарнизонам. Но, как говорится, базар надо фильтровать. И не шокировать своих благородных идальго плебейскими шуточками. А я все никак не решу, что мне сейчас нужнее - кофе, три стопки водки или две недели сна?
- А вот и мой мирный уголок, - приговаривал Жан Феликсович, пока мы шли через усыпанный опавшей листвой скверик. – Приют, так сказать, спокойствия, трудов и вдохновенья.
Деревья с круглыми кронами, растущие возле самого крыльца, в призрачном свете фонарей казались огромными, вылитыми из золотого стекла елочными шарами. Я успела заметить, что дом профессора окрашен в строгие серо-белые тона, а его благородные очертания вызывают в памяти ассоциации с древнегреческими храмами. Наверно, из-за треугольного с лепниной фронтона на фасаде. Жан Феликсович гостеприимно отворил перед нами массивную дверь, украшенную чугунными завитушками.
- Извините, тут лампочка тускло горит.
Мама дорогая! Я только ахнула. Даже при бледно-желтом свете электрической груши была ясно видна стертая подошвами сотен ног, но все еще изящная мраморная лестница с тончайшим кружевом кованых перил. И круглые мраморные же медальоны на стенах с изображением каких-то античных богов и богинь. По этому чуду архитектуры мы поднялись на третий этаж.
- Добро пожаловать в мою холостяцкую берлогу! – весело провозгласил гостеприимный хозяин.
Мда! Потомок славного француза Адриана Луазо очень поскромничал, назвав «берлогой» эти апартаменты. Коридор недлинный, но достаточно широкий. Стены обиты шелком приятного янтарного оттенка. Напротив двери стоит деревянная подставка для зонтиков в виде переплетающихся стеблей винограда. В нее сеньор Эстебан немедленно поместил свой винтажный зонт. Над подставкой в кашпо висели какие-то цветочки, а справа стоял большой красный диван на витых ножках, на который я плюхнулась, стягивая разбухшие от влаги кроссовки. Жан Феликсович тут же запричитал:
- Ой-ой, Региночка, вы же тут промокли совсем. - Срочно – в душ! Сейчас я вам выдам все необходимое.
Он распахнул ближайшую дверь и тут же выскочил обратно, держа в руках нечто пушистое. При ближайшем рассмотрении это оказались кислотно-розовые мохнатые тапочки в виде огромных заячьих морд. И такого же цвета махровый халат, разрисованный теми же зайцами и уляпанный стразами.
- Племянница у меня гостила, - тараторил профессор, протягивая мне этот шедевр гламура. - Вот забыла свои вещички, а они раз – и пригодились. Ванна там, Региночка, а вот вам полотенчико.
С необъятных размеров махрового полотна на меня радостно скалились Лунтики, Смешарики и прочие покемоны. Интересно, сколько лет профессорской племяннице? Судя по размеру халата, в который меня три раза можно завернуть, она давно не малышка. Забавный, однако, вкус у родственницы искусствоведа. Ладно, не буду осуждать незнакомого человека, а лучше порадуюсь, что в этой «холостяцкой берлоге» нашлись и женские вещички. И я скрылась в недрах просторной ванной.
Когда спустя полчаса, я, блаженно улыбаясь, выпорхнула оттуда, то услышала раскатистые звуки рояля и мощный баритон, выводящий по-испански что-то вроде «Я здесь, Инезилья!» Жан Феликсович и профессор де Монтойя уже были в гостиной. Причем хозяин дома суетился вокруг празднично накрытого стола, а его зарубежный гость гремел клавишами белоснежного инструмента. Увидев меня, мужчины разом прекратили свои дела и, не сговариваясь, широким жестом пригласили меня к столу. Путаясь в полах махрового одеяния и смущенно поправляя на голове подобие тюрбана из полотенца, я присела за стол и огляделась. Гостиная выглядела так, словно в ней завтра же собирались снимать сцены их чеховских времен. Благородного темно-зеленого оттенка стены, гармонирующие с такой же скатертью, деревянная мебель на тонких витых ножках. На окнах шторы с ламбрекенами, над роялем – часы с боем. А прямо напротив стола – огромный портрет какого-то господина в светлом сюртуке с бутоньеркой в петлице. Незнакомец стоял, небрежно опершись о решетку канала, и задумчиво глядел куда-то вдаль. Впрочем, называть его незнакомцем было бы нелепо. Пышные кудри вокруг еле заметной лысины, круглые румяные щеки и мохнатые брови явно выдавали фамильное сходство с хозяином дома. Заметив мой взгляд, Жан Феликсович довольно подбоченился.
- Мой прапрадед. Почтеннейший Этьен Луазо, приглашенный в Академию Художеств самим ее директором в начале девятнадцатого века.
Сеньор Монтойя встал из-за стола и подошел к портрету вплотную. Окинул внимательным взглядом упитанную фигуру месье Этьена. Потом столь же пристально посмотрел на хозяина дома.
- Поразительное сходство! – медленно произнес он, - Вот так начнешь рассматривать старинные портреты и поверишь в переселение душ.
Произнеся эти слова, испанец резко повернулся и глянул прямо на меня. Зеленые глаза остро блеснули. Почему-то я поняла, что переводить эти слова Жану Феликсовичу не надо.
- Ну, что мы все об искусстве, да об искусстве, - снова засуетился профессор. – Ужинать давно пора. Наша милая переводчица проголодалась и нуждается в отдыхе.
Ужин прошел, как принято писать в прессе, в «непринужденной домашней обстановке». Хозяин дома, судя по всему, покушать любил и сам готовил очень неплохо. Когда я наслаждалась уже третьим по счету кусочком лимонного пирожного, сеньор Эстебан сделал рукой неуловимый жест и поставил на стол взятую словно бы прямо из воздуха большую темную бутыль, запечатанную сургучом.
- «Педро Хименес», сладчайший как мед! – торжественно провозгласил он, поднимая бокал. – За наше неслучайное знакомство! И за тайны прошлого и настоящего, которым только предстоит раскрыться!
Я чуть пригубила густую темно-алую жидкость. По плотности и вязкости она могла бы действительно сравниться с медом. А вкус!. Слов не было, чтобы описать его, и в памяти всплыла лишь известная фраза из Грина, сказанная устами веселого матроса Летики: «Улей и сад!» Хоть я отпила всего лишь глоток, голова неожиданно закружилась, и гостиная медленно поплыла перед моими глазами.
- Про какие еще тайны говорит наш «заморский гость»? – сонным голосом поинтересовалась я у Жана Феликсовича.
Он только плечами пожал.
- Сеньор Монтойя – мастер изъясняться загадками. Я это еще со времен нашего виртуального знакомства понял.
Тем временем с моими глазами, затуманенными усталостью и вином, начало твориться что-то странное.
Вся комната погрузилась в сизый полумрак. В абсолютно пустом и холодном камине ярко вспыхнули невесть откуда взявшиеся дрова. Испанец оказался сидящим у огня в большом кресле с высокой спинкой, которого в гостиной и в помине до этого не было. Я заметила, что одет он теперь был в синий бархатный камзол с плоеным воротником и золотой цепью на груди. Сеньор Эстебан протянул руки к огню, потер смуглые узловатые ладони, а потом обернулся ко мне и веско сказал:
- День и час, собравший нас здесь, не случаен. Рейна, чтобы ни случилось, оставайся всегда такой же веселой и смелой, как та, что изображена на этом портрете.
И он достал из воздуха лист со знакомой гравюрой.
- Я знал ее когда-то. В тебе воплотилась частица ее души – светлой, возвышенной и по-мальчишески отчаянной. Верь в свою удачу, Рейна! И не пройди мимо настоящей любви, когда встретишь ее.
Вместо гравюры в руках испанца вдруг очутилась старинная гитара. Он легко провел по струнам:
И дороги, и подмостки похожи На мир, переписанный ложью, Где и мы с тобой, увы, ненадолго. Вот бы впору – балахон с рукавами! Пьеро, разворачивай знамя, Где ни герба, ни знака, а просто небо над нами. Где умеющим плакать смешно, быть легко дураками. Не обнять ли нам друг друга стихами?
Я, плохо понимая сон это или явь, слушала странную песенку. Потом увидела, как стена за спиной Эстебана де Монтойи медленно тает. И, позади пляшущих языков каминного пламени, серой лентой разворачивается бесконечная, убегающая в холмы дорога. А над ней стремительно проносятся облака. Вот одно облако опускается на землю, клубится, меняет на глазах форму и превращается в серебристый дилижанс. Дверца распахивается и…
Я успела увидеть только край белого манжета. И еще почувствовать чей-то внимательный и добрый взгляд. Растерянно потерла усталые глаза. И тут кто-то осторожно встряхнул меня за плечи, разрушая видение.
- Ах, наша милая переводчица, кажется, совсем уснула. Региночка, давайте я провожу вас в вашу комнату.
Я ошарашенно потрясла головой. Жан Феликсович, ласково улыбаясь, стоял надо мной. Испанец с невозмутимым видом допивал свой бокал. Так и не разобравшись в том, что за видение было мне явлено, я медленно поднялась и пошла вслед за хозяином. Спать и вправду хотелось со страшной силой. Пусть все тайны и загадки подождут до утра. Если, конечно, с первыми лучами рассвета, они не растают, как дым. Выделенную мне комнату я с устатку почти не рассмотрела. Заметила только, что там стоит большой книжный шкаф, бюст какого лохматого дядьки в углу, большой диван и целая куча плюшевых зверей на ковре. Очевидно, имущество все той же племянницы. Чувствуя, что почти засыпаю на ходу, я плюхнулась на подушки, даже не сняв халата и тюрбана. И начала выпадать из реальности…
ГЛАВА 3. И тут – постучали снизу!
Но – не тут-то было! Сначала на Соборе начали звонить колокола, созывая народ на службу – не то полуночную, не то – ночную. Причем, ощущение было, что звонят непосредственно у меня в комнате. При этом хрустальные подвески на старинной люстре жалобно звякали, а многочисленные статуэтки, стоявшие на полочках – подпрыгивали.
- Фига себе – приют спокойствия! – проворчала я, собираясь спрятать голову под подушку.
Но не успела. Потому что для полного счастья кто-то со всей дури постучал во входную дверь. Абсолютно по-хозяйски и не рискуя получить при этом в морду, хотя время было достаточно позднее.
- Кого это черт несет? – подумала я, нехотя вылезая из-под одеяла.
- Ванька! – проскрипел за дверью старческий голос. – Спишь, что ли? Открывай, сукин кот!!!
Я высунула голову в коридор. Мало ли – какая помощь понадобится?
Открывшееся зрелище того стоило! Жан Феликсович, в халате и шлепанцах, поспешно отпирал замок. В дверь тут же ввалилась сухопарая старуха в спортивном костюме и с каким-то неопознанным дрыном в руке.
- Динамишь? – ядовито поинтересовалась она.
- Извините, Ираида Леопольдовна, – промямлил хозяин дома. – У меня сегодня гости…
Тут бабка углядела мою персону и всплеснула руками!
- Батюшки – светы! Это еще – кто? И не стыдно тебе?!! Не успели Фаину похоронить, а ты уже девок в дом тащишь!!!
- Это не девка, – робко возразил академик. – Это… это … племянница.
- Ага ,– подхватила я, едва сдерживаясь, чтобы не заржать. – Троюродная. Из Озерска.
Потому что картинка начинала напоминать нечаянное возвращение уехавших на дачу родителей к сыну – подростку. И застукавших его с какой-нибудь голой одноклассницей. Бабка недоверчиво покачала головой.
- Что-то не припомню я у твоей мамаши родни в Озерске…
И тут в коридор выскочил наш испанец:
- Мierda!!! – завопил он. – Hostia!!!
Дальше следовала непереводимая игра слов и смесь ругательств на всех известных мне языках. Ираида Леопольдовна выпучила глаза, уронила дрын и мышкой скользнула за дверь. Мы облегченно вздохнули и расползлись по комнатам. Впрочем, этого можно было и не делать: колокола звонили, под окнами – орали. И уснуть не было никакой возможности.
- Лучше бы я на вокзал пошла, – подумала я, водружая на голову подушку.
Проворочавшись почти до самого рассвета, я поняла, что наличие постели – не самое большое счастье. Главное - тишина! Да-а-а, за проживание в такой квартирке в самом деле надо доплачивать! Я обреченно натянула джинсы и отправилась на поиски зеркала и своего рюкзака. Надо было привести в порядок бедную шевелюру. Потому что бухнувшись в постель с полотенцем на голове, я явно погорячилась. И теперь моя прическа могла называться: «я упала с самосвала, тормозила головой». Рюкзак обнаружился на кухне. Вместе с Жаном Феликсовичем и его гостем. Мужики дружно хлебали коньяк. И вполне себе мирно объяснялись жестами.
- Что это было? – поинтересовалась я, намекая на странный визит.
- Ночной дозор, – вздохнул академик. – Прямо, картина Рембрандта! Мы тут особнячок свой сторожим, а я на пост не явился. Вот соседка снизу и примчалась, выяснять - почему. Она с матушкой моей дружила. А я теперь эту дружбу вроде как донашиваю.
- А что с домиком не так?
- Расселять его хотят. А при расселении выделяются средства на снос дома. Уже несколько раз появлялись какие-то темные личности и бродили вокруг домика. То пытаясь убедить жильцов, не сопротивляться и переехать, куда муниципалитет укажет, то – угрожая. Вот наши дамы и создали свое «народное ополчение». А дом-то – в некотором роде - исторический памятник.
Тут Жан Феликсович сосредоточил свои слегка отравленные алкоголем мозги и процитировал:
«Городской Дом трудолюбия Великой княжны Ольги Николаевны построен в 1896-1897 годы на средства городской казны в ознаменование рождения Великой княжны Ольги Николаевны». Кстати, еще в те легендарные времена дом отапливался паром и освещался электричеством. Вот!
Потом он перевел дух и добавил уже нормальным голосом:
- Да и не хотят местные пожилые амазонки отсюда выселяться. У них тут и храм под боком, и больница недалеко. Они в этом доме всю блокаду прожили – так что с нынешней властью повоевать – для них развлечение. А я совсем не боец. И квартирку бы продал. Да только – не имею права – раз дом под снос. Вот и приходится тут жить. Есть у меня, правда, еще «однушка» в Колпино, но оттуда не наездишься…
- А сдавать не пробовали?
- Так кто ж согласится в этом «колокольном» ужасе жить?!! Это мы – привыкли. А прочие – бегут и тапочки теряют. А три десятка родственников Ходжи Насреддина пускать не хочется. У меня тут все-таки почти музей. Семейный.
- И вы решили доверить мне почетную миссию – донашивать старушек? – хмыкнула я.
- Да они славные, – пробормотал академик, пряча глаза. – Вы с ними подружитесь!
- А если дом сожгут? У нас это сейчас модно. - Вот-вот! Чтоб ночью никакие темные силы не подкрались и зажигалку в окно не кинули, мы и устроили свой Дозор. - Мда! Ничего себе «пустынный уголок»! Просто крепость Ля-Рошель какая-то. Как говорится – если враг не сдается – его уничтожают. А меня как-то не радует перспектива с третьего этажа выпрыгивать…
- Зачем – выпрыгивать? – засуетился Жан Феликсович. – У меня на этот случай лестница припасена – веревочная.
- Упс! – только и сказала я, роняя расческу.
– А что, племянник ваш тут пожить не может, что ли? Академик закатил глаза.
- Мой племянник! Этот праздный гуляка и отчаянный лентяй!. Он и при родителях-то учится через пень – колоду. А тут – и вовсе ударится в разгул. Начнет «веселых» барышень таскать. Да пить горячительное. А вы – все-таки девочка…
- Ага. Я водку не пью. Предпочитаю – «Педро Хименеса», - усмехнулась я. – И вообще, почему вы так уверены, что я – никого таскать не стану?! И куда вы вашего гостя денете?
- Я полагаю, что теперь он на любую гостиницу согласится, – улыбнулся хозяин дома. - И вообще – мы с ним сегодня в Царское Село собирались.
Я усмехнулась.
Поедем в Царское Село! Там улыбаются мещанки, Когда уланы после пьянки Садятся в крепкое седло... Поедем в Царское Село! Казармы, парки и дворцы, А на деревьях - клочья ваты, И грянут «здравия» раскаты На крик – «Здорово, молодцы!»
- Ну, хорошо, я попробую. Только вы с собой еще и гравюры ваши бесценные заберите, а то вдруг ваш пожар на сегодня назначен? Могу ведь не спасти. Кстати, а как вы там, в Царском, объясняться-то будете?
- Так он же на экскурсию хочет, испанец наш! – пояснил академик. - А там аудиогид имеется. Да и в гостинице кто-нибудь по-испански говорит, наверное. Так что – разберемся.
- Ога, – сказала я. – Раз у меня сегодня выходной, то пошла я спать – пока колокола примолкли. И в универ мне в воскресенье не идти.
- Спасибо!!– радостно завопил Жан Феликсович. – Ключи я в коридоре на подзеркальнике положу. И деньги – тоже!
Я оставила товарищей по несчастью допивать коньяк и удалилась спать.
- Оптимисту жить нравится... пессимисту - приходится. Интересно, а я сейчас – кто? – успела подумать я, наконец-то проваливаясь в сон.
Я открыла глаза только во второй половине дня – да и то исключительно волевым решением. Колокольный звон мне уже почти не мешал.
- Наверное, к этому привыкают. Как к трамваю под окном. Или – объявлениям на вокзале. В какой-то момент я просто перестала обращать на них внимание. Вот и хорошо – одной проблемой меньше. Зато все-таки крыша над головой теперь есть…
Я оделась, послонялась по комнате, разглядывая картины и статуэтки, а потом отправилась на кухню - знакомиться с холодильником. Заодно прихватив по дороге ключи от квартиры и конверт с деньгами. Кроме наличности в нем лежала еще и записка с просьбой посетить соседку.
- Это можно, – подумала я, задумчиво грызя найденное яблоко.
Впрочем, соседка нарисовалась сама – стоило только о ней подумать. Слегка попрепиравшись на тему – у кого мы пьем чай? - мы отправились на первый этаж. Квартирка оказалась чем-то похожа на свою хозяйку – та же «пыль веков» и неукротимое желание выжить, во что бы то ни стало. Старые фотографии на стенах комнат соседствовали с новыми лыжами в коридоре. А уж книжечка, валявшаяся на столе, меня и вовсе удивила. Ираида читала «Анжелику». Причем, самую неприличную из всех…
- Ты откуда будешь-то, племянница? – поинтересовалась бабка, наливая мне лихо сваренный кофе в «кузнецовский» фарфор.
- Да не племянница я ни разу, – вздохнула я. – Студентка. Приезжая.
И я зачем-то рассказала Ираиде Леопольдовне всю свою историю.
- А Ванька тебя, значит, пожалел, – хмыкнула она с некоторой ноткой гордости в голосе.
- Ванька? – удивилась я. - Ах, ну да, у нас что Жан, что Иван – практически одно и то же. Нет, он не пожалел. Потому что ничего про меня не знает. Просто выручил. Или я – его? Мне тут велено всех подшефных старушек кефиром снабжать. И в дозор с вами ходить.
- И это правильно! – резюмировала старушка. – Можешь меня бабой Ирой звать. А ты у нас кто?
- Регина Разумовская, – вздохнула я.
- Полячка, что ли?
- А черт его знает. Может – полячка. Может – еврейка.
Тут я вспомнила старинную гравюру и добавила:
- А может – испанка. Хотя в паспорте у меня написано, что я – русская. Но, как говорил мой «липовый» дедушка Самуил – «бьют не по паспорту, бьют по морде».
- Ну, и ладно, – хмыкнула бабка. – Я тебя Риной буду звать. А кто уж ты там – мне без разницы. Все мы тут не голубых кровей.
Старушка хотела еще что-то мне сказать, но тут тишину ее квартирки прорезала трель звонка.
- Кого еще там несет? – удивилась Ираида. – Вроде, нашим девочкам в ночной дозор ее рано собираться.
Она хотела встать, но поморщилась и потерла спину.
- Опять поясницу прихватило. Радикулит, чертяка, туды его в качель. Ринка, сбегай, посмотри, кто там.
Я вышла в коридор. Звонок нетерпеливо повторился. Я отбросила цепочку, открыла дверь и от неожиданности замерла на пороге. На меня, широко распахнув большие голубые глаза, смотрело … небесное создание.
У создания были длинные изогнутые ресницы, белокурые, рассыпающиеся по плечам локоны, алый ротик, похожий на бутон розы. Вот только фигура у прелестницы была, хм!..
Представьте себе, что эскиз для куклы Барби рисовал Михаил Кустодиев.
Примерно такую картину без рамочки я в сей миг и наблюдала. Стоящая передо мной блондинка загораживала весь дверной проем. Ярко-розовая курточка с аппликациями, бантиками и рюшечками распахивалась на мощной груди, обтянутой майкой с изображением какой-то мультяшки с крылышками за спиной и волшебной палочкой в руках. Майка была украшена выразительной надписью: «Я Фея! Могу фейкануть, а могу и зафеячить!» Ниже куртки имелись джинсы, усаженные стразами, как небо звездами. И кроссовки сорокового размера все того же нежно-поросячьего цвета.
Я полностью потеряла дар речи. А незнакомка, поправив локон сосискообразным пальцем, украшенным фиговинкой в виде переплетающихся сердечек, удивленно пробасила:
- Приветик! А где Ираида Леопольдовна?
- Там, - я неопределенно махнула рукой, еще не придя толком в себя.
Все-таки внешний вид «кустодиевской Барби» однозначно не монтировался со скромной квартиркой соседки профессора. Девица потопталась и сделала шаг вперед. Я благоразумно распласталась по стеночке.
- А ты ей кто будешь? – опять поинтересовалась блондинка. – Внучка?
- Н-нет, - пробормотала я, пытаясь в нескольких словах сформулировать мой нынешний социальный статус.
- Я к Жану Феликсовичу нанялась в переводчицы. Ну, а он меня заодно попросил старушкам местным помочь… в разных делах. Вот и живу здесь теперь.
- Вау! – возопила «Барби» - Дядюшка Жанно все-таки нашел себе постоялицу! А то все говорил, что с этим «колокольным беспределом» ему никогда квартирку не сдать. А куда же он сам переехал? В свое Колпино?
- А… никуда, - окончательно запуталась я. – Мы с ним в квартире вместе живем.
И прикусила язык, осознав, что сказала нечто двусмысленное. Девица бросила на меня внимательный взгляд и, улыбнувшись, сказала:
- Похоже, мы сейчас одновременно взяли отпуск и поехали за границу здравого смысла. Ладно, я-то блондинка, а твое оправдание какое?
- Коротко о себе! – хмыкнула я. - Волшебная на всю голову.
Девушка весело рассмеялась и протянула мне руку:
- Рада встрече, сестра по отсутствию разума. Лика – племянница Жана Феликсовича.
- Регина, - представилась я в ответ. – Студентка, переводчица, волей странного случая попавшая в этот дом. Кстати, спасибо за халатик. Тот, который ты у дядюшки забыла. Мне вчера пришлось им воспользоваться.
- Да забирай хоть насовсем, - отмахнулась племянница.
- Ринка, ты чего там застряла? – из глубины квартиры донесся мощный голос Ираиды.
- Тут к вам Лика пришла, - отозвалась я.
- Ой, Ираидочка Леопольдовна, как мы по вам соскучились! - возопила девица, едва не задушив далеко не хрупкую бабусю в объятиях. – У нас в Институте физкультуры все-все вам здоровья желают! И девчата из волейбольной секции, и парни с факультета бокса и ушу. А особенно ваши подопечные с отделения метания ядра. Вы хоть теперь и на пенсии, а все-таки захаживайте к нам почаще.
Пламенную речь Лики прервало мое истерическое хихиканье. Она оторвалась от Ираиды и удивленно вскинула аккуратно подведенные брови.
- Не обращайте внимания, просто песенка одна вспомнилась, - еле выговорила я.
И тут же напела, давясь от смеха:
Говорят, что в любовных историях Предисловья сродни хвастовству. Вот и я предложил от теории Перейти, так сказать, к естеству.
Ваши ласки, как пресс гидравлический, Мне сломали седьмое ребро, Кто же знал, что в далёком девичестве Вы метали на дальность ядро?
Ираида довольно заржала в ответ. Лика картинно надула губки, но потом тоже расхохоталась:
- Женщин обижать нельзя! У нас разгон от милой зайки до жуткой стервы – полторы секунды и тормозного пути не-е-т…
- Отож! – решительным кивком подтвердила старушка-физкультурница. – Пойдемте девочки дальше чай пить да о делах наших скорбных калякать.
ГЛАВА 4. Сквозь мастера смотри на мастерство, чтоб свой портрет увидеть в этой раме…
- Дела наши хреновые, однако, все не так суицидально, - продолжала свою речь Ираида, разливая чай по цветным чашкам. – Инга Евгеньевна, моя соседка, в прошлом известный адвокат, пишет одну петицию за другой в городской градостроительный комитет. И во все инстанции, связанные с культурой и искусством. Дом-то наш не кто-нибудь строил, а сам граф Павел Юльевич Сюзор. Знаменитый архитектор и общественный деятель. В общем, если нашему особнячку официально присвоят статус «памятника архитектуры», считай, мы выиграли. Однако, до этого пока далеко.
- Да не имеют они права вас сносить! – кипятилась Лика, доставая из объемной сумки какие-то сладости. – Все коммуникации в порядке. Работают так, что новые дома отдыхают. Ладно, дамочки, давайте подкрепимся. Тут я недавно та-акой стресс пережила! Сидела на диете четыре дня. Потом все, как в тумане… Очнулась, когда шоколадку запивала борщом. В общем, не повторяйте моих ошибок!
Девушка выложила на стол коробку шоколадных конфет, покопалась еще в недрах своего, украшенного пластиковыми цветочками баула, и вынула три огромных ярко-оранжевых апельсина.
- Вот! Чтобы разбить серость жизни. Угощайтесь!
Я взяла в руки чудо-плод. Он был приятно шероховатый на ощупь, почему-то теплый и пах просто умопомрачительно. Поблагодарив новую знакомую, я отщипнула кусочек кожуры, вдохнула терпкий и сладкий аромат… И в этот миг окружавшая меня реальность исчезла.
Я стояла посреди какого-то широкого, сильно освещенного пространства. Было жарко, пахло духами, горячим воском и еще чем-то трудноуловимым, но таким, как пахнут, наверное, старое дерево, картон и клей. Я слышала громкий, слитный гул, доносившийся сверху и отовсюду. Крики становились все сильнее. Кажется, я различала слова «Браво!», «Виват!», «Бис!» Каким-то непонятным, шестым чувством ощутила, что эти крики относятся ко мне. Теплая волна радости охватила меня. Я растерянно улыбнулась и отвела от щеки упрямый локон. Рука коснулась чего-то гладкого и упругого.
На мне было надето очень странное платье: шелк, атлас, бесконечные оборки и высокий кружевной воротник. Точно у испанских королев на старинных картинах! Тут я почувствовала на себе чей-то взгляд. Он был добрым. Теплым и ласковым. И мне захотелось увидеть лицо смотрящего. Я запрокинула голову. Сердце вдруг взволнованно заколотилось, а внутренний голос крикнул: «Лови!». Я вскинула вверх руку. И успела поймать на лету круглый золотистый плод.
В ту же секунду картинка изменилась. В лицо повеяло морозным ветром. Колкая россыпь снежинок осыпала щеки. Среди белых, очень высоких сугробов горели костры. И экипажи, вместо колес поставленные на полозья, развозили куда-то людей, одетых в шубы и подбитые мехом плащи.
От лохматых лошадей валили клубы пара. Но мне не было холодно на морозе. Я стояла, улыбаясь, возле дверей ярко освещенного здания и мою ладонь грел маленький, словно бы светящийся изнутри теплым оранжевым светом, апельсин. Кто-то встал рядом со мной . И я вновь почувствовала этот удивительный взгляд, от которого начинали пылать щеки и биться сердце. Который хотелось ощущать на себе целую вечность! Но я не смела на него ответить. И только трепетно вздохнула, опустив ресницы. Тот, кто стоял рядом, коснулся моей руки. И накрыл ладонью лежащий в моих пальцах плод.
- Маленькое золотое солнце среди снегов севера.
Голос его был удивительно мягким, с легким придыханием и чуть заметной хрипотцой.
- Пусть этот подарок напомнит вам цветущие долины вашей родины.
Я не видела лица говорящего. Но заметила родимое пятно на его руке - между средним указательным пальцем. И чуть подняла голову, чтобы все-таки взглянуть собеседнику в глаза...
Но в этот момент кто-то сильно встряхнул меня за плечи:
- Рин, да что это с тобой? Никак уснула? Или плохо тебе вдруг стало?
Лика трясла меня, жалобно ахая и всхлипывая. Ираида Леопольдовна набрала полный рот чая и со всей силы прыснула мне в лицо.
- Не надо больше! Я в порядке! – пискнула я, отворачиваясь от следующей порции «лекарства».
Лика отпустила мои многострадальные плечи и вновь заохала:
- Да объясни, наконец, что с тобой сейчас было?
- А что со мной было? – тупо повторила я, чувствуя почему-то жуткую усталость.
- Начала лопать апельсин и вдруг впала в ступор. Может, у тебя аллергия на цитрусовые?
- Нет у меня никакой аллергии, - вздохнула я, потирая ноющие виски. – Просто из-за этих перезвонов ночью толком так и не выспалась. Вот, наверно, и дрыхну в хомуте. А если учесть, сколько ночей до этого я прокантовалась в полудреме на вокзалах…
- Ни слова больше! – возопила Ираида. - Иди обратно и ложись отдыхать. Лика, хватит жрать! Лучше проводи Рину, чтоб она по дороге никуда не брякнулась. А как время дозора настанет, я тебя разбужу.
- Чё сразу жру-то??? – обиделась спортсменка. – Просто подкармливаю бабочек в животе, тараканов в голове и кошек на душе.
Мы поднялись наверх. При этом моя новая подружка довольно бесцеремонно волокла меня за шкирку, контролируя процесс перемещения. Мне оставалось только послушно перебирать ногами.
- Куда тебя тащить-то? – деловито поинтересовалась она. – В спальню?
- Лучше в кухню, – пискнула я.
После всех проглоченных сладостей мне внезапно захотелось селедки. А она, помнится, в холодильнике присутствовала. Лика сгрузила меня на стул и оценивающим взглядом провела по «батарее» пустых бутылок, стоявших возле помойного ведра.
- Мда! А дядюшка времени не терял, – изумилась она.
- Он не один пил, – хмыкнула я. – У него гости были. Хотя я, понятное дело, не в счет. Из меня такой же алкоголик, как из тебя – кугелягер!
- Кто?
- Шарикоподшипник, – хихикнула я. – Я, как сорока, тащу все интересное к себе в лексикон. И частенько цитирую покойного дедушку. Он бы сейчас сказал: «бе - идиш зе мацхик». То есть – на идише это смешно.
- Ты что – все языки знаешь? – растерянно спросила Лика.
- Не-а. Только немецкий, польский, английский, испанский и еще немного латышский и литовский. А идиш на немецкий похож. Дед с бабкой на нем говорили, когда хотели втихаря от меня что-нибудь обсудить. Совершенно не догадываясь, что я их понимаю.
- Эх! А я вот даже школьный английский толком не осилила, – вздохнула наша спортсменка. – С другой стороны – нафига он мне?
- Ерунда! Можешь приходить сюда заниматься. Я помогу. Никогда не знаешь – где знания понадобятся. Если бы не мой испанский, так бы я на вокзале и жила! Твой дорогой дядюшка с его Эстебаном очень удачно подвернулись! Кстати, интересно, доехали они сегодня на экскурсию – или в какой гостинице дрыхнут? Выпили-то они прилично! Жена бы за такое уже запилила…
- Да некому пилить-то! Нет у дядюшки никакой жены! Не сподобился! Бабушка Фаина у нас была с большой при… То есть, я хотела сказать – придурью. И всех потенциальных невесток разогнала еще на конфетно-букетном этапе. Так что дядя Ваня у нас женат исключительно на своей науке.
- Бывает, что ж,– вздохнула я. – Может, оно и к лучшему. А то попалась бы какая коза, вроде моей мамаши – и воспитывал бы чужих детей…
- Да он и так – воспитывал, – усмехнулась Лика. – Меня и кузена моего, Витьку. Думаешь, почему тут мои вещички валяются? Я ж у дяди практически живу.
- Ну вот… А я, выходит, тебя из комнаты выжила?
- Фигня! Я прекрасно могу в кабинете ночевать, когда тут загадочные гости не присутствуют, – фыркнула Лика.
- Лучше я – в кабинете. А то неудобно как-то.
- Неудобно на потолке спать – одеяло спадает. Ладно, пойдем, я тебе там постелю. В кабинете и, правда, лучше – там окна на канал выходят.
Я тут же радостно замурлыкала песенку:
Моё окно выходит на Неву, и я живу в согласии с рекой. Когда грущу, я подхожу к нему, чтоб обрести утраченный покой. Всё хорошо: шептание волны в вечерних сумерках, и полдня пестрота, И утренняя свежесть тишины, и серой непогоды маета.
- Канал, конечно, не Нева – но тоже подойдет!
Впрочем, когда мы зашли в кабинет, радость моя тут же угасла. Потому что рядом с письменным столом я увидела злополучный пакет с гравюрами. Видимо, наши «пьяные ежики», пребывая в некотором неадеквате, про него и не вспомнили.
- Ы-ы-ы! – завопила я. - Сaramba! Hostia!!!
И огорченно добавила:
- Твою же мать…
- Чо-то не так? – спросила Лика.
- Все не так! Эти два профессора кислых щей, будучи в подпитии, оставили здесь гравюры. А они стоят – как чугунный мост! Или – как три ваших особняка. Как я теперь из дома выйду?!! А мне завтра на занятия!
- А что в них такого-то? В картинках этих?
- Во-первых, они очень старинные. Гравер этот, насколько я помню, умер, когда вашего особняка еще и в проекте не было. Во-вторых, они жутко редкие и дорогие! Пьесы Шекспира иллюстрировали многие, но не всем это удалось.
- А посмотреть их можно?
- Давай рискнем – сказала я, аккуратно разворачивая плотную бумагу. - Хм! Посмотри, какие чудеса на виражах! Удивительно красивые гравюры! Даже время не смогло испортить живость взглядов, красоту лиц, тонкость поз и жестов. К своему стыду, некоторые из героинь мне совсем незнакомы, но женщины, тем не менее, просто прекрасны!
- А почему эта девушка на тебя похожа? – удивилась Лика, разглядывая красотку в колете.
- Мне бы тоже хотелось это узнать, – вздохнула я. – Насколько я помню, в восемнадцатом веке я не жила. И с автором портрета – не встречалась. Хотя сейчас меня куда больше волнует вопрос – что мне с этим великолепием делать?!!
- Во-первых, не тебе, а нам. Неужели ты думаешь, что я тебя брошу? Во-вторых, можно позвонить дядюшке, выяснить – где он со своим испанцем пребывает, а потом вызвать такси и отвезти «ежикам» их имущество.
Но – позвонить не вышло. «Абонент – не абонент», – сказали нам в телефоне.
- Ладно, не дергайся. Пойдем другим путем. Тут у Ванечки сейф имеется…
- А, если пожар? – уныло поинтересовалась я. – Да и как ты пароль к нему подберешь? В смысле шифр?
- Спокуха на лицах! Плавали – знаем. В смысле – лазили.
И Лика шепнула мне заветную комбинацию из трех слов – одно из которых было матерным, а второе – не совсем литературным.
- А Жан Феликсович-то у нас – забавник! – фыркнула я.
- Не, это не он! – хихикнула Лика. – Это у братца двоюродного такой пароль на ноуте стоит. А я подглядела. И, когда дядюшка попросил поставить на сейф шифр, то его и запиндюрила. Никто не догадается! Тем более что эту хрень еще и цифрами надо набирать, а не словами! А сейф, кстати, крутой и навороченный – который в огне не горит и в воде не тонет. Да и помещается он не здесь, а в подвале. А подвалы у нас – ого-го! Там два музея можно спрятать – без шума и пыли - не то, что несколько картинок. Так что – не боись! На лекции ты всяко завтра попадешь. А сейчас давай чего-нибудь пожуем, да спать заляжем. А то в полночь бабки явятся – на Дозор будить.
- Да-а! Сильно ваши бабушки к родному дому привязаны.Раз из себя народную армию создали.
- Дык не хотят они никуда переезжать. И расставаться не хотят. Тут же до революции Дом Трудолюбия был. А они все – потомки тех тетушек, которые в нем трудились. Бабки ихние в Гражданскую тут сначала прятались, а потом жить остались. А наши старушенции тут перед войной родились.
- А какое отношение к этому дому тогда Жан Феликсович имеет? Он же вроде какого-то художника потомок?
- Ха! Так это по мужской линии. А была еще прабабушка – поставленная над Домом надзирать. И квартирка у нее была – вот эта самая. Ну, потом, трах – бах – революция. Родню, понятное дело – раскулачили, уплотнили, выслали. Дядя Ваня в итоге в каком-то Павлодаре родился. Потом - вернулся, выучился, стал хорошо зарабатывать. И полдома выкупил. А на другую его часть какая-то фирма зарится, или - две? Плюс церковные деятели нудят про то, что это было богоугодное заведение, и надо бы домик вернуть. Но пока они между собой бодаются, бабки надеются успеть его в памятник оформить. Но боятся, что все, кто не при делах, могут наш особнячок порушить. Вот старушонки свой Ночной дозор и собрали. А заодно и дядюшку туда загнали. Ты у него в подставке для зонтиков биту бейсбольную видела?
- Не-а. Не успела. Он мне только про веревочную лестницу говорил.
- Ну, налюбуешься еще. А заодно и с «одуванчиками» нашими божьими познакомишься. А кроме всего прочего – оценим ситуацию. И подумаем – не позвать ли сюда мальчишек из секции бокса?
И Лика полезла в недра холодильника, весело напевая:
Поспели вишни в саду у дяди Вани. У дяди Вани поспели вишни. А дядя Ваня с … Эстебаном нынче в бане, А мы с друзьями погулять, как будто вышли…
ГЛАВА 5.«А ты, Григорий, не ругайся, а ты, Петька, не кричи!»
- Ого, что тут у дядюшки прикопано! А сам все причитает, что хочет похудеть, но не может. Вот мы ему сейчас и поможем! Слегка пройдясь по запасам вкуснятинки.
И с этими словами моя новая подружка плюхнула на стол непочатую банку селедки пряного посола, приличный кусок копченой курицы, ломоть вареной колбасы, какие-то овощи и тюбик с майонезом. Из последних ингредиентов Лика немедленно сварганила салат, и мы набросились на еду, как голодные викинги. С утра-то у меня после бурной ночи аппетита не было, а конфетами да мармеладками особо не наешься.
- Вот так всегда! – грустно констатировала спортсменка, кидая посуду в мойку. - Только решишь заняться своим весом, как тут же случается какой-то праздник. Или стресс, который заесть нужно срочно. Или еще что-нибудь. Тяжело все-таки быть женщиной. Постоянно хочется чего-нибудь купить, кого-нибудь прибить, похудеть и пироженку.
Я сочувственно похихикала, помогая Лике мыть тарелки. Когда последняя посудина была поставлена на сушилку, девушка зевнула и потерла глаза.
- Спа-ать хочется. Я вчера до полуночи лекции по физиологии зубрила. А сегодня в Дозор идти. Пойду, вздремну пару часиков. И тебе, Регинка, советую. Темнеет уже. А Ираида нас в одиннадцать будить придет.
- А гравюры? – напомнила я. – Ты же обещала их в какой-то сейф подвальный спрятать.
Моя подружка только рукой махнула:
- Неохота туда сейчас плестись. Ты иди утром в универ, а картинки ценные я и без тебя спрячу. Мне все равно завтра только к третьей паре. Охая и сонно вздыхая, Лика поплелась в спальню, и вскоре оттуда донеслось ее уютное похрапывание. А ко мне сон почему-то не шел. Я послонялась по пустым комнатам. Зачем-то зашла в кабинет Жана Феликсовича и встала у окна. Синий вечер уже почти опустился на город. От зажегшихся фонарей по воде канала бежали золотистые дорожки. Где-то далеко над крышами пылали отблески огненного заката и гасли на куполах собора.
- Что же это был сегодня за «апельсинный глюк»? – подумала я. – Сон наяву? С чего бы это вдруг? Конечно, интуиция у меня хорошо развита. И внутренний голос никогда плохого не советует. Но вот вещих снов и всяких там пророческих видений у меня до сей поры не наблюдалось.
Так ничего себе толком и не объяснив, я вышла из кабинета и от нечего делать вернулась в гостиную. На накрытом зеленой скатертью столе лежала большая красивая книга в глянцевой обложке. Кажется, это был альбом по искусству. Хм, странно! Днем я здесь никаких книг не видела. Я подошла поближе. Альбом был распахнут посередине на картинке, изображающей театральные подмостки, окруженные пестрой толпой горожан в старинных одеждах. Текст под картинкой гласил:
«Кроме цветов, понравившимся артистам на сцену часто бросали спелые плоды. Существовал даже специальный « язык фруктов». Мужчина бросал симпатичной ему актрисе апельсин. Если она в ответ ему тоже кидала апельсин, значит, была надежда познакомиться. Если же к мужчине прилетал лимон – значит, дело кислое».
- Гы-ы, ну хорошо, хоть не помидор! – усмехнулась я, закрывая книгу. - А вообще-то, интересное совпадение! Ведь в своем странном видении я стояла на сцене театра. И поймала апельсин от незнакомца в точном соответствии с этим текстом.
Тут я замолчала, почему-то вспомнив взгляд неизвестного поклонника. Каким он был теплым, и как приятно мне было ощущать его на себе. Я ошарашенно помотала головой и потерла виски.
- Черти что! Своей личной жизни нет, так чужая снится. И что мне со всем этим делать прикажете? Пойду, все-таки вздремну. Как говорил ученый кот из любимой сказки: «Лягу, посплю. Вдруг проснусь, а ни одной проблемы уже нет. Они все, как мыши, разбежались».
Уходя, я бросила взгляд на обложку альбома. Затейливо изогнутые золотистые буквы гласили: «История испанского театра 17-18 века». Господи! Опять Испания! Что-то знойные идальго зачастили на наши северные берега… Я пожала плечами, достала из шкафа большую махровую простыню, вернулась в кабинет, бросила ее на толстый кожаный, похожий на коричневого бегемота диван. И услышала короткий, резкий стук. Будто ночная птица ударилась крылом об окно. Удивленная и немного встревоженная, я обернулась на звук. И увидела свое отражение в глубине темного стекла. Широко открытые глаза, недоуменно вскинутые брови… Вот только у смотрящей на меня с той стороны девушки волосы не были заплетены в косу, а рассыпались по плечам водопадом черных локонов. Сверху их прикрывала белая кружевная накидка. Одета была отраженная в окне красавица в строгое темное платье, отороченное черным мехом.
В состоянии близком к полной прострации я зачем-то протянула руку и коснулась холодного стекла. В тот же миг оконная рама растаяла. Темная улица позади нее исчезла. Вспыхнул яркий свет, и я увидела за спиной незнакомки, озаренную мерцанием свечей комнату с бело-голубой печкой-голландкой и причудливой мебелью на позолоченных гнутых ножках.
К девушке подошел высокий седовласый мужчина с пышной шевелюрой, огромным орлиным носом и торчащими, как пики, усами. Он обнял незнакомку за плечи.
- Выше голову, дочь моя! Ты тоскуешь по теплу и свету? Своим талантом мы зажжем среди этих северных снегов солнце нашей Андалусии!
Он говорил на чистейшем испанском, и я, конечно же, понимала каждое слово.
- Дон Хуан Эуладжин, кажется, я правильно произнес его имя, уже назначил мне аудиенцию. Как ты помнишь, это один из первых приближенных императрицы Катарины. Директор по спектаклям и музыке придворной. Завтра я пойду…
- Ринка, Лика, ха-арошдр-рыхнуть! Девки, ПА-АДЪЕМ!
Я вздрогнула. И обнаружила себя сидящей в большом хозяйском кресле у окна. Выходит, я все-таки уснула? И опять мне снилась какая-то театральная неразбериха? Но разгадывать собственные сны было некогда. Ираида Леопольдовна в неизменном спортивном костюме с мощным дрыном в руке стояла в коридоре и командным голосом покрикивала:
- Живее, девки! Моя пенсионная команда уже собралась в скверике. Что вы копаетесь, как сонные тетери?!
Лика выскочила из спальни, как ошпаренная. Уверенным жестом выхватила из стойки для зонтиков бейсбольную биту и сунула ее мне в руки. Видимо, она не раз уже ходила с любимой учительницей «в ночной дозор». Потом зачем-то схватила свою сумку. Вооружившись таким причудливым образом, мы спустились вниз, где у подъезда нас ждала весьма пестрая толпа питерских старушек. Там были бабуси большие и низенькие, одетые, как Ираида, в нечто спортивное или просто в старые драповые пальто, наброшенные прямо на халаты. В руках отважные дамы держали скалки, швабры, большие зонтики и просто палки. А одна очень миниатюрная старушка в вязаном голубом беретике сжимала в сухоньких ладошках огромную сковороду, из которой можно было бы накормить, по меньшей мере, роту солдат.
- Девочки, слушай мою команду! – громогласно провозгласила Ираида. - По периметру скверика – РАССРЕДОТОЧЬСЬ! Оружие из рук – не выпускать! Всех подозрительных – отслеживать! В случае опасности – разрешаю применить силу! Выполнять приказ!
- Есть! – радостно отозвались мобилизованные бабуси.
И тут же довольно шустро разбежались по скверику.
- Слушай, ваша Ираида точно в институте физкультуры работала? - поинтересовалась я у топающей рядом Лики. – А то мне кажется, что она все юные годы провела на армейском плацу в должности прапорщика.
Подружка усмехнулась.
- Ты почти угадала. Папенька ее был крупным армейским чином. И все детство наша учительница промоталась по гарнизонам. А потом сама вышла замуж за начальника спортивного комплекса в Нахимовском училище.
- Ага! Классика жанра, – хмыкнула я. – «Эмилия была замужем за дворцовым комендантом».
- Чего-о?
- Да, так. Сказку одну вспомнила. Потом объясню.
- Ну, ладно, – Лика переложила сумку из одной руки в другую. – Кстати, Ираида нам рассредоточиться, вроде бы, велела. Давай, я проверю вон те кусты справа, а ты – слева.
И мы разбежались. Впрочем, в низеньких, аккуратно подстриженных в форме шарика зарослях спрятаться все равно было невозможно. Для приличия я пошевелила ветки битой и отошла в сторонку. Старые кроссовки на мокрой траве опять начали пропитываться сыростью. Я сошла с газона и шагнула на тротуар. Фонари здесь почему-то горели через один, и я оказалась в густой тени. Постояв полминуты, я решила вернуться обратно к дому. В тот же миг, взвизгнув тормозами, возле меня остановилось какое-то авто. Распахнулась дверь, и выскочивший оттуда здоровенный мужик крепко схватил меня за воротник.
- Слышь, девка, - прошипел он, обдав меня перегаром. - Передай своим гераклам засушенным, чтоб кончали свои бумажки строчить! Все равно дом наш будет! А иначе… Мы детей и старушек не трогаем, но ради дела, можем и нарушить правило. Организуем бабкам Вечный покой!
Он встряхнул меня
- Поняла?!
- Да! – пискнула я. – Только хрен тебе, морда бандитская!
И, плохо понимая, что делаю, огрела этого типа битой пониже локтя. Наверно, вовремя сработали детдомовские инстинкты. Злодей взвыл и замахнулся на меня. Но тут же охнул и хлопнулся на колени. Внезапно выросшая за его спиной Лика взмахнула сумкой:
- Не нужно нас обижать, мы девочки ранимые! Чуть что - сразу в слезы. А потом с заплаканными глазами так трудно понять, по кому попали лопатой?!
Она стукнула агрессора сумкой по плечу. Несильно, вроде. Но бандит повалился на бок и взвыл. А к нам, вопя, как индейцы во время схватки с бледнолицыми, уже неслась толпа старушек с Ираидой во главе. Увидев их, злодей побледнел и попытался стартовать с четверенек. Рванулся к своему авто. Но тут у края тротуара резко затормозила еще одна машина. Выскочившие из нее Жан Феликсович и сеньор Эстебан мигом просекли ситуацию. Дядя Ваня засвистел в два пальца так, что Соловей-Разбойник обзавидовался бы! Враг вздрогнул и запнулся. А благородный соотечественник Дон Кихота ловко зацепил бандита за ногу ручкой своего винтажного зонтика. И с неожиданной для пожилого мужчины силой дернул ее на себя.
Злодей окончательно рухнул на асфальт. Попытался перевернуться. Но острый конец испанского зонта ткнул его в грудь и прижал к земле, не хуже острия шпаги.
- Да вы знаете, на кого напали?! Да мы с шефом всех вас живо в асфальт закатаем! А от конуры вашей камня на камне не останется!
Негодяй орал и сыпал угрозами.
- Cabron! – презрительно процедил сеньор Монтойя. – Hijo de puta!
Он наклонился над злодеем. И тут опять произошло нечто странное, что заметила, кажется, только я. Глаза испанца вспыхнули и засветились пронзительным зеленым светом. Он прошипел сквозь зубы еще несколько слов. А потом с конца его зонта сорвалась золотая искра и ужалила бандита в грудь. Тот дернулся, испуганно округлил глаза и завопил совсем другим голосом:
- Ай! Я больше не буду! Только не трогайте меня. Я вам все скажу!
- Говори, презренный наемник! - Жан Феликсович вытер лоб и гордо подбоченился. - Кто послал тебя на это подлое дело?
- Маров Дмитрий Юрьевич ,– зачастил, как в лихорадке, негодяй. - Бизнесмен со стажем, в прошлом из «братков». Ему, видите ли, это здание понравилось. Хочет себе заграбастать.
- Зачем?! – хором рявкнуло сразу несколько голосов.
- Так он на пилюлях шарлатанских поднялся. А здесь хочет устроить клинику нетрадиционной медицины. С лечением пиявками, что ли? Я не знаю точно. Ходят слухи, что еще какой-то претендент на домик имеется. Или даже два. Слушайте, отпустите меня, а? Я вам все рассказал.
Дядя Ваня кивнул испанцу. Тот нехотя убрал свой зонт. Бандит вскочил на ноги и одним прыжком влетел в авто.
- Дела паршивые, – задумчиво озвучил академик общее мнение. - Враги пытаются запугать нас.
- Это им не удастся! – Ираида Леопольдовна воинственно взмахнула дрыном. – Мальчики и девочки – отбой тревоги! Мы победили в этой битве, но война продолжается.
Словно в ответ на ее слова, колокола собора залились оглушительным звоном.
- Возвращаемся обратно. Этой ночью нас больше никто не потревожит.
Импровизированное ополчение разошлось по квартирам. - Вовремя ты дядюшка вернулся, - заметила Лика, нарезая бутерброды и ставя на стол недопитый «Педро Хименес». - Вы с сеньором Эстебаном нас прямо таки спасли.
Сказав это, спортсменка бросила на испанца весьма кокетливый взгляд.
- Encantado. Eres hermosa! - ласково улыбнулся ей сеньор Эстебан.
Жан Феликсович только вздохнул.
- В Царском Селе все было прекрасно, но нас как будто какая-то сила обратно гнала. Мы ж гравюры-то дома забыли! Однако же и вы, девочки, молодцы! Особенно ты, племянница! Ну, просто грозная валькирия! Регина мне уже рассказала, как ты того типа оглоушила. Я, правда, не очень понял – чем?
Спортсменка довольно улыбнулась и вытащила из сумки маленькую, но увесистую гантелю.
- У меня очень терпеливый характер. Типа накопительной системы скидок. Главное потом – не попасть под раздачу бонусов.
- Все это, конечно, замечательно, друзья мои, – вмешалась я. – Однако Ираида была права насчет всего лишь одного выигранного боя. Давайте думать вместе, как нам одолеть злодеев раз и навсегда.
- Например .... стравить их друг с другом! Как пауков в банке! – вдруг нашелся академик. – Батюшкам-то, наверняка, не понравится, что у них под боком будут экстрасенсы пиявочные сидеть. Делегируем наших бабушек в епархию – пусть пожалуются, что возле Собора какие-то Дуремары завелись! Вдруг там на них управу сыщут? В лице нового попа Гапона или господина Милонова. Не все же им супротив «Матильды» крестным ходом ходить. Пусть полезным делом займутся! А еще надо узнать, что у нас за Карабас – Барабас объявился – и зачем на наше жилье зарится? Однако, решать все эти вопросы мы будем завтра. Все, девочки, идите, отдыхайте. Мы с сеньором Эстебаном еще тут немного посидим.
ГЛАВА 6. Она бродит по городу собственных снов в алых туфельках, в платье из чёрного шёлка…
- Значитца так, – сказала Лика. – Комната тут моя, но на диване ляжешь ты. Сей предмет мебели от бабки Фаины остался и на мой вес не рассчитан. Так что я, как правило, на полу сплю. А то сегодня днем прилегла сдуру на диван и едва его не порушила…
- Ну, хорошо, хорошо, – согласилась я. – Только ты мне на сон грядущий все-таки поведай – на кой икс ты в сумке гантель таскаешь?
Девушка рассмеялась.
- А это я у бабы Иры научилась. Дело в том, что наша бывшая спортсменка над нами шефство взяла – надо мной и братцем. Мы же тут с Витькой все детство тусовались. Только у меня по физре всегда «пятерка» была, а у этого «ботаника» - единица. Ну, лениво ему было даже зарядку делать. Вот наша уважаемая Ираида Леопольдовна и решила ему на день варенья гантель подарить. Сунула ее, значит, в сумочку и отправилась на почту за пенсией. Торт, видимо, потом купить хотела. Подсластить, так сказать, мальчику пилюлю. А на той почте ее какие-то уроды углядели и за ней пошли. А братец мой возле Смоленского кладбища проживает. Ну вот, Ираида и решила где-то там путь срезать. Типа – место тихое, дорожка – асфальтовая. А ее амбалы догнали и потребовали денежкой поделиться. Намекнув, что нечего шляться без дела там, где и так рано или поздно окажешься. Так она от них сумочкой-то и отбилась. Потом, правда, пришлось ментов вызывать – чтобы злодеев пострадавших забрали. Вот и я решила сей снаряд на вооружение взять. А то ведь тоже иногда к кузену в гости захаживаю…
- Прикольно! А бабушка ваша, значит, в этой комнате жила? То-то я смотрю, сколько тут всяких безделушек старинных по полочкам наставлено!
- Ага. А дядюшка Жанно помещался в кабинете. И на три замка от мамаши запирался. Она ж все норовила у него порядок навести. Так что бедный академик свою диссертацию три раза переписывал и дважды - из помойного ведра вылавливал. Бабушка Фаина была со странностями…
- А я вот свою бабушку почти не помню, – вздохнула я. – Мне лет пять было, когда она умерла. В магазин за хлебом вышла – и не вернулась. Но я не особо горевала – я дедушку Сему больше любила. Он со мной разговаривал, а я – с ним. Только у него сердце было больное. Он же тоже незадолго до войны родился, как и ваши старушки. А потом в гетто попал…
- Как же он уцелел-то?!!
- А его в чемодане вынесли. Какая-то польская монашка ребенка пожалела. Только я про это уже потом узнала. Из интернета. Про войну дед говорить не любил. Все больше рассказывал – как он на доктора учился.
- Вы с ним вдвоем жили?
- Вдвоем. А потом он понял, что болен и из больницы не вернется. И отвел меня в детский дом. А я все плакала, что мне не с кем будет разговаривать. А он меня утешал и говорил, что для разговоров у нас впереди – Вечность. В общем-то, так и есть. Потому, что я до сих пор с ним все время мысленно беседую. А еще хочу позвонить ему по телефону и спросить: ты там уже нагостился? Когда вернешься? Я соскучилась…
Тут я шмыгнула носом и уткнулась лицом в подушку. Лика потопталась рядом, погладила меня по плечу – и улеглась спать. И то сказать – чем она меня может утешить?
Я лежала в темноте, стараясь плакать не слишком громко. А потом неожиданно вспомнила свой странный сон. И то, как седой мужчина смотрел в нем на свою дочь! Кажется, я первый раз пожалела, что не знаю своего отца. Хотя, может оно и к лучшему? Вдруг бы он оказался таким же, как моя мамаша? Мда! Как там в тырнетах пишут? – «Самый главный вклад в воспитание ребенка - правильно выбранный папа!» Хотя это явно не мой случай. Мой – это съездить к родне на танке – чисто в гости… Ладно, хватит ныть! У меня есть светлая голова, любимый универ, новые друзья и некое подобие дома. Так что прорвемся! Надо спать, а то на лекции опоздаю…
Я тихонько всхлипывала в подушку и сама не заметила, как уснула.
Наверно оттого что перед сном я думала про седого испанца, он приснился мне вновь. Только теперь он был без дочери. И стоял не в комнате с печкой-голландкой, а в роскошном кабинете, явно принадлежащем какому-нибудь вельможе. Стены комнаты были обиты темно-алым узорчатым шелком, на мраморном полу лежал пушистый персидский ковер. Каминную полку украшали огромные позолоченные часы в виде летящей колесницы. Испанец в черном с золотыми позументами камзоле стоял спиной ко мне.
А напротив него в большом мягком кресле с овальной спинкой сидел хозяин кабинета. Невысокого роста полный мужчина с пышно взбитыми волосами и круглым румяным лицом. Одет он был по-домашнему: в бордовый, отороченный мехом шлафрок, накинутый поверх кружевной рубашки. Вельможа приветливо улыбнулся гостю. Но взгляд его небольших, близко посаженных глаз оставался холодным и оценивающим.
- Прибыли, значит, в нашу северную Пальмиру из цветущих долин Гишпании, сеньор Фернандес? Чтобы нести, так сказать, юному русскому театру свет европейской мудрости? Что ж, похвально, весьма похвально!
Испанец тоже вежливо улыбнулся и заметил:
- Дошли до наших краев известия, дон Эуладжин, что светлейшая императрица Катарина издала указ о строительстве комедиантного дома и проведении в нем комедий и прочих зрелищ для люда простого и благородного.
- Построили, построили, так и есть. Мужчины говорили между собой не по-испански, а почему-то на немецком.
- Ну, разумеется, - подумала я во сне. – В восемнадцатом веке далеко не каждый вельможа мог похвастаться знанием языка Сервантеса и Лопе де Вега. А вот немцев в Россию со времен Петра Первого понаехало – хоть отбавляй. Да нам и на уроках истории рассказывали, что русские аристократы даже между собой охотнее беседовали по-французски или по-немецки, чем на родном языке.
Между тем, интересный диалог продолжался. Русский вельможа подался вперед и вперил в испанца пронзительный взгляд:
- Однако же вот чего я не пойму, сеньор…
Он глянул на какую-то бумажку.
- Сеньор Фернандес. Что же это вам дома не сиделось? От Севильи до России путь не близкий. Зачем же счастье-то искать на чужедальней сторонке?
Он проницательно усмехнулся. Седой мужчина заметно помрачнел, на мгновение опустил глаза, и тихо произнес:
- Затем, что его светлость, дон Аранда, первый министр его величества Карла Третьего, издал указ о запрещении «auto». То есть театров, десятилетия игравших испанские пьесы на нашем родном языке. И основал труппу «королевских резиденций», где исполняются теперь только французские пьесы. Многие наши драматурги кинулись подражать французским образцам. Но я не из тех! Выспренность, ходульность, котурны – помилуй, Боже, это не по мне. Пусть французские актеришки декламируют свои бесконечные трескучие оды. Я – за старые добрые испанские пьесы, где звенят шпаги, а любовь крепка, как андалузское вино. Где поет сегидилья, и гремят кастаньеты.
Голос артиста по фамилии Фернандес окреп. Последнюю фразу он почти выкрикнул, пылко и решительно. Его русский собеседник удивленно вскинул брови, но потом понимающе кивнул:
- Традиции беречь – это святое дело. Это мы понимаем. Да ведь и юный российский театр не одними переводами с французского да немецкого сыт. Вот есть у нас свой поэт и комедиограф – действительный статский советник Сумароков Александр Петрович. Да, и Волков Федор Григорьевич, самолично матушкой императрицей в звание «первого русского актера» возведенный, не токмо торжественные оды, а и пиесы комические для театру пишет. Впрочем, завтра вы как раз изволите с ним познакомиться. А что же вы один изволили в Россию прибыть?
- Отнюдь, - отрицательно качнул головой испанец и мягко улыбнулся. – С парой оставшихся верными нашему театру актеров. Братья Паскуале и Фелипе Гонсалес. И дочь моя прибыла со мною. Реджина Фернандес – La Reina.
- Как вы изволили сейчас сказать? Ла Рейна? Королева, значит?
- Таково ее сценическое имя, дон Эуладжин.
- Ишь, ты! Красиво заверчено. Ну а ваше сценическое имя каково, позвольте поинтересоваться, сеньор Фернандес?
- La Tirana.
- О, нет! – вельможа с шуточным испугом взмахнул руками. – Тиранов нам не надобно! Ни в жизни, ни на сцене. Мы, слава Богу, в просвещенной монархии живем. Матушка императрица труды Дидерота и Вольтера изучает со вниманием.
- О, не извольте беспокоиться, дон Эуладжин! Мое имя всего лишь означает, что в спектаклях я, обычно, играю роли суровых и деспотичных отцов.
- Но в жизни-то вы не таковы, я полагаю? Вон, улыбаетесь, как дитя, лишь только речь о дочери заходит. Ну что ж, сеньор Фернандес. Предложение ваше – играть на российской сцене гишпанские пиесы мне по нраву. Завтра вместе отправляемся в театр, где предстанете вы пред светлые очи Федора нашего Григорьевича. Однако, не знаю, где вы актеров по-гишпански понимать обученных найдете. Впрочем, это мы еще завтра обсудим. До скорого свидания, сеньор Фернандес.
- Благодарю вас, дон Эуладжин.
- И не надо больше этаких церемоний, прошу вас. Для вас отныне я не «дон», а Иван Перфильевич, соратник, так сказать, по театральному делу…
Резкий звонок будильника разбил мой странный сон.
- И что это было? – бормотала я, второпях причесываясь, и давясь завтраком. - Реалити-шоу из Екатерининских времен?! То видения странные, то сны с театрально-историческим уклоном. И главное – почему вся эта инфа вдруг начала на меня валиться? И – в этом доме? Почему-то на вокзале ничего подобного мне никогда не снилось!
Так и не найдя внятного ответа на этот вопрос, я поспешила в универ. День, привычно наполненный лекциями, семинарами и просмотром в читальном зале новых журналов на иностранном языке, постепенно вытеснил из головы все мысли о загадочном сне и том непознанном, что без спроса начало вторгаться в мою жизнь. Но, когда закончилась последняя пара, и шумная толпа студентов вывалилась за ворота, упрямые мысли опять заскакали в моей голове, как теннисные мячики.
- Загадки, загадки… - бормотала я, идя по улице и поеживаясь от стылого ветра. – Сны какие-то непонятные. И главное – в таких подробностях, о которых мне и узнать-то неоткуда! Книжки я, конечно, читала всякие – но все больше по школьной программе. Других у нас в детдоме почти не было. Разве что – скучный Вальтер Скотт. Но он же про Россию-то не писал! Фильмов мне тоже негде было насмотреться – телевизор у нас мальчишки оккупировали - с их вечным футболом. А дедушка мне про такое не рассказывал…
Я потрясла головой.
- Бррр! Как все запущенно-то! Испанец этот, дяди Ванин дружок, тоже какой-то странный. Каким чудом он того бандита обезвредил? В его винтажном зонте электрошокер запрятан, что ли? И почему девушка на гравюре так похожа на меня? И кстати! Мужчина в моем сне сказал, что его дочь зовут Реджина. Фигассе, совпаденьице!
Чувствуя, что уже мозг начинает закипать от всех этих мистических дел, я приостановилась и помотала гудящей головой.
- Кажется, мне жизненно необходимо проветриться!
И я бодро зашагала прочь от метро – к набережной. Туда, где на фоне бледного клочка неба, вырвавшегося из завесы туч, блестело золото Петропавловской иглы.
Я стояла у самой кромки воды и любовалась мерным колыханием волн. За моей спиной возвышалась могучая стена равелина. А брусчатку под ногами сплошь усыпала опавшая листва. На фоне серых камней она казалась невероятно яркой. Точно чешуйки какой-то невиданной золотой рыбы, приплывшей на невские берега. Облака вновь затягивали небо. Но дальний край города, где сквозь туманную завесу просвечивал купол Исаакия, озаряли косые лучи заходящего солнца.И пронзенные ими тучи светились мягким жемчужно-белым сиянием. Усиливающийся ветер гнал по Неве высокую волну. Дворцы на противоположном берегу, словно бы покачивались на воде, как огромные корпуса волшебных кораблей. Я зажмурилась от удовольствия, а потом вновь широко раскрыла глаза, чувствуя, как усталость долгого дня и все тревоги в одночасье исчезают перед лицом этой вечной красоты.
К сожаленью, в этот миг я забыла о капризах питерской погоды. А они не заставили себя ждать.
Сильнейший порыв ветра сорвал с брусчатки всю листву. Над Невой стремительно закружился золотой смерч. Черная туча, прихлопнула собой полнеба. Мощные струи ледяного дождя хлесткими плетьми обрушились на берег. И я, пытаясь добежать до спасительной арки, с грустью поняла, что забыла дома свой видавший виды зонт. Я бежала, оскальзываясь и чуть не падая на мокрых камнях. Завернула за угол равелина и со всего размаху налетела на кого-то, едва не растянувшись сама и не сбив встречного с ног. Но этот «кто-то» быстро подхватил меня под локоть, не давая упасть.
- Да-а, девушка. Я слышал, что в Питере живут люди, у которых нет зонта. Но, признаться, считал это древними легендами. И вот – пожалуйста! Сегодня наглядно убедился в том, что это – правда. Как же вы так, а? Не знаете разве, в Питере после дождичка в четверг, обычно, начинается дождик в пятницу.
- А сегодня – понедельник, – буркнула я просто из природного упрямства. – Но вообще-то, спасибо.
Незнакомец продолжал поддерживать меня под руку, прикрывая от дождя своим большим зонтом. Я хотела сказать что-то еще. Но поперхнулась непроизнесенными словами. Потому что ясно увидела родимое пятно на руке моего нежданного спасителя. Между указательным и средним пальцем. Где-то я уже видела такое…
Я растерянно подняла глаза. Мой собеседник был молод, одет в светлый плащ. Вокруг шеи был небрежно обмотан длинный красный шарф. Светло-русые с легкой рыжинкой волосы растрепал невский ветер. А внимательный и чуть насмешливый взгляд карих глаз показался мне странно знакомым.
«Холодный будет злиться ветер, и солнце жечь, и дождик лить, но час придет, и свой билетик судьбе ты сможешь предъявить», - по какому-то наитию вдруг произнесла я.
Юноша улыбнулся удивленно и радостно.
- Вы видели наше выступление на улице? И что? Помог вам заколдованный билетик?
- Кажется, помог, - задумчиво подтвердила я.
Внезапно осознав, что знаменательная встреча с Жаном и Эстебаном и вся последующая увлекательная катавасия произошла со мной именно после покупки того самого «билетика».
ГЛАВА 7.Сегодня день испорченных зонтов. Всерьез накрыла город непогода.
- Вот и отлично! Рад за вас. Кстати, забыл представиться. Петя. Петр Иволгин.
- Очень приятно. Регина Разумовская.
- Ого! Королевское имя! Ваши предки должно быть, польские шляхтичи?
Я открыла рот, чтобы ответить, но притихший было ливень ударил с новой силой. Молодой человек озабоченно посмотрел на небо.
- Знаете, нам лучше спрятаться от дождя в одном симпатичном кафе. Это совсем близко, вон за тем поворотом стены.
И мы побежали дальше. Подошвы моих старых кроссовок все время разъезжались на брусчатке, и Петя, то и дело, хватал меня под руку, почти роняя зонт.
- Юноша, а правда, что у вас в Питере всё время дождь идёт? – простонала я, когда мы, мокрые, отдуваясь и отряхиваясь, ввалились в маленький павильон.
- Почему? Не всегда. Зимой - снег... – с абсолютно серьезным видом возразил «Пьеро».
- Погода стоит чудесная! - светским тоном продолжила я, бросив взгляд на потоки, бегущие по стеклу. - Легкий октябрьский ветерок ласково треплет за окном арматуру.
- Трепал, треплет и будет трепать, - гордо подтвердил Петя. - А нам все нипочём, да потому что живем мы тут! Привыкли.
- Угу! Я уже поняла, что погоду в Санкт-Петербурге нельзя ругать. Как только пытаешься это сделать, она становится еще хуже. Обижается, как капризная барышня.
- Вот-вот! Иногда мне кажется, что Петр построил город в таком дождливом месте, потому что любил дожди, кофе и подоконники. Кстати кофе здесь подают вполне приятный.
Кофе действительно был отменного качества. Мы прихлебывали ароматный напиток, прислушивались к грохоту стихии за окнами и продолжали беседу. Поскольку светская тема погоды исчерпала себя, я спросила нового знакомого, незаметно для себя перейдя на «ты»:
- Значит, ты артист? А в каком театре работаешь?
- В «Буффе». Это такой молодежный театр на Заневском проспекте, у самого края географии. Но ребята там подобрались отличные. Ставим, в основном, комедии, мюзиклы, оперетту.
- То-то вы итальянскую комедию на Невском изображали!
- Ага! Любим грешным делом этот жанр. Мы с Сашей-Арлекином и Инкой-Коломбиной даже в «Собаке» пару раз выступали.
- И, похоже, здорово вжились в образы! Я чуть не упала, когда первый раз вас увидела. Подумала, что машину времени уже изобрели.
- Ну, спасибо. Сочту за комплимент. Кстати, ты знаешь, что итальянская труппа из комедии дель Арте были первыми актерами-иностранцами, посетившими наш славный город? А произошло это еще при недоброй памяти императрице Анне Иоанновне. Позже приезжали в Питер, конечно, и немцы, и французы…
Петя увлеченно рассказывал мне что-то, а я вдруг перестала слышать его голос. В наступившей звенящей тишине отчетливо прозвучал низкий баритон актера Фернандеса из моего сна:
- Своим талантом мы зажжем среди этих северных снегов солнце нашей Андалусии!
- Из разных стран актеры приезжали, говоришь? – медленно произнесла я, чувствуя, что сердце начинает биться все быстрее, словно в предчувствии разгадки тайны. - А испанцы среди них были?
Юноша нахмурился, соображая.
- Были, кажется, - раздумчиво сказал он. – В первые годы правления Екатерины, если не ошибаюсь, приезжали несколько актеров. Могу, кстати, спросить у нашего режиссера. Он по этой теме диссертацию защитил. А ты интересуешься историей театра?
- Ну, да. С некоторых пор, - вздохнула я.
Не добавив, что увлеклась этим несколько против своей воли. Потом вспомнила еще кое-какие подробности своих видений и спросила:
- Ты не знаешь, случайно, какого вельможу восемнадцатого века звали Иван Перфильевич?
- Конечно, знаю! – воскликнул Петя. - Так звали Елагина. Историка, поэта, первого директора императорского театра. Кстати, весьма одиозная личность! Доподлинно известно, что он был масоном. И ходят легенды, что директор театра водил дружбу с самим графом Калиостро.
- Ни фига себе! – ахнула я. – Слушай, а где жил этот мистический тип?
- Представь себе, он был владельцем целого острова. Догадайся – какого?
- Ясный пень – Елагина!
- Точно! Он купил его у князя Потемкина за девять тысяч рублей. Бешеные деньги по тем временам! Новый хозяин сделал очень много для благоустройства приобретенной территории. Во избежание затоплений от разливов Невы рабочие обнесли остров земляным валом, по которому проложили дорогу. В болотистых рощах они выкопали пруды и прорубили просеки. У перевоза с Каменного острова была построена каменная набережная, на которой Елагин поставил двенадцать медных пушек для «увеселения» и приветствия гостей салютом. Были сооружены различные павильоны и беседки, проложены многочисленные аллеи и прорыты каналы, через которые перекинули ажурные мостики. И наконец, был выстроен первый на острове каменный дворец, возможно даже по проекту известного зодчего Кваренги. Также были устроены оранжереи и зимний сад с экзотическими тропическими деревьями и певчими птицами. В завершение хозяин поставил по всему имению памятники своим друзьям-масонам. Отдельно возвышались памятники императрице России Екатерине Второй и вице-канцлеру графу Панину. Знатных гостей на «Острове радости», как его стали именовать, встречали пушечным салютом и сопровождали торжественным маршем в исполнении оркестра. В доме находился богатейший погреб с заморскими винами и великолепными закусками. Для приезжих гостей был устроен чудесный буфет. Хлебосольный и радушный Иван Перфильевич потчевал гостей напропалую, всякий раз выговаривая, что они мало едят и пьют. В усадебном доме для них разыгрывались театральные представления с участием известных актеров. Елагин, не считая денег, придумывал все новые и новые увеселения для многочисленных гостей своего поместья. Доступ туда «всем хорошо одетым людям» был открыт даже в отсутствие хозяина. Приезжающих на прогулку господ встречал дворецкий и угощал обильным обедом. По праздникам «Остров радости» оглашался звуками бравурных маршей в исполнении духового оркестра, пускались «потешные огни», «ломались паяцы» и, как всегда, столы ломились от изысканных яств и напитков.
- Как интересно! А ты тоже, что ли, диссертацию защитил? По истории жизни этого Елагина?
- Да нет. Просто мы в театре «Формулу любви» ставили. А режиссер требовал, чтобы все артисты, как следует, выучили матчасть. Ну, то есть все подробности той эпохи. Но собственный остров чудаковатый сенатор приобрел уже потом. А в первые годы царствования Екатерины он жил на Никольской площади.
Полупустая чашка выпала из моей руки и со стуком покатилась по столу, заливая его коричневым ручейком.
- ГДЕ?! – завопила я, вскакивая.
- На площади возле собора Николы Морского, - удивленно повторил юноша. – С чего это ты вдруг так вскинулась? Там у Елагина свой особняк был. А теперь на его месте скверик разбит.
- Ага. И домик стоит, - прошептала я, падая обратно на стул. – На который разные Дуремары претендуют. А мне в этом домике та-акое снится…
Петя снова нахмурился.
- Я ничего не понимаю, но вижу, что ты чем-то сильно озабочена. Может, расскажешь мне все, Регина? Вдруг я найду способ тебе помочь?
Я вздохнула.
- Даже не знаю – с чего начать? В общем, так сложилось, что никаких знаний у меня по истории театра нет. Да и по истории Питера – тоже. Я сюда только недавно приехала…
И я поведала Пете про свое детдомовское детство и полное отсутствие нужных книжек под руками.
- Фильмы, из которых я могла бы почерпнуть какие-то исторические знания – тоже прошли мимо меня. В универе нам лекций на эту тему не читают.А мне снятся такие сны, что я с дивана падаю. Вот скажи – откуда бы мне знать про этого самого Елагина? И не только про него, но и про Реджину Фернандес! Девушка похожа на меня – как вторая чашечка из одного сервиза!
- Мда! – сказал Петя. – Загадка.
- Ну! А началось все с вашего волшебного билетика! И моего внезапного знакомства с сеньором Эстебаном. Дядя Ваня, то есть, Жан Феликсович, привел меня в тот самый домик по соседству с Морским Собором. Тут все и понеслось! Особнячок, правда, ничем особо не примечательный. И построен он всего лишь на исходе девятнадцатого века. Но почему-то все хотят его себе хапнуть. А про домик даже не скажешь, что прежние владельцы дружно встали из гроба и пытаются его защитить. Там же Дом трудолюбия был, а не театр какой. Ну, подумаешь – лестница мраморная да перила кованые! Такого добра в Петербурге хватает! Правда, говорят, что там еще какие-то подвалы хитрые имеются, но я не успела на них посмотреть…
- Я бы тоже не отказался взглянуть – улыбнулся Петя. – Вдруг в них какая-нибудь картинка висит – и дверь в театр загораживает?
- Ага! С нарисованным очагом! И крысой Шушарой в качестве сторожа!
Я рассмеялась.
- Сдается мне, что в вашей веселой артистической компании явно не хватает Буратино. И эта роль почему-то достается мне. Но я ж не мальчик! И Азбуку мне дарить не надо – читать я давно умею. Разве что – Золотой ключик? Вот только от какой дверки?
- «Буратино вытащил нос и поглядел в дырку – за холстом в стене было что-то похожее на небольшую дверцу, но там было так затянуто паутиной, что ничего не разобрать», - процитировал Петя и улыбнулся.
Я усмехнулась. Из меня тоже выпрыгнула цитата:
- «Плохо идёт торговля пиявками! За кусок холодной свинины и стакан вина я готов вам приставить к ляжке дюжину прекраснейших пиявочек, если у вас ломота в костях…»
Петя расхохотался.
- Осталось познакомиться с черепахой Тортиллой. И золотой ключик – у нас в кармане!
Я помрачнела.
- Ты забыл про Карабаса-Барабаса. Мы пока не выяснили - кто сей персонаж. Ладно, пойдем уже к метро потиху. Дождь вроде бы почти перестал.
- И это радует, – ответил юноша, с сомнением посмотрев на свой зонт.
Последний порыв ветра вывернул бедное изделие наизнанку. И теперь спицы торчали из зонта, как иголки из дикобраза.
Я улыбнулась. И вспомнила недавно прочитанное стихотворение:
Сегодня день испорченных зонтов. Всерьез накрыла город непогода. Зонты - не люди, и таких ветров Не сдюживает хлипкая порода.
Изломанные зонтики лежат Повсюду: в урнах и на тротуарах, Напоминая брошенных котят, Притихших в ожидании удара.
Но есть средь них и те, что посмелей. Они смогли полётом насладиться, И притулились в кронах тополей, Поверив, что и зонтик тоже птица!
- Можно я тебя провожу, дорогая Буратина? – поинтересовался Петя, засовывая поломанный зонт в урну рядом с барной стойкой. – Очень хочется на домик посмотреть!
- Да, пожалуйста! – ответила я.
Хотя меня царапнула его фраза. Разве можно набиваться к девушке в кавалеры по такой прозаической причине? Впрочем, он же не знает, что меня вообще никто никуда и никогда не провожал. С самым независимым видом я надела куртку, повесила на плечо рюкзачок и шагнула к двери, напевая:
Птичка польку танцевала на лужайке в ранний час. Нос налево, хвост направо, – это полька Барабас. Два жука – на барабане, дует жаба в контрабас. Нос налево, хвост направо, – это полька Карабас…
ГЛАВА 8. На все вопросы один, один ответ! И никакого другого нет...
Пока мы с Петей пережидали непогоду, в доме на Никольской площади творились странные дела!
В это утро Лика встала поздно. Поглядела на часы. До пары оставалась куча времени. Потом бросила взгляд в зеркало. Печально вздохнула:
- По утрам я вся такая… прямо иностранка! Глаза китайские, прическа африканская и тормознутость эстонская.
С трудом приведя себя в порядок, будущая надежда отечественного спорта полезла в холодильник и с сомнением посмотрела на оставшиеся там с прошлой вечеринки лакомства.
- В конце концов, глюкоза полезна для организма, – убеждала она себя, активно работая ложечкой. – Она силы придает. А я вчера столько энергии потеряла, «успокаивая» того бандита.
Уже через пару минут девушка задумчиво рассматривала перемазанное кремом блюдце и горестно всхлипывала:
- Вчера хотела купить себе платье. Не влезла! А сегодня с устатку решила съесть тортик. Влез, подлюка!
Лика вздохнула еще раз, вытерла слезы и решительно догрызла оставшиеся к креме засахаренные орешки.
- Сегодня в спортзале отожмусь не двадцать, а тридцать раз! – пообещала она своему отражению в зеркале. - И попрошу тренера, чтоб побольше «блинов» на снаряд навесил.
Девушка попудрила носик и только собралась уходить, как в дверь позвонили.
- Кого еще там несет? - удивилась она. - Дядя со своим испанцем в Академию убежали и не сказали, что ждут гостей.
- Открывайте немедленно! – голос с той стороны двери был суров и непреклонен. - Это специальное подразделение МЧС по осмотру аварийных зданий.
Несколько встревоженная, Лика открыла дверь. В коридор влетела крашеная сухопарая тетка в красном берете и желтой кожаной куртке.
- Командующий спецподразделением МЧС – Елизавета Рыжова! - громко представилась она,
И сунула девушке под нос красную книжечку с загадочной печатью.
- А это мой помощник – Василий Котов. Вася, заходи! Осмотр производить будем.
Вслед за теткой ввалился толстый небритый тип в полосатой спецовке и кожаной кепке. Он мрачно таращил круглые глаза и топорщил клочковатые усы.
- А у нас все в порядке! – запротестовала опомнившаяся спортсменка. - Все коммуникации работают, жалоб никаких! Дом сто лет стоял и еще простоит.
- Это вам так кажется! – командирша зловеще помахала пальцем у ее носа. - Вася, идем на кухню!
И не слушая протестов, загадочная парочка двинулась в недра квартиры. Лика побежала за ними. На кухне тетка в берете повела себя странно. Вперила неподвижный взгляд в абсолютно обычную стену, потом втянула в себя воздух и медленно прошипела:
- Та-ак! Вот и проблемочка обнаружилась. Василий!
- А? – мужик в кепке с трудом оторвал завистливый взгляд от шеренги бутылок, гордо выстроившихся вдоль батареи.
- Ты посмотри только на эту стеночку! Что ты видишь, Васенька? Скажи свое веское слово!
- Ну, вижу… - неопределенно забормотал усач. – Стенка. Хорошая такая, высокая. Плитка в цветочек…
- Хорошаа-ая?! - Рыжова взвизгнула так, что ее коллега вздрогнул и тут же отрицательно замотал головой.
- То есть, тьфу! Плохая стенка, конечно.
- Во-от! А почему плохая?
- Ну… это, как его… Неровная, а?
Тетка в берете строго поджала губы.
- Подумай еще, Васенька! Ты же у нас специалист. Это опасная стенка, потому что она по-о…
- Покоцанная? – радостно воскликнул усач.
- Да нет же! Эта древняя стена давно уже пове-е…
- Пове…силась? – еще больше вытаращив глаза, испуганно прошептал «Васенька».
- Повелась, мой уважаемый коллега! Смотрите!
И Рыжова ткнула острым пальцем в стык между плитками.
- Вот тут кирпичи выступают. Я же вижу, как профессионал. Да, Вася?
- Ага! – с облегчением вздохнул усач и вытер кепкой пот со лба. – Очень выступают. Явственно видно.
- А я ничего не вижу! Стена, как стена – упрямо возразила Лика.
Тетка в берете взвилась снова:
- Милочка, вы живете буквально на вулкане, и сами того не замечаете! Тут половина дома скоро обвалится, а вам и дела нет. Хоть бы родных своих пожалели, раз себя не бережете.
- Ага! Обвалится - важно подтвердил Василий. – Тут у нас на стройке недавно пятнадцатитонная плита на одного рабочего упала. Хорошо, что он в каске был.
- Вася, не отвлекайся! – скомандовала тетка. – Бог мой! Что я вижу!
Она перегнулась пополам.
И стала тыкать наманикюренным ногтем в паркетный пол.
- Плинтуса понаставили, а проводку забыли.
- Ага! Точно! Про водку забыли - с горечью подтвердил ее коллега, вновь оглядываясь на череду бутылок. - Сплошь коньяки да бормотуха какая-то иностранного разлива.
- Вот что, господа спасатели или как вас там! – решительно произнесла Лика. – Покажите-ка мне еще раз ваши документики. И заодно приказ от того чиновника, что послал вас на аварийный осмотр совершенно нормального дома.
Рыжова возмущенно фыркнула. Но тем не менее достала из недр куртки какую-то бумажку. Девушка протянула руку за документом. И тут раздался новый звонок. Лика вопросительно повернулась к тетке и ее спутнику.
- Это еще кто-то из вашей компании?
Они растерянно переглянулись.
- Вроде бы, только нас на объект послали.
Звонок повторился.
- Ладно, разберусь - пробормотала девушка, открывая дверь, и, на всякий случай, бросая быстрый взгляд на свою «сумочку-выручалочку».
За дверью обнаружился странноватый тип в грязно-зеленом плаще, расписанном какими-то иероглифами. Из-под бесформенной, похожей на колпак шляпы, неопрятно висели седые патлы. Нахально торчащая мефистофелевская бородка, видимо, должны была скрывать отсутствие мужественного подбородка. Незнакомец вперил в Лику мутноватый взгляд, поднял вверх руку жестом трагического актера прошлого и громко возопил:
- Зловещая тень Етунхейма витает над тобой, дочь моя! Приди ко мне, я все с тебя сниму!
- Что-что-о?! – угрожающе поинтересовалась спортсменка.
И все-таки схватила с полки сумку с железной «начинкой».
- Я сейчас на связи с космосом, - вращая глазами, пояснил тип в плаще. - Но перед тем, как отлететь, я узнал, что жилище твое одолели недобрые фантомы. Ты ведь здесь живешь?
- Э-э, ну иногда, - согласилась Лика.
- Вот видишь, я угадал! Потому что я – знаменитый парапсихолог и гомеопат от хирургии.
Тип достал из кармана какую-то скрученную из проволоки рогульку.
- Сейчас проверю ауру дома. Ай-яй-ай, какая плохая у вас аура! Надо срочно проводить энергетическую очистку.
- Слушайте, я в это не верю! – взорвалась, наконец, спортсменка, пытаясь вытеснить чокнутого психолога из квартиры. – Уйдите, а то я полицию вызову!
- Дочь моя, полиция тебя не спасет!
Тип в плаще мертвой хваткой вцепился в косяк.
- Жильцам этого дома поможет только специально обученный енот. Своим хвостом он будет стряхивать с них плохую карму.
- Я сейчас из тебя всю карму вытрясу, если немедленно отсюда не уберешься, придурок!
Лика взмахнула своей далеко не лилейной ручкой. Парапсихолог вылетел сквозь дверной проем. Но в полете уцепился за перила лестницы, задержал падение и попытался вползти в квартиру снова.
- Этот дом порченый! – верещал он. – Как профессионал, я советую всем жильцам немедленно покинуть его! Моя астральная команда поселится здесь и будет проводить ритуальные пляски и возлияния, а также поклоняться священной Пиявке, дабы очистить энергетику… И тут, наконец-то, вмешались оторопело молчавшие до этого «спасатели».
- Васька, ты видишь этого урода? – заорала Рыжова.
- Это ж конкурент наш, пиявочник чертов, своего холуя подослал! А ведь шеф предупреждал, что Маров хочет наш дом себе заграбастать.
- Ага, помню! – взревел усач. – Ну, я тебе бородку-то твою козлиную повыщиплю! Греби ушами в камыши, покемон небритый. Щаз в морду вцеплюсь!
И Василий, осуществляя свою угрозу, схватил экстрасенса за шиворот. Рыжова радостно примерилась пнуть врага
- Наш дом заграбастать?!
В руках у Лики уже была та самая бейсбольная бита. Она картинно размахнулась, сразу став похожей на древнегреческую скульптуру, изображающую предводительницу амазонок.
- Вообще-то я, капец, какая добрая! Просто из-за вас настроение ни к черту! Вот и хожу теперь с дубинкой. Сами уйдете или помочь?!
- А как же стена аварийная? – пискнула тетка.
- И энергетика плохая? – выворачиваясь из лап Василия, подхватил экстрасенс.
Девушка улыбнулась и ласково сказала:
- Еще один звук с этой платформы, и ваш зубной состав тронется!!!
Она шагнула навстречу злодеям, небрежно помахивая битой. Тетка пулей вылетела из квартиры. Вслед за ней поскакал Василий, не выпуская воротника конкурента.
- После общения с некоторыми людьми у меня появляется ярко выраженный комплекс полноценности, - выдохнула Лика, закрывая дверь и ставя биту на место. – Хм! Ну, с пиявочником психологическим все более-менее ясно. А вот от кого эти Швондеры приперлись – пока не понятно. Ладно, день открытых дверей будем считать закрытым.
Тут она глянула на часы и в ужасе завопила:
- Блин! Из-за этих жуликов я чуть в универ не опоздала!
Всю эту безумную историю девушка рассказала нам с Петей, когда мы столкнулись с ней в переходе на Садовой. Лика задумчиво жевала пирожок и медленно брела к эскалатору, прижимая к себе свою «убивальную» сумочку. Впрочем, увидев меня в компании симпатичного молодого человека, она тут же оживилась.
- Это – Пьеро, – ответила я на ее немой вопрос. – В смысле, Петя.
- Гы-ы! – засмеялась Лика. – Тогда я - Мальвина! Слушайте, ребята, я вам сейчас такое расскажу! Пока ты, Ринка, на занятиях была, ко мне тут в гости Лиса Алиса заходила. С котом Базилио. И в комплекте с Дуремаром…
Выслушав и отсмеявшись, мы потащились по темной улице, изображая революционный хор и дружно голося:
Суровые годы уходят, борьбы за свободу страны! За ними другие приходят, они будут тоже трудны. Но нету время, рыдать, рыдать, рыдать, Когда мы сменим стремя на сталь, на сталь труда! На все вопросы один, один ответ! И никакого другого нет...
Редкие прохожие шарахались от нас, как от чумы, и уносились в неизвестном направлении, словно гонимые ветром осенние листья.
- А вот ответа-то у нас и нет, – задумчиво сказала я, когда мы уже почти завернули в свой скверик. – Мы так и не знаем – кто кота с лисой подослал? Ну, то есть, Рыжову эту с безумным Васей…
- Кажется, я могу ответить на этот вопрос, – сказал Петя, проводив взглядом только что отъехавшую от собора машину.
- Это как? – хором удивились мы с Ликой.
- Легко и просто. На этом транспорте катается некто Кондратий Бесов - скандально известный режиссер и мастер неадекватных перфомансов. И что-то мне подсказывает, что он не просто так тут ошивается. Насколько мне известно, он ищет помещение для своего театра артхауса.
- А почему перфомансы неадекватные? – спросила я.
- А ты «Отморозков» его видела? Хотя о чем я спрашиваю, ты же только недавно приехала…
- А еще у него какой-то спектакль есть – с голыми актерами, – вздохнула Лика. - Этот тип к нам в универ приходил – «фактурных» мальчиков искать. Только они почему-то искусством не прониклись и Бесова чуть не побили. Короче, дяденька на всю голову больной. И, похоже, озабоченный…
- Да и хрен бы с его головой, – смущенно сказала я, понимая, что попади я на подобный спектакль, в театр я бы больше никогда в жизни не пошла. – Дом-то наш ему зачем?!!
- Ну, ты - дурында! – ласково сказала Лика. – Ему, наверное, не сам особнячок нужен, а наши подвалы. Прикинь, какую там инквизицию поставить можно? Скажем, приходит зритель на спектакль, а его к креслу цепями приковывают!
- Ага! – подхватил Петя. – Или к стенке ставят. Это же – фишка!
- И кто-то пойдет такое смотреть? – удивилась я.
- Наверняка! Ходят же люди в рестораны, в которых надо есть в полной темноте.
- Зачем?
- Да обыкновенно, зачем. Как пишут в пресс-релизе: «ужин в полной темноте позволяет испытать новую гамму чувств и полностью сосредоточиться на вкусе, обонянии, осязании и слухе». Вот и тут – будет тебе «новая гамма чувств». Как в детской страшилке: «мне мама в детстве выколола глазки, чтоб я в шкафу варенье не нашел; я не хожу в кино и не читаю сказки – но нюхаю и слышу хорошо»!
- Отож! – засмеялась Лика. – Там на кассе вместе с билетом будут памперсы выдавать. Или патроны. А домик наш можно будет каким-нибудь конторам сдавать. Например, адвокатским. На случай, если кто-нибудь, обделавшись, надумает в суд бежать.
- Фу-у….
- Да уж – вздохнул Петя. – Перспектива явно не радужная. И плохо пахнет.
- Это, пожалуй, пострашнее экстрасенсов пиявочных, – фыркнула девушка. – Впрочем, в чем-то даже хорошо, что наш Карабас – всего лишь Бесов с его бесовщиной. А не «браток» очередной – со своими «воробушками». И пулеметом в придачу. Что там дядюшка-то про епархию говорил? Не станут батюшки такого содома под боком терпеть…
- Ага, – возразила я. – Сами домик заграбастают. И тоже адвокатскую контору откроют.
- Ну, они всяко лучше, чем остальные претенденты, – сказал Петя. - Главное, для начала избавиться от конкурентов. А дальше – видно будет. Вот только – КАК всех этих пауков в одну банку собрать?
- Обыкновенно – хихикнула Лика. – По объявлению. «Одинокий экстрасенс срочно желает познакомиться с любым из приходов Московской Патриархии для получения благословения. Со своей стороны обязуется увещевать людей ходить только в истинную православную церковь, читать «Отче наш» не менее трех раз в день, и обязательно чтить святых. Торг уместен. В ответ на Ваше письмо - вышлет свою мироточивую фотографию. Рассмотрит любые Ваши предложения и условия. С надеждой на сотрудничество, искренне Ваш … Адрес и телефон…
- Вот - вот! – захохотал юноша. – Я даже знаю стопроцентный способ, как отличить настоящего экстрасенса от мошенника! Надо попросить его пересечь поле, туда и обратно. Минное!
- А с режиссером, что делать будем? – спросила я, приземленно вклиниваясь в этот веселый анекдотический беспредел.
- Да ладно, не парься! Придумаем чо-нить – хохотнула Лика. – Как говорится – «Все будет хорошо, не зря же я гадалке доплатила»!
- Стоп! – заорала я. – Это же идея! Я – гадать умею! Вот только как мне к этому Бесову попасть?
ГЛАВА 9. Кто-то ищет того, с кем не больно падать... А кто-то того, с кем не страшно - взлетать!
- Так-так! – Лика призадумалась, накручивая на палец белокурый локон. – Вообще-то, у меня есть один кавалер с журфака. Он там учится и заодно подрабатывает внештатным корреспондентом сразу в нескольких модных изданиях. Вот его бы к Бесову, как разведчика, запустить, под видом интервью для эзотерического журнала. Ну, и тебя вместе с ним, в качестве экстрасенса-помощницы.
Идея всем понравилась.
- Тем более, что я слышал, будто этот режиссер жутко суеверный тип, - заметил Петя. - И если утром по дороге на спектакль он встречает черную кошку, то может даже отменить представление.
- Итак, план боевых действий составлен - подытожила я. – Завтра после занятий встретимся и обсудим все подробности.
- О дне нашей следующей встречи будет объявлено дополнительно - сделав «страшные глаза», процитировал юноша Остапа Бендера - Расходитесь по одному!
В соответствии со своими словами, он помахал нам с Ликой и растворился в питерской ночи.
После всех этих бурных событий дома нас встретила удивительно мирная и уютная картина. Жан Феликсович и Эстебан сидели в гостиной за столом, уставленным чашками и тарелками с печеньками, и увлеченно резались в карты. Причем, судя по экспрессивным выкрикам, не везло именно испанцу.
- Проиграли, сеньор Монтойя! - радостно потирая пухлые ладошки, вопил академик. - И это уже в третий раз! Выполняйте свое обещание.
Испанец кивнул с суровым видом. Потом встал из-за стола, неожиданно сдернул и дивана покрывало, завернулся в него, как Цезарь в тогу, влез на стул и принялся декламировать с жутчайшим акцентом:
- Льюблю тьебя, Пьетра твиорьенье…
- Вот-вот, коллега, изучайте русский язык, - удовлетворенно покивал дядюшка. - На лучших примерах из классики.
- Вы не представляете, девочки, - обратился, он, наконец, к нам, - как я сегодня намучился с моим гостем. В Академии, нам, конечно, нашли переводчика. Но сеньора Эстебана интересовало буквально все! Вплоть до каракулей, оставленных на столах нерадивыми студентами. А тут еще в нашей библиотеке, на стене всегда висели крючки и табличка «Только для преподавателей». Так вот сегодня какой-то остряк-самоучка дописал: «Можно вешать также пальто и шляпы». Ну как я должен был разъяснить иностранцу смысл этой надписи?!
Мы с подружкой так и покатились.
- Это еще не худший вариант! – воскликнула я. - А как вам вот это: «за песчаной косой лопоухий косой пал под острой косой косой бабы с косой»? Никто не переведет!
Тут Эстебан, закончив декламацию, спрыгнул со стула и поинтересовался уже по-испански, как прошел у нас день? Во время нашего рассказа Жан Феликсович только тихо ахал. И после каждого живописного момента капал себе еще пару ложек коньяка в чай. Потом серьезно покачал седой головой:
- Вы все это, конечно, замечательно придумали. И мою идею насчет пауков в банке подхватили и развили очень ловко. Но будьте осторожны! Наши противники отнюдь не дурачки. Вдруг они снова подошлют сюда кого-то опаснее Алисы с Базилио?
- Не подошлют, - беспечно отозвалась Лика. – Дуремар, то есть, шарлатан Дмитрий Маров, наверняка, сейчас с Бесовым разбирается. На предмет, «кто тетку кокнул», в смысле, у кого прав больше на наш дом имеется? Так что в эту ночь, я думаю, нам и Дозор не понадобится.
- Мы с Ираидой Леопольдовной все же пройдемся вокруг дома, – прокряхтел Жан Феликсович, выбираясь из-за стола. – Коллега, вы со мной?
Эстебан согласно кивнул. Выходя из гостиной, он бросил на меня проницательный взгляд и негромко сказал:
- Сегодня был очень ветреный день, не так ли сеньорита Рейна? Смотрите, как бы вместе с зонтиком, вихрь не унес ваше сердце.
И ушел, кивнув на прощание. Я пожала плечами. Откуда испанец знает про Петин сломанный зонтик? Впрочем, я уже привыкла к его странностям. А что касается сердца, то я пока никому его не отдавала. Хотя, поживем-увидим!
- Утро вечера мудренее - зевнула Лика. – Пошли отдыхать, что ли? Завтра нас ждут великие дела!
Ночью мне опять приснился сон про театр. Странный, яркий и невероятно подробный. Как будто снова включилась невидимая машина времени и перебросила меня из века двадцать первого века в восемнадцатый.
Сначала я увидела сцену. Тяжелый алый бархат занавеса, пышные декорации, изображающие какой-то пейзаж с мраморными колоннами и кустами роз. На сцене стояли люди, одетые, как древние римляне. Блестели доспехи, над шлемами вился пышный плюмаж, мерно покачивались тяжелые складки тог. На авансцену вышел высокий юноша в белой тунике. Воздев руки к небу, он пафосно продекламировал:
Стону беспомощно, крушуся безнадежно, Лиется в жилах кровь, тревожа дух мятежно. Терплю и мучуся без всяких оборон. Ни людям, ни богам не жалостен мой стон…
И не опуская рук, юноша довольно неуклюже сделал шаг назад. К молодому артисту тут же подлетел высокий статный мужчина с широким румяным лицом и целой шапкой густых каштановых кудрей:
- Ваня, Ваня, не так ходишь! Медленнее, медленнее! Павой иди! Помни, кто ты! И голову повыше… Вот так!
Юноша принялся читать текст снова. Кудрявый мужчина досадливо скривился:
- Ты вникни, Ваня! Вникни в душу юного, плененного врагами князя! Сыновняя любовь к отцу борется с пламенной любовью к дочери Хорева, врага отца… А ну, повтори сызнова!
Молодой артист поник головой и страдальчески воскликнул:
- Ах, Федор Григорьевич! Разве ж я не понимаю! А начну – и застревают слова. Вижу, что декламирую не так. А как надо… не вразумею никак…
Мужчина по имени Федор устало махнул рукой.
- Стало быть, до завтра отложим… Артисты в пиесе господина Сумарокова «Хорев» играющие, могут отдохнуть пока. Надобно сцены из комедии «Мельник» повторить. Начнем со свадебных песен.
«Римляне» покинули сцену. Какие-то мужчины в армяках быстро унесли колонны, отодвинули за кулисы розовые кусты. Из-за складок занавеса выпорхнули улыбающиеся девушки в сарафанах. Присели на появившиеся, как из воздуха, лавки. Изображая, что шьют приданое невесте, запели что-то лирическое и протяжное. Но тут из-за кулис выплыла красавица в яркой шали. Слегка притопнув, она насмешливо сказала:
- А и что ж вы, подруженьки, перед свадьбой так протяжно да жалобно воете? Ровно, мыши кота погребают. Чай за милого замуж иду, не за постылого. Другие песни надобны!
И звонко завела: Ах вы сени, мои сени, сени новые мои…
Подружки закружились в хороводе вокруг невесты. Федор Григорьевич одобрительно кивнул. Но тут вдруг репетиция прервалась самым неожиданным образом. В зал вошел уже знакомый мне Иван Перфильевич Елагин. А вместе с ним – седой испанец в черном камзоле, держащий в руках какой-то сверток, и его дочь, закутанная в беличью шубку.
- Хе-хе! Не ждал меня, Федорушка? Ну, уж прости старика, что твою пиесу прерываю. Однако же дело важное – отлагательств не терпящее. Прибыли на наши северные берега гости из знойной Гишпании. То же ведь – соратники твои, артисты. Так что – прошу любить и жаловать. Сеньор Рикардо Фернандес! И дочка его – прелестнейшая сеньорита Реджина.
Испанец с достоинством поклонился. Девушка сделала реверанс. В карих глазах Федора Григорьевича зажегся огонек неподдельного интереса. Он отвесил Рикардо встречный поклон.
- Вот как! Сие занятно весьма! До нынешних времен соотечественники ваши на наших подмостках не играли. А что же ставят нынче в Гишпании, позвольте полюбопытствовать?
Актеры обступили беседующих. Сеньор Фернандес охотно ответил:
- При дворе его величества сейчас властвует мода на скучные французские пьесы, однако же, народ наш остается верен представлениям комическим. С песнями и танцами, с поединками и острыми шутками.
- Что ж, поплясать да пошутить мы и сами любим. И в комедиях толк знаем.
Федор Григорьевич испытующе посмотрел на гостей.
- А не изволите ли показать свое мастерство, сеньор Фернандес?
Он обвел глазами всех присутствующих.
- Думаю, господа, всем любопытно взглянуть будет?
Гул одобрения подтвердил его слова. Испанец поклонился снова и развернул сверток. В его руках оказалась гитара. Рикардо провел рукой по струнам, взял несколько аккордов. И кивнул дочери. А девушка решительным движением сбросила шубку с плеч. Теперь она стояла перед публикой в пышной алой юбке с множеством складок и оборок и черном кружевном корсаже. Густые волосы водопадом рассыпались по плечам, но были прихвачены сбоку рубиновой заколкой в виде розы.
Гул снова прокатился по толпе, но теперь это были вздохи изумления. Женщины быстро переглянулись и поджали губы. Мужчины смотрели на юную испанку с неприкрытым восхищением. Отец что-то негромко сказал девушке. Она слегка улыбнулась. И достала из складок юбки пару кастаньет.
Мелодия фанданго, стремительная, как ветер, звучная, как град разлетелась над залом. Дробь кастаньет в руках Реджины задорно ответила гитарным аккордам, и ей вторил звонкий стук каблучков. Каждое движение девушки было легким и острым, как удар кинжала. Она то кружилась, так что юбка взметалась алым колоколом. То почти застывала на месте, и только грациозные взмахи смуглых гибких рук вторили нежной и страстной мелодии. Все присутствующие затаили дыхание, потрясенно любуясь диковинным танцем.
Казалось, что Юг, смеясь, кивнул Северу. Он дотянулся своей жаркой рукой до его обмороженных пальцев. На мгновение всем почудилось, что над залом пронесся горячий ветер, пахнущий розой и корицей. Реджина летела в танце, и сама она уже стала причудливой арабеской, сотканной из лепестков и лучей.
Музыка стихла…
- Да - медленно произнес Федор Григорьевич. - Сей танец знойный был великолепен. И если ваша дочь, синьор Фернандес, так же искусна в мастерстве декламации…
- Реджина! – только сказал отец.
Испанка снова подняла голову. Гордо сверкнули черные глаза. Она подалась вперед:
О, как мне этот миг тяжел! Будь проклята, людская честь! Нелепый вымысел, губящий то, что сердцам всего дороже! Кто выдумал тебя? И все ж ты нас у пропасти грозящей Спасаешь, отводя от краю.
И замолчала, немного растерянно. Юная актриса явно ожидала ответной реплики. Но от КОГО ей было ее ждать?
- Да-а! – негромко, но довольно ехидно подал голос Елагин. - Я ведь вас предупреждал, сеньор Фернандес. Не обучены русские актеры гишпанским хитростям да декламациям.
Девушка снова опустила голову. Кажется, на ее ресницах блеснули слезы досады.
Простите, я пришел спросить: что, мне сегодня же отплыть?
Высокий рыжевато-русый юноша решительно шагнул из толпы ей навстречу. И продолжил монолог на чистейшем испанском!
Я уезжаю в дальний путь, но сердце с вами остается. Я уезжаю без него; Я буду сам в стране далекой, но верен красоте высокой Служеньем сердца моего. Какой приказ у вас найдется в последний миг?
Взгляд Реджины вспыхнул изумлением и радостью. Она пылко шагнула вперед, протягивая юноше руки:
О, что за муку я терплю! Вы едете. Я вас люблю.
Молодой артист бережно поднес к губам тонкие смуглые пальцы. Потом, внезапно смутившись, уже не по роли, поклонился девушке. Все присутствующие разразились громом аплодисментов.
- Чудеса чудные! – покачал головой Елагин.
И незаметно подозвал к себе Федора:
- А этот знаток гишпанского кто ж таков будет?
- Крепостной актер Петр Иволгин. Выдан театру напрокат его сиятельством графом Селивановым.
- Чудеса-а - снова протянул вельможа. – Ну что ж, Федорушка, чай теперь-то твоя душенька актерская довольна? Вот и южные гости наши теперь пиесы свои с танцами в Петербурге ставить могут. Юноша, поведай нам, откель твое владение языком сим взялось?
Петр поклонился вежливо и без подобострастия:
- От барина, ваше сиятельство. Наш граф уж больно все гишпанское любил. Учителя, верите ли, себе выписал из Мадрида. И всем, кто в доме служил, тоже велел языку выучиться. Мужикам армяки бархатные покупал, девкам – мантильи кружевные. Балалайки отобрал, повелел парням на гитарах играть. Кричал: «Не желаю видеть вокруг себя Рязань косопузую! А желаю думать, будто я в Альгамбре»! По ночам все требовал, чтоб не спал никто, а пели серенады. Мне занятно все это было, я легко языку выучился. А потом его светлость крепостной театр свой устроил. Так вот я к вам и попал…
ГЛАВА 10. Я себя сегодня не узнаю: то ли сон дурной, то ли свет не бел...
Как ни пыталась я досмотреть сон, и, хотя бы в первом приближении понять – что происходит, у меня не получилось ни того, ни другого. Во-первых, моя бедная голова начисто отказывалась принимать происходящее. А, во-вторых, потому, что, открыв в какой-то момент глаза, я с ужасом поняла, что проспала. Первый раз в жизни, между прочим. В детском доме опоздать на занятия было просто не реально, на вокзале просыпаться тоже приходилось принудительно и достаточно рано. А тут, в обещанных мне «человеческих условиях», я тупо расслабилась. И бдительность потеряла. Собственно, я даже не помню, как «душила» будильник. Неприятность заключалась еще в том, что сегодня я должна была выступать на семинаре. А вести это мероприятие собирался наш декан, которого мы дружно боялись всем первым курсом.
- Ы-ы-ы! – завопила я, на ходу натягивая свитер, и вылетая на кухню со скоростью оперенного снаряда.
- Зря торопишься, – лениво сказала Лика, не отводя глаз от экрана своего ай-фона. – Метро сегодня закрыто.
- Почему? – растеряно спросила я, выискивая в холодильнике недоеденные вечером бутерброды.
- В Новостях сказали. Очередная проверка. Наверное, опять какой-нибудь лох чемодан в вагоне забыл.
- Тогда я такси вызову, – обреченно пробормотала я, пытаясь сообразить - сколько осталось денег от дядюшкиных щедрот?
Лика потыкала пальцем в экран.
- Не прокатит. Пробки – девять баллов.
- И что же мне делать?! У нас сегодня семинар… Дикий лев меня сожрет…
- Кто? – изумилась Лика.
- Декан у них по фамилии Дикий, – сказал Жан Феликсович, появляясь на кухне. – А зовут его Лев Лазаревич. Но студенты кличут диким львом: уж больно он суров и грозен. Не волнуйтесь, Региночка! Сейчас я ему позвоню и скажу, что ангажировал вас сегодня на сопровождение нашего иностранного гостя. Мы с Левушкой когда-то в одну секцию по боксу ходили. Так что он меня хорошо помнит.
Мы переглянулись. И дружно хихикнули. Наш мирный толстячок как-то плохо монтировался с этим кровожадным видом спорта. Вот декан с его седой гривой и командным голосом – тот вполне…
Кое-как разобравшись с этой проблемой и слегка успокоившись, я села завтракать.
- И куда же мы поведем сеньора Эстебана? – поинтересовалась я.
- В музей истории Петербурга, – отозвался академик. – Там какая-то новая экспозиция открылась – по нашим летчикам, участвовавшим в испанских событиях. Не знаю – что уж он там увидеть хочет, но рвется.
- Странное желание. Не, ну нормально, когда человек историей интересуется. Но – своей страны. А наши-то летуны ему зачем? Знать он никого из них не может. Да и мятежа – тоже не помнит. Это же тридцать шестой год, а он родился хорошо, если лет через пятнадцать. К этому времени даже наша война давно закончилась.
- Так и я ничего не понимаю. Но желание гостя – свято. Так что завтракайте и отправляйтесь. А у меня сегодня дела в Академии.
- Хм! Отправляйтесь! Так у нас же – как в песенке: «метро - закрыто, в такси не содют»…
Лика снова покопалась в телефоне.
- Всего-то пять километров! За час дойдете. А может, все и откроют, пока наш сеньор проснется.
Дядюшка и племянница умчались по своим делам. А я, от нечего делать, полезла в Яндекс. Ага, нашла. По данным испанского историка Миральеса, на стороне республиканцев сражались семьсот семьдесят два советских летчика, из них девяносто девять погибли. В ночь на двадцать пятое октября тридцать седьмого года в небе над Барселоной советским летчиком был совершен один из первых в мировой практике ночных воздушных таранов. Тридцать пять советских летчиков-добровольцев и военных советников ВВС были удостоены звания Героя Советского Союза. Ни чо так, цифирка! Интересно, а сколько они врагов уничтожили? И зачем все-таки нашему испанцу все это знать надо? Он же по искусству специалист, а не по самолетам. Может, кто из наших оттуда какие-нибудь картины вывез? Так теперь все равно – концов не найдешь: столько лет прошло!
Но все оказалось гораздо проще и трагичнее. Пока мы искали нужную экспозицию и бродили между витринами, где лежали самодельные новогодние игрушки с блокадных ёлок и портсигар, сделанный из алюминия трофейного фашистского самолёта, Эстебан рассказал мне, что младшего брата его матери вывез из Испании в Ленинград, какой-то наш летчик, по имени Хосе.
- И вы хотите его найти?!! Но это же нереально! Даже, если мы отыщем фамилии всех наших летчиков, принимавших участие в вашей войне, понять, кто из них был тем самым «Хосе» - невозможно. Да и привез он мальчика не к себе домой, а в какой-нибудь детский дом. И что с этим домом в блокаду случилось, вам никто не ответит. Да и летчик давно умер. Или погиб. Это надо военные архивы запрашивать – а кто нас туда пустит? Мой дедушка как-то попытался найти моего настоящего отца, так и то ему из той Польши вежливо промолчали. А до нее из нашего Озерска – всего восемь километров! А от Питера до вашего Мадрида часов девять на самолете лететь! Вот, если бы ребенка не в Ленинград вывезли, а в какой Ивановский интердом – тогда бы еще был какой-то шанс его найти. Там войны не было…
- Все равно – пойдем, посмотрим, – вздохнул испанец. – Хочется на ваших красных соколов взглянуть. Знаешь, у нас ведь не одной могилы не сохранилось – фашистский режим и все такое. Так что даже цветы принести некому и некуда. А хочется хоть «спасибо» им сказать…
Он долго бродил по экспозиции, вглядываясь в обычные русские лица. А я думала – и как они не боялись? Ведь попади они на территорию врага, доказать, что зовут их Педро, Хосе или Родриго – номер дохлый. С такими-то рязанскими физиономиями! Это французам или бразильцам еще можно было как-то затеряться среди местного населения. А тут даже знание языка ни разу не выручит. Да и знали ли они его?!! Тут я с благодарностью вспомнила учебник Карлоса Пэрэйро, невесть как попавший в нашу городскую библиотеку. Вот кто бы знал, что он изменит всю мою сиротскую жизнь? Как там у нас на курсе говорят: «В древности учились ради улучшения себя, ныне учатся, чтобы понравиться другим». Хи -хи! Вот я и понравилась Жану Феликсовичу!
По выходе из музея я утащила дона Эстебана в то самое кафе, где мы с Петей спасались от дождя. С некоторой надеждой встретить его там снова. Мы же телефонами-то не обменялись! Сначала – не успели. Потому, что не одни мы такие хитрые были в кафе от дождика прятаться. Потом в метро народу было много, и сесть никуда не получилось. А дальше мы наткнулись на Лику и ее повесть о новых Швондерах окончательно вынесла нам мозги. В сухом остатке у меня имеется только имя: Пьеро. Стоп! Кажется, он мне представился – Петр Иволгин. Что?!! Но ведь именно так звали крепостного актера из моего сна!!! Азохен вей! Matka Boska Częstochowska!!! Абадеть…
- Тудыть твою в качель! – пробормотала я, роняя ложки, и изо всех сил пытаясь не ляпнуть какое-нибудь испанское ругательство, коих, благодаря нашему знойному гостю я знала теперь великое множество.
Но не учла, что сеньор Эстебан уже изучил некоторое количество русских…
- Что-то случилось, сеньорита Рейна? – спросил он, глядя на меня своими умопомрачительными грустными глазами.
- Даже не знаю – что вам ответить? – задумчиво протянула я.
Хм! Если я расскажу ему свои безумные сны – он же решит, что с головой у меня не все в порядке.
- Для начала скажите - как вы относитесь к мистике?- задала я вопрос.
И тут же вспомнила Лукьяненко:
- Ты как вообще к мистике относишься? - спросил Лас.
- Отношусь - с достоинством ответил Антон Городецкий.
Гы! Прямо-таки «Сумеречный дозор» - в полный рост! Испанец невозмутимо пожал плечами.
- «Мистика»по гречески - это «тайна», так что прекрасно отношусь.
Я призадумалась.
- Видите ли, мой названный дедушка Сёма звал меня в детстве – Сумасшедшая Звездочка. И вот теперь я думаю, что с некоторых пор я начинаю оправдывать это имя… Потому что нормальному человеку такие сны – не снятся. Вы, конечно, помните ту девушку с гравюры?
И я поведала сеньору всю информацию, свалившуюся на мою пушистую голову нежданно – негаданно.
- Вот только не надо говорить мне о прошлых воплощениях! – воскликнула я. – Могу поверить только в Петин случай. Возможно, он действительно потомок того актера. Тем более, что Пьеро – сам актер. Но я-то – ни разу не испанка!
- Вы так уверенно об этом говорите…
- Конечно! В нашем Мухосранске, то есть, пардон, Озерске испанцев отродясь не было.
- А как звали вашего истинного папеньку?
- А черт его знает! Сорри! Я хотела сказать, что попробую вспомнить.
Я напрягла память. Однажды, копаясь в бабушкином шкафу, я нашла странную бумажку. Теперь я понимаю, что это была копия запроса, который дедушка отправлял в польский город Goldap. Какое же имя там стояло?
- Аngel Góral.
- Но Анхель – испанское имя – улыбнулся Эстебан. – Причем, весьма распространенное. Оно означает – ангел.
- Вот уж, спасибо! – фыркнула я. – Лучше быть Региной Александровной! На черта мне этот ангел, явившийся к маменьке с явно порочными намерениями? Впрочем, скорее это она его соблазнила.
- А что означает фамилия?
- Góral – по-польски значит Горец. Хи хи! Час от часу не легче!!! Тоже мне, Дункан Макклауд!
- Хм! По испански Мontañés – тоже означает «горный» или «житель гор».
Тут пришла его очередь ронять ложки. Потому, что сеньор Эстебан сперва уставился на меня безумным взглядом, потом вскочил, плюхнулся обратно, и еле слышно вымолвил:
- Брата моей матери звали Анхель Монтойя.
- Упс! Но ваш… ээээ… родственник никак не может быть моим отцом! Ему же лет сто, наверное!
- Всего лишь восемьдесят семь. Но вы правы – он не может быть отцом. Но вполне может оказаться дедом. Ваше прекрасное знание языка наверняка имеет под собой генетические предпосылки…
- Час от часу не легче! Выходит – мы с вами родственники?!! Млин! Не успела я разобраться со снами, как теперь еще и это…
- Вас не радует, что мы – не чужие? Я ведь вам тогда тоже, получается, дед. Хотя, может быть, и не настоящий.
- Хм! Да у меня и Сёма был приблудный – улыбнулась я. – До сих пор не понимаю – зачем он забрал меня к себе? Один-то внук у него точно был родной.
- Ну, может быть, ему всегда хотелось иметь внучку, а не внука?
- Ну да – хмыкнула я. - Мальчика ведь не назовешь – Сумасшедшей Звездочкой…
- Я, кстати, тоже был бы счастлив, иметь такую внучку, как вы.
Я немного смутилась.
- Да и я была бы рада дедушке из Испании. Только мне все равно в этой истории кое-что непонятно. Как ваш Анхель Монтойя в Польшу-то попал?
Сеньор Эстебан задумался.
- Мама показывала мне письмо младшего брата – медленно произнес он. – Датированное апрелем сорок первого года. Даже не представляю – как оно до нее дошло? Мальчик писал, что в Ленинграде ему очень нравится, что он нашел много друзей в советском приюте. Но при этом он все время твердил, что хочет вернуться домой, чтобы взять в руки оружие и сражаться с врагами, захватившими нашу землю…
Испанец снова замолчал.
- И что же было дальше? – тихо спросила я. – След Анхеля затерялся в России, как и случилось с большинством вывезенных сюда в сороковые детей?
Сеньор Эстебан задумчиво покачал головой:
- Теперь мы вряд ли что-то точно узнаем. Но можно предположить, что, когда фашисты напали на Советский Союз, мальчик сбежал на фронт. Скорее всего, ему удалось это сделать во время эвакуации интерната.
- Такое бывало - заметила я. – Отстал от своего поезда, прибился к эшелону, везущему солдат.
- Да-да! Так вот, предположим, что Анхель выжил, прошел всю войну и осел где-нибудь в Польше.
- Но почему он не вернулся к вам? – воскликнула я. – К своей семье, в Испанию?!
- Сделать это в те годы было не так-то просто. Во-первых, фашистский режим у нас продержался довольно долго. Во-вторых, не будем забывать, что Польша тогда была советской. И иностранцев там не жаловали. А попытаться вернуться в Испанию для брата матери означало – раскрыть себя. Думаю, что он прожил там всю жизнь, успешно притворяясь поляком. Видите ли, у меня тоже не слишком классическая испанская внешность.
- Ну, да, - кивнула я. – Глаза зеленые, волосы почти рыжие.
- Это у нас семейное. Так что дядя Анхель мог спокойно жить в Польше, не опасаясь разоблачения.
- Ясно, – вздохнула я. – Он оставил себе имя, но переделал фамилию.
- Верно. А потом назвал сына так же, как себя, в память о прошлом. Думаю, что все было именно так.
Мы еще немного помолчали. Эстебан печально смотрел куда-то мимо меня слегка повлажневшими глазами. Потом тихо произнес:
- Правильны наши рассуждения или нет, в любом случае, я благодарен судьбе и этому волшебному городу, который на моих глазах оживил прошлое моей семьи.
Испанец улыбнулся, и глаза его сверкнули знакомым блеском.
- А еще я очень рад, что нашел здесь родственницу. Юную, прекрасную и не по годам мудрую, la Reуna! Теперь я буду называть тебя – nieta.
– Я согласна отзываться на «внучку» - хихикнула я. – Но вы для меня горец!
ГЛАВА 11. Поговори со мной о сентябре…
Домой мы возвращались немного грустные, но умиротворенные. Все дорогу Эстебан рассказывал мне о домике в пригороде Барселоны, где он родился и вырос. Этот дом построил еще его прадед из дерева и желтого песчаника.
- Там есть настоящий patio - оплетенный виноградом прохладный внутренний дворик с маленьким фонтаном. Садик с апельсиновыми деревьями. И широкая каменная изгородь, за которой видна дорога, убегающая в холмы. В детстве я любил сидеть на ней, болтая ногами, и смотреть вдаль. Сеньорита Рейна, вы должны непременно посетить наше родовое гнездышко. Ведь теперь это и ваш дом тоже.
Предложение мне очень понравилось, но я постеснялась объяснить добрейшему сеньору, что такие путешествия вряд ли по карману бедным питерским студенткам. Тем временем, мы вышли на Никольскую площадь, и я с удивлением и радостью увидела возле дома знакомую фигуру в светлом плаще.
- Где это тебя весь день носило, дорогая Буратина? – поинтересовался «Пьеро», как только сеньор Монтойя, по-отечески подмигнув нам, скрылся в подъезде, оставив меня наедине с юношей. - На Поле Чудес «стипуху» закапывала, чтоб золотое деревце вырастить?
- Ага - хмыкнула я. - С такими ценами надо не одно деревце с монетками вместо листьев растить, а целую рощу. Тут вот неожиданно появившийся родственник меня в гости в Барселону зовет. А на какие шиши туда лететь – непонятно.
- У тебя есть родня в Испании? – изумился Петя.
Пришлось вкратце рассказать ему о нашем походе в музей. И о странном открытии, которое мы с Монтойей после этого сделали.
- Да-а - задумчиво протянул юноша. - Наш город располагает к долгим прогулкам и чудесным находкам. Ну, так ведь недаром поэты говорят, что Прошлое и Будущее ходят, взявшись за руки, по улицам Питера.
«И блуждают на Невском в камзолы одетые тени» - процитировала я Городницкого.
И осеклась, вспомнив свой сон. Почти с тревогой посмотрела на своего собеседника. Петя-Пьеро был просто зеркальным отражением молодого крепостного актера из моего сна! Те же легкие, пушистые, чуть рыжеватые волосы. То же тонкое лицо с острым подбородком и блестящие карие глаза. А на правой руке – родимое пятно! Я еще вчера его заметила, но, спасаясь от стихии, не придала этому значения. Юноша, не обратив внимания на мой пристальный взгляд, озабоченно продолжал:
- Придется тебе, Буратинушка, прогуляться со мной в харчевню «Трех Пескарей».
- Куда-а? - удивилась я.
- В кафе «Золотая рыбка». Это здесь, неподалеку. Там уже сидит наша доблестная Мальвина. И обсуждает со своим кавалером подробности рокового свидания, которое мы собираемся назначить Карабасу.
- А чего им дома не сиделось? – мрачно поинтересовалась я. – Мы могли бы и у дядюшки собраться, чтоб все обсудить. А то у меня после сегодняшних экскурсий при полном отсутствии метро уже ноги с трудом сгибаются.
- Дядюшке Жану, как личности глубоко культурной и утонченной, лучше про наши безумные планы толком ничего не знать. Помешать он нам все равно не сможет. А вот волноваться за вас с Ликой будет. Потому что все оказалось не так просто, как мы планировали вначале.
Тут «Пьеро» прервал свою речь и весело улыбнулся:
- А если тебя ноги не держат, так ведь я и помочь могу. На ком там Буратино катался? На петухе?
И с этими словами вконец распоясавшийся артист схватил меня на руки и торжественно понес вдоль ограды канала, как святую дароносицу.
- Ай! Да ну тебя! Поставь меня на место! – я с шутливой сердитостью затрепыхалась в руках кавалера. – Петька, я серьезно! Тебе же тяжело.
- Ни капельки! - уверил меня юноша.
Но на землю все-таки опустил.
- Сегодня, после пешей прогулки на Заневский и вынужденного сеанса массажа в общественном транспорте, я чувствую необыкновенный прилив сил!
«Пьеро» гордо выпрямился и вскинул руки.
- Как писал великий Александр Сергеевич: «И с каждой осенью я расцветаю вновь!» Осень! Душа просит романтики, а задница - приключений!..
- Не писал такого Пушкин! – фыркнула я.
- Не писал, так думал. Знаешь анекдот? «Доктор, я постоянно хочу под одеялко и горячий чай. – У вас, голубчик, осень». Так вот, это – не про меня!
- Клоун!.. - вздохнула я, еще раз внимательно разглядывая юношу.
Господи, даже жесты такие же, как у Петра Иволгина из моего сна. И голос тот же! Голова дыбом от всех этих чудес!
- Ты как-то странно сейчас на меня смотришь - заметил, наконец, Петя. – Будто спросить о чем-то хочешь.
- Кто твои предки? – выпалила я.
Он удивленно пожал плечами.
- Тоже служат по театральной части. Династии у артистов – обычное дело. Папа – завлит в ТЮЗе. Мама – художник по костюмам в Театре Комедии.
- Ой, я не твоих родителей имела в виду! Я хотела спросить про более отдаленных предков.
- Гм! Ну, прадед – профессиональный кадровый военный. А прабабушка – опять-таки актриса. Она с фронтовой бригадой выступала в госпиталях. Там и с прадедушкой познакомилась.
- Но это – двадцатый век! А кем были твои предки в девятнадцатом веке? Или в восемнадцатом? – не унималась я.
Петя задумался.
- Ну, ни царей, ни графьев в нашем роду, насколько я знаю, не водилось. Прабабушка, помнится, рассказывала, что ее мама была горничной у какого-то барона. В его имении под Рязанью. А ее родителями были то ли простые крестьяне, то ли разночинцы…
- Все сходится! – выдохнула я.
- Что сходится?! Ты мне можешь вообще объяснить, что происходит?
- Могу! Только скорую, пожалуйста, сразу не вызывай! И на Пряжку меня не вези. Помнишь, я вчера тебе рассказывала про мои странные сны?
И я пересказала Пете весь мой сон про театр, юную испанку и крепостного актера.
- Ты понимаешь, как все запущенно?! Мне уже не просто восемнадцатый век снится. Я во сне реальных исторических лиц вижу! Первого русского актера – Федора Волкова, например. Откуда у меня такие способности? А главное – зачем?!
Пьеро вдруг неожиданно усмехнулся:
- Да искусствоведы и историки театра должны к тебе в очередь записываться на прием! Чтоб ты поведала им все подробности закулисья двухсот вековой давности.
- Ага! Было бы здорово! Я б тогда денежек на билет до Барселоны заработала. Только мечты все это. А сам-то ты, что про мои видения думаешь?
Юноша покачал головой и взъерошил и без того растрепанные ветром волосы.
- Петр Иволгин… С ума сойти! Выходит, это мой предок?
- Похоже на то. И похож он на тебя, как брат-близнец.
Пьеро окинул меня каким-то странно задумчивым взглядом.
- А ты значит, похожа на ту испанку, как родная сестра?
- Ага. И зовут так же.
- Не могу пока сказать ничего умного по этому поводу. Сам потрясен не меньше тебя! В голове крутятся только слова знаменитой песенки.
И он негромко пропел:
Нельзя в этом мире пройти, не оставив следа. Но вечер-волшебник запомнит нас всех навсегда. И новые люди в далекой неведомой мгле, Когда нас не будет, нас будут играть на земле.
- Красиво - вздохнула я. – Правда, я ни разу не актриса. Когда мы в школьном театре ставили «Дона Хуана», то мне досталась роль статуи Командора.
- Но сюжет для пьесы подсказала шикарный! Ладно, Регина, тайну эту мы все равно сию секунду не раскроем. Будем разгадывать загадки по мере их поступления. Сейчас нам надо с Бесовым-Карабасом разобраться. Пошли в кафе. Лика уже, наверное, заждалась.
И мы двинулись вдоль канала. На город уже опустились сизые питерские сумерки. Но опавшая листва все еще ярко горела на мокрой мостовой. Каждая капля дождя в огненно-карминных кронах деревьев казалась отлитой из янтаря. Лужи ярко блестели при свете фонарей. В них отражались опрокинутые дворцы, кружево мостов, ажурная вязь чугунных решеток на парапетах. Казалось, что мы идем по зеркалам. - Вот так, наверное, и Реджина из твоего сна двести лет назад гуляла по Петербургу вместе с Петром Иволгиным.
Юноша произнес это, а потом, чуть поколебавшись, взял меня под руку. Я замерла на мгновение и даже слегка сбилась с шага. Друзей среди ребят у меня и в Озерске было много. Но таким образом, как настоящая дама с кавалером, я ни с кем еще ни разу не прогуливалась. Петя, к счастью, не заметил моего временного смятения. Я украдкой посмотрела на него. Лицо у молодого актера было непривычно серьезным, даже печальным.
- «Нельзя в этом мире пройти, не оставив следа» - задумчиво повторил он. – Знаешь, Регина, мне кажется, этот город помнит шаги всех влюбленных, что когда-либо проходили по его мостовым. И хранит их эхо и отзвуки их голосов где-то в глубине своих дворов-колодцев, под высокими арками, в тишине вечерних скверов и садов. Прислушайся! И быть может, среди шума пролетающих автомобилей и грохота рекламы, ты различишь тихие и нежные слова.
Я невольно прислушалась. Налетевший ветер с силой качнул вставший на нашем пути клен, зашуршал листвой. А мне и вправду почудился чей-то грустный голос. На мгновение холодок пробежал по телу. Почему-то подумалось, что история любви Реджины и Петра, если, конечно она у них была, имела очень драматичный финал…
Но, все грустные мысли пришлось временно отложить. Перед нами встал горящий по фасаду сотнями фонариков и похожий на новогоднюю елку высокий старинный дом. Первый этаж украшала вывеска в виде позолоченной рыбы. А вместо ручки к входной двери был прибит штурвал.
- Нам – сюда.
Петя уверенно толкнул дверь. Кафе располагалось в полуподвальном помещении. Стены там для создания «морской атмосферы» были завешаны рыбацкими сетями. Светильники сделаны в виде якорей. А на столах, кроме баночек со специями и салфетниц, стояли раковины, засушенные морские звезды и модели корабликов.
- Лика с приятелем - в соседнем зале, - пояснил юноша.
Он мог бы мне этого и не говорить. На все полупустое помещение разносилось басовитое хихиканье нашей спортсменки и отвечающий ей звучный мужской голос с ярко-выраженным кавказским акцентом:
- Что будэшь заказывать, дарагая? Пиво, крэвэтки, кофэ, марожэное, тортик?
- Пожалуй, все… и в этой последовательности.
Переглянувшись и усмехнувшись, мы поспешили на голоса. За столиком рядом с Ликой сидел смуглый плотный крепыш с орлиным носом, большими, похожими на маслины, глазами и буйной копной черных кудрей. Он наполнял белую накрахмаленную рубашку так туго, что в рукавах прорисовывались бицепсы, и пуговицы с трудом удерживались в петлях.
- Знакомьтесь, - проворковала Лика. – Артем Манукян. Восходящая звезда отечественной журналистики.
Я еле удержалась, чтобы не заржать в голос. АРТЕМОН! Судя по выражению Петиного лица, он тоже был в восторге от появления в нашей компании еще одного «сказочного персонажа». Правда, объяснять новому знакомому мы ничего не стали. Вдруг этому джигиту не понравится сравнение со знаменитым пуделем? Будущий журналист приветливо кивнул нам. Мы присели за столик, и юноша, горячась, начал излагать нам суть проблемы.
- Панымаете, это ваш Карабас – тот еще жучок! Я пытался вызвать его на интервью. Так он выдвынул кучу условий!
Он принялся загибать пальцы:
- Ва-пэрвых! Никаких посторонних экстрасенсов! У Бесова свой штатный астролог имэется.
- Ага! – хмыкнула Лика, прихлебывая пиво и с нежностью поглядывая на пышный эклер. - Обожаю читать гороскопы! Это единственное место, где у меня есть деньги, путешествия и идеальные отношения.
- Дэтка, а как же я? – прервал свою речь журналист, видимо, обидевшись, что девушка сочла их отношения не слишком идеальными..
- Артемчик, не отвлекайся, пожалуйста. И не доводи меня до кипения, а то я могу испариться!
- Прости, дарагая! – тут же извинился джигит. – Так вот, прадалжаю. Ва-втарых! Этот извращэнэц заявил, что дает интервью только в стэнах своего собствэнного театра. А туда он попасть вот уже мэсяц никак нэ может.
- Почему? – удивилась я.
- А ты разве не знаешь эту скандальную историю? – вступил в разговор Петя. – Бесов убедил кого-то в министерстве культуры, что поставит гениальный спектакль, воспевающий силу и мощь нашего государства. Разумеется, получил на это огромную сумму денег.
- И?
- И – ни денег, ни спектакля.
- Спэктакль был – вмешался Артемон. – Но такой, что мыныстр, побывав на прэмьере, захотэл подать в отставку. А Бэсов в отвэт на законный вопрос: «Гдэ дэньги, Зин?» отвэтил, что вся сумма ушла на костюмы. Врал, мэрзавец!
- Почему? – снова воскликнули мы со спортсменкой.
- Потому что никаких костюмов там не было, - пояснил Петя. – На актерах. Совсем.
- Тэпэрь, Бэсов – под слэдствием. – продолжил джигит. – Тэатр опэчатан. А этот нэгодяй валит все на своего бухгалтера.
- И ищет новое здание для своей поганой лавочки, - закончила я. – И как же нам теперь этого урода прищучить?
- Есть одна идея, - задумчиво сказал Петя. – Наш Карабас ведь и к «Буффу» примеривался. Да только гравреж дал ему сходу от ворот - крутой поворот. И все же! Этому придурку ведь все равно, в каком театре интервью давать? Лишь бы среди кулис?
- Так ему астролог сказал, - подтвердил джигит. – Типа, нэ тэрять связь с энергэтикой рабочего места.
- Мы заманим его в наш театр, – уверенно произнес Пьеро. – С ребятами и режиссером я договорюсь.
- А потом что будет? – поинтересовалась Лика.
- А потом наступит вторая фаза нашего плана. Дело в том, в «Буффе» среди театрального закулисья, есть одна оч-чень интересная комнатка. С потайным выходом и скрытой дырой в стене. Помните бессмертную сцену в харчевне из «Золотого ключика»? «Открррооой тайнууу, несчастныыый!»
Мы дружно кивнули и рассмеялись.
- Так вот! Ремейк этой сценочки мы Карабасу-то и устроим! Но сначала, надо его, как следует, обработать. Регина, ты, вроде, говорила, что гадать умеешь?
Наше совещание закипело...
ГЛАВА 12. Зябко на душе без миллионов…
После «совета в Филях» парни тут же умчались на переговоры. Петя – с командой из своего театра, а Артемон – с пресловутым скандальным режиссером. Мы с Ликой остались ждать наших героев. Спортсменка допила бокал и набросилась на долгожданный эклер.
- Я сказала сладостям «Нет!» - виновато пояснила она. – Но они не захотели слушать.
Я хихикнула.
- Знаешь, однажды я случайно подслушала разговор дедушки с его приятелем. О женщинах и о любви. Тогда мой дед высказался так: «Женщина должна быть - как мед. С одной стороны – мягкая и сладкая. А с другой – влип так влип!»
Лика расхохоталась.
- Это – про меня! Ладно, не буду переживать по поводу лишней пироженки.
- Думаешь, у ребят получится обмануть Карабаса? – спросила я, догрызая рогалик.
- Уверена! И вообще, шило в пятой точке – это и есть наш внутренний стержень. Кстати! У меня появилась отличная идея! Дело в том, что у нашего Артемоши есть квадрокоптер. Ма-аленький, но страшный!
- И чем нам поможет эта летающая фиговина? – не поняла я.
- Ха! С ее помощью мы сможем разыграть сценочку из другой знаменитой сказки. Когда Лика объяснила мне свою идею, я чуть под стол от смеха не свалилась. Потом мы в два голоса живописали будущую «инсценировку» ребятам. Те тоже восторженно одобрили применение квадрокоптера в будущем «укрощении Карабаса». После чего совещание закончилось, и мы полетели по важным делам. За несколько часов надо было успеть многое.
По вечернему Заневскому проспекту, рявкая клаксоном и гремя динамиками, стремительно мчался черный лимузин. Он остановился возле ничем не примечательного киоска. Дверца открылась. Скандально известный режиссер, мастер артхауса и неадекватного перфоманса вышел из автомобиля.
Никогда еще блочные многоэтажки и серые подворотни городской окраины не видели такой картины.
На плечах Кондратия Аркадьевича Бесова красовалась огромная, мохнатая, похожая на белый сугроб, шуба. И это в сентябре-то месяце! Его безумную голову венчала длинная, как самоварная труба, шапка так же сделанная из меха неизвестного зверя. Только жгуче черного цвета. В целом вид ее вызывал ассоциации не то с боярами эпохи Ивана Грозного, не то с шотландской гвардией, охраняющей резиденцию английской королевы. Ярко-красные лаковые сапоги Карабаса грохотали по мостовой.Шуба распахивалась при каждом шаге, и под ней сверкал стразами красный, в тон сапог, пиджак. Вместо брюк режиссер напялил на себя какое-то подобие лосин. А половину его лица закрывала, в точном соответствии с образом, густая окладистая черная борода. Вот только у Бесова она была мелированной. И на белых прядках кокетливо торчали розовые бантики. Между шапкой и бородой виднелись зеркальные очки в серебристо-голубой оправе.
Бесов снял их, поморгал маленькими заплывшими глазками, огляделся вокруг и сморщил картофелеобразный нос, увидев серые дома, поломанную скамейку возле газона и мусорную урну. «Великий режиссер» капризно протянул:
- И зачем я, такой нежный, должен на все это смотреть?
Потом бросил взгляд на выстроившиеся вдоль обочины машины и скривился еще больше:
- Понаставили тут своих корыт, противные! Негде припарковаться надежде русского театра! Мне придется идти пешком целых двадцать метров. Ах! Чего не сделаешь для блага искусства? Мальчики!
В ответ на этот зов из лимузина выползли два здоровенных амбала в форме охранников с лицами, не отягощенными интеллектом. Бесов нетерпеливо махнул им усаженной перстнями лапой. И ненормальная троица начала свое шествие.
Впрочем, им недолго пришлось идти в одиночестве. Навстречу Бесову выбежал наш журналист и произнес, сопроводив свои слова вежливым кивком:
- Прахадыте, пожалуйста. Наше интервью, как я и обэщал, пройдет в тэатре «Буфф». Это тут, нэдалеко.
- Да-да, именно в театре, - томно подтвердил Карабас. - Положительная энергия ци питает мои творческие силы только среди кулис.
Мы с Петей напряженно следили за этой сценой из ближайшей подворотни.
- Давай! – шепнул мне юноша.
Я вылетела на середину улицы и весело закружилась, бренча монистами и размахивая пестрой шалью. Цыганский наряд для меня Пьеро позаимствовал в своей костюмерной. И внешность моя вполне монтировалась с этим образом. Согласно указаниям приятеля-артиста, я, танцуя, подскочила к Бесову и протяжно заголосила:
- Позолоти ручку, красавец! Дай погадаю, всю правду скажу!
Ненормальный режиссер вздрогнул и остановился. Его амбалы напряглись, но без команды хозяина силу не применяли. Джигит незаметно подмигнул мне.
- Уйди, женщина! - недовольно процедил Карабас, - Что ты можешь знать о жизни первого режиссера нашей страны?
- Все! – торжествующе выпалила я.
И затараторила, не давая врагу опомниться:
- Вижу – впереди у тебя дорога дальняя да казенный дом. Вижу двери запечатанные. И дом, у воды стоящий. Не ходи туда, касатик, ох, не ходи! Думаешь счастье там найти, а только головушку свою золотую потеряешь.
Бесов заметно разволновался. И даже дернул себя несколько раз за гламурную бороду.
- Дом у воды… - промямлил он. – Ах! Меня пронзает дрожь! Откуда тебе известно про дом на Никольской площади, деклассированная Кармен? Или тебя подослали ко мне, чтоб запугать, мои конкуренты?!
Охранники угрожающе придвинулись. Во избежание ненужного конфликта я тут же исчезла, свернув в какой-то двор. А Петя уже стоял в соседнем переулке рядом с Ликой.
- Внимание! – скомандовал он. – Выпускаем кошку!
Девушка раскрыла спортивную сумку, из которой все это время доносилось утробное чавканье, и сильно встряхнула ее. Тощая лохматая трущобная кошка, пойманная моими друзьями на местной помойке, вывалилась наружу с куском печенки в зубах. Ошалело встряхнулась и помчалась, куда глаза глядят. В точности поперек пути нашего Карабаса! Трусливый тип остановился снова.
- Ох! Недобрый знак! – прошептал он. – О, что за ужас зрят мои очи?! Поистине, все темные силы ополчились сегодня на светоч отечественной режиссуры!
- Да вы нэ волнуйтэсь! – успокаивающе произнес Артемон, - Мы уже прышлы.
Вся компания приблизилась к большому округлому зданию с застекленным фасадом. Яркие причудливо изогнутые буквы на фасаде складывались в название «Театр «Буфф». На ступеньках уже стоял вездесущий Пьеро.
- Пожалуйста, заходите, Кондратий Аркадьевич, - подчеркнуто вежливо произнес он. – Специально для интервью руководство театра выделило вам особую комнату.
- Вот! Меня надо любить и ценить! – важно подчеркнул Бесов. – Скоро все театры нашей страны переймут мой бесценный опыт! И поймут, что отсутствие, хм! некоторых малозначительных деталей одежды на актерах – есть глубочайшая философия. Да! Давайте все отбросим ложный стыд и пробудим в себе животные инстинкты! Не будем уподобляться жалким обывателям, задушенным так называемой культурой.
Тут он окинул каким-то странным взглядом стоящих перед ним юношей и слегка причмокнул губами:
- А вот вас, мальчики, я бы с удовольствием взял в свой театр.
И вошел внутрь, кокетливо подмигнув ребятам
- Я сэйчас ему в морду дам! – бледнея, прошептал джигит.
Петя предостерегающе схватил журналиста за локоть.
- Потерпи, не делай глупостей! Бить придурка мы будем не по физиономии, а по мозгам. Гадалка и кошка – это только пролог! Бесов напуган и уже почти готов к первому действию нашего спектакля. Иди, бери у него интервью, а я с девочками подключусь чуть позже.
И Пьеро растворился среди кулис. А Карабас и Артемон вошли в маленькую уютную комнату с мягкими зелеными креслами и журнальным столиком. Охрана, по знаку Бесова, осталась стоять снаружи. Джигит достал блокнот, диктофон и задал режиссеру первый вопрос.
- Каковы ваши творчэские планы?
- О, у меня в мечтах грандиозный проект! – развалившись в кресле, и поглаживая бороду, принялся вещать Карабас. – Я мечтаю поставить у себя в театре сразу несколько спектаклей. «Три сестры», «Вишневый сад» и «Гроза». Но, как истинный адепт глубоко концептуального искусства, я собираюсь объединить эти спектакли в один!
- Это как? – удивился Артемон.
- Ну, для начала – никаких женщин! Мой спектакль будет называться «Три брата». А-ах!
Бесов мечтательно закатил глазки.
- Какая эпичная будет постановка! Вы только представьте! Три обнаженных юноши вкушают вишни ночью в грозу в чужом саду! Сколько здесь глубины, сколько философского подтекста!
Журналиста передернуло. Джигит ухватился за блокнот, как за спасательный круг. Хотя по его лицу было видно, что охотнее он схватил бы за грудки горе-режиссера.
- А как вы себе прэдставляете… - начал Артем.
Но не успел договорить. Тишину комнаты прорезал тихий зловещий свист. И чей-то голос, гулко завывая, раскатился по всему небольшому помещению:
- Тр-репещ-щи-и-и, несча-астны-ый!!!
- А?! Чего?! Куда?!
Карабас так и подскочил на месте, судорожно оглядываясь.
- Прэдставляете сценографию вашего нового спэктакля? – невозмутимо закончил журналист.
И вопросительно посмотрел на Бесова. Безумный режиссер ответил ему перепуганным взглядом выпученных глаз.
- А что это сейчас было?
- Гдэ? – удивился джигит.
- А-а, нигде… Послышалось, наверное. Так о чем вы меня спросили?
Голос невидимки взвыл с новой силой:
- Пока-а-айся-а-а, несчастны-ы-ый! Откажи-и-и-ись, от дома на Никольской! Откажи-и-ись, откажи-и-ись, откажисссссь!!!
Карабас стал одного цвета со своей шубой. Он вжался в кресло и попытался надвинуть меховую шапку на глаза.
- Что с вами, господин Бесов? - заботливо поинтересовался Артемон.
Режиссер затрясся мелкой дрожью. Кажется, даже все стразы на его гламурном пиджаке начали тоненько звенеть.
- А-а-а, что – вы ничего не слышите?
- Я? Нэт! – уверенно ответил журналист.
- Откажи-и-ись от фсех-х-х-х притяза-а-аний на до-ом! – опять завыл таинственный голос. – Иначе не сойдешь с этого места, несча-а-астный!
Бесов попытался подняться, но ноги его задрожали и разъехались. Он плюхнулся обратно в кресло, постанывая и стуча зубами.
- Вам плохо? Можэт, скорую вызвать? - Артемон сделал вид, что достает мобильник.
Карабас молча замотал головой, выбивая зубами джигу.
- Што-о-о-о тебя так тянет туда-а-а? – не унимался зловещий невидимка. – Може-е-ет тайна какая е-е-есть? Откр-р-ро-о-ой тайну, несчастный!
- Как-ка-какую та-та-тайну? – спросил режиссер, заикаясь.
- Тайну дома на Никольской!!! Что там скрывается? Что-что-что?!- будто ветер в трубе в осеннюю ночь провыл голос.
- Открою, замолчи, - прошептал Бесов. – Там в подвале, типа, клад зарыт. Мне астролог нагадал. А у меня – долг перед государством. В тюрягу замести могут… Едва он произнес эти слова, лампа под потолком мигнула и погасла. Это Петя в нужный момент успел вывернуть пробки. Было слышно, как за дверью растерянно мечутся и ругаются охранники. Потом они замолчали. Дверь бесшумно распахнулась. В наступившей темноте, сопровождаемое еле слышным жужжанием, в комнату вплыло… привидение!
Оно летело в полуметре над полом. Светясь жутким синевато- призрачным светом. Белые клочья савана покачивались, как от ветра. Оскаленная пасть переливалась и искрилась. Внушительные клыки были перемазаны чем-то красным.
От ужаса Карабас медленно полез под кресло. Но застрял и замер на полу, как улитка, придавленная собственным домиком. Привидение зависло над ним.
- То же и с тобо-о-ой будет, несча-а-астный! – торжествующе взвыл невидимка. – Р-р-руки прочь от нашего дооома!
Великий режиссер Кондратий Аркадьевич Бесов всхлипнул. И, наконец-то, потерял сознание.
Когда свет зажегся, убежавшие охранники тут же нашлись. Артемон быстренько свалил им на руки безжизненную тушку Карабаса.
- Вы бы лучше слэдили за тем, что ваш хозяин курит, - строго сказал амбалам журналист.
- Сначала у нэго глюки всякие началысь, а потом он и вовсэ свалился. Пусть врачам покажэтся. Не ровен час, потэряем мы надэжду нашей рэжиссуры!
Ругая неадекватного начальника на все корки, охранники, кряхтя, дотащили Бесова до лимузина. И только тогда я выскочила из потайной комнатушки, в стене которой имелось так пригодившееся нам отверстие с микрофоном. Петя принялся отвязывать перемазанную простыню от квадрокоптера. А Лика чуть не задушила в объятиях своего джигита.
- Ты – самое лучшее в мире привидение с мотором! Как ловко ты провел всю эту сцену с Карабасом! Старый дурак искренне думал, что его бьют глюки!
- Ради тэбя – готов на все, дарагая! – растроганно проворковал Артем, целуя девушку.
- А мне что же – никаких благодарностей не полагается? - Петя с шутливой обидой сдвинул брови. - Всю техническую часть нашей импровизации, на минуточку, осуществил я!
- Мы в курсе! – уверила я юношу. – Огромное спасибо, дорогой Пьеро!
- И все?! А больше герой дня ничего в награду не получит?
Нахальный артист тоже явно набивался на поцелуй.
- Получит! – я скромно сделала вид, что не понимаю намеков. – Четвертую часть от найденного нами клада. Если, конечно, это не очередной бред безумного мастера артхауса.
- До клада еще докопаться нужно, - разочарованно пробормотал Петя. - Ладно, ребята, пошли по домам. Время позднее, а завтра всем на занятия.
ГЛАВА 13. Грядущее отбрасывает тень…
Но когда мы выходили из театра, несносный Пьеро все же умудрился приобнять меня и чмокнуть. Правда, я дернулась, и поцелуй пришелся куда-то в район носа. Лика расхохоталась. Я фыркнула с наигранным возмущением и легонько хлопнула приятеля по затылку.
- До свидания, дорогая Буратиночка! – прокричал мне этот тип на прощание. – Завтра принесу тебе в подарок луковку! Авось ты будешь потрясена моей щедростью и станешь поласковей!
Вместо ответа я показала ему язык. И наша развеселая компания наконец-то разбрелась. Опасаясь окончательно со мной поссориться, Петя ускакал в сторону метро.Доблестный джигит Артемон утащил свою Мальвину в очередное кафе – «отмэтить побэду». А я отправилась к себе, но зависла на лавочке в скверике возле дома.
- Мы живем в самое темное время, когда ничто и никто не ценится, когда сама жизнь потеряла ценность, – думала я, глядя на темные окна нашей квартиры. – Но именно во времена дешевых людей, мы только и можем оценить по-настоящему важные вещи. Осенью хочется спешить домой. Укутаться в теплый трикотажный плед, заварить кофе с корицей, расположиться на подоконнике, обнять колени и молча наблюдать за тем, как листья со старого дерева кружатся в вальсе и падают на чуть влажную землю...
Но, как ненадежен этот дом! Все, что угодно может с ним случиться: война, революция или какой-нибудь другой катаклизм. И в твоей уютной «норке» станет жить очередной Швондер. Или безумный режиссер. А куда денешься ты? В тюрьму? В ссылку? В могилу? Дом – это ведь очень важная вещь в жизни, потому, что в нем живет «маленькое счастье».
Так дедушка это называл. Он рассказывал мне, как пережил тяжелые послевоенные времена. Однажды он оказался в крошечной комнатке на окраине, убогой и бедной: кроватка и тумбочка едва туда влезли. Без окна была комнатка, кладовка даже. Лампочка под потолком. Плитка и чайник. Денег почти не было, полное одиночество и самочувствие так себе - так вот случилось. Была холодная и промозглая осень, грязь и тоска. И впору было повеситься, как советуют романтические поэты. Впрочем, они иногда так и поступают. Но это был не его вариант:
- Я стал гулять подолгу по улицам – говорил дед. - Холод страшный, грязь, сыро. А я гуляю. Иду и иду. Гуляю и гуляю. Пока не продрогну до костей, не озябну страшно, пока ноги не промочу в худых ботинках... Пока от усталости не зашатаюсь, не задрожу от холода. И тогда я возвращался домой, в свою комнатку в подвале. И она казалась мне такой уютной и теплой. И я ставил чайник на плитку. И пил горячий чай с сахаром - я специально приберегал на вечер чай и сахар. А потом варил картофельный супчик и ел его, горячий, с хлебом. И ложился с хорошей книжкой на кровать, укрывшись одеялом. Мне было тепло, сытно, уютно и безопасно. И я засыпал уставшим и согревшимся - не было у меня сил ни о чем думать, тревожиться, переживать. Я сам себе делал маленькое счастье.
И так выжил, пережил тяжелые времена - со своим маленьким теплом, уютом и счастьем. Потому что это счастье - после холодной и темной улицы прийти домой, в тепло. Иметь дом - это маленькое счастье. Пить сладкий горячий чай с хлебом - маленькое счастье. И читать перед сном хорошую книжку в своей постели - это маленькое счастье. И это каждый может себе позволить и устроить, даже если все остальное пока так себе. Надо ценить то, что есть. И научиться радоваться этому. И искать выход, конечно. Или просто - переживать трудные времена…
Я улыбнулась, вспомнив, как мы жили с ним вдвоем в служебной комнатке, отведенной нам в гарнизоне. Как он со мной справлялся? Бабушки тогда уже не было. Я ведь очень шебутной в детстве была, дед смеялся "шантрапа второй категории". Всегда ходила в драных штанах, новую юбку могла располосовать в среднем за час-полтора (повиснув на гвозде где-нибудь на заборе), ну и...
А вечером, укладывая меня спать, он иногда говорил: "Ты у меня мэшугаат, хоть и звездочка" или "Ты у меня звездочка, конечно, но чокнутая на всю голову». И так не хорошо, и эдак – не, слава богу. Для меня "звездочка мэшугаат" - очень важные слова. Мэшугаат на древнееврейском - чокнутая, сумасшедшая. Теперь я везде в интернете под этим ником. Входя на свою страничку, каждый раз думаю о нем. И всего-то... До смешного просто. Где-то я прочитала, что время - субстанция, которую можно изменять по своему усмотрению. Не только пространство. Эх, сейчас бы я его с большим аппетитом – изменила. Для того, чтобы хоть на несколько минут вернуться в Прошлое, обняться, и рассказать, что у меня все хорошо. Я – выросла, учусь. И, кажется, даже кавалера себе завела…
Я вздохнула. Пожалуй, надо сейчас зайти к Ираиде и отчитаться ей «за Европу». Доложить, что одним конкурентом стало меньше. И сказать, что в Дозор сегодня выходить не надо. Незваные гости вряд ли опять пожалуют: Карабас – в ауте, да и «делегаты» от Дуремара тоже, наверное, в себя еще не пришли. Тем более, что погодка нынче – так себе. С неба что-то пытается капать, а ветер – северный и колючий. Впрочем, с ветром еще можно что-то сделать, а вот рекомендаций по поводу дождя у меня нет. Надо сказать, что с недавнего времени, я «подсела» в Сети на всякие сказочные группы. Ну, надо же было чем-то занять себя на вокзале, когда все лекции были уже прослушаны! Вот я и читала все подряд. Например, про Северный Ветер.
«Это самый колючий ветер с трудным и упрямым характером. Его непросто полюбить, но у него есть масса достоинств. Он властелин Арктической пустыни и друг белых медведей. Он повелитель снежков и ледяных горок.
Он - тонкий узор на подмороженных стеклах и холодное дыхание далекого океана. Попробуем с ним подружиться? Повесим за окном нежные колокольчики, чтобы они спели ему колыбельную. Привяжем к ветвям березы яркую ленту - чтобы ему было, что вплести в свою инистую гриву. Устроим кормушку для птиц, чтобы их щебет успокаивал его в часы шквального буйства. Глядишь, в следующий раз он нежно прикоснется к вашей щеке, и нашепчет на ухо загадочную песню полярных снегов».
Хм! Пойду-ка я кормушку для птиц мастерить! Пока меня дядюшка с Горцем переводом каким-нибудь не загрузили.
Но, едва я открыла входную дверь, и шагнула на мраморную лестницу, как меня тут же выловила наша «метательница ядра». Я что-то пролепетала ей про «бедных птичек», пытаясь попутно рассказать про Карабаса, но меня все равно утащили в гости.
- Даже не пытайся найти у Ваньки молоток! Фаина Адриановна всю жизнь плакалась, что у нее «неправильный» сын. И все гвозди у них дома забивала я! Так что кормушку организуем в моей квартире, а заодно и чаю попьем. Небось, целый день не жравши носишься!
Я обреченно кивнула. Пирожок, перехваченный в кафе, упал в меня давно. И есть действительно хотелось. Вот только признаваться в этом – чревато. Баба Ира на стол обычно ставит не тарелку, а некое подобие тазика – на меня явно не рассчитанное. Но ни одному голодному студенту проскочить мимо нее не удается…
Кое-как справившись с тарелкой борща, я вяло ковыряла вилкой второе. Поймав себя на мысли, что уходить от гостеприимной хозяйки мне почему-то не хочется.
- Пожила бы ты у меня, – тут же сказала Ираида Леопольдовна, словно прочитав мои мысли. – Я тут, который год одна. Муж у меня помер, а детей я не нажила. У меня после блокады какое-то хитрое заболевание случилось по женской части. Меня ведь мамка во время обстрела в сугробе потеряла…
Она грустно вздохнула.
- Заглядывают ко мне, конечно, и нахимовцы бывшие, и студенты нынешние, но ведь не каждый день. Так и живу тут с Мотькой…
Она покосилась на кошку, уютно свернувшуюся на коврике.
- Я ее когда-то с помойки притащила. Теперь-то знаю – что она кошка. Стала, понимаешь, настоящей дамой, женского пола - от ласки. А до этого воображала, что она - просто кот для ловли мышей. Был деловой дикарь, вроде тебя…
Я хмыкнула. На дикаря я вроде бы не тянула.
- Да я и сама знаю, что я волк, зато не в овечьей шкуре. И у меня при полном наборе гадостей есть всего две положительные черты, но самых сильные, которые только могут быть у человека: я не подлая и не продаюсь.
- Да ладно тебе! Какой - такой – набор гадостей? Тоже мне – «браток» выискался!
- Ну, я же детдомовская. Там много чему научили, не только языкам. Иначе было не выжить.
- Не болтай ерунды! Плохой человек хапугам отправился бы помогать, а не в наш дозор пенсионный!Так что переселяйся ко мне – я ж тоже к празднику не подарок. У тебя – стипендия, у меня – пенсия. Проживем, как-нибудь. Нечего молодой девке с двумя старыми балбесами в одной квартире делать.
- Там еще Лика есть, – напомнила я.
- И что? Того и гляди замуж выскочит! Ты джигита ее видела? Он дожидаться, пока она институт закончит, не станет! Утащит на свой Кавказ – и фамилии не спросит!
- Не утащит! – усмехнулась я. – Сил не хватит! И желания: тут он у нас звезда экрана! В смысле прессы. А там – кому он нужен?
- Ну, тем более. Значит, Лика его к Ваньке приведет. С родителями она с детства не ладит. Да и то сказать, сестры у нашего академика какие-то дикие. Видать, обе в матушку пошли – в Фаину Аркадьевну. Дети от них разбегаются, роняя тапки.
- А что с Фаиной не так?
Ираида Леопольдовна усмехнулась.
- Да все дворянством своим кичилась. А что в нем толку? Было да сплыло! Она всю жизнь дома просидела – все мечтала, что ей брильянты фамильные вернут. А на самом деле, в этом мире есть только одна неоспоримая истина: человек всегда достигает и добивается успеха в том, чем он одержим. Может, и еще в чем попутно... Но в том, чем он одержим, преуспеет однозначно. Вот по результатам и видно, кто к чему стремился?
- Ну, да, – улыбнулась я. – Зачем ворошить старое, когда можно наворотить новое? А вы – чем были одержимы?
- А меня всегда волновал вопрос - что я могу сделать такого, чего другие не могут? У каждого свой особенный дар, я точно знаю. Кем он там дан или заложен, природой, богом или еще кем - неважно. Всегда хочется успеть свое, не прощелкать клювом. Вот ты – в своих языках талантами блещешь, а меня – в спорт унесло. Я ведь даже олимпийской чемпионкой когда-то была…
- Наверное, вы правы. Я бы с радостью предпочла погибнуть молодой, но исполнив свое предназначение, чем жить сто лет тупо, бесцельно и безобразно.
- Я тебе погибну!!! Тащи, давай, свои вещички!
- Да я, как черепаха – все свое ношу с собой – вздохнула я. - Только она домик таскает, а я – рюкзак. Кстати, о домике. Что нам дальше-то с особнячком делать?
- Поживем – увидим! – радостно сказала моя новая домохозяйка. - Не можешь сразу ответить на вопрос, плюнь и занимайся другими делами. Но краем глаза поглядывать не забывай, вдруг где-то рядом ответ мимо проплывет?
- Ага! – хихикнула я. – Или труп твоего врага. По Крюкову каналу! Ладно, считайте, что вы меня уговорили! Остаюсь! Надо только предупредить Жана Феликсовича, чтобы мое бренное тело не разыскивал. Мне кажется, что он уже вернулся.
Я поднялась в квартиру академика и рассказала о своем переезде. Круглое лицо добрейшего дяди Вани от огорчения сморщилось, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.
- Уходите, Региночка? Ах, как жаль! Хотя я понимаю, вам с нами, двумя грибами старыми, скучно, наверное, в одной квартире жить.
- Вовсе нет! - запротестовала я. – Просто у вас есть Лика, да и коллега ваш испанский, судя по всему, надолго в Питере завис. А Ираида Леопольдовна совсем одна. И к тому же я ведь не на другой конец города переселяюсь. Мы с вами часто видеться будем. В Дозоре. И переводить я готова!
Жан Феликсович передал для Ираиды целое блюдо собственноручно испеченных им пирожков. А Эстебан, поцеловав мне руку на прощание, ласково шепнул: «Nos vemos, nieta».
- Вuenas noches, – ответила я, застенчиво чмокнув его в щеку.
После нашего похода в музей, я испанца зауважала. И вовсе не потому, что он решил, что мы с ним родственники. Это чистой воды фантазии! Просто всегда приятно видеть человека, который кому-то благодарен. Дурацкая Европа давно забыла про все свои войны – ибо не слишком красиво в них выглядела. Как там у Городницкого?
Вспомним блокадные скорбные были, небо в разрывах, рябое, Чехов, что Прагу свою сохранили, сдав ее немцам без боя. Голос сирены, поющей тревожно, камни, седые от пыли. Так бы и мы поступили, возможно, если бы чехами были.
Горькой истории грустные вехи, шум пискаревской дубравы. Правы, возможно, разумные чехи - мы, вероятно, не правы…
Русские – вообще странная нация. Вот, казалось бы, далась нашим «красным соколам» та Испанская республика? Ведь каждый седьмой там погиб. И это не считая прочих танкистов и артиллеристов. Про те потери я ведь Яндекс не спрашивала. Хотя, были же и в других странах нормальные люди. Был список Шиндлера, была – Ирэна Сэндлер, и та неизвестная мне польская монашка, спасшая маленького «жиденка» - моего горячо любимого дедушку Сёму… Как все-таки все запутано! Мало нам войн и глобальных катаклизмов! Так еще и местных «разборок» хватает. Ладно, и с ними со временем разберемся.
И, вздохнув, я отправилась обживать новые пенаты.
ГЛАВА 14. Загорались звёзды. Пустела площадь. Становились тени темней и строже.
- Располагайся, - крикнула мне Ираида, гремя посудой на кухне. - Спать будешь в гостиной на диванчике. Вещички свои вместе с моими в шкаф повесь, а рюкзак - под вешалку в коридоре поставь. Белье – в комоде.
Я бросила рюкзачок, куда было указано, поставила пироги на кухонный стол, и вернулась в гостиную. Как-то до этого времени у меня не получалось внимательно ее осмотреть. А взглянуть тут было на что!
Квартира Ираиды вполне тянула на звание «Музея старых советских вещей». На потертом кожаном диване таращил пуговичные глаза плюшевый медвежонок. Этакий заслуженный ветеран игрушечной индустрии. На стене в бронзовой раме висела большая фотография. Ираида – молодая, улыбающаяся в спортивной форме стоит на пьедестале почета и высоко поднимает ленту с золотой медалью.
Справа от дивана стоял огромный старинный буфет. Весь в каких-то потрескавшихся резных крендельках. Под стеклом тускло блестели кубки, полученные Ираидой в молодости на разных состязаниях. И буфет, и подоконники, и колченогая тумбочка были густо уставлены всякой всячиной. Вазочки, старые открытки, пузырьки из-под лекарств, какие-то мелкие коробочки и баночки словно соревновались друг с другом в количестве.
Из приоткрытой дверцы книжного шкафа торчал коричневый край фотоальбома. Открыв его и полюбовавшись еще раз на юные изображения своей хозяйки, я полезла в комод за бельем. Но рассохшийся ящик заклинило, и он никак не хотел открываться. Я дернула посильнее. Злосчастный ящик вылетел из пазов и грохнулся прямо на пол. Его странное содержимое разлетелось во все стороны. Кстати, никакого белья там не оказалось. Чертыхнувшись, я присела на корточки и начала подбирать все эти пожелтевшие письма, подушечки для иголок, связки пуговиц и прочий хлам. Пытаясь засунуть обратно объемную квадратную коробку, я нечаянно выронила ее. И мне на колени с грохотом хлынула целая лавина… ключей! Большие и маленькие. Простые, железные и золотисто-бронзовые с хитрыми завитушками.
- Что за шум, а драки нету?
Хозяйка квартиры стояла в дверях, вытирая руки полотенцем.
- Да вот богатство ваше уронила, извините.
Я хихикнула.
- Ираида Леопольдовна, а откуда у вас столько ключей, если не секрет? И главное – зачем? У вас, что ли, в доме пираты Балтийского моря свои сундуки прятали? Или вам лавры Тортиллы покоя не дают? Так ведь тут золотого ключика нет…
Хозяйка озадаченно наклонилась над блестящей россыпью.
- А черт его знает – откуда! – пробормотала она. – Как-то сами скопились за столько лет. Кстати, второй комплект ключей от Ванькиной квартиры всегда хранился у меня. Фаина говорила, что сыночек собственную голову способен потерять, а не то что ключики. Хм! Да больше половины этих фиговин ни к одному замку уже не подойдут. Так что можешь их смело выбросить.
- Подожду пока, – вздохнула я. – Полюбуюсь. Тут есть очень красивые штучки.
- Ну, как знаешь, - хмыкнула Ираида.- А белье в нижнем ящике лежит. Давай-ка, ложись уже. А то утром я тебя не добужусь.
Ночь - самое приятное время суток. Сидишь спокойно, никто тебя не тревожит, слушаешь тишину, вдыхаешь аромат звезд. Прекрасно. Но это, когда на природе – у костра, а не в доме с привидениями. Старая квартира Ираиды была наполнена какими-то загадочного происхождения шорохами, тресками и скрипами. То ли мебель древнюю жучок потихоньку точил, то ли просто она рассыхалась от старости. И как только я начинала дремать, какой-то особенно громкий скрип заставлял меня вздрагивать и сонно озираться. Потом роль главного призрака решила сыграть хозяйская кошка. Для начала она стала медленно и методично скрестись об дверной косяк. Затем как-то просочилась ко мне, и принялась вертеться по комнате, жалобно мяукая. Пушистая красотка явно требовала внимания и ласки. Пришлось погладить хитрую рыжулю и уложить ее у себя в ногах. Мотька заурчала, как средних размеров холодильник. Только в отличие от морозильного агрегата, от ее мохнатой шубки исходило уютное тепло. И мои бедные лапки, оттоптанные за день и изрядно застывшие в старых кроссовках, наконец-то, начали согреваться. Я начала засыпать под кошачье урчание, уже не обращая внимания на все непонятные звуки старого дома. Проваливаясь в сон, я успела подумать, что кормушку для птиц непременно смастерю завтра. А то ведь зима не за горами!
Может быть, оттого, что моя последняя мысль была о зиме, я увидела блики солнца, играющие на белых сугробах, как только закрыла глаза.
Жгучий мороз обжигал щеки. Свистел и хлестал по лицу ветер. По улицам Петербурга стремительно летела тройка, направляясь к Марсову полю. Смуглые щеки молодой испанки пылали, как розы. Снежный вихрь трепал выбившийся из-под капюшона шубки черный локон. Юноша в подбитом мехом красном плаще бережно обнимал ее за плечи.
Странное дело! Я смотрела этот сон, как зритель, со стороны. И одновременно была Реджиной Фернандес, переживая все ее чувства.
Вот и теперь я ощущала, как горячо и радостно бьется мое сердце. И как лицо вспыхивает еще ярче, но уже не от мороза, когда мой спутник осторожно пожимает мне руку под меховой полостью.
Щеки Петра Иволгина тоже ярко горели, он сверкал белозубой улыбкой, весело шутил, наклоняясь к девушке. Реджина смеялась, запрокинув голову. Счастье переполняло ее. Холодный северный город казался южной гостье теплым и родным, оттого что теперь рядом с ней находился такой близкий и такой верный друг.
Тройка приближалась к нужному месту. Юноша и девушка издали увидели ряд пестрых круглых шатров, за ними вертелись раскрашенные карусели с деревянными конями. Звонкий морозный воздух доносил до них нарастающий говор толпы, выкрики зазывал и разносчиком горячих блинов, а также звуки труб, рожков, барабанчиков и флейт, вразнобой игравших каждый свое.
- Как чудесно! – воскликнула девушка. – Пьетти, прошу вас, поедем тише. Мне так хочется все увидеть!
По знаку молодого человека, кучер поехал медленнее. Реджина восхищенными глазами рассматривала русскую ярмарку, ахая и поминутно задавая вопросы своему спутнику. Вот вращается еще одна карусель, но вместо деревянных коней – расписные коляски. Смех, свист, песни… И вдруг – какой-то писклявый странный говор. На балконе балаганчика мечется и пронзительно пищит кукла в красном колпаке с красным грушеподобным носом.
- Кукольный театр! – изумилась девушка.
- Это Петрушка, - с удовольствием пояснил юноша. – Сей тезка мой – главный персонаж здешнего балагана.
- Петру… ччио, - чуть наморщив лобик, Реджина постаралась произнести незнакомое имя. – Это как наш Дон Кристобаль, да?
- Вы угадали, милая сеньорита. Подобно вашему гишпанскому дону, наш герой хитрец, весельчак и… весьма любвеобильный мужчина.
Девушка смущенно опустила ресницы, но бросила из-под них лукавый взгляд.
- У Кристобаля в наших фарсах есть невеста. Донья Росита. А есть ли возлюбленная у вашего… Пьетро?
Молодой артист как-то внезапно посерьезнел. Даже румянец немного погас на обожженных морозом щеках.
- У Петра есть любимая, - тихо сказал он. – Только ей об этом еще неведомо.
Несколько секунд они молчали, глядя друг другу в глаза. Потом кучер лениво тронул поводья, и тройка покатила дальше.
- Что это там впереди? – с детским любопытством спросила Реджина, вглядываясь вдаль. – Такое огромное? Как будто хрустальная гора из сказки.
Юноша улыбнулся и встряхнул головой, словно отбросив печальные мысли:
- Вы почти угадали, моя королева. Это горы. Не хрустальные, однако, а ледяные. Самолично нашими мастерами по увеселениям сотворенные. Сейчас подъедем, и посмотрите.
Тройка остановилась. Петр протянул руку, помогая девушке выбраться из саней. Реджина снова удивленно ахнула, запрокинув голову и разглядывая грандиозную постройку.
Сооружение оказалось еще выше, чем это виделось издалека. Гуляющие поднимались по длинной крутой лестнице на верхнюю огороженную площадку и, сев на санки, низвергались вниз по ледяной поверхности крутой деревянной горы. В морозном воздухе гулко разносился хохот, молодецкий свист и женский визг.
- Как весело! – юная актриса даже захлопала в ладоши. – Прокатимся и мы, правда ведь, Пьетти?
- А не забоитесь, сеньорита? – с шутливой насмешкой вскинул бровь юноша.
Реджина гордо выпрямилась.
- Верно, не слышали в ваших северных краях, что девы Испании нежнее лилии и тверже стального клинка. Мне незнакомо слово «страх»!
- Тогда – вперед!
И только обжигающий вихрь в лицо! Пронзительный удар сердца и замершее на миг дыхание! И рука, родная, сильная, добрая крепко обнимающая мои плечи. И его дыхание на моей щеке. Так близко, что становится сладостно и страшно одновременно. Небо – высоким синим куполом, а белая земля летит тебе навстречу. И ты летишь! Навстречу счастью ли своему? Гибели? Уже не важно! Как краток и вечен этот миг полета вдвоем!...
А потом юноша и девушки вышли из санок. Реджина и впрямь почти не испугалась. Но за руку Петра держалась еще долго. Снова гремела музыка и смех. Веселый дедок - блинник в распахнутой шубе кружился вокруг.
- Подходи, народ! Без блина не Масляна! Блины горячи, прямо из печи! С икрой, с кашей, с медом, с простоквашей! Эй, барин молодой, угости невесту блиночком! Вишь, какая она у тебя румяная. Пусть еще краше станет!
Испанка смеялась, пробуя исконно русское лакомство. Вместе с юношей они пили дымящийся сбитень из толстых деревянных кружек.
А когда небо над Марсовым полем потемнело, и праздничный гомон толпы стал тише, Петр с Реджиной возвращались обратно. Тройка остановилась перед особняком Елагина.
- Сколь любезно было со стороны нашего смотрителя театра дать вам приют в его доме, - сказал юноша, только чтобы разбить наступившую грустную тишину.
Девушка словно бы не услышала его слов. Она вышла из саней, на мгновение задержалась на ступеньках. Движением испуганной птицы рванулась обратно к Петру. Порывисто сжала его руку.
- Спасибо, Пьетти! За самый чудесный день в моей жизни!
И не успел он опомниться и что-то ответить, тут же взлетела вверх по ступенькам. Только подол шубки мелькнул в дверях. Опустив голову, юноша медленно сел обратно в сани.
- Горе мне! – беззвучно прошептал он. – Сердце пылает углем негасимым. А перед глазами – черная надпись, дегтем и сажей вымаранная: «РАБ!»
В его голосе звучала такая безнадежность, что у меня защемило сердце…
Пытаясь выбраться из этой, внезапно ставшей страшной действительности, я в ужасе замахала руками. С тумбочки с грохотом полетело Ираидино барахло - и мой сон рассыпался на тысячу осколков.
- Ох, и ни фига ж себе! – выдохнула я, глядя, как разбуженная Мотька бродит среди множества разбросанных коробочек и пузырьков. – Сдается мне, что эта история не закончится ни чем хорошим. Но я-то тут причем?!! Актриса из меня хоть и исполнительная, но нулевая. И с Петей Иволгиным – у меня тоже никаких романтических отношений нет. Это он ко мне с поцелуями лезет. Но это так – ни о чем. Как портфелем огреть, или за косичку дернуть. Тогда зачем мне это кино показывают? И на что намекают?
Так и не придя ни к какому выводу, я впрыгнула в джинсы, сложила на диване постельное белье и тихонько просочилась на кухню. В окно медленно вползали серые сумерки, электрический чайник приветливо гудел, за стеной мирно похрапывала Ираида Леопольдовна, а я все никак не могла в себя вернуться. Господи! И за что людям все это? Войны, революции, крепостное право, природные катаклизмы и национальные заморочки?! Как будто нельзя – просто жить?!! Наш земной путь ведь и так слишком быстротечен! Кажется, совсем недавно мы вдвоем с дедом мастерили из цветной бумаги кукольный театр, сидя на полу возле наряженной елки, из кухни вкусно пахло бабушкиными пирогами, и до школы мне было – палкой не докинуть. А вот уже и школа позади, и нет рядом ни бабушки, ни деда. И что тут скажешь? Только одно:
Теперь все звёзды можете гасить, Луну и солнце с неба уносить. И вылить океан, и срезать лес: Театр закрыт... В нем больше нет чудес.
ГЛАВА 15. Оглянешься всего на полминутки, и не поймёшь – в каком теперь году?
Я поплакала тихонько, чтобы не разбудить Ираиду. А потом решила, что тосковать о прошлом можно без конца, но надо же и в будущее смотреть! Как там говорил один из братьев Винчестеров? «Вечная боль разлуки не вернет твоих близких. Лучше - прожить жизнь так, чтобы они могли тобой гордиться». К тому же, в настоящем у меня все не так уж плохо. Есть крыша над головой, верные друзья, да и на кусок хлеба я своими переводами сумела заработать. Немного взбодрившись, я сжевала наспех сделанные бутерброды и поспешила в универ.
Лекция, которой завершался учебный день, была, кстати, посвящена как раз мастерству переводчика.
- Что сказал о переводах знаменитый поэт Серебряного Века Николай Гумилев?
Препод – ехидный сухенький старикашка в круглых очках – поднял вверх палец, призывая нас к вниманию.
- Он сказал буквально следующее: «Перевод стихотворения – как женщина. Если она хороша, то неверна. А если верна – то нехороша».
В аудитории послышались смешки и хмыканье. Сам лектор тоже хитренько усмехнулся и продолжил:
- Что же остается делать вам, тем, кто собрался посвятить свою жизнь этому нелегкому, но творческому занятию? Только одно! Гармонично совмещать высокую мысль иностранного автора и свою словесную интерпретацию этой мысли. А ну-ка, скажите, молодые люди, кому это лучше всего удавалось? Чьи переводы хм! ну, скажем, творений Шекспира признаны каноническими?
- Пастернака! Маршака! Лозинского!… - донесся нестройный хор студентов.
Препод одобрительно кивнул и прищурился еще хитрее.
- А вот теперь – вопрос на пятерку в семестре. Кто из русских писателей впервые в истории отечественной литературы перевел Шекспира?
Молодежь озадаченно примолкла.
- Э-э… Аполлон Григорьев? – неуверенно спросил какой-то парень.
Лектор отрицательно качнул головой.
- Похвально, что у вас есть такие знания, но – нет! Что, студиозусы, сдаетесь?
Он торжествующе выпрямился и снова помахал кривоватым пальцем:
- Действительный статский советник Сумароков Александр Петрович. Запомните это имя, будущие коллеги! Первый русский поэт и комедиограф еще в восемнадцатом веке перевел трагедию Шекспира «Гамлет». Что весьма знаменательно, хе-хе! Сына Екатерины Второй, будущего императора Павла Первого, современники тоже называли русским Гамлетом…
Лектор вещал что-то еще, но его голос как-то отдалился от меня. Потому что перед глазами сразу же замелькали картинки из недавнего сна, в котором тоже упоминался этот самый Сумароков. Пока я мотала головой, чтобы вытрясти внезапное наваждение, прозвенел звонок и лекция закончилась. Назначенный после нее семинар почему-то отменился, и у меня оказалась куча свободного времени. Поэтому домой я пошла, не спеша, любуясь осенним Питером и попутно обдумывая все странности моей жизни в нем. Видимо из-за этих непростых раздумий, ноги как-то сами завели меня на Марсово поле – в то самое место, которое я видела во сне прошлой ночью. - ЧуднОе место! – задумчиво улыбалась я, гуляя по прямым, как стрела дорожкам, и любуясь всеми оттенками золота и меди на аккуратно подстриженных деревьях и пышных кустах. Вроде бы, не парк, не сквер…
Гм! Марсово? Значит, посвящено богу войны? Тут в девятнадцатом веке, наверно, плац-парады были…
Мои сомненья разрушил громкий уверенный голос экскурсовода, ведущей толпу восторженных туристов прямо на меня. Я ловко затерялась среди приезжего люда и принялась внимать интересной речи.
- В восемнадцатом веке на месте Марсова поля было болото. Но Петр Первый решил облагородить невзрачную местность. Со временем она превратилась в «Потешное поле», на котором проходили военные смотры и народные гулянья. Так что современные нетрезвые музыканты на зеленом газоне…
Дама бросила иронический взгляд на тройку ребят с гитарами и пивом, расположившуюся на пожухлой травке.
- Оттеняют исторический колорит и продолжают многовековую традицию.
Парни отсалютовали в ответ бутылками, и экскурсия продолжилась.
- Прекрасно не только само Поле как местность облагороженная зеленью, но его антураж, дополняемый красотой города. Во времена правления великого русского императора в Зверовом дворе, который находился на территории описываемого мной объекта, содержались по-настоящему дикие и экзотические животные. Сейчас здесь таких и не встретишь. Абсолютно все правители что-то перестраивали, достраивали, в общем, из кожи вон лезли, чтобы внести свою лепту в образ парка. К примеру, Екатерина Первая сделала для себя деревянный дворец-дачу за Мойкой, облагородила оскверненный военным топотом и народным смехом Большой луг и переименовала его в Царицын луг. Екатерина Вторая разрешила проводить на этом Лугу ярмарки и народные гуляния.
- Вот почему в моем сне юноша и девушка праздновали масленицу именно здесь, - мелькнула у меня мысль.
- Павел Первый тоже не отставал и выстроил здесь свою резиденцию. Ведь он был особым любителем военных смотров, при нем на территории Марсова поля появились казармы. А вот там, кстати, вы можете увидеть шпиль так называемого Инженерного замка, то есть Михайловского дворца, где прошли последние дни жизни императора…
Далее экскурсовод углубилась в сравнение питерского Марсова поля и древнеримского. Мне стало скучно, и я отстала от группы. Остановилась возле багряного клена и посмотрела вдаль. Туда, где серебристо-серое небо пронзал тускло-бронзовый шпиль Замка. Сразу вспомнились слова препода о «русском Гамлете». Я вздохнула. Вот ведь тоже жизнь – как прерванный полет! Только-только вышел из ненавистной тени матери, заступил на престол, начал пытаться что-то делать для страны, как тут же – удар в спину! Почему всем хорошим и честным людям в России так не везет? А этот самый Сумароков, наверно, о чем-то догадывался, раз из всего шекспировского наследия перевел именно «Гамлета». Хотя «Ромео и Джульетту» было бы логичнее. Любоффь и все такое…
Может, он Павла предупредить хотел, что с родней надо быть осторожнее, да тот его не понял? А вот Екатерина догадалась, похоже. Потому-то она Сумарокова от управления театром, в конце концов, отстранила и, как мне Петя успел рассказать, чуть в тюрягу, подобно Радищеву, не упекла…
Тут я поняла, что, кажется, начинаю сочинять свой собственный исторический роман. Усмехнулась, подумав, что знаний по истории города у меня для этого пока что маловато. А вот любви и нежности к Питеру – сколько угодно!
Я мечтательно вздохнула и запрокинула голову к небу. Наверно, стоит побывать в этом удивительном месте, чтобы почувствовать, как низко оно нависает над Петербургом. Это сомбреро из облаков лучше всего примерять осенью, летом же жизненно необходимо встретить тут белые ночи, а зимой оставить след от снежного ангела. Вот наступит декабрь, непременно так и сделаю!
Я пошла дальше. Но мне казалось, что я стою на месте, а это Марсово Поле вертится под моими ногами, разворачивая меня то к одной невероятной достопримечательности, то к другой.
Вот осколком радуги и золотом в одиноком солнечном луче вспыхнули стены и купола Спаса на Крови. Потом свои классические древнегреческие фронтоны показали Павловские казармы. Полыхнуло пламя Вечного Огня, его отсвет заиграл на бронзовых буквах: «Никто не забыт!» Поистине, Город, где переплетаются года и столетия… Да я же просто околдована им! А ведь я даже белых ночей еще не видела.
Я вспомнила прочитанные в какой-то книге строки: «Самое интересное в белые ночи, поймать себя на мысли, что ты далеко от дома, но возвращаться не торопишься. Странное ощущение, когда день и ночь столкнулись лицом к лицу, стрелка часов перевалила за полночь, и вроде бы нужно идти, но от красоты, бросившей тебя в свои объятия, невозможно сбежать, она окутывает душу и поражает тело, все, что остается счастливчику - наслаждаться моментом».
- Ну вот, дождусь весны, и тоже буду наслаждаться, - сказала я сама себе. - А пока же домой пора. Ираида, наверно, давно заждалась.
Но приблизившись к дому на Никольской площади, я поняла, что спокойного вечера не будет. И здесь нас ждет свое Марсово поле. В смысле – поле битвы! Потому что картина, которую я увидела, была такова.
Возле самого подъезда башенно возвышались два типа в камуфляже. Кажется, один из них был тем самым уродом, который попытался на меня напасть в ночь моего первого Дозора. Между двумя этими гориллами стоял щупленький тип в сером костюме и сжимал в руках какой-то документ. Перед зловещей троицей с лицами бойцов Парижской коммуны на баррикадах выстроились Ираида, Жан Феликсович с Эстебаном и еще несколько старушек. Лика стояла тут же и с напряженным видом говорила что-то в мобильник. Я поняла, что мое место – в этом строю! Рванулась к друзьям и встала между Ираидой и дядей Ваней.
Тем временем серый тип приторно ласковым голосом продолжил речь:
- Уверяю вас, господа и дамы! Никакого обмана! Дом нуждается в долгосрочной реставрации и последующей перестройке. Вот бумага, подписанная главой муниципалитета и заведующим Департаментом Градостроительства. Поэтому мы убедительно просим вас освободить занимаемое помещение в кратчайшие сроки.
- Хрен вам! – мрачно заявила Ираида. – Брешешь, лакейская рожа! Начальничек твой, Дуремар поганый, тещу зав-департамента своими пиявками лечит. Вот он и подмахнул твою писульку, скотина продажная!
Серый тип побледнел, скривился, но изо всех сил продолжал делать хорошую мину при плохой игре.
- Бабуля, ну зачем же вы меня оскорбляете? О душе бы своей лучше подумали. В вашем-то возрасте!
- Сам о ней подумай, хамелеон паршивый!
Тот самый «божий одуванчик» в голубом берете решительно выступила вперед, размахивая знакомой мне сковородкой.
- Дом освободить, говорите? А нас куда денете, фашисты проклятые?!
- Так ведь уже принято решение! – заторопился прихвостень Дуремара. – Всех жильцов расселить по новостройкам. В зависимости от имеющихся у них метров жилья…
- Знаем мы эти новостройки! – взорвался молчавший до этого академик. – Там стены в полкирпича построены и зимой от сырости зеленеют! Постыдились бы, сударь! Этому дому больше ста лет, а вы его рушить собрались! Варвары! Вандалы! Гунны!
Сеньор Монтойя тоже рявкнул по-испански нечто непечатное и угрожающе взмахнул знаменитым зонтиком.
- Слышь, Серег! – внезапно подал голос один из горилл. – Я говорил, что это – дохлый номер! С этими воблами сушеными по-хорошему нельзя!
- А по-плохому мы вам сами устроим!
Ираида двинулась на головореза, угрожающе подняв дрын.
- Провоцируешь, старая с-с… - процедил горилла.
- Не сметь оскорблять женщин! – тонко вскричал Жан Феликсович.
И вкатил бандиту трескучую оплеуху.
- А-а, подлюка! - завопил второй урод, срывая дубинку с пояса.
И они, конечно, разметали бы всех. Но крики и шум поднимающейся драки разбил оглушительный грохот.
Мотоцикл, не сбавляя скорости, влетел на газон и промчался по скверу. Выскочив из седла и срывая на ходу шлем, Артем черной молнией рванулся к нам на помощь. Одним движением вывернул из руки злодея дубинку и врезал ему по скуласто-каменной роже. Увернулся от удара второго и саданул ему кулаком под дых. Через секунду картина была такова. Один бандит сидел в помятом кусте. Джигит стоял над ним, взметнув дубинку во втором замахе. Дядя Ваня замер с отведенной для удара рукой. Остальные тоже застыли в грозно-выжидательных позах. Лика заслонила собой Ираиду. Эстебан караулил второго злодея, держа зонтик, как Гамлет шпагу в секундной передышке боя с Лаэртом… Тип в сером, мелко пятясь, отступал назад, сжимая свою бумажку, как бесполезный щит.
Гориллы переглянулись и завозили ногами. Несмотря на свое скудоумие, они поняли, как по-дурацки все это выглядит. Он из них перекосился набок, выдернул из пятнистого кармана мобильник:
– Второй!.. Это Ручкин! Они налетели!.. Нападение при исполнении… Да, а потом скажут, что я пенсионеров калечу … Присылайте!
- Нэ ори! – презрительно бросил Артемон. – Наши тоже уже едут.
Я не запомнила, сколько потом прошло минут. Кажется, совсем ничего. Хватило только, чтобы второй горилла попытался на четвереньках подползти к валявшейся дубинке. И рухнуть от крепкого толчка «волшебного» зонтика старого испанца.
Две машины примчались одновременно. Милицейский «рафик» с подвывающим сигналом и синий джип с белыми буквами TV. Из «рафика» выскочил упитанный дядька в сизо-пятнистом балахоне с капитанскими погончиками и два таких же пятнистых сержанта.
Из джипа – девушка в красной куртке и паренек в джинсовке. На плече юноша держал большую камеру. Она явно работала – над объективом горела красная капля.
– Прекратить съемку! – тут же заорал капитан. – Всем разойтись!.. Прекратить съемку, вам сказано! Я приказываю!
- В ведомстве своем приказывайте, - невозмутимо отозвался джинсовый парень. – Артемка, начинай!
Джигит перебросил дубинку Лике. Боевая подруга уверенно заняла его место, удерживая врага в поле зрения. Артемон встал перед объективом и решительно заговорил:
- Дамы и господа! Мы ведем прямой рэпортаж с мэста бэспрецедэнтного проишэствия! Только что на наших глазах почтэнных пэнсионэров пытались лишить их законного жилья…
- Взять их! – просипел капитан милиции, кивая своим громилам.
Журналисты даже не дрогнули. Девушка, держа микрофон, небрежно спросила:
- Нападение на журналиста при исполнении им своих обязанностей… Артемоша, это какая статья?
- Нэ помню, какая имэнно, – ответил джигит. – Прокурор скажэт. Когда посмотрит, как доблэстные блюстители порядка разбираются с работниками Тэ Вэ. И заодно со старушками…
ГЛАВА 16. Поскольку времени немного - я вкратце матом объясню!
Капитан и его прихвостни шагнули назад. Артемон продолжил свой пламенный спич. Юноша в джинсовой куртке увлеченно водил камерой. Никто и не заметил, как Ираида выскользнула из рядов защитников дома и помчалась куда-то вперед, на ходу зачем-то повязывая на голову платок.
И минут через пять ситуация снова изменилась! Потому что к дому, яростно сигналя, и обгоняя друг друга, подлетели еще два автомобиля. Темно-зеленый БМВ и бело-золотой Мердедес. Из зеленого авто вышли еще два головореза и длинный тощий тип в наглухо застегнутом черном плаще и широкополой болотного цвета шляпе. Из белого – выскочил… поп в рясе. Судя по блистающему брюликами внушительных размеров кресту на груди, это был какой-то значительный церковный чин.
- Братья и сестры! - тут же завел он, косясь на мужика в шляпе. – Опомнитесь! Покайтесь!
- Святой отец, уйдите по-хорошему! – процедил в ответ Дуремар. – Не мешайте мне вступать во владение моим имуществом.
- Нашим имуществом?! – совсем другим голосом взревел поп. – Прокляну еретика!
- В суд подам… - вяло бормотнул пиявочник, испуганный таким напором.
Ираида, вовремя добежавшая до Собора и вызвавшая столь необычную помощь, теперь, скрестив руки на груди, любовалась эпичной сценой.
- Мне остро не хватает попкорна! – простонала она.
- Обратыте внымание, дамы и господа! – воскликнул, озаренный новой темой журналист. – Уныкальный баттл! Служитэль культа против нэчистого на руку бизнэсмэна! И оба хотят оттяпать у мырных житэлэй города их жилье!
И поп, и Дуремар в бессильной злобе оглянулись на вещающего в микрофон джигита.
- Если будешь дальше тут мне глаза мозолить – крестом пришибу! – отбросив всякую благость, прошипел Марову поп.
- А у меня документ! - взвизгнул пиявочник.
Но все-таки махнул бледной лапой.И все его четыре бандита торопливо отползли в машину. Поп сурово погрозил конкуренту толстым, увенчанным золотым перстнем пальцем, пробормотал что-то про анафему и тоже укатил восвояси. И тут я поняла, в чем спасение! Надо только снова сыграть ту же роль, что и вчера. Я выскочила из строя и подлетела к врагу.
- А вы знаете, что случилось с Кондратием Аркадьевичем Бесовым? – не давая ему опомниться, выпалила я.
Маров недоуменно вскинул белесые брови, но ответил:
- С чокнутым режиссером? Заболел, кажется. Что-то психическое. Я ж говорил – пиявки полезнее грибов!
- Не в грибах дело! – отмахнулась я. – Он не послушался меня! А ведь я предсказала великому режиссеру полный крах карьеры. И вам – предскажу!
И тут же цапнула Дуремара за руку.
- Ой-ой-ой, что я вижу! Не доживете вы до нового года, умрете в мучениях.
Не смотрела я, на самом деле, на руку, просто импровизировала, на ходу сочиняя всякие ужасы, продолжая сыпать хорошо знакомыми терминами.
- Итак, что мы имеем? Ага! Примитивная рука смешанного типа. Такие люди счастливы, если у них есть секс и пожрать. А вот линии ума практически нет.
Я снова с серьезным видом склонилась над ладонью.
- Ого! Какая тут картинка нарисовалась интересная! Крест на холме Венеры? Эй, журналисты, покажьте лапу нашего мастера нетрадиционной медицины крупным планом! Вот так! В общем, ша, ребята, шпана гуляет! Отношения с девочками закончились обломом последних! Или с мальчиками, а, господин Маров?
Пиявочник побледнел и попытался вырваться. Но я вцепилась в его клешню бульдожьей хваткой.
- Подождите, последняя пара слов! Я еще вон про ту «решеточку» не сказала! Она означает, что все ваши подвиги закончатся тюрьмой. А еще я наблюдаю «знак смерти» от ножа. Да-а-а, господин хороший, жаль, что линия жизни у вас короче, чем язык. В общем, тушите свет, сливайте воду и сушите сухари, дорогой доктор! Если не откажетесь от притязаний на дом, жить вам останется месяца два – не больше…
Он все-таки вырвался от меня. Поминутно оглядываясь и трясясь, побежал к своему мерседесу. То ли угроза проклятия попа подействовала, то ли мое гадание, но в ответ на вопрос Артемона: «Когда вы планыруэте сюда вэрнуться?» Дуремар ответил в точном соответствии со знаменитым стихом поэта-мистика: «НИКОГДА!!!»
Я выдохнула. И устало поплелась к ближней лавочке. Ребята с телевидения убрали камеру, бабушки – «сложили оружие», а Ираида радостно рявкнула:
- Отбой воздушной тревоги! Все, девки, разбегаемся по домам! Спать пора!
Но сама почему-то отправилась к Жану Феликсовичу – то ли пироги доедать, то ли – победу праздновать. Гости кое-как уместились вокруг стола дружным коллективом и собрались запивать выпечку чем-то вкуснее чая. Горец достал очередную бутылочку «вкусненького», а мы с Ликой метнулись на кухню – за бутербродами.
- Слушай, – спросила спортсменка, глядя на меня с уважением и интересом. – А ты, правда, в хиромантии сечешь? Прямо ведьма какая…
Я вздохнула.
- В этой науке разбиралась бабушка. А у меня в голове просто начало «всплывать» то, что она говорила своим клиентам. Мне линии разглядывать некогда было. К тому же, нужно не одну тысячу рук почитать, чтобы так вот, с ходу, увидеть, присмотреться да мозгами раскинуть.
- Хар-рошая у тебя наследственность, – завистливо протянула Лика.
- Да какая там наследственность – усмехнулась я. – Бабушка-то мне не родная была. К тому же, ушла рано, и научить меня ничему не успела. Так что лавры Луиса Хамона мне не светят. Хотя иногда я что-то вижу, как ни странно. Однажды у девочки из нашей школы мне померещился «знак смерти», а потом с ней несчастье случилось. Я испугалась и больше ни на чьи руки не смотрю.
Выпотрошив холодильник, мы вернулись в гостиную. Баба Ира и дядя Ваня громко обсуждали очередную напасть, а бедный испанец тихо сидел с бокалом в руке. Я хихикнула:
- Прямо-таки иллюстрация к «Трем мушкетерам»: беседа Арамиса и кюре – и Д*Артаньян в придачу! В лице господина Эстебана.
- И чему ты радуешься? – горячился Жан Феликсович. – Ну, выручил нас сегодня батюшка, толку-то? Что он там про «имущество» говорил, помнишь? Поменяем двух грешных идиотов на одного святого пастыря – и опять без штанов останемся. Точнее, без дома. Религиозный фанатизм - болезнь сродни алкоголизму. Причем, алкоголики излечиваются чаще, чем энти самые... Алкоголизм, во всяком случае, не заразен. Да и стащит у тебя пьяница, в лучшем случае, кошелек. А эти деятели на все зарятся, что рядом с храмом углядят. Или в храме. Куда из Смольного собора старые иконы-то подевались?
- Все равно батюшка лучше безумного режиссера! Или «доктора» этого липового – упиралась Ираида. – У него вера есть!
- И что? Вера - не хождение в храм, не десятина Богу, не радостное состояние духа от прослушивания "духовных гимнов" (не люблю я христианские песни, они в большинстве своем написаны бездарными дебилами, на два аккорда с тремя повторяющимися словами), а изменение характера! А мы что имеем? Грех стяжательства? Все теперь церковное, все теперь мое?! Ты у него брюлики на кресте видела?
- Э-э-э… – влезла я. – Понимаю, что согласно классике жанра, вы по-разному смотрите на «одно место из блаженного Августина». Но давайте перенесем ваш богословский спор на утро! А сейчас поговорим о чем-нибудь другом. Сеньор Эстебан уже ошизел от ваших воплей, а я – от перевода этого бреда! Мне ж ему еще и политические нюансы приходится объяснять! Он вопросы про «светское» государство задает, а я в Конституции не шарю.
- Ага, – поддержала меня Лика. – Давайте сменим тему. Поговорим лучше о брюликах. Помнится, наш «бэзумный рэжиссер» что-то орал про клад в подвале. Как вы думаете, Ираида Леопольдовна, может такое быть? Вы ведь в этом доме дольше всех живете.
- Чушь все это! – фыркнула бывшая спортсменка. – В наших подвалах кроме крыс да хлама ничего нет! Если бы чего было – мы бы с мамкой в блокаду не голодали.
- Не скажите, дорогая, – вздохнул дядя Ваня. – Перед тем, как отбыть в ссылку, дедушка какие-то ценности в нем прятал.
- Да ты что? Значит, Фаина не зря про них говорила? А я думала – она крышей едет. На почве родословной.
- Не зря. Только вряд ли они целы. Тут же сколько раз ремонт делали и прочие трубы меняли! Так что – давно кто-нибудь нашел и с собой унес.
- А сами-то вы не искали, что ли?
- Искали. А толку? Дедушка - типус экстравагантный был и когда умирать затеялся, так и не смог бабке толком объяснить – куда спрятал.
- Ясно. Викторина «Что? Где? Когда?» в полный рост, – резюмировала я. - Жалко! Так халявы хочется! Или – приключений!
- Ага – на одно место! – хохотнула Лика. – Как там говорит народная мудрость? Думать надо головой, любить – сердцем, а чуять – задницей! И, главное, ничего не перепутать! Приключений у нас и так хватает! Вот закроют завтра метро очередной раз – и будешь в универ под дождиком пешком шлепать.
- Не, я на метле долечу, – улыбнулась я. – Как всякая порядочная ведьма.
- Да-а-а? А метла не барахлит? Батарейки не кончились? Аккумулятор заряжен? Ветер попутный? Не придется снимать тебя с проводов в Новосибирске?
- Чо это – в Новосибирске? Это ж в другую сторону! Скорее – в Озерске. Или в Польше какой…
Я зевнула. Больше всего на свете мне сейчас хотелось отползти спать. Но вся беда заключалась в том, что спать я теперь боялась. Досматривать свое «кино» про ужасы прежней жизни как-то не улыбалось. Мне, в принципе, без разницы – мое это прежнее воплощение или чужое? Главное, что Петю жалко до безумия! И ведь что самое обидное? Когда читаешь страшную книжку, ее всегда можно быстро захлопнуть и больше не открывать. А сны – штука коварная и прилипчивая: сколько раз я умудрялась в них попадать в то же самое время и место! Стоит только глаза закрыть – и вот тебе, бабушка, Юрьев день!
- Quetú… грус-тиш.., la nietа? – спросил сеньор Эстебан, заметив перемену в моем настроении. –Ustedestandi vertido, riendo con Лика…Yahora, eres untriste…
- Ага, смеялись – кивнула я. – А теперь печалюсь. Потому, что Прошлое никого не отпускает. Elpasadodenadie suelta… Уж вам-то это известно!
- Рero haytoda víaenel Futuro, – есть еще Будущее – возразил мне испанец.
- Хм! Будущее – это книга, тем более увлекательная, что в ней, теоретически, можно черкать, и исправлять сколько угодно. Эдакая, ненаписанная книга, которая каждого делает Писателем, не меняя, однако, его исконных качеств. Вот только от этой книги слишком многое зависит в нашем мире! Можно написать письмо будущему президенту, или будущему начальнику культурного департамента с пожеланиями курса внешней или внутренней политики. А можно написать себе, спросить совета, выразить надежды и чаяния. Но - вдруг я сделаю что-нибудь не то? Попрошу – лишнее? Или пропущу – важное? Я вот сейчас даже не понимаю – что у меня осталось?
- Как – что? – удивилась Ираида Леопольдовна, убирая со стола тарелки и вмешиваясь в нашу беседу. - Яблоки на деревьях, золотой октябрь и наши мечты.
- Какой – октябрь? – вздрогнула я. – Уже?! А я и не заметила, что сентябрь закончился.
ГЛАВА 17. Время, дружище, это всего лишь линия: тронь её пальчиком - и зазвенит струной.
С этими «войнами» про свой день рождения умудрилась забыть! Хотя чему я удивляюсь? В детдоме дни рождения всегда отмечали «пачкой», устраивая один для всех, кто родился в этом месяце. Так что запомнить число я как-то даже и не стремилась.
- Чему тут радоваться? – обычно вопрошал друг мой Генка, запихивая в рот кусок торта. – Если жизнь стала на год короче…
- А когда у тебя день рождения? – поинтересовалась Лика, услышав мое бормотание.
- Двадцать седьмого сентября, - со вздохом призналась я.
- Твою ж дивизию! И молчала, поганка! – воскликнула Ираида. - Фигассе, день варенья на баррикадах!
- Региночка, примите наши поздравления! – раскланялся передо мной Жан Феликсович. - А завтра мы непременно отпразднуем эту замечательную дату.
- Да не надо, - смущенно попробовала отмахнуться я.
Но друзья были неумолимы.
- Как это не надо? – взвилась Ираида. - В твоем возрасте это еще праздник!
- С мэня - подарок, – сказал заглянувший попрощаться Артемон.
- И с меня! – подхватила Лика, заключая меня в объятия, по силе сравнимые с медвежьими. – Регинка, поздравляю! Желаю тебе всегда оставаться вызывающе красивой, возмутительно удачливой и бесстыже счастливой!
И подружка громко чмокнула меня в щеку.
- Feliz cumpleanos, la nietа! – просиял Эстебан, продолжая эстафету поздравлений. – Ledeseo exito,felicidad, salud!
Смущаясь и краснея, как свежий пион, я поблагодарила друзей.
А потом обнаружилось, что как-то незаметно наступила глубокая ночь. И все потихоньку разошлись. Мы с Ираидой вернулись к себе домой. Падая на диван, я подумала, что опять увижу во сне нечто страшное. Но глаза от усталости закрылись сами.
Сон пришел мгновенно. Теперь это был не один «фильм», а череда различных картин, то и дело меняющихся перед моими глазами.
Сначала я увидела просторный светлый зал. В шандалах ярко горели свечи, вдоль стен стояли кресла с круглыми спинками. Потом услышала звон гитарных струн и знакомые голоса. Реджина играла что-то громкое и бравурное. А Петр, улыбаясь, обращался к ней:
Учить вас буду с наслажденьем! Верх удовольствия всегда - Кружиться в вихре упоенья. А аллеманду, без сомненья, Вы выучите без труда. Я вам охотно подскажу придворный танец подходящий.
С этими словами юноша ударил каблуком о каблук. И попытался выполнить какой-то пируэт, но слегка запнулся. Девушка отложила гитару, воскликнула с шутливым укором:
- Не так, Пьетти, ну не так же! Раз-два-три, прыжок и два пируэта.
- Видно, не даются теленку рязанскому гишпанские выкрутасы.
Юноша виновато развел руками.
- Ах, Пьетти, ну что за пустяки, право слово. Повторяйте за мной! И повнимательнее – до спектакля меньше месяца осталось.
Веселый стук кастаньет разлетелся по залу. Испанка легко закружилась в стремительном танце. Кивнула и улыбнулась своему кавалеру. Юноша повторял ее движения и прыжки все увереннее и увереннее. Вот они уже вместе, сплетя руки, закружились в неистовом ритме. Как вдруг девушка вскрикнула и споткнулась. Петр успел подхватить ее. Из пышной прически Реджины выпала заколка. И целый водопад блестящих черных локонов хлынул юноше на руки и на грудь.
- Каблук сломался, - прошептала девушка.
И они опять замерли, не отводя друг от друга взгляда. Потом юноша медленно разомкнул объятия. Смущенно кашлянул и сказал, глядя в сторону:
- Коли так, займемся, пожалуй, декламацией.
Таит божественные звуки Душа моя, как инструмент: И вот теперь в один момент Она к любви попала в руки.
Моя Флорелла! Я под властью Желаний, и желанья те К твоей стремятся красоте. Пылаю чистой я мечтою До самой смерти быть твоим!.. Теперь твой приговор приму. Я все сказал: казни иль милуй!
Петр начал читать свой монолог тихо и неуверенно. Но к концу его голос окреп и зазвенел, как колокол. Подлинная, а не искусно сыгранная боль и надежда прозвучали в нем. Реджина подошла к юноше совсем близко.
Как я могу казнить, мой милый, Раз я сама виной всему? Могу ль тебя я упрекнуть? К моей душе нашел ты путь: Он одному тебе свободен. А для моей любви, поверь, Нет невозможного на свете!
Карие глаза молодого артиста вспыхнули. Он порывисто привлек к себе девушку:
- Но если гибель впереди?
- Мы победим! Брось мысли эти.
Реджина старалась произнести эти слова ясно и твердо, а голос звенел и ломался от волнения. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Петр ласково коснулся ее щеки. Девушка закрыла глаза. На шее под смуглой кожей в такт ударам сердца билась и трепетала тонкая синяя жилка. Юноша тихо выдохнул:
Открой же мне свои объятья, своей судьбе не прекословь!
Руки Реджины легли ему на плечи. Петр наклонился и медленно, как во сне, коснулся поцелуем ее губ.
Свет на мгновение погас. А потом картины начали мелькать перед моими глазами, быстро сменяя друг друга.
Сияющий сотнями канделябров зрительный зал. Малиновый бархат кресел о золото лепнины. И ярко освещенная сцена, на которую дождем летят букеты. Гул, нет шквал аплодисментов! Петр в испанском камзоле кланяется публике. На губах – счастливая и растерянная улыбка. Реджина, смеясь от радости, ловит цветок, а потом за кулисами юноша бережно вплетает его в черные кудри возлюбленной.
Белая ночь развернула свою дымчато-серебристую вуаль над Невой. Где-то вдали, за мерным колыханием темных волн неугасимо горят золотые отблески заката. Паруса кораблей, бегущих к заливу, кажутся подсвеченными солнцем облаками. Юноша и девушка, держась за руки, стоят у воды.
Позади них в прохладной тени дремлет громада Зимнего Дворца. Впереди – пронзает светлое небо игла Петропавловской крепости. И мелодичный звон колоколов далеко разносится над водой. Петр глубоко, всей грудью вдыхает свежий воздух, напоенный запахами речной воды и ароматом цветущих у дворца лип.
- Я счастлив, - тихо говорит он, касаясь губами тонких смуглых пальцев Реджины.
- Я тоже, - еле слышно отвечает девушка.
В светлом сумраке ее черные глаза кажутся огромными и бездонными.
- Но где мне найти те дивные слова, чтобы выразить все чувства, грудь мою переполнившие? – с тоской и нежностью продолжает юноша.
Лукавая улыбка вспыхивает на губах девушки.
Скажи, Джульетта, так же ль у тебя от счастья бьется сердце? И если так же – найди слова, которых я лишен, Чтоб выразить, что нас переполняет!
Петр удивленно вскидывает брови:
- Из какой пиесы сие?
- «Ромео и Джулия». Сочинение сеньора Шекспира.
- Шекспира? Да, помню. Господин Сумароков трагедию о принце Датском изволил перевести.
- Но печальная история влюбленных из Вероны неизвестна никому на твоих северных берегах.
- Так поведай мне ее, me Reуna!
И звучат над бегущей водой горькие, гневные и прекрасные слова великого защитника всех любящих. Лицо Петра бледнеет от волнения. Он трепетно сжимает руку девушки.
- Клянусь, что переведу я историю эту на родной язык! Господину Волкову в театр отнесу…
Молодой артист внезапно замолкает. Но мысленно договаривает фразу:
- И, может через то, обрету себе вольную. И будем мы вместе навеки, любимая моя!
Летят над городом серые, как клочья нищенской одежды, тучи. Печально шелестят опадающие с деревьев листья. В пышных петербургских гостиных звенят бокалы. Звенит золото монет, падающих на россыпи игральных карт. И сброшенной сухой змеиной шкурой шуршат ползущие из одного дворца в другой сплетни.
- Вы слышали, господа? Граф-то наш, Селиванов, того-с… Говорят, проигрался в пух и прах!
- Все имущество заложено-перезаложено, да-с!.. Вот вам и дон гишпанский, хе-хе, рязанского разлива!
- Кому ж векселя отошли?
- Известно кому! Сестре его двоюродной, Неониле Степановне, урожденной Бобарыкиной.
- Этой-то ханже старой? Пренепреятнейшая особа, господа! Ровно осколок прошлого! Кофея не пьет, в театры да на балы не ходит. Говорит, грех это! Что ж она с имуществом брата делать будет?
Равнодушно падают слова. Капли дождя бьются о стекла.
И стоит посреди темной каморки, сжав руки и задушив в себе крик, смертельно бледный Петр. Потом бросается к столу. Горит копеечная свеча, брызжет чернилами перо. Ложатся строки на желтоватую бумагу. Юноша вновь и вновь бросает взгляд на маленькую книжку, кажется, еще хранящую тепло рук его возлюбленной.
- Я допишу трагедию сию! Для тебя, родная, для нашей любви! И покажет ее господин Волков самой матушке императрице! И сжалится она над нами! Волен буду, счастье с тобой обрету! Звездочка моя ясная, me Reуna!...
Грубый стук. Дверь, почти сорванная с петель, с грохотом ударяется о стену.
- Эй ты, комедиант! Госпожа барыня собираться велела! Едешь с нами в ее имение! Хватит уж тебе в вертепах срамных выламываться!
Управляющий. Косая сажень, за голенищем сапога - плетка. Взгляд холодно брезгливый. С ним – два бородача. У этих глаза и вовсе, как пуговицы. Таким все равно: курицу ли зарезать, человека ли убить. Господская воля.
- Да ты уснул что ли? Вставай, говорю! Аль забыл, что ты – мужик дворовый и таких у барыни – триста душ?! Небось, господином себя вообразил! Ишь, книжонки читать навострился. Бесовские выдумки!
Грязная пятерня хватает тонкий переплет, которого совсем недавно касались легкие, как солнечные лучи, пальцы.
- НЕ СМЕЙ!!!
Петр не слышит собственного крика. Не чувствует боли в разбитых пальцах. И только видит, как удивленно, но не испуганно отшатывается управляющий, прижимая руку к губе, и вытирая кровь.
- А за это, гаденыш, сорок плетей на конюшне, да с оттяжкой! Вяжи его, ребята!
Падает чернильница. Черная тьма заливает страницы, комнату, небо за окном, весь мир…
- Скоты! Подлые дремучие скоты!
Федор Волков рвет и мечет. Бегает по пустой сцене, топает ногами, кусает в ярости губы.
- Лучшего артиста забрать! Накануне премьеры!
Елагин стоит поодаль смотрит иронически-сочувственно.
- Что ж поделаешь! Смири гордыню, Федорушка. Напрокат дворового в театр дали, по своей воле же и забрали. Не в нашей власти изменить сие. Хотя… Ты к госпоже Бобарыкиной-то ходил?
Волков останавливается. Морщится, как от зубной боли.
- Ходил. Толку-то… Истинно, медведица темная, дикая! Слова вымолвить не дала. Кинула мне в лицо, как лакею какому: «Порядков, мол, сударь не знаете! Сами бога забыли… Людей в вертепе своем совращаете… А теперь и за крепостных взялись?! Не бывать посему!»
- Да-с… - вздыхает Иван Перфильевич. – Что ж с Петром-то нашим сталось, неизвестно?
- Известно, - медленно и глухо произносит Федор. - Говорят, на конюшне плетьми запороли…
Тонкий вскрик за кулисами. И глухой звук падения тела. Волков и Перфильев бросаются туда. Поднимают девушку.
- Не-ет, - шепчет, как в бреду, Реджина. – Не верю! Он жив! И придет за мной!
Подбежавший сеньор Фернандес подхватывает дочь на руки и уносит ее. Волков мрачно смотрит им вслед.
- А, может, и вправду жив. Коль узнаю точно, к матушке императрице пойду! Она заступится!
Блистающий позолотой стен кабинет властительницы государства. Холодный взгляд, небрежный наклон головы с пышно уложенной прической, усмешка на тонких губах.
- Чем тебе остальные актеры плохи? Вон Ваня Нарыков. Худо разве играет? А ты хочешь крепостного. Фу!
Постаревший на несколько лет седой мужчина меряет шагами комнату.
- Доченька, пойми! Это чужая страна, чужие законы…
Он в гневе топает ногой.
- Проклятые варвары! Узаконенное рабство! Нам не следовало сюда приезжать…
- Отец… - голос стоящей на коленях девушки еле слышен. – Сделай же что-нибудь! Я умру, если он погибнет.
Сеньор Рикардо опускается на пол и обнимает дочь.
- Что я могу? Если императрица своему главному актеру отказала.
- Отец… - слезы потоком бегут по лицу Реджины. - Прости… Я жду ребенка.
На мгновение старый испанец застывает. Судорога искажает его лицо. Он размыкает объятья, поднимается. Замирает над девушкой, как статуя Командора. А потом, круто повернувшись, выходит прочь.
Холод, холод, холод… Весь мир, кажется, застыл и сузился до размеров затянутого льдом окошка сарая. Петр медленно поднимает тяжелую, как свинцом налитую, голову. Рядом – промерзлая краюха хлеба и подернутая ледком вода в ковшике. Негнущимися пальцами он берет хлеб. Прячет его за пазуху. Силы ему еще пригодятся. Страшная боль во всем теле притупилась. И можно двигаться. Петр усмехается разбитыми губами. Как удачно, что его избили до полусмерти и поэтому решили не связывать. Сторожа к сараю, конечно, приставили. Но он уже хлебнул свое из припрятанного за пазухой штофа и теперь мирно спит у порога, закутавшись в тулуп. Да и никто не верит, что после такого кто-то сможет бежать. А он сможет? Да! Сможет! Петр поднимается, держась за стенку. Пережидает приступ головокружения. И, крадучись, выходит из сарая, осторожно переступив через храпящего сторожа. Морозный воздух обжигает грудь, но голова сразу становится яснее. Каждый шаг отдается болью во всем теле. Но он будет идти всю ночь. Если понадобится, и следующий день, и ночь тоже. Пока не дойдет до Петербурга. А там – его укроют свои братья- актеры. И он сможет подать весточку Реджине… Нет-нет, о девушке сейчас думать нельзя. Сердце сразу начинает колотиться, и слабеют ноги. Петр встряхивает головой. Зачерпывает горстью снег и вытирает лицо, смывая кровь. Пошатываясь,пробирается по озаренному луной пустынному двору. В поленницу воткнут топор. Рвануть за рукоять – пригодится. Ворота заперты. Не беда – дрова-то сложены у самого забора. Подняться, потом подтянуться на руках. Вот так. А теперь по полю, укрытому первым снегом вперед, до самой зари. Не думать о возможной погоне. Не чувствовать боли в открывшихся ранах. Лучше вспоминать о чем-то хорошем. Тени на лунном снегу – как струны. Струны ее гитары.
Когда внезапно сломался колок, Реджина испугалась и чуть не заплакала. Где в лапотной России найти мастера для гишпанского инструмента? Но он сразу вспомнил, что до своего актерства трудился у барина помощником кузнеца. Вот и отковал любимой новый колок. Да с сюрпризом, чтобы милая, когда играла, помнила о нем…
Первый луч солнца, не грея, падает на снег. И Петр останавливается, а потом, задыхаясь, бросается бежать. Потому что из оставленной за спиной ненавистной усадьбы, уже доносятся визгливые голоса и лай собак…
ГЛАВА 18. Перебирай эти струны медленно, слышишь, медленно... Время - лишь линия тонких стальных перил…
И тут я, наконец-то, заорала так, что проснулась от собственного крика. Ираида влетела в комнату.
- Ринка, что с тобой?! Что голосишь, как на пожаре?
Коснулась рукой моего лба и сама завопила еще громче:
- Мать честная! Да ты же вся горишь!
Подоспевшая на помощь старушка-божий одуванчик, которая оказалась к тому же главным врачом Центральной городской больницы, осмотрев меня, коротко диагностировала:
- Нервная горячка.
И, пожав плечами, добавила.
- Я-то считала эту напасть уделом впечатлительных барышень позапрошлого века. Что ж тебя могло так напугать, деточка?
- Ха! Что! – вмешалась Ираида. – У нас вся жизнь – горячка! То Дозоры, то битва вчерашняя. Тут я, лошадь полковая, с ног, бывает, валюсь. Куда уж ребенку выдержать? Лежи, Риночка, отдыхай. Я Ваньку попрошу, чтоб он опять твоему декану позвонил.
Бабуся-доктор прописала мне обильное питье, жаропонижающее и полный покой. Ираида, вбухав в меня две кружки чая с какими-то таблетками и велев немедленно засыпать, удалилась на цыпочках. А я почти без сил откинулась на подушки.
Никакой покой, конечно, мне не светил. Как, впрочем, и сон. Только я прикрывала глаза, как снова видела измученное заплаканное лицо Реджины или слышала стон избитого Петра. Поэтому снова вскакивала на постели, едва сдерживаясь, чтоб не заорать. Господи, ну за что людям такие мучения?! А мне за какие грехи довелось все это увидеть? И главное! Я ведь так и не узнала, чем эта история закончилась. Выжил Петр или нет? А с девушкой - что потом было? Родить ребенка вне брака – это ж в те времена несмываемый позор!
Я тихо, чтобы не разбудить Ираиду, завыла в подушку. Потом в очередной раз прикрыла глаза. Почти провалилась в забытье, но вдруг почувствовала, что в комнате кто-то есть. Дернулась и очнулась. Возле моей постели, грустно покачивая головой, сидел сеньор Эстебан де Монтойя.
- Nieta, прости. Это я отчасти виновен в том, что тебе пришлось увидеть все эти ужасы.
Я растерянно моргала, ничего не понимая. Жар накатывал волнами, и порой становилось тяжело дышать. Комната плыла перед глазами. И знакомый испанец казался мне одетым то в современный пиджак, то в бархатный с орденами камзол. А зонтик, который он сюда зачем-то тоже притащил, вдруг становился серебряной шпагой.
- Я показал тебе ту гравюру. Но что же поделать, если твое Настоящее так тесно сплетено с далеким Прошлым? И только ты можешь что-то исправить. Не изменить ход истории, нет! Но немного подкорректировать существующую реальность, чтобы сделать возможное Будущее светлее.
- Я ничего не понимаю! – жалобно всхлипнула я. – Какое Прошлое? Кто вы, синьор Монтойя? Мой внезапно случившийся испанский дедушка? Родственник графа Калиостро?! Или… может быть, вы тот самый волшебник из повести Грина, который раз в сто лет посещает Петербург?! Тогда почему сами не можете ничего сделать с этой реальностью?
Он печально улыбнулся.
- Даже добрые волшебники не всесильны. Nieta, мне очень хочется думать, что я все-таки твой дедушка. Отгадки всех тайн ты найдешь в глубине, за серым камнем. А теперь я помогу тебе, чем смогу.
Эстебан положил ладонь на мой пылающий лоб. Его прохладная рука словно бы втянула в себя мучительный жар. Головокружение прекратилось, дышать стало легче.
- Спи! – шепнул он, коснувшись губами моего лба.
И я послушно провалилась в глубокий спокойный сон, без всяких кошмаров. А когда открыла глаза, в окно уже било солнце. Взволнованная Ираида выглядывала из-за двери.
- Ну, кажись, оживела, - облегченно вздохнула она. – Физиономия уже не красная, и глаза блестят нормально. Но сегодня я тебе прописываю постельный режим! Отдыхай, детка. Мало ли какие еще битвы нам предстоят?
- Это точно, - кивнула я. – Ираида Леопольдовна, а где испанец наш?
- Где ж ему быть? – удивилась хозяйка. – Дома у Ваньки, наверное. А, погоди! Они с Ванюшкой на рассвете в Выборг укатили. Конференция какая-то там по средневековью, что ли будет?
- И ко мне не зашли? – обалдело поинтересовалась я.
- Не-а! Не захотели беспокоить. Здоровья только пожелали.
- Ничего не понимаю! – с внезапно прорезавшимся диким аппетитом поглощая свежепожаренную Ираидой яичницу, бормотала я. - Во сне ко мне, что ли Эстебан приходил? И почему я так быстро выздоровела? Опять загадки! «Горец» сказал мне, что все ответы я найду «в глубине за серым камнем». И как сие изволите понимать?
Так не додумавшись до чего-то конструктивного, я покончила с завтраком. Потом от нечего делать начала перелистывать тетрадку с конспектами. Чувствовала я себя совсем хорошо. А увиденные во сне горестные события хоть и помнились, но при этом были как бы отодвинуты на край сознания.
- Ну, и ладно, - вздохнула я, кладя на колени толстый словарь. – По крайней мере, к очередному семинару спокойно подготовлюсь, раз выходной внезапно выпал.
Но подготовиться мне не дали. За дверью раздался деликатный стук, а потом в щель просунулась улыбающаяся физиономия Пьеро. Он вошел, внимательно оглядел меня, покачал головой и произнес трагическим голосом:
- Бедный Буратино лежал на поляне, а над ним зловеще кружились дятлы!
Я фыркнула и кинула в этого клоуна подушкой. Он ловко поймал ее, подмигнул мне и плюхнулся на стул рядом с моим бедным ложем.
- Позвольте представиться! Народный лекарь Богомол. Так-так! Пациент скорее жив, чем мертв.
- Ну, как же мне ее лечить, граждане? – подыграла, заглянувшая в комнату Ираида.
- Касторкой! – невозмутимо кивнул переквалифицировавшийся в доктора Пьеро.
- Лучше умру, чем буду пить касторку! – в полном соответствии с образом гордо ответствовала я. – И вообще! От испанской бутылочки, помнится, кое-что оставалось... на дне, правда Ираида Леопольдовна? Может, после всех переживаний примем на грудь живительного эликсира?
- Вот молодежь пошла! – всплеснула руками хозяйка. – Вином они лечатся! Прямо гусары какие-то!
Но заветный сосуд все-таки приволокла. Мы подняли бокалы, дружно пожелав друг другу здоровья. Когда же «эликсир» иссяк, Петя уже серьезно спросил меня:
- А что тут вчера было? Я допоздна в театре репетировал. Утром увидел передачу и кинулся вам звонить. У тебя телефон молчал. А Лика в трубку одними междометиями да предлогами сыпала.
Юноша усмехнулся.
– Причем из предлогов были исключительно «в» и «на».
- Ну, других слов просто нет, - вздохнула я и поведала приятелю обо всех приключениях и жутях прошедшего дня и ночи. – И что ты обо всем этом думаешь? Фу ты, черт! Мотька, хватит уже греметь!
Я крикнула так потому, что Ираидина кошка опять настырно просочилась в комнату и принялась играть сама с собой в футбол, гоняя по полу какую-то мелкую железную штучку. Наверно, я подобрала с пола не все барахло, которое нечаянно вывалила из ящика комода. Нахальное животное не обратило на мой крик ни малейшего внимания. Мотька лихо поддала лапой, и железячка подлетела прямо к дивану. Петя наклонился, подбирая кошкину игрушку. И удивленно сказал:
- А что это у вас гитарные колки на полу валяются? Да еще и странные такие…
- Гитарные?! – ахнула я, вертя в руках золотистый кусочек металла, один край которого имел нарезку, как у болта, а другой украшало загадочное изображение. Нечто с крылышками. Тут в памяти смутно завозились образы из почти удалившегося в подсознание сна. Но толком я ничего не припомнила и в очередной раз призвала на помощь квартирную хозяйку. Ираида с задумчивым видом повертела в руках непонятную штучку.
- Должно быть, от Фильки осталось, – вынесла она вердикт. – От Феликса, покойного, то есть, папаши Ванькиного. Он все коллекционером заделаться пытался – это у него семейное. А так как деньжонок на закупку крупного антиквариата явно не хватало, собирал всякую мелочь. Но только чтоб с виду интересная была. Пуговицы там, ключики необычной формы, замочки всякие. Поди, и эту фитюльку где-то на барахолке купил.
- А как же он у вас оказался? – хором воскликнули мы.
- Так Фаина ведь увлечение это, мало сказать не одобряла, терпеть не могла! Где видела Филькины ухоронки, сразу все его раритеты в мусорку кидала. Я ж тебе говорила – с бо-ольшой придурью дамочка была! Вот папаня Ванькин слезно и умолил, чтоб его барахло у меня хранилось. Хм! Его уж нет давно, а вещички эти то и дело в моих завалах всплывают.
- Ясно, - вздохнула я, продолжая рассматривать необычной формы колок. – Однако, похоже на ручную работу.
- Интересно, какого века мастер делал? – задумчиво поинтересовался Пьеро. – Больно тонкая да вычурная работа. Кстати, уже во второй половине девятнадцатого века так никто не заморачивался.
Ничего не выяснив, я пожала плечами. Поискала глазами, куда бы положить красивую вещичку. И, подумав, сунула ее в карман висящих на спинке стула джинсов. А, то, если в коробочку какую положить, Мотька опять ведь свалит ее, и раритет затеряется. Петя, потеряв интерес к старинной вещичке, весело произнес:
- Ты, Регинка, выздоравливай скорее. А то я тебя на одну интересную выставку сводить хотел.
- На какую такую выставку?
Пьеро вынул из кармана рекламный проспект.
- Я ведь говорил тебе, что матушка моя работает в Театре Комедии художником по костюмам? У нее сегодня – юбилей! Двадцать лет творческой деятельности! В честь этого в Музее Музыки и Театра для нее даже персональную выставку сделали. Из нарядов, что она к разным спектаклям шила.
И юноша протянул мне цветной плакат. С фотографий равнодушно улыбались фотомодели в старинных платьях и вычурных прическах. И одна из них буквально приковала мой взгляд! Но не тяжеловесным парчовым платьем на огромном каркасе. И не золоченым ожерельем. Высокую прическу девушки на фото держала подозрительно знакомая заколка. Рубиновая роза на маленьком стебле!
Память об увиденной во сне трагедии безумным потоком хлынула обратно в сознание! Я подскочила на кровати и хотела крикнуть. Но голос не послушался , и я тихо прошептала:
- Откуда твоя мама взяла эту заколку?!
Петя совершенно спокойно пожал плечами:
- Так она у нас всегда была. Какая-то семейная реликвия, что ли? Передавалась из поколения в поколение по женской линии. На самом деле эта штучка ничего не стоит – стекло и латунь. Но считается семейным талисманом, хотя уже никто не помнит – почему. Матушка сделала похожую штуку для костюма к спектаклю по «Собаке на сене» Лопе де Вега.
- Так настоящая заколка у вас дома хранится?
- Ну, да.
- Тащи ее сюда! – обретя дар речи, завопила я. – Не спрашивай – зачем, я и сама пока не знаю. Просто – чувствую! А моему внутреннему голосу всегда надо доверять. Проверено жизнью!
Пьеро ошарашенно посмотрел на меня.
- Ладно, - сказал он. – Больным, говорят, надо во всем потакать. Особенно – больным на всю голову. Жди, Буратина! Скоро притащу тебе золотой ключик. То есть, тьфу, аленький цветочек!
С этими словами он подмигнул мне и исчез за дверью.
- Я, пожалуй, тоже отбегу, – сказала Ираида, заглянув в комнату и лишний раз убедившись, что со мной все в порядке. – Надо на почту заскочить да на рынок заглянуть. А то в холодильнике уже мышь повесилась! Не скучай тут без меня, я быстро!
ГЛАВА 19. Зябнущие машины, заспанные дома…
- Зря она мне про холодильник сказала, – грустно подумала я, запирая дверь. – Выздоравливающий организм, гадюка, почему-то все время хочет жрать! Придется «мышь» проверить. Может, там не все так суицидально? Кстати, а когда это мы успели все прикончить? Ах, ну да, старушка же бегала вниз за какой-то закуской, когда мы победу над злыми силами отмечали!
Я заглянула в холодильник. В нем присутствовали - недопитый бокал вина, плошка с остатками «оливье», блюдечко с кусочком жареной рыбы и одна сиротливая банка с вареньем.
- Хм! А не устроить ли мне праздничный ланч по поводу пропущенного дня рождения? – подумала я, вытаскивая на стол остатки продуктов.
И только собралась все это «заточить», как в дверь позвонили: Ираида на половине дороги хватилась, что очки на подзеркальнике забыла. Не успела я закрыть за ней дверь, как из кухни раздался грохот. Я рванула туда и тихо офигела. За пять минут Мотька доела рыбу, разбила банку с вареньем, и в тот момент, когда я зашла, она, сидя задом в оливье, с дикой скоростью лакала испанское вино…
- Да уж, в этом доме не соскучишься! – вздохнула я. – Отметила, коза, день рождения! Прав был Генка – ничего хорошего в этом мероприятии нет…
И, поминая недобрыми словами «ушастую тварь», принялась собирать с пола липкие осколки. Когда с уборкой было покончено, я взяла в руки бокал с остатками вина и подошла к кухонному окну. За стеклом холодный ветер усердно выметал из скверика опавшие листья и охапками бросал их в Крюков канал.
- Октябрь, – подумала я. - Боже, это мой любимый месяц! Я готова его поедать, вдыхать, втягивать запахи. Ах, этот мятежный и печальный месяц. Надо же, как от встречи с ним зарделась листва! Кажется, что в октябре мир объят пламенем…
Тут внезапно налетела черная туча и погасила солнце. И, медленно кружась, с неба посыпались первые снежинки.
- Вот это да! – удивилась я. – Неужели осень доживает свои последние денечки? Но это же неправильно! К первому снегу надо готовиться загодя! Как писали где-то в интернете – надо прежде натащить к себе в гнездо шерстяных носков, войлочных тапок, махровых халатов, крепкого черного чаю, белого хлеба со сливочным маслом и медом. Кусок колбасы на случай, если снег задержится прибытием, позвать кота, чтобы он ждал вместе с вами.
Собаку, чтобы она ждала, когда вам надоест ждать. И вы станете с ней играть или дадите колбасы или того и другого вместе. Сесть у окна, подпереть голову левой рукой, в правую взять кружку с горячим чаем и ждать. А у меня – что? Хлеба - нет, колбасы – нет, собаки – тоже нет. А вместо кота – это чучело по имени Мотька. И кормушку для бедных птиц я так и не сделала! Дедушка всегда говорил, что встреча зимы – это очень ответственное дело! Надо проверить свои запасы. Достаточно ли сварено клубничного варенья для гостей и апельсинового - для себя? Все ли любимые книжки стоят на полках, на месте ли муми-тролли - с ними, как известно, зимовать куда приятней. Достаточно ли запасено сказок на ночь и просто по случаю? Запасен ли вами лунный свет на страницах стихов и солнечный - в детских книжках? Пение птиц в душе? Хорошие друзья? Разноцветные свечи?
Мда! Дедушка Сёма был мудрый человек! Я вспомнила наш последний разговор.
- Есть одна вещь, которую я знал раньше, но не произносил вслух, считая кощунством. Теперь имею право произнести. Самое большое благословение на свете - смертельная болезнь. Это шанс человека узнать себя. Возможно, наибольший в жизни шанс. Каждый мой день по насыщенности эмоциями и событиями равен году и я не поменял бы его на годы прошлой жизни. Боль, и разочарования, и тоска посылаются нам не для того, чтобы сломить наш дух, лишить нас ценности и достоинства, а для того, чтобы преобразить нас и приблизить нашу зрелость.
Он тогда еще что-то говорил, но я уже плохо помню. Семилетней девочке трудно постигнуть смысл жизни и смерти. Я только плакала – и думала, что он меня бросает. Это теперь мне многое стало понятно. И странно видеть, что процентов девяносто пять народа живет работой, жратвой и шмотками. Может, мне проще оттого, что у меня ни нормального дома, ни нормальной работы? Переводы – это скорее баловство, чем труд. Поэтому я не бросаюсь купить со стипендии сто двадцать пятую тюль только потому, что прежняя под цвет дивана не подходит. У меня и дивана-то своего нет, если разобраться. Вообще мне как-то пофиг... И на кухне я идеальная хозяйка только потому, что мне все равно, что в рот положить. А еще мне странно видеть людей, живущих по инерции... Так, словно кто-то когда-то дал им пинка, и они движутся по какой-то накатанной траектории вокруг земных благ. Знают только два языка – командный и матерный, а на языках музыки, запахов, цвета и формы говорить не учатся…
Ох! Что же это меня на глубокую философию так вынесло? С одного глоточка вина? Пойду-ка я лучше прилягу. Вон – Мотька, зараза лохматая, дрыхнет после пьянки, и все у нее хорошо.
Но, видимо, сегодня был явно не мой день – ибо лечь мне тоже не дали. Сбежавшая с лекций Лика появилась с тортиком, пивом и кучей идей – как провести время до вечера? При этом пальцев на одной руке ей не хватило. А еще говорят, ленивая у нас молодежь! Нифига подобного, добьются и перебьются. Или перебьют... Жуки майские...
Я удачно отбилась от перспективы посмотреть по ящику «любимый сериал». Не пожелала тащиться в ближний МакДональдс, а пить пиво - категорически отказалась. Прочие изыски меня тоже не впечатлили.
- Ну, тогда хоть в подвал со мной сходи! – грустно попросила подружка. - Дяде Ване диссертация зачем-то понадобилась. Позвонил - просил принести.
- А сам не может, что ли?
- Не-а. Он опять пароль забыл. То есть, шифр этот дурацкий.
- Ну, как бы да, – хихикнула я. – Когда из трех слов вслух можно произнести только «муравей», остальное запомнить сложно. Хорошо! Я с тобой туда прогуляюсь – заодно посмотрю: можно ли в сейф гравюры убрать? А то, пока наши академики по Выборгам шляются, раритет бесхозный стоит. А я – за него волнуюсь.
Я оставила Ираиде записку, что ушла к Лике, набросила куртку и выскочила из квартиры.
- Может, я тебя внизу подожду? – с тоской спросила я, глядя на лестницу. – Что-то сил пока маловато. Ты же недоеденный тортик домой отнесешь, и все равно спустишься?
- Не-а. Из дядиной квартиры в подвал отдельный ход имеется.
- Как это? Вы же на третьем этаже живете!
- А вот так! – хохотнула Лика. – Давай, шевели ластами! Покажу тебе наш «тайный ход в ванную». Кстати, не помнишь – из какого мультика эта фраза?
- Не смотрела я мультики, – буркнула я.– Телевизора в гарнизоне у нас с дедом не было, а в детдоме мальчишки его охраняли, как вратарь – свои футбольные ворота. Так что могу тебе только про «Реал - Мадрид» поведать.
- Спасибо. Как-нибудь потом. У нас в Питере всех только «Зенит» интересует.
Мы поднялись наверх, открыли квартиру и прошли на кухню. Лика поставила коробку с тортом на стол. И шагнула к неприметной двери.
- Полюбуйся!
- А чего на нее любоваться? – удивилась я. – У Ираиды тоже есть «черный ход». Такой же точно.
- Ха! У нас, как в поговорке - Федот да не тот! Эта дверь совсем на другую лестницу ведет. Точнее, не только на вашу.
Спортсменка толкнула дверь. Мы оказались на узкой площадке, от которой начинались стертые ступени.
- Ну и что дальше? – пожала я плечами. – Пока я вижу обычный черный ход.
Лика ничего не ответила и только заговорщицки подмигнула мне. Потом подошла к стене и принялась дергать за какой-то крючок, который зачем-то в ней торчал.
- Направь меня, Господи, куда нужно, ибо, куда не нужно, я и сама влезу, - пыхтя приговаривала при этом она.
От стены плавно отделился небольшой кусок. Я ахнула, и от изумления чуть не ляпнула непечатное ругательство. Оказывается, в этом месте имелась тщательно замаскированная дверь, покрашенная в один цвет со стенкой. Если не знаешь, что она тут есть – пройдешь мимо и даже ничего не заподозришь. За дверью так же обнаружились ступеньки, ведущие куда-то вниз.
- Вот! – победно улыбнулась моя подружка. - Потайная лестница, приводящая прямехонько в подвал.
- Этот старинный дом утыкан тайными ходами, как булка изюмом, - рассуждала я, осторожно спускаясь по скошенным от времени ступенькам.
- А вот и дядюшкин сейф, - девушка подошла к вмонтированному в стену железному квадрату и принялась усердно бегать пальцами по кнопкам.
Пока Лика доставала заветную диссертацию, я огляделась. Подвал был просторным и довольно чистым. Хотя на стенах из красного кирпича старинной кладки отчетливо виднелись белесые потеки вечной питерской сырости. Кроме дяди ваниного сейфа я ничего интересного тут не заметила. И от нечего делать принялась расхаживать туда-сюда, мурлыча песенку из знаменитой сказки:
Пляшут тени на стене – ничего не страшно мне. Лестница пускай крута, пусть опасна темнота – Все равно подземный путь приведет куда-нибудь…
Я напевала и машинально постукивала пальцами по стенке, вдоль которой шла. Допев куплет, чуть сильнее шлепнула по кирпичу ладонью в такт мелодии. Внезапно цемент, которым он был скреплен с остальными, треснул и осыпался на пол тонкой серой струйкой. Кирпич зашатался, как больной зуб. И рухнул прямо мне под ноги. Я едва успела отпрянуть!
- Эй, что случилось? – встревоженная Лика подбежала ко мне, сжимая в руках диссертацию.
- Кирпич вывалился из стены. Теперь там – дырка, - растерянно пояснила я.
Спортсменка сунула нос в образовавшееся отверстие.
- Хм! Странно! Такое ощущение, что это была фальшивая стена, построенная, чтобы скрыть что-то.
- А что надо было скрывать? – почему-то шепотом спросила я, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок – предвестник чего-то захватывающего и рискованного.
- Кабы я знала! Ой! – девушка восторженно округлила глаза. – А вдруг за этой дыркой – тот самый клад?! Про который нам Карабас рассказывал.
- Который бабушка Жана Феликсовича здесь во время революции спрятала! – подхватила я. – Точнее, дедушка!
Лика решительно ухватилась за края дырки. Попробовала еще пошатать оставшиеся кирпичи.
- Поберегись!
Спортсменка, что есть силы, дернула меня за руку. Мы отскочили к противоположной стене. Каменная кладка рассыпалась и грудой осколков рухнула на пол.
- Ничего себе! Кажется, сказочка про Буратино начинает сбываться!
- Но картинки с нарисованным очагом у нас нет – подумала я. – И крысы Шушары – тоже. Разве что – говорящий сверчок – да и тот испанский. Что он мне ночью сказал? «Ответ найдешь за каменной стеной»…
За горой обломков нарисовалась обитая ржавым железом дверь. Мы немедленно подлетели к ней. Лика, что есть силы, дернула кривую, насмерть приржавевшую ручку. Потом навалилась на дверь плечом.
- Ничего не выходит, - вздохнула она. – Требуется грубая мужская сила. Надо Артема звать. С монтировкой или еще с каким орудием.
Пришлось временно вернуться назад. Девушка отнесла научный трактат дяди Вани к нему в кабинет и принялась названивать своему джигиту. И уже минут через пятнадцать мы услышали под окнами знакомое тарахтенье. Юноша примчался на «железном коне» довольно быстро.
Не успели мы поведать журналисту о чудесной находке в недрах дома, как в дверь снова позвонили. Вбежавший Петя с поклоном протянул мне хрупкое украшение.
- От сердца и почек – дарю вам цветочек! Может, теперь объяснишь, зачем тебе наша реликвия?
Я осторожно повертела в руках алую стеклянную розу. И задумчиво сказала:
- Тут в двух словах не объяснишь. Но я постараюсь. В общем, друзья мои, мне кажется, что все мои странные сны и наша, не менее странная, подвальная находка каким-то образом взаимосвязаны...
ГЛАВА 20.И четырнадцатый знак Зодиака – Дилижанс у преддверия рая колесит по небесному краю…
Я рассказала друзьям все. Поведала обо всех чудесах, случившихся со мной с того момента, как я приобрела у Пьеро и его товарищей «волшебный билетик». И пересказала показанную мне в сновидениях историю трагической любви юной испанки и русского крепостного актера.
- Тяжелое испытание тебе досталось, - после недолгого молчания озвучил общую мысль Петя.
Он по-братски приобнял меня за плечи и посмотрел на старинную вещицу совсем другим взглядом:
- Неужели, я потомок того самого Петра Иволгина?!
Иволгина! Это слово колоколом отдалось в моих ушах! Я торопливо полезла в карман, доставая загадочный гитарный колок.
- Смотри! Мы никак не могли понять, что же за штучка вырезана здесь из металла. А теперь мне все ясно! Это – птичка!
- Что за птичка? – хором поинтересовались мои друзья.
- Это – иволга!
После такого открытия все опять резко замолчали.
- Дааа.. - протянула Лика. – Надо же! Двести лет прошло! Тут правительства менялись, войны над страной грохотали, дворцы рушились. А маленькая штучка, сделанная когда-то мастером для любимой девушки – уцелела. Это потому что любовь бессмертна!
Она всхлипнула и торопливо вытерла потекшую тушь. Артемон обнял Лику за плечи и тоже шумно вздохнул. Но потом, видимо, решил, что напечалились мы уже достаточно. И принялся темпераментно рассказывать:
- А вот у мэня была тетушка. Так ей тоже снылылись вэщие сны! Все врэмя вэщи или дэньги во снэ видэла. Но, когда она счытала во снэ купюры, то просыпалась с ужасным крыком! Патаму что одной дэнежки всэгда нэ хватало!
- И что ж потом было с твоей тетушкой? – поинтересовалась я.
- Обратылась она к доктору. Тот пасавэтовал ей счытать что-то более нэйтральное. Напримэр, баранов.
- И это помогло? - удивился Пьеро.
Джигит сокрушенно покачал кудрявой головой:
- Нэт! Патаму, что до дэвянасто дэвяти она счытала спокойно. А потом приходыл сотый баран и гаварыл: «Э-э, все равно одной купюры нэ хватаэт!»
- Теткина душа во сне покидает свое тело и уходит на поиски! – провыла я.
Все так и покатились со смеху.
- Ладно, непознанные мои! – воскликнула моя подружка, стирая теперь уже слезы веселья. - Хватит сновидения толковать, давайте сами поисками займемся!
С монтировкой Артемон управился, играючись. Просто всунул ее в край между косяком и железным листом, прибитым к таинственной двери. И, как следует, нажал. Под железом что-то жалобно хрустнуло. Из косяка посыпалась цементная пыль и куски кирпича. И дверь, оглушительно скрипя, отворилась! За ней обнаружился длинный и узкий, как щель, коридор, ведущий куда-то вниз.
- Ой, мамочки! – вздохнула Лика. – Опять эти лестницы! Не понимаю, кто их только построил? И когда? А главное – зачем?
- Вот спустимся туда, все и узнаем, - уверила я подружку.
И мы пошли вниз, светя себе под ноги запасливо прихваченными фонариками. Когда полуразбитая лестница, наконец, закончилась, то внизу нас ждала не темная пещера, доверху набитая сундуками с золотом и даже не сказочный театр с золотой молнией на занавесе. Желтые лучи фонариков озарили…заставленную пыльной мебелью комнату. Или, точнее, кладовку?
В общем, то место в доме, куда хозяева обычно годами сгребают все, что по жизни уже не нужно, а выбросить жалко. Вот только обломки и осколки, в изобилии усеявшие странное подземное помещение, вполне тянули на звание антиквариата. Мы видели расшатанные стулья на гнутых ножках, треснувшие большие блюда, вазы и супницы с полустертой позолотой по краям и прочими разноцветными изображениями пастушков среди роз. В одном углу загадочного помещения лежала куча сломанных канделябров, в другом – нечто ржавое и тяжеленное даже с виду. Эти штуки при ближайшем рассмотрении оказались старинными утюгами.
- Ну, допустим, какой-нибудь музей предметов дворянского быта у нас все это примет, - рассуждал Петя, копаясь в раритетном хламе. – За три копейки, разумеется. Но нам же был обещан клад! С бриллиантами и прочими пряникам.
- И кому все это принадлэжало? – недоумевая, хмыкнул Артемон, вертя в руках то, что раньше, наверно, было большими часами с крылатыми амурчиками и летящей колесницей на золоченом корпусе.
Я пожала плечами. И только собиралась что-то сказать, как вдруг картинки из моих снов вновь запрыгали у меня перед глазами. Эти самые часы тогда тоже приснились мне! И стояли они в гостиной…
- Петя! – дрогнувшим голосом прошептала я. - Ты, кажется, говорил, что в восемнадцатом веке на этом самом месте стоял особняк…
- Елагина Ивана Перфильевича, - кивнул юноша.
А потом тоже резко замолчал и широко раскрыл глаза, поняв, что он только что сказанул.
- Петр Иволгин в моем сне говорил, что Елагин дал приют испанским актерам в своем доме, - потрясенно выдохнула я. – И почему я сразу не сложила два и два?! Черт возьми! Реджина Фернандес и ее отец жили здесь!!!!
- Так вот откуда брались твои видения! – завопила Лика. – Это же эта… как ее там, в передачах по эзотерике называют? А, вспомнила! Память Поля! То есть память места – во как!
Но я уже не слушала, что голосит моя подружка. Движимая отчаянным предчувствием скорой разгадки всех тайн, я по какому-то наитию подскочила к покрытому паутиной секретеру. Смахнула пыль веков с узорчатой деревянной крышки. И резким движением подняла ее вверх. Разбухшая от подземной сырости крышка подалась с глухим треском. Секретер оказался набит бумагами, на которых уже ничего нельзя было прочитать. И толстыми, перешитыми гроссбухами.
- Ни золота, ни брюликов, – констатировал факт Артем. – Одны бумажкы дэловые.
Я пожала плечами, слегка остыв. В самом деле – что я пытаюсь тут найти? Все разрушило безжалостное Время, превращая в прах даже саму память о прошлом. Тяжело вздохнув, я дернула крышку обратно. Она никак не хотела закрываться. Я повторила свой рывок. Из кучи бумаг выскользнула одна большая толстая тетрадь и упала к моим ногам, раскрывшись посередине. Луч фонарика скользнул на покрытую плесенью страницу. И осветил выцветшие чернильные строки:
Двѣ знатныя фамиліи, равно почтенныя, въ Веронѣ обитали, но ненависть терзала ихъ давно, всегда онѣ другъ съ другомъ враждовали.
До бунта ихъ раздоры довели, и руки ихъ окрасилися кровью; но сердца два онѣ произвели, назло враждѣ, пылавшія любовью.
И грустная двухъ любящихъ судьба старинные раздоры прекратила. Фамилійтѣ техъ свирѣпая борьба, влюбленныхъ смерть, любви ихъ страстной сила...
Я смотрела на тонкий витиеватый почерк первого в истории литературы русского переводчика великой истории любви. Чей труд остался незаконченным. Чья судьба была во сто крат горше и страшнее судьбы Ромео.
Очертания старинных букв расплылись перед моими глазами… А пожелтевшая страница дрогнула и превратилась в окно.
Белая, как саван, равнина до горизонта. Визгливый лай собак и хриплая брань палачей. И человек в разорванной и окровавленной одежде застывший под чернеющим небом. Взгляд, полный отчаяния и гнева. У него уже нет сил, чтобы бежать. Но рука все еще крепко сжимает рукоять топора.
Он даст врагам последний бой! Он умрет, сражаясь, как герои пьес, что довелось ему сыграть. Как свободный человек, а не раб!!! Петр Иволгин смотрит в глаза приближающимся врагам. И не видит, как за его спиной, точно в пятом акте трагедии, небо распахивает черно-синий занавес, и первые вихри снежного шквала уже взметают ввысь свои столбы…
А потом картинка мигнула и сменилась
Тускло горящие свечи. Полуосвещенный лик Мадонны на стене. Измученный, седой, как лунь, старик, в котором теперь почти невозможно узнать прежнего Рикардо Фернандеса, стоит на коленях и шепчет полубезумным голосом:
- Señor, ten piedad de nosotros, pecadores, y escucha nuestra soraciones. Святая Дева, прости меня грешного и помоги! Господи, направь меня на путь истинный, спаси и помилуй мою девочку!
И замолкает, прислушиваясь. Из соседней комнаты доносится стон мечущейся в жару девушки. И еле слышный детский плач. Лекарь подходит к убитому горем отцу, осторожно касается его плеча.
- Жизнь вашей дочери все еще в опасности. Лихорадка до сих пор не прошла. Но ее дитя вполне здорово…
- Ее дитя… Пресвятая Дева! – Фернандес истово крестится, слезы градом бегут по морщинистому лицу. - Ведь нельзя же, чтоб кто-нибудь узнал. Вечный позор – хуже, чем смерть! Dioste salve Мaria… спаси жизнь моей девочке! Мы вернемся домой, и никто ничего не узнает. А ее ребенок? Но младенец все равно не выдержит такой дороги.
Испанец устало проводит рукой по лицу.
- Мне говорили, что сама государыня повелела построить в городе дом для сирот. Господь, позаботься о моем несчастном внуке!
И прижимая к груди крошечный, плачущий сверток мужчина выходит в ночь.
Свет гаснет. Дальше – тишина. Над застывшим в снегу городом, над всей Вселенной… Тишина и холод. Вспыхнули и погасли во мраке, как искры, две коротких жизни, разлученных навеки.
И не понимая, что делаю, но твердо зная, что это единственный правильный шаг, я поднимаю тетрадь.Бережно разглаживаю ее... И кладу на страницу кусочек золотистого металла с изображением птицы. А рядом ложится хрупкая стеклянная роза. Петя вытирает повлажневшие глаза. Отступает назад, обнимает меня за плечи…
А луч золотого света взмывает вверх со страниц рукописи! Теплое сияние заполняет темный подвал. Вдруг начинают истончаться и таять холодные каменные стены.
И две фигуры, сначала бесплотные, словно бы сотканные из светлого тумана, возникают перед нашими глазами. Призрачные юноша и девушка протягивают друг другу руки. Золотой свет струится все ярче, и картина обретает краски. Перед нами словно бы распахивается дверь в какой-то новый мир! Там бесконечная дорога убегает в поросшие лесом холмы. Высоко взлетает над землей лазурный купол, и клубится над трактом белая пыль.
И вот уже прекрасная девушка с розой в черных кудрях кладет руки на плечи кареглазому юноше с гитарой за плечом. А он ласково касается ее щеки. И, весело стуча колесами, к ним подкатывает новенький блестящий дилижанс. Но прежде чем тронуться в путь влюбленные оборачиваются и, улыбаясь, смотрят прямо на нас. Потом машут нам на прощание, и дилижанс трогается. Долгая дорога, где будет много новых встреч, добрых приключений и счастливых чудес, вьется под колесами. Дилижанс исчезает вдали, а нам кажется, что его подхватывают летящие над вершинами холмов облака.
В моей растрепанной голове начинают звучать знакомые строчки. Хотя нет, финал в них совсем другой…
Переверните облака, судьбы стихиями играя, Рождаясь в мир и умирая, дождавшись третьего звонка, Театр вздрогнет... но пока сценарий пьесы не дописан, Сомкнули небеса кулисы, но манит млечная река…
Золотистое сияние мягко гаснет. И вскоре от него остается лишь неярко мерцающая горка старинных монет и каких-то блестящих камушков, что странным образом оказывается лежащей возле наших ног. Но мы не смотрим на долгожданный клад. Лика вытирает слезы, а жених гладит ее по волосам, приговаривая что-то ласковое на своем гортанном языке.
- Теперь они снова вместе, – тихо говорит Петя, не убирая своей руки с моего плеча. – Пусть не в этом мире, и не в этой жизни.
Он глубоко вздыхает и произносит уже другим голосом, сильным и ясным:
- Вот зачем нам нужны сказки - перед лицом жестокой действительности они напоминают нам о том, что счастливые финалы все-таки возможны.
Но я этого уже не слышу. Потому, что медленно, но верно начинаю сползать на каменный пол…
Не представляю, как Петя тащил меня на руках по этим бесконечным лестницам. Очнулась я уже в постели с компрессом на голове.
Лунный свет заливает комнату, а на краешке дивана сидит … дедушка Сёма.
- Ой! – радостно ору я. – Ты все-таки пришел!
Потом до меня доходит смысл его странного появления, и я спрашиваю уже серьезно:
- Ты за мной пришел, да? Я ведь выполнила свое предназначение.
- Ну, что ты, дурочка, – говорит дедушка и гладит меня по руке. – То, что с тобой произошло – всего лишь первый пункт в списке твоих добрых дел. Я просто безумно по тебе соскучился – вот и заглянул повидаться.
- Значит, я не умру? – задумчиво спрашиваю я, еще не понимая – радоваться мне или огорчаться.
- Умрешь, конечно, – улыбается дедушка. – Но лет шестьдесят у тебя в запасе есть. А потом мы с тобой снова будем вместе.
- Вот и хорошо, – говорю я и проваливаюсь в целительный сон.
Утром посетители пошли косяком. Ираида честно пыталась гнать их от меня «поганой метлой», но потом только рукой махнула. Сначала притащилась Лика со своим неизменным тортиком.
- Силы лучше восстанавливать сладким, – со знанием дела заявила она.– Оно стимулирует мыслительную деятельность и придает энергию организму. Ну, мыслить мы пока не будем, а начнем повышать настроение … этим, как его? - гормоном удовольствия.
- Дело хорошее, – хмыкнула моя квартирная хозяйка. – Ладно, лопайте свой тортик, а я пока в храм схожу. Надо же с иконой разобраться.
- С какой иконой? – спросила я с набитым ртом.
В квартире вдовы военного начальника таких вещей не наблюдалось. Да и сама Ираида к вопросам веры относилась с большим сомнением. Наше «дитя войны» верило исключительно в человеческие ценности.
- А с той, что мы в подвале нашли, – усмехнулась Лика. – Причем, явно старинную, в дорогом золотом окладе, украшенном драгоценными камнями…
- Когда это? Я что-то пропустила?
- Конечно! Когда ты на пол рухнула, Артемончик в желании помочь своим могучим плечом снес к чертям злополучный секретер. А среди обломков оказалась икона Казанской божьей матери. И пришлось нам тащить вас обеих, как святую дароносицу – аккуратно и торжественно.
- Фига себе! – удивилась я. – Как же она туда попала?
- А Бог его знает? Может, Феликс прикопал. Может, бабки в революцию спрятали. Хотя они про тайную комнату могли и не знать. Иначе бы в блокаду не бедствовали. Уж золотишко им бы точно пригодилось!
ГЛАВА 21. В стране, где пахнет краденым рыжьём…
- Хм! Значит, горка монет мне не померещилась?
- А также - камешков. Мы все в дядюшкин сейф сложили, чтобы наверх не тащить. Жан Феликсович обещался узнать – где нам свои двадцать пять процентов за клад получить?
- Как интересно! Значит, теперь будет на что выкупить вторую половину дома? И от нас, наконец, отстанут?
- Все может быть, – вздохнула Лика. - А то у департамента культурного никак руки не доходят нашу бумагу посмотреть. И какую-нибудь доску мемориальную на дом повесить.
Я хихикнула.
- Ага! «Руки не доходят посмотреть»! Попробуйте объяснить иностранцу эту фразу!
- Да разве им объяснишь? – ухмыльнулась спортсменка. – Наш испанец как-то спросил у меня значение слова Jopa. И ни черта не понял, когда я ему сказала, что в России это целый комплекс мероприятий!
Мы посмеялись. Доклевали тортик. И только собрались дотащить меня до ванны, как с визитом нарисовался господин артист.
- Отбой воздушной тревоги, – подмигнула Лика. – Купание красного коня придется отложить до вечера. Побегу, пожалуй, может – хоть на последнюю пару успею?
И она быстренько исчезла, уступив место очередному посетителю.
- Как ты? – спросил Петя, с тревогой заглядывая мне в глаза.
Я пожала плечами.
- Пока не поняла. Но явно лучше, чем сегодня ночью. Хотя мне до сих пор грустно. И хочется плакать.
- Не плачь, Буратина! – сказал он.
И нагнувшись, нахально чмокнул меня в щеку.
- Хочешь, я подарю тебе самую яркую звезду на небе? Ты только не плачь. Слез нет? А глаза грустные, меня не обманешь. Ты не смотри на меня, я тоже устал, я болен душой, она живет во мне, понимаешь? А когда она живет - это всегда больно. Но ведь и сладко, пронзительно, до дрожи, до восторга. Не плачь, я буду писать стихи про счастье. Хочешь? Я буду писать их про тебя. Я нарисую небо у тебя на ладони. В нем будут жить мои птицы. Я знаю, иногда бывает трудно, но ты потерпи, а я буду рядом. Не плачь. Я подарю тебе самую яркую звезду на небе. Я подарю тебе солнце...
- Солнце? В Питере? – улыбнулась я. – Да вы волшебник, господин Пьеро!
- Я – артист! И, значит, могу менять декорации. А еще – менять взгляды на простые вещи. Смотри, можно годами искать великий смысл в жизни и отрицать мелочи, но это не принесет счастья - ты просто будешь плыть в бессмысленных потоках дней растерянной и разочарованной. Но если позволить мелочам стать важными, наполнить их смыслом, то все преобразится. Окружить себя красотой, теплом и любовью, начать делать то, от чего тебе не хочется отвлекаться, покупать цветные свечи, ходить на выставки фарфора, читать книги и обнимать людей на улице. Заметь это, придай значение, и ты начнешь становиться счастливой даже от горячей кружки в твоих ладонях.
- Все это, конечно, хорошо, – вздохнула я. – Но куда же мне деваться от всего, что происходит вокруг? Можно не читать линии на ладонях, можно даже изменить их значение – волевым решением. Но что мне делать с Прошлым? Твои предки заходят ко мне без спросу. Или – мои? Дон Эстебан накопал у меня испанские корни. И теперь я окончательно запуталась – кто я? Испанка? Полька? Или, упаси Господи, немка? Наш Озерск – на самом деле – Дарке́мен.
За свои почти пятьсот лет он успел побывать и польским, и прусским, и российским. И в моей крови кто только не присутствует! Этот исторический коктейль просто выносит мне мозг!С маменькой я ругалась на польском, с дедушкой до сих пор мысленно разговариваю на иврите, а друг мой Генка пишет мне письма на немецком. Мой очередной ненастоящий родственник – дон Эстебан объясняется со мной исключительно на испанском. А дядя Ваня – грузит меня дворянскими любезностями в стиле Карамзина или Пушкина. Все времена, народы и государства перепутались у меня в голове. А ты мне про какие-то милые мелочи толкуешь! Это вам, артистам, привычно декорации менять – хоть в жизни, хоть на сцене. А бедному детдомовскому ребенку хочется покоя и стабильности!
Пьеро обреченно выслушал мою длинную тираду и глянул на меня довольно обиженно.
- Что-то я не въехал. Ты со мной ссоришься, что ли? Но, дорогая Буратина, я-то, в чем виноват? Один господин Иволгин расшатал твою нервную систему, а все шишки прилетели второму? Но почему?
- Потому, что не надо учить меня жить, – буркнула я.
- Ага! Лучше – «помогите материально». Но это не ко мне – а к дяде Ване с его фамильными брюликами. Пойду-ка я, пожалуй, на репетицию. Ваши девичьи страдания явно не по моей части. Не понимаю – откуда у людей время на все эти осенние депрессии? Я, например, сегодня работаю. И завтра – работаю. И послезавтра. И зима придет, а я снова, блин, работаю…
И продолжая обиженно бубнить, Петя выскочил из комнаты.
Я поняла, что напрасно его обидела. И только собралась поплакать, как домой вернулась довольная Ираида.
- ЧуднЫ дела твои, Господи! – сказала она, снимая с головы платок. – Икона-то наша, похоже, и впрямь – бесценна! Даже, если это не оригинал, а древний список. Подобную икону в начале прошлого века из монастыря украли. Вместе со Спасом Нерукотворным. Пропажа тогда взбудоражила всю страну и обсуждалась на самом высоком уровне, вплоть до императора Николая Второго. Но куда Матерь Божия подевалась – так никто и не узнал. Кто говорил – воры сожгли, кто – старообрядцам продали. А, может, и в коллекцию какую, попала… Понятное дело, что искали – но в революцию стало не до нее. А потом и вовсе – войны одна за другой случились. Так что, по чьим рукам сия икона пошла – никто сказать не может. Батюшка аж затрясся, как про нее услышал!
- А какая нам от этого «землетрясения» польза?
- Большая! Я батюшке твердые условия поставила. Мы храму – икону, а он нам – бумагу. Что претензий на домик наш не имеет. Даже, если это не «натурпродукт», а что-нибудь другое, то все равно – оклад богатый да старинный. Так что всем от обмена хорошо будет. Батюшка сказал, что он с епархией проконсультируется, а потом в гости к нам заглянет.
- Хм! А не получится, что вместо него к нам какие-нибудь шибко «верующие» братки нагрянут?
- Это вряд ли. У нас же Артемон со своим телевидением в дозоре теперь стоит. Надо, кстати, сходить – отнести творческой молодежи бутерброды и кофе. Ты тут без меня не вымрешь?
- Ну, вы же не шестьдесят лет будете отсутствовать, – улыбнулась я, припомнив ночной разговор. – И дайте мне уже молоток с гвоздями. А то я кормушку до Нового года не сделаю.
Обращаться с молотком и ножовкой я научилась еще в гарнизоне. А потом навыки свои не растеряла. Ибо, пользуясь своим «особым» положением, выпросила у директрисы разрешение ходить на уроки труда к мальчишкам в мастерскую. Так что за то время, пока Ираида кормила доблестных работников телевидения, я сгондобила из подручного материала вполне приличный домик. Благо ненужных реек и фанерок в доме нашлось великое множество.
Я с удовольствием осмотрела творение своих рук и побежала на улицу, чтобы немедленно осчастливить птичье население города такой замечательной «столовой». И выскакивая из подъезда, чуть не столкнулась в дверях с Ираидой. Довольная бабуся несла обратно пустой термос и тарелку из-под бутербродов.
- Ты куда это летишь? – удивилась она.
- Кормушку хочу поскорее повесить. Холода ведь наступают, а кто о бедных птичках позаботится? Вот я уже и крошек хлебных из дома захватила, и семечек.
- Дело хорошее, - одобрительно кивнула баба Ира. – Ты только не очень задерживайся там со своей кормушкой. Мы ж твой день рожденья праздновать собрались, не забыла?
- Э-э, нет, конечно, - промямлила я. – Сейчас вернусь.
И опрометью бросилась на улицу. Нужное мне дерево нашлось довольно скоро. Не высокое, но и не низкое, с удобно изогнутой ветвью. Я аккуратно повесила на нее кормушку, сыпанула вовнутрь приготовленное птичье «угощение». А потом, вместо того, чтобы быстренько вернуться домой, побрела по дорожке в направлении канала.
Внезапно вспыхнувшая радость по поводу удачно сделанного «домика» померкла, как краски заката, придавленные дождевой тучей. В мыслях у меня теперь царил сумбур, а на душе – тоска. И все из-за дурацкой ссоры с Петей. Зачем только я ляпнула ему эту идиотскую фразу «Не учите меня жить!»? Эллочка-людоедка, блин! А ведь он искренне пытался мне помочь. Встряхнуть как-то после болезни, поднять настроение. Пьеро мне столько добрых слов наговорил, а я… Свинья неблагодарная! А теперь он прибежит на мой, не менее дурацкий день рожденья, и как я буду смотреть товарищу в глаза? Еще и извиняться придется.
Но, что изменится, если даже я смогу попросить у Пети прощения? Вдруг он сделает вид, что простил, а сам в глубине души затаит обиду? Или не затаит, а просто не сможет общаться со мной по-прежнему? Вдруг, я уже что-то убила в наших толком не начавшихся отношениях? Тут я вспомнила грустно-насмешливые слова юноши о дядюшкиных брюликах, и мне сразу же захотелось взвыть подраненным волком! Неужели, Петя решил, что я оттолкнула его и устроила эту чертову ссору только из-за того, что внезапно вообразила себя богачкой, которой не нужен больше друг в лице бедного артиста? Как мне теперь объяснить ему, что на самом деле все не так?! Устав от груза печальных мыслей, я остановилась и оперлась на парапет. Вода в Крюковом канале стала совсем свинцовой. Пожухлые листья больше не плыли по ней золотыми корабликами, а уныло мотылялись вдоль гранита.
- Все. Я на осень уже посмотрела. Заносите мандарины и оливье, – буркнула я.
Но и собственная шутка не развеселила меня. Осознав, что улыбаться друзьям на празднике и строить из себя счастливую девочку будет выше моих сил, я сорвалась с места и, вытирая на ходу слезы, побежала в знакомом направлении. Сначала к метро, а потом – к зданию Московского вокзала. Прекрасно понимая, что бегство от проблемы – это не выход. И что Ираида, Лика, Жан Феликсович - и все остальные мои товарищи будут огорчены и обижены моим внезапным исчезновением.
- Да что ж я за человек такой?! – всхлипывая, бормотала я – Кормушку для птиц смастерила. А вот отношения с добрыми людьми, что меня окружают, рушу в один момент!
Я споткнулась о какую-то трещину в асфальте и чуть не полетела носом в лужу. Опомнилась и пошла уже спокойнее, продолжая горестно вздыхать:
- Почему не существует такой службы, в которую можно позвонить, рассказать, что нет настроения и как все плохо, а за тобой выезжает машина и возит тебя по ночному городу под любимую музыку? Почему именно на меня свалилась вся эта двухсотлетней давности история о трагической любви? Ох! А может мне и в Питер приезжать не следовало? Сидела бы у себя в Озерске, картошкой на рынке торговала. Зато жизнь была бы спокойной… как вода в гнилом болоте.
Растравив себя окончательно, я плюхнулась в зале ожидания на свободное сиденье и натянула куртку на голову, отгораживая себя от шумной толпы. Хотелось только одного: сжаться в комочек. Спрятаться от огромного холодного мира! Я сиротливо съежилась. И вдруг чьи-то горячие руки легли мне на плечи. Кто-то мягко, но решительно развернул меня к себе, отбросил с растрепанной головы капюшон. Я открыла заплаканные глаза. На меня внимательно и встревоженно смотрел сеньор Эстебан.
- Как вы меня нашли? – растерянно спросила я.
Испанец грустно покачал головой:
- Я почувствовал, что с тобой творился что-то неладное. И догадался, что искать тебя следует именно здесь.
- Вы догадались! - сердито буркнула я. – Опять догадки, загадки, разгадки… Я устала от всего этого! Сотни девушек приезжают учиться в Питер. Почему сбой системы случился на мне?! Зачем на мою бедную голову обрушились все эти жуткие чудеса?!
Я почти выкрикнула последние слова. Люди начали оглядываться на нас. Эстебан терпеливо и понимающе улыбнулся. Достал из кармана чистый платок и вытер мне слезы, как маленькой. Потом ласково погладил по плечу.
- Я ведь уже объяснял тебе, nieta. Именно в тебе воплотилась частица души той юной актрисы. Ты хрупкая и стойкая, сильная и нежная. А еще ты умеешь смеяться в лицо всем бедам и больше всего на свете ценишь верную дружбу. Думаю еще, что не последнюю роль в твоих видениях сыграло то, что ты выросла в приюте. Как и ребенок Реджины. Ты лучше других понимаешь, что такое жизнь и смерть. И знаешь – что душа вечна. Тебе известно, что даже линии на ладони меняются в зависимости от нашей силы воли противостоять судьбе…
Я помолчала немного, обдумывая сказанное. Потом спросила уже почти спокойным тоном:
- Ладно. Со мной, допустим, все ясно. Хотя я предпочла бы всего этого не знать. Потому, что Опыт - самый плохой учитель: он предлагает контрольную прежде урока. Но, тогда выходит, что Петя – прямой потомок той девушки-актрисы и ее возлюбленного?
- Так и есть – подтвердил испанец.
ГЛАВА 22. Все чередой исчезнет в бездне лет…
Мимо нас проносились люди с тележками и спортивными сумками. Кто-то тащил через зал огромный, как бегемот, чемодан. Кто-то шикал на соседа, мешающего ему слушать объявления диспетчера. Вокзал жил своей повседневной, шумной и торопливой жизнью. Более неподходящего места для разговора о чудесах и тайнах найти было трудно. Но мы продолжали негромкую беседу так, словно бы рядом не было ни души. Словно мы были отделены от этой пестрой суеты прозрачной невидимой стенкой.
- Но как к потомкам Реджины попала ее стеклянная роза?
Эстебан тяжело вздохнул:
- Ее положил в пеленки малыша сам Рикардо Фернандес. Предположив, что отец по этому знаку сможет найти и опознать своего ребенка. Он ведь не знал наверняка, погиб Петр Иволгин или нет.
- И мы не знаем! – неожиданно пронеслось у меня в голове. - В самом деле! Мне ведь «показали» только побег юноши. Ох! Да и с Реджиной – ничего непонятно. Осталась ли девушка жива после тяжелой болезни?
Я внимательно посмотрела на Эстебана. В его пронзительно-зеленых глазах светилось искреннее сочувствие, желание помочь бестолковой, запутавшейся в своих чувствах девчонке.
- Последний вопрос, - тихо произнесла я. – Кто вы такой, сеньор Монтойя? Признайтесь, наконец, вы – тот самый волшебник?
Он шуточно всплеснул руками.
- Сдаюсь! Мой ответ – да! Но скажу сразу, я не всесилен, как маги из детских сказок. Просто среди прочих моих умений есть способность открывать двери между Прошлым и Будущим. И я лично знаком с потомками многих людей, которых встречал двести лет назад. Это, впрочем, не мешает мне жить нашей сложной земной жизнью.И преподавать в Барселонском университете искусств. А еще я люблю путешествовать по иным мирам и планетам.
Эстебан наклонился ко мне и тихо прошептал:
- Знаешь, nieta, когда семьдесят пять лет назад я беседовал в Петрограде с будущим автором бессмертных «Алых парусов», он сказал мне: «Я всегда знал, что описанные мной волшебные города существуют на самом деле».
Он улыбнулся.
- Не зря дедушка называл тебя Сумасшедшей Звездочкой! Ты придумываешь себе всякие ужасы, убегаешь и плачешь вместо того, чтобы просто поговорить со своим другом и объяснить, что была немного не в себе из-за того, что ты пережила. Nieta, я скажу тебе, как человек, проживший долгую, бесконечно долгую жизнь! Мужчина и женщина, умеющие серьезно и честно разговаривать - лучшие психологи друг для друга. Да-да! Вся эта заумная психология отношений, которую зачем-то придумали в двадцать первом веке, совершенно не нужна, если с близким человеком можно открыто поговорить и прояснить происходящее. « Чего ты хочешь, чего я хочу, чем ты живешь, чем я живу, что ты от меня ждешь, что я от тебя жду» - простые и ясные вопросы, которые отметут половину всех проблем и обычных неурядиц.
- Вы и вправду думаете, что мне достаточно просто поговорить по душам с Петей? – прошептала я.
- Конечно! Нужно только набраться смелости, чтобы начать разговор. А теперь, Nieta, улыбнись, приведи себя в порядок и давай-ка вернемся домой. За праздничным столом вот-вот уже соберется вся наша семья.
- Какая это - семь..я? - чуть запнувшись, произнесла самое простое на свете слово. – Вы же знаете, что я - сирота. Простите, дорогой, «дедушка»! Но мне даже в наше родство верится с трудом.
- Да причем тут родственные связи?! – Эстебан не на шутку рассердился и даже пристукнул об пол своим знаменитым зонтиком. – Семья, это просто люди, которым ты нужен. В радости и горе, в мелочах или целом, они приходят в нужную минуту и остаются с тобой, несмотря ни на что. И твоя семья, nieta, это твои друзья! А что касается нашего с тобой родства, то тут, увы, я пока бессилен что-то доказать. Но могу сделать тебе маленький подарок ко дню рождения.
Испанец достал из недр бархатной куртки небольшую черно-белую фотографию. Мальчишки-подростки в свитерах и неуклюжих драповых пальто стоят плечом к плечу, вскинув знакомым жестом руки со сжатыми кулаками. No pasaran! «Они не пройдут!» Лозунг и символ антифашистского движения. Эстебан указал на парнишку в центре.
- Это Анхель. Фото было вложено в то самое письмо, которое чудом долетело в фашистскую Испанию из советского Ленинграда начала сороковых. Я вгляделась в не совсем четкое изображение. У мальчишки были слегка взъерошенные густые темные волосы. Оттопыренные уши. Узкое тонкое лицо, большие, глубоко посаженные глаза, нос с горбинкой и по-детски пухлые губы. В целом - ничего общего со мной! Но если вглядеться попристальнее…
Взгляд упрямый и твердый. А в глубине глаз – тревога и надежда. Твердо сжатый рот готов в любую секунду расплыться в озорной улыбке. У меня частенько бывает такое выражение лица. Еще один привет из Прошлого!..
Я бережно взяла старое фото.
- Спасибо, сеньор Эстебан…то есть, дедушка Эстебан. Знаете, вы правы. Совсем не важно, есть ли в нас хоть капелька родственной крови или нет. Русские летчики воевали за свободу Испании. Польская монашка спасла от смерти еврейского мальчика. А он – забрал меня к себе, когда я осталась одна на белом свете. Просто все мы - люди. И должны поступать по-человечески. Это единственное, что важно в нашем мире.
Дома, куда мы вскоре вернулись, дым стоял коромыслом. Ираида, как челнок сновала между своей квартирой и академика. Лика с Артемоном помогали ей, таская посуду и тарелки с чем-то пахнущим так заманчиво, что у меня аж в животе заурчало.
- Мы у Ваньки решили праздновать, - пояснила мне хозяйка на ходу. – Там попросторнее будет. Давай, переодевайся и садись скорей за стол. Все уже в сборе.
Эстебан поднялся наверх, а я пошла к себе, попутно размышляя, что бы такое надеть к праздничку из своего небогатого гардероба? Но не успела я придумать что-либо, как в дверь позвонили. На пороге стоял Пьеро. Вид у него был растрепанный, щеки горели, а на лице блуждала счастливая, но слегка обалделая улыбка. В руках юноша держал какой-то огромный толстый фолиант.
- Ты одна? – с ходу, вместо «здравствуйте» выпалил он. – Мне надо срочно тебе кое-что показать!
И, не дожидаясь моей реакции, сам влетел в квартиру, схватил меня за руку и притащил в гостиную. Хлопнул свой талмуд на стол, аж Мотька вздрогнула.
- Послушай, Петя, - помня совет Эстебана насчет «душевного разговора» промямлила я - Я тут тебе недавно каких-то глупостей наговорила…
- А? – рассеянно спросил юноша, торопливо листая принесенную книгу. – Каких еще глупостей? Черт! Закладка куда-то подевалась. Слушай, не вспоминай ерунду! Лучше посмотри сюда!
Он, наконец-то, нашел нужное место и ткнул в него пальцем.
- Да что за секретные материалы ты притащил? – поинтересовалась я.
- Энциклопедия по истории театра. Читай, говорю! Вслух!
Пожав плечами, я зачла обведенное карандашом место.
«В XVIII в. в условиях общего упадка Испании в основном развиваются жанры музыкального театра: сайнет, сарсуэла и другие. Наиболее популярный испанский драматург XVIII в. – Рамон де ла Крус, создавший в своих сайнетах (одноактных комедиях из народного быта) целую галерею характеров.
Во второй половине XVIII в. на испанской сцене раскрывается талант актера Педро Ориола, который воплощал на подмостках образы страстных, свободолюбивых героев, бросавших вызов насилию и деспотизму. Позже он,вместе с супругой Рейной Ориол, создаст свою собственную труппу, где будет и драматургом, и режиссером…»
- Ну, и что? К чему ты устроил мне этот экскурс в историю? Я дочитала абзац до конца и вопросительно посмотрела на Пьеро. Он опять как-то странно улыбнулся и негромко произнес, чеканя каждое слово:
- «Ориол» в переводе с испанского означает «Иволга». Уж ты-то должна это знать!
Я слегка вздрогнула. Страницы книги шевельнулись от случайного сквозняка, а мне показалось, что холодный ветер из Прошлого снова влетел в наш дом. По спине пробежала цепочка мурашек.
- Но это может быть простым совпадением, - борясь с отчаянной надеждой, прошептала я. – Мало ли в Испании Педров!
Карие глаза юноши вспыхнули еще ярче. Он произнес почти с мольбой:
- Ну, а если мы все-таки поверим, что это правда? Мы ведь можем предположить, что Петр Иволгин выжил!
- Каким образом? – вздохнула я. – Ты же сам видел, какая страшная погоня шла по его следам! С оружием, с собаками…
- Но я видел и кое-что другое! И ты видела! В тот самый миг, когда Петра настигли, началась снежная буря. Допустим, она разметала его врагов. Допустим также, что он пережил разгул стихии, добрался, как хотел, до Петербурга, а там его укрыли от властей друзья-актеры. Волков-то был целиком на стороне моего предка!
Петя в волнении зашагал по комнате.
- Дальше – что? Подложный паспорт – и бегство за границу. Финка-то всегда была рядом. Можно, в случае чего и по льду замерзшего залива добежать, благо зимы тогда стояли суровые. Ну, а доехать с севера до юга – уже дело техники. Петр добрался до Испании, разыскал любимую, открыл свой театр…
- И жили они долго и счастливо, - вздохнула я, - Ты сейчас пытаешься на ходу создать сценарий красивой сказки со счастливым финалом. Мне очень хочется в нее поверить! Но в жизни все бывает гораздо проще и печальнее.
Пьеро остановился. И бросил на меня какой-то странный торжествующий взгляд.
- Да я и сам понимаю, что звучит мой рассказ нереально. Только вот ведь в чем дело, дорогая Буратинушка! Когда я поступал на театральное, то проштудировал этот том от корки до корки. Не было там этой фразы про Педро Ориола! Она появилась только сейчас!!!!
Комната поехала у меня перед глазами. Я вцепилась в край стола, чтобы не упасть. Петя тут же подскочил ко мне, обнял за плечи, поддерживая, и взволнованно сказал:
- Регинка, не вздумай только опять в обморок валиться! Тут радоваться надо, что в нашей истории все хорошо закончилось. Я вздохнула. Ну как мне объяснить этому неисправимому романтику, что он, конечно же, ошибается?! И просто забыл текст энциклопедии. Что в реальной жизни не предусмотрены такие счастливые финалы? Что Прошлое нельзя изменить. Что… Я набрала воздуху в грудь… и поняла, что не скажу ни слова. Нельзя убивать надежду. Пусть даже призрачную. А кроме того… Мне и самой вдруг отчаянно захотелось, чтобы сказка, придуманная Петей на ходу, оказалась правдой. И вместо умных и трезвых слов я тихо сказала:
- Да-а… Похоже, мы все-таки «подкорректировали реальность» как говорил Эстебан. Жаль только, что своего сына Петр и Реджина так и не нашли… А вдруг нашли?! Потом, спустя много лет, когда, допустим, приехали в Россию на гастроли. Только он уже взрослый был и родину покидать не захотел…
Чувствуя, что опять начинаю на ходу сочинять исторический роман, я торопливо замотала головой и воскликнула:
- Все! Хватит с меня на сегодня чудес! Идем праздновать, меня уже гости, наверно, заждались!
- Идем, милая Буратинушка! – тут же дурашливо подхватил мой кавалер. – Надеюсь, бедного артиста накормят горячей похлебкой с чесноком? А то у меня после всех репетиций просто жуткий аппетит разыгрывается!
Потом был праздник. Веселый, долгий, шумный. Жан Феликсович под аккомпанемент Эстебана на рояле исполнил в мою честь куплеты месье Трике из оперы «Евгений Онегин», заменяя везде bell Tatiana на bell Regina. Испанец тоже исполнил нечто бравурное, а под конец даже сплясал фанданго. Лика торжественно вручила мне нечто имеющее отдаленное сходство с женской сумочкой. Огненно-красное, большущее, усаженное неизменными бантиками и стразами. Я восторженно поблагодарила подружку, попутно решив, что буду носить с собой этого монстра только в самое темное время суток, засунув в него гантель. Хотя внешний вид этой «сумочки» должен свидетельствовать о странностях ее хозяйки и отпугивать злодеев за десять кварталов. Артем подарил мне красивую бутыль армянского бальзама на семи травах, строго наказав при этом:
- Больше нэ болэй!
После именинного пирога дядя Ваня опять сел за рояль и начались танцы. Эстебан плясал с Ираидой, а мы – со своими мальчиками, то и дело обмениваясь кавалерами. Правда, во всех этих вальсах, танго и фокстротах я разбиралась мало. Но импровизация получилась веселая. Далеко за полночь праздник закончился, и мы с ребятами решили прогуляться по ночному городу. Ветер стих, облака разошлись, и на небо выплыла огромная круглая луна. Лунный свет и золотое сияние фонарей бликами играли на фасадах дворцов, искрящимися дорожками бежали по воде каналов. Петя задумчиво произнес:
- Ночь – самое время мечтать!
- И о чем же ты мечтаешь? – улыбнулась я
Лика и ее джигит тактично отстали. Теперь мы с юношей стояли вдвоем у канала Грибоедова. На том самом месте, где началась моя история.
- Чтобы в нашей жизни чаще случались Карнавалы Чудес! – улыбнулся в ответ Пьеро. - Когда обычное и необычное меняются местами. Утро может начаться со звездопада; ваш, всегда чопорный, начальник может пуститься при виде вас в пляс, а из-за каждого угла за вами будут подглядывать сиреневые зайцы. В этот день во всех окнах могут плясать солнечные крокодилы, и к вечеру обязательно зажгутся лунные фонарики, и каждый из нас получит персональное приглашение на званый ужин. Даже если этот ужин – семейный! А еще я хотел бы, чтобы ты танцевала со мной в этот день, как сегодня. Чтобы улыбалась легко и беспечно, и твоя рука лежала в моей руке.
И он ласково пожал мою чуть замерзшую ладошку. И снова поцеловал меня в щеку, только на этот раз гораздо нежнее.
- Ты улыбаешься – прошептала я. – Мне… Хотя вчера я так обидела тебя. Знаешь, кто ты? Ты - настоящая скала спокойствия, о которую разбиваются волны моего гнева, разлетаясь на капли и стыдливо откатываясь назад.
Петя покачал головой. И привлек меня к себе.
- Сейчас мне хочется спросить самого себя: где же мы были раньше, почему не встречали друг друга? Но ты лучше меня знаешь, что раньше нас и не было, это были не мы. Выходит, мы работали над собой как скульпторы, чтобы теперь стать одной композицией из двух составляющих.
- Да! – подхватила я. - Мы были кусочками паззла, разбросанными небрежно по городам. Но, наконец, забрали недостающие элементы себя у тех, кому мы никогда не были нужны. Я улыбаюсь тебе... И хочу, чтобы ты тоже светился от моего счастья. Спасибо, что дал мне возможность вспомнить это волшебное чувство.
Петя обнял меня еще крепче. И бережно коснулся поцелуем моих губ… У меня опять слегка закружилась голова. Все-таки - первый в жизни поцелуй! На глазах почему-то выступили слезы. И мне показалось, что там, на другой стороне канала, в радужном сиянии огней и лунных бликов так же стоят, держась за руки, двое в старинных одеждах. И смотрят друг на друга, не в силах оторвать взгляда. Но уже через мгновение, пролетевшее по мостовой такси, развеяло красивое видение. Мы, не спеша, возвращались домой. Я слегка озябла, юноша укутал мои плечи своим длинным шарфом. Он шел, грея мои ладони - в своих, и, волнуясь, говорил:
- Знаешь, Баратынский написал однажды в минуту отчаянья :«О, все своей чредой исчезнет в бездне лет! На всем один закон – закон уничтоженья…» Может быть, великий поэт и был прав. Но только не здесь, не сейчас! И не в этом городе! После всех пугающих и прекрасных событий, что мы пережили, я еще отчетливее понимаю: ничего не исчезает! Те, кого мы любили, и кто ушел навсегда – остались рядом с нами. Только протяни руку, мысленно позови их, и они откликнутся на твой зов. И придут на помощь, и принесут тепло и исцеление. Но ведь и мы в свою очередь можем стать для кого-то таким же светом и радостью! Как мы сумели помочь влюбленным из далекого прошлого…
Он смущенно осекся и бросил на меня виноватый взгляд.
- Прости. Я опять начинаю болтать о всяких мистических вещах. Наверно, я снова испугал тебя? Ты же говорила, что для тебя в жизни самое главное – покой и стабильность. Тебе ведь и так пришлось испытать в жизни столько недоброго!
- Глупость я тогда ляпнула. Забудь! – решительно ответила я, останавливаясь у подъезда и положив руку юноше на плечо:
- А что касается стабильности, давай вспомним слова незабвенной Пеппи Длинный чулок! Жизнь детей должна идти по строго заведенному порядку. А главное, чтобы этот порядок завели они сами. Утром – чудо, днем приключение, вечером – путешествие на машине времени. Вот такая стабильность – по мне!
И я сама поцеловала юношу в щеку.
ЭПИЛОГ. И души в дом с небес вернулись…
Я стою у окна и смотрю, как легкие снежинки медленно ложатся на кружево ограды и на серую, подернутую хрупким ледком поверхность Крюкова канала. На календаре уже середина декабря. В витринах магазинов призывно мигают разноцветными огоньками елки, возвращая в детство взрослых и зажигая ответные искорки радости в глазах малышни. За эти три месяца и город, и дом, где я теперь живу, и люди, его населяющие, стали мне еще ближе и роднее. Может быть, еще и потому, что вместе мы преодолели столько трудностей и победили всех врагов.
Все закончилось хорошо. Наш Театр Восставших Марионеток все-таки добился своего: нас оставили в покое. Дуремар куда-то пропал, а Карабас – пошел под следствие и сидит под арестом, дожидаясь приговора.
Обнаруженная в «тайной комнате» икона – оказалась «списком», но все равно каким-то древним и редким. Так что епархия на радостях выдала нам заветную «индульгенцию» и от претензий отказалась. На проценты от найденного клада дядя Ваня выкупил не только вторую половину дома, но и землю на которой он стоит. Историческую ценность за особнячком не признали, но и расселять его передумали. Так что наши старушки теперь в Ночной Дозор не ходят. А я, как уже говорила, осталась жить у Ираиды. Была, правда, идея купить для меня квартирку, но я категорически отказалась. Слишком много теплых воспоминаний связано с этим домом. И мне не хочется с ним расставаться. Тем более что Лика с Артемоном таки поженились и поселились у Жана Феликсовича. И теперь зимними вечерами мы бегаем друг к другу в гости, болтаем, пьем чай. Молодожены бесконечно счастливы, а добрейший дядюшка Жанно уже вовсю мечтает о внуках.
Маменька моя, кстати, внезапно опомнилась. И даже выслала целую делегацию из моих смутных братьев, дабы со мной помириться. Но я отказалась. Сказала, что приятно, конечно, когда у человека просыпается совесть, но мне не о чем говорить с абсолютно чужой женщиной. Так что, звиняйте хлопцы, но живите с ней сами. Ираида радостно выставила их за дверь, а дядя Ваня только молча покачал головой. Наверное, хотел сказать, что я совершаю ошибку. Но никакой ошибки нет, потому, что у меня уже есть семья. Да и сложно пытаться оправдывать ожидания духовно малознакомых людей… Если с человеком нет взаимного обмена интересами, душевным теплом и общего дела, а только жалобы и потребительское отношение - лучше сразу все поставить на правильное место.
Странно все-таки жизнь устроена. Вот дедушки Сёмы, к примеру, давно нет, а я часто вспоминаю наши разговоры, переживаю заново каждое слово... Воспоминания заканчиваются, а чувства и энергия человека, остаются вокруг и внутри меня. Кстати, у меня на ладони внезапно появилась двойная линия ангела-хранителя. Ну, с первым-то все понятно, а кто второй? Не иначе – мой ненастоящий родственник из далекой южной страны…
Сеньор Эстебан вернулся в свою Барселону. Провожая его на самолет, я даже всплакнула немного. Но долго не грустила. Потому что Жан Феликсович клятвенно обещал сеньору Монтойе, что мы с ним непременно навестим его в Испании следующим летом. Не все ведь денежки от клада в уплату за дом пошли! Так что, похоже, в будущем меня ждет волшебное путешествие в заморские края. Прощаясь, Эстебан подарил мне на память ту самую гравюру с шекспировской девушкой. Теперь ломаю голову – что мне с этим шедевром делать? То ли – на стенку в своей комнате повесить, то ли в сейф убрать – от греха подальше? На стене у меня и так уже висит фотография испанских мальчишек. Петя этот подарок одобрил. Говорит, что с таким «оберегом» никакое зло в наш дом не войдет…
Мы с ним дружим по-прежнему, часто встречаемся, гуляем по ночному Питеру. Но оба пока не знаем – станут ли наши отношения чем-то большим, чем теплая дружба? С Петей мне удивительно легко говорить о самых разных вещах и не скучно молчать вдвоем. А еще в голос смеяться над нелепостями жизни и грустить, уткнувшись носом в родное плечо. С ним рядом я могу быть позволить себе быть самой собой. Но ведь, если мы можем вместе смеяться, признавая друг в друге тех, кто мы есть на самом деле, а не тех, кого придумало наше сердце, это, наверно, и есть самый добрый знак того, что близость состоялась? Пока я не знаю ответа на этот вопрос.
Неспешное течение моих мыслей перебивают веселые крики и возня в скверике. Артемон тащит огромную пушистую елку, а Лика, хохоча, пытается ему помочь, но больше мешает. Скоро это лесное чудо встанет в большой гостиной дяди Вани. Мы зажжем на колючих ароматных лапах старинные витые свечи. И все вместе соберемся за праздничным столом, как в добром английском романе. Сеньор Эстебан поздравит нас по скайпу, часы пробьют двенадцать, и я загадаю желание.
Какое же? Наверное, я просто пожелаю счастья всем, кто встретился на моем пути. Я бесконечно благодарна людям добрым, честным и мудрым. Сам по себе человек редко меняется. А я ведь могла стать совершенно другой – наследственность-то никуда не денешь. Но вот встретила друзей, и моя жизнь чудесным образом изменилась. Значит, и я смогу когда-нибудь кому-то вот так же помочь. Всегда думаю об этом, когда теряю надежду на то, что могу что-то исправить в этом мире.
А еще мне хочется верить, что историю Регины и Петра я все-таки, непонятным образом, переписала…
Беду чужую пью, как яд, и не могу остановиться. И сердцу хочется разбиться о незнакомый прежде взгляд. В нем, как горящая свеча, сияет отблеск прошлой муки. Так ожидание разлуки дрожит на кончике меча.
О, этот плач чужой души, Судьбой растянутой на пяльцы! Там жизнь ломает наши пальцы, как злой щенок, карандаши. А сердце – птицей на траве, расправить не умеет крылья. И путь печали и бессилья Смерть вышивает по канве.
Как рана в сердце глубока, как путь нелегок до Парнаса! Кто осенен крылом Пегаса, тот мечен лезвием клинка. Но неприметны узелки, нас, повязавшие навеки, И слов текут неспешно реки, как кровь из раненой руки.
Беду чужую пью, как яд. И облака – перевернулись. И души в дом с небес вернулись, и с фотокарточек глядят…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
