Гордость мисс Хартвелл.
Пролог.
Хэмпшир, Англия. Сентябрь 1815 года.
В начале сентября окрестности Лэнгли ещё сохраняли летнюю зелень. На пастбищах между живыми изгородями пасся скот; за убранными полями, на пологих склонах, росли дубы и вязы. По утрам над низинами стоял туман, а к вечеру становилось достаточно прохладно, чтобы дамы, собравшиеся на прогулку, возвращались с порога за шалями.
Деревня находилась в стороне от большой почтовой дороги. Здесь было несколько десятков домов, церковь, лавка, кузница и постоялый двор, где останавливались преимущественно люди, которым предстояло ехать дальше. Новые лица появлялись редко; новые суждения о старых знакомых — гораздо чаще. Жители знали, кому принадлежали окрестные земли, сколько дочерей подрастало в каждом семействе и чьё состояние было несколько меньше, чем можно было предположить по числу лошадей.
О делах соседей говорили с той свободой, какую обыкновенно позволяют себе люди, вполне уверенные, что руководствуются исключительно участием.
Мисс Хартвелл вызывала это участие уже не первый год. Ей исполнился тридцать один год; она была хороша собой, образованна и достаточно обеспечена, чтобы не искать в замужестве средства к существованию. Последнее обстоятельство знакомые признавали благоприятным, пока не замечали, что сама Эмма придерживается того же мнения. Тогда независимость становилась упрямством, разборчивость — гордостью, а спокойное нежелание обсуждать очередного вдовца принималось за признак характера, с которым порядочному мужчине будет нелегко ужиться. Впрочем, никто не сомневался, что такой мужчина непременно найдётся, если мисс Хартвелл наконец станет благоразумнее.
Дом молодой женщины располагался в полумиле от Лэнгли. Небольшое кирпичное здание, сад, несколько полей и два арендаторских домика составляли владение, которое тётка оставила племяннице в полную собственность. Доход от земли и небольшого капитала позволял вести скромное хозяйство, содержать необходимую прислугу и не обращаться к родственникам за деньгами.
После смерти отца в 1811 году Эмма поселилась здесь окончательно. Мать умерла несколькими годами прежде; младшая сестра уже была замужем, а брат находился при полку. Родительскую опеку пришлось заменить собственными решениями — сначала неуверенными, потом всё более обдуманными.
За четыре года хозяйка научилась проверять счета, договариваться о ремонте, разбираться в арендной плате и отказывать в расходах, которые не могла себе позволить. Не всё удавалось с первой попытки. Иногда приходилось платить за доверчивость, иногда — признавать, что старый садовник лучше понимает, когда следует обрезать яблони. Но постепенно мисс Хартвелл приобрела уверенность, основанную на опыте, а не на привычке считать себя правой.
С прислугой она обходилась ровно, от арендаторов требовала исполнения обязательств, однако умела отличить несчастье от нерадивости. Если у фермера болела жена, могла подождать с платой; если деньги тратились в трактире, разговор получался значительно менее приятным.
Соседи охотно признавали доброту мисс Хартвелл, хотя её независимость одобряли далеко не все. У Эммы были светлые волосы, мягкие черты лица и зелёные глаза с карим оттенком. В обществе молодая женщина держалась сдержанно: внимательно слушала, отвечала без поспешности и не стремилась привлечь к себе внимание. При первом знакомстве её нередко считали застенчивой. Тем больше удивлялись, когда учтивая собеседница спокойно возражала человеку, привыкшему к безусловному согласию, и не меняла своего мнения лишь потому, что его не одобряли.
С близкими Эмма становилась оживлённой и разговорчивой. Она умела так пересказать беседу за соседским обедом, что Марианна не могла удержаться от смеха. Отец любил её меткие замечания, а тётка напоминала, что не всякую удачную шутку следует повторять в обществе. К этому совету мисс Хартвелл прислушивалась: ей нравилось смешить сестру, но обижать людей ради общего веселья она не хотела.
Писем Уильяма Хартвелла Эмма ждала с нетерпением, которое старалась скрывать от посторонних. Старший брат служил за границей; к тридцати четырём годам он дослужился до майора и привык сообщать о собственных затруднениях значительно меньше, чем расспрашивать о чужих. О себе писал, что здоров. От сестёр требовал подробностей и не удовлетворялся общими уверениями в благополучии.
Брату мисс Хартвелл доверяла. Она откровенно писала ему о своих заботах, зная, что Уильям отнесётся к ним серьёзно и постарается помочь. Она могла попросить совета и даже пожаловаться на усталость, не опасаясь, что при следующем семейном обеде об этом узнают все родственники. Уильям серьёзно относился к её заботам, хотя далеко не всегда одобрял принятые решения. Эмма, в свою очередь, позволяла себе возражать майору с той свободой, которой за годы службы он едва ли мог ожидать от подчинённых.
Марианна Лейси жила поблизости и охотно навещала сестру, по обыкновению вместе с детьми. В двадцать восемь лет она считала своё замужество счастливым и говорила о Генри с теплотой даже тогда, когда собиралась на него пожаловаться. Хорошенькая, с золотисто-рыжими волосами и тёмными карими глазами, младшая сестра была непосредственнее Эммы: легко знакомилась, быстро привязывалась к людям и болезненно переживала всякую семейную размолвку.
Ради разговора с Марианной Эмма охотно откладывала и книгу, и хозяйственные счета. За чаем сёстры обсуждали семейные новости, вспоминали детство и спорили о прочитанных романах. Младшая охотнее сочувствовала влюблённым героям; старшая находила, что сильные чувства не освобождают человека от ответственности за свои поступки. Убедить друг друга удавалось редко, зато разговоры затягивались надолго. Даже прощаясь, Марианна нередко задерживалась у двери, вспомнив ещё что-нибудь, о чём непременно хотелось рассказать сестре.
Лишь о разорванной помолвке сёстры говорили редко. Марианна не расспрашивала первой, а Эмме по-прежнему было больно вспоминать, с какой уверенностью она когда-то связывала своё будущее с Чарльзом Денби.
Весной 1809 года, в двадцать пять лет, мисс Хартвелл приняла его предложение. В первые дни после помолвки она порой улыбалась посреди самого обыкновенного занятия, вспомнив, что скоро станет его женой. Ей хотелось делиться с Чарльзом даже незначительными новостями; принимаясь за новую книгу, заранее представляла, что расскажет ему о прочитанном. Теперь можно было открыто говорить о будущем, строить общие планы, не смущаясь собственной надежды. Эмма любила его и верила, что любима.
Когда жених впервые попросил отложить свадьбу, она согласилась без обиды. Денежные затруднения могли случиться с каждым; требовать немедленного брака, зная о его тревогах, казалось несправедливым. Мисс Хартвелл даже старалась держаться веселее, чтобы Чарльз не чувствовал себя виноватым перед ней.
Затем тяжело заболел отец. Эмма проводила возле него долгие часы, читала вслух, помогала принимать лекарства и ночью вставала при малейшем зове. О свадьбе в ту пору почти не думала. После похорон, в 1811 году, предстояло соблюдать траур, и готовность Денби подождать она приняла с благодарностью. Потеряв отца, особенно дорожила его посещениями. Иногда достаточно было услышать знакомый голос, чтобы с трудом удерживаемые слёзы выступили на глазах; при нём позволяла себе плакать, уверенная, что он поймёт.
Но траур окончился, а определённого дня свадьбы они так и не назначили. Чарльз находил новые причины повременить. Поначалу Эмма внимательно выслушивала объяснения и обсуждала возможные затруднения; позднее ей всё труднее было задавать вопросы, на которые так хотелось получить иной ответ.
Порой после очередного разговора приходилось опускать глаза, чтобы жених не заметил, чего стоило сохранить спокойствие. Она уже представляла, как сообщит Марианне дату венчания, как напишет брату, попросит приехать, — и снова следовало отложить эти простые радости. Обижаться на Чарльза не хотелось. Молодая женщина убеждала себя, что ему тоже нелегко, и стыдилась собственного нетерпения.
Так миновало пять лет. За это время Эмма научилась осторожнее говорить об их планах при знакомых, но самой себе всё ещё обещала: ещё немного. Денби по-прежнему называл её своей будущей женой, и всякий раз ей становилось легче. Усомниться в его намерениях означало бы допустить, что человек, которому она доверила столько надежд и горестей, не был с ней искренен. К этому мисс Хартвелл не была готова.
Летом 1814 года выяснилось, что Денби уже несколько месяцев поддерживал связь с другой женщиной. Он просил прощения, подтверждал намерение жениться и, по-видимому, ожидал, что этого окажется достаточно. Когда мисс Хартвелл разорвала помолвку, упрекнул её в гордости. Некоторым знакомым такое объяснение показалось убедительным: признать Эмму слишком требовательной было удобнее, чем пересмотреть мнение о приятном молодом человеке.
На расспросы мисс Хартвелл отвечала коротко и учтиво, стараясь переменить предмет разговора. Рассказывать знакомым о неверности Денби, выслушивать их догадки, а затем встречать сочувственные взгляды ей было невыносимо. Особенно тяготила мысль, что после такого разговора её несчастье станут обсуждать за другим чайным столом, уже без неё.
Наедине с собой сохранять спокойствие было труднее. Эмма вспоминала, как радовалась его приездам, как перечитывала письма, как защищала Чарльза, когда близкие выражали недовольство затянувшейся помолвкой. Тогда ей казалось, что она лучше других знает любимого человека. Теперь приходилось гадать, в каких разговорах он был искренен, а когда уже обманывал. От этого мучительного сомнения не удавалось избавиться даже при воспоминании о самых счастливых днях.
Марианна знала о бессонных ночах и замечала, каких усилий сестре стоили обычные визиты. Уильяму Эмма сообщила о разрыве лишь после того, как смогла спокойно изложить случившееся. Написала, что решение окончательное, и попросила за неё не тревожиться. О том, как тяжело давалось это решение, в письме почти ничего не было.
За прошедший год стало легче. Она снова могла читать целый вечер, не обнаруживая, что почти ничего не запомнила, искренне радоваться приезду племянников и смеяться над тем, что прежде непременно рассмешило бы. Но предложение познакомиться с очередным подходящим джентльменом всё ещё вызывало желание поскорее закончить разговор.
Мисс Хартвелл не разуверилась в любви настолько, насколько полагали соседи. Ей по-прежнему хотелось семьи, детей и близости, при которой не приходится угадывать, правду ли тебе говорят. Именно поэтому согласиться на меньшее она не могла.
Одним из немногих занятий, о которых Эмма рассказывала неохотно, было писательство. Ещё при жизни отца она начала записывать небольшие истории; теперь составляла очерки о провинциальном обществе, иногда смешные, иногда более серьёзные, чем намеревалась вначале. Материала хватало. Дамы, презиравшие расчётливые браки до тех пор, пока речь не заходила об их дочерях; джентльмены, высоко ценившие скромность в людях, которым собирались оказывать благодеяния; знакомые, сообщавшие чужую тайну исключительно ради того, чтобы осудить сплетников, — все они были Эмме хорошо известны. Имена в рукописях менялись. Марианна всё равно узнавала соседей.
— Ты надеешься, они не поймут, о ком написано?
— Я надеюсь, что каждый узнает кого-нибудь другого.
Издателю мисс Хартвелл пока ничего не отправила. Желание увидеть свои сочинения в печати было слишком сильным, чтобы легко отнестись к возможному отказу. Поэтому рукописи исправлялись снова, а решение откладывалось под вполне убедительным предлогом, что торопиться незачем. До недавнего времени молодая хозяйка могла позволить себе такую неспешность.
Весной 1815 года обнаружилось, что Генри Лейси неудачно вложил деньги в торговое предприятие и не способен своевременно расплатиться с кредиторами. Сначала затруднение представлялось временным. Потом выяснилось, что свободных средств почти не осталось, а нового займа без надёжного обеспечения ему не дадут.
Уильям прислал сколько мог. Эмма тоже помогла деньгами, однако этого оказалось недостаточно. После разговоров с зятем и консультации с поверенным старшая сестра согласилась получить заём под залог своего владения. Предполагалось, что Генри продаст долю в предприятии и до осени вернёт необходимую сумму.
Мисс Хартвелл понимала риск. Согласиться заставила не уверенность в деловых способностях зятя, а вид Марианны, с трудом удерживавшей слёзы при разговоре о детях. Отказать сестре, зная, что другого выхода пока не нашли, она не смогла.
Деньги предоставил сэр Бартоломью Уитклифф, состоятельный баронет, принимавший деятельное участие в приходской благотворительности. Он охотно помогал людям, которые признавали его рассудительность, и несколько хуже относился к тем, кто имел обыкновение задавать дополнительные вопросы. Мисс Хартвелл принадлежала ко второй категории.
К сентябрю предполагаемая продажа всё ещё не состоялась. Объяснения Генри становились пространнее, письма Марианны — короче. Эмма впервые всерьёз задумалась о том, что ради спасения сестринского семейства могла лишиться собственного дома.
В это же время в окрестности Лэнгли приехал полковник Эдвард Эшфорд. Ему было тридцать восемь лет. После июньского сражения при Ватерлоо и нескольких недель лечения он получил отпуск и принял приглашение тётушки, миссис Пембертон, пожить у неё в Хэмпшире. Полковник рассчитывал восстановить здоровье; родственница, совершенно соглашаясь с необходимостью покоя, собиралась познакомить племянника со всеми достойными семействами в округе.
Состояние Эшфорда позволяло не думать о выгодной женитьбе. В Лэнгли, едва узнав о его приезде, сочли это обстоятельство особенно многообещающим. Высокий, темноволосый, с голубыми глазами и сдержанными манерами, военный производил благоприятное впечатление, хотя не всегда поддерживал беседу так охотно, как хотелось собеседникам. Каштановые волосы у висков уже немного поседели. Ранение причиняло неудобства, о которых сам он говорил лишь тогда, когда его прямо спрашивали.
Эдвард был образован, привык к ответственности и редко давал обещания, в исполнении которых сомневался. Но многолетняя привычка распоряжаться не исчезала после того, как он снимал мундир. Заботясь о близких, полковник порой принимал собственное представление об их благе за достаточное основание решать за них.
После гибели младшего брата эта уверенность стала даваться труднее. Некоторые прежние разговоры теперь хотелось повторить — с большим терпением и меньшей готовностью наставлять. Такой возможности уже не было.
С майором Хартвеллом Эшфорд был знаком по службе и слышал от него о сёстрах. Познакомиться с ними лично полковнику ещё не доводилось. В Хэмпшире же о старшей заговорили соседи, причём отзывались о мисс Хартвелл столь по-разному, что трудно было понять, чем она заслужила и похвалы, и неодобрение.
Одни находили её умной, другие — слишком уверенной в своём уме. Одни хвалили независимость, другие сетовали на отсутствие уступчивости. В доброте, кажется, сходились все, хотя и здесь непременно прибавляли, что характер у молодой женщины непростой.
Эмма о полковнике пока не знала ничего. Её занимали хозяйственные расчёты, тревоги сестры и необходимость просить об отсрочке человека, перед которым особенно не хотелось оказаться обязанной.
Ни знакомства, ни ухаживаний мисс Хартвелл не искала. Эшфорд также не связывал свой приезд с матримониальными намерениями. Для окрестных семейств это, разумеется, не имело решающего значения.
Оба привыкли доверять собственному суждению. Ни у одного пока не было причины предполагать, что именно в этом отношении им вскоре придётся проявить особенную осторожность.
Глава 1. О пользе дурной репутации.
Хэмпшир, 18 сентября 1815 года.
Миссис Эллисон принадлежала к числу хозяек, которые, приглашая соседей на ужин, рассчитывают устроить нечто большее, чем приятный вечер. Угощению уделялось должное внимание, беседе — ещё большее, однако особенного удовольствия следовало ожидать в том случае, если двое гостей впоследствии пожелают видеться без содействия хозяйки. Тогда можно было с полным основанием считать себя полезной обоим семействам и при случае напоминать об этом.
Мисс Хартвелл приняла приглашение ещё на прошлой неделе. Она любила общество Эллисонов: хозяин был добродушен, дочь хорошо пела, а с матерью можно было приятно побеседовать, пока разговор не касался чужого замужества. Впрочем, Эмма уже научилась менять эту тему достаточно учтиво, чтобы не обижать собеседницу, и достаточно решительно, чтобы не выслушивать очередного совета.
Ужин был назначен на вторник. В понедельник утром молодая женщина сидела за письменным столом, проверяя хозяйственную книгу перед приходом управляющего. Рядом лежали несколько писем и две страницы рассказа, написанные накануне. Рукопись пришлось прикрыть чистым листом: стоило перечитать хотя бы один абзац, и вместо счетов она принялась бы исправлять собственные фразы.
По обыкновению мисс Хартвелл справлялась с записями быстро. Сегодня подсчёты заняли больше времени. Починка ограды обошлась дороже предполагаемого; предстояло ещё заменить разбитое стекло в оранжерее и привести в порядок крышу у Картеров. После недавних дождей откладывать эту работу было нельзя. Эмма вновь проверила остаток денег. Ошибки не оказалось. До срока уплаты долга оставалось одиннадцать дней, а Генри по-прежнему не сообщал, когда пришлёт обещанную сумму.
Она достала последнее письмо зятя. За несколько дней молодая женщина успела выучить наизусть его уверения в благополучном исходе сделки; от этого хотелось верить им всё меньше. Теперь ей было бы довольно одной строки с точной датой платежа.
Когда доложили о мистере Грее, хозяйка убрала письмо и пригласила управляющего войти. Тот поздоровался, занял предложенный стул и положил перед ней смету.
— Плотник осмотрел дом? — спросила мисс Хартвелл.
— Да. Вчера, мисс. Я ездил вместе с ним. У стены сгнило стропило, придётся менять.
Молодая женщина просмотрела смету и задержалась на итоговой сумме.
— Восемь гиней?
— За материалы и работу, мисс. Плотник говорит, что дешевле не возьмётся.
С заменой стропила спорить не приходилось. Покупки для себя придётся отложить.
— Пусть приступает, как только сможет. Пока привезут материалы, нужно прикрыть повреждённое место. Наверху спят дети.
— Картер обещал уплатить аренду на будущей неделе.
— После болезни жены у него едва ли осталось достаточно денег. Я подожду до конца месяца. Только скажите ему определённо: крышу починят в любом случае.
Управляющий кивнул и убрал счёт в папку. Мисс Хартвелл попросила сообщить, когда начнут работу, и проводила посетителя до двери.
Вернувшись к столу, молодая женщина вычеркнула из списка ближайших покупок ткань для зимнего платья. Тёмно-синюю шерсть она присмотрела ещё в августе и успела представить себе отделку. При других обстоятельствах восемь гиней не заставили бы её отказаться от покупки. Но к двадцать девятому сентября следовало вернуть восемьсот фунтов с процентами. Мисс Хартвелл закрыла книгу.
— Надеюсь, ты не собираешься обедать за этим столом, — сказала вошедшая миссис Фостер.
— До обеда ещё далеко.
— Тем лучше. Значит, у тебя есть время позавтракать.
Тётушка поставила рядом чашку свежего чая и взглянула на рукопись.
— Это продолжение?
— Да. Только я ещё не решила, показывать ли его вам.
— Ты опасаешься, что я опять рассмеюсь в неподходящем месте?
— В прошлый раз вы смеялись над признанием в любви.
— Он слишком долго объяснялся. Я начала понимать, почему дама сомневается.
Племянница не удержалась от улыбки. Миссис Фостер, младшая сестра её матери, после своего вдовства подолгу гостила в Хартвелл-Лодже. Для Эммы её присутствие давно стало привычным: утром слышать шаги на лестнице, вечером находить в гостиной отложенное шитьё, за обедом обсуждать что-нибудь помимо расходов. Тётушка занимала комнату с окнами в сад и упорно отказывалась переезжать в более просторную.
— Ты ведь не забыла о завтрашнем ужине у Эллисонов? — спросила вдова.
— Конечно нет, тётушка. Я уже приготовила платье.
— Прекрасно. Полковник Эшфорд тоже приглашён.
Мисс Хартвелл отставила чашку. С полковником ей ещё не доводилось встречаться, но намерения тётушки были слишком очевидны.
— Вы упомянули полковника потому, что он не женат? — спросила Эмма.
— Он действительно холост. Но я подумала, что тебе будет приятно завести новое знакомство.
Миссис Фостер говорила с самым невинным видом. Племянница едва удержалась от улыбки.
— Я буду рада приятному знакомству, — сказала Эмма. — Только, пожалуйста, не позволяйте миссис Эллисон строить предположения, если я поговорю с ним дольше пяти минут.
— Обещать, что она ничего не предположит, я не могу. Но постараюсь, чтобы при тебе она этого не высказала.
— За такую услугу я буду вам особенно благодарна.
Разговор прервала горничная, принёсшая почту. Верхнее письмо было из Франции; узнав почерк брата, Эмма тотчас развернула лист. Уильям сообщал, что здоров и пока остаётся при полку. Для Эмили он выбрал книгу, а для Артура собирался привезти кораблик, но опасался, что племянник к тому времени предпочтёт кавалерию. В конце майор просил сестёр не скрывать домашних затруднений и предупреждал, что после возвращения всё равно о них узнает.
Письмо перешло к миссис Фостер. После июньских известий Эмма тревожилась при каждой задержке почты; теперь хотелось подождать, пока тётушка дочитает, и самой снова взглянуть на первые строки.
Второе послание отправили из Бата. Марианна предупреждала, что приедет сегодня с детьми.
«Не беспокойся о нашем размещении: мы согласны на любую комнату. Генри пока останется здесь. Мне необходимо поговорить с тобой».
Обыкновенно сестра начинала с детских новостей и лишь затем переходила к цели письма. Теперь не упомянула даже, надолго ли собирается приехать.
— Что случилось? — спросила вдова.
— Пока не знаю. Нужно приготовить гостевую спальню и детскую.
Хозяйка позвонила горничной и распорядилась приготовить комнаты. До приезда сестры оставалось несколько часов; расспросить её раньше не было никакой возможности.
***
Коляска появилась после полудня. Эмили заметила тётку на крыльце и принялась махать обеими руками. Рядом Марианна придерживала уснувшего Артура. Дождавшись, пока лакей откроет дверцу, мисс Хартвелл подошла к экипажу. Эмили тотчас протянула к ней руки и, едва ступив на гравий, обняла за талию.
— Тётя Эмма! А ты достанешь мне свою книгу с картинками?
— Разумеется. Я оставила её в гостиной специально для тебя.
Девочка довольно кивнула. Мисс Хартвелл приняла у сестры спящего Артура и поправила сбившуюся накидку. Мальчик заворочался, уткнулся лицом в её плечо и снова затих. Наклонившись, тётка поцеловала племянника в мягкие волосы. Миссис Лейси вышла из коляски следом. Золотисто-рыжие пряди выбились из-под шляпки; лицо заметно осунулось. При встрече младшая улыбнулась, но, оказавшись рядом, лишь молча поцеловала сестру в щёку.
— Как хорошо, что вы наконец приехали, — сказала хозяйка. — Я ждала вас с самого утра.
— Боюсь, мы доставим тебе немало хлопот.
— Тётушка уже приготовилась баловать детей. Если ты собираешься возражать, предупреждаю: меня она не слушает.
Марианна улыбнулась свободнее. Эмме хотелось обнять её, расспросить обо всём ещё на крыльце, однако рядом стояла Эмили, а прислуга снимала дорожные сундуки. Пока следовало просто проводить гостей в дом.
Миссис Фостер встретила их в прихожей. Девочка немедленно принялась рассказывать о дороге; Артура унесли наверх, и вскоре старшей сестре удалось усадить приезжую в небольшой гостиной. На столике уже приготовили чай. Миссис Лейси сняла шляпку и перчатки, но к чашке не притронулась.
Старшая села напротив. Вблизи стали заметны покрасневшие веки сестры; Марианна торопливо достала платок, словно опасалась вновь расплакаться.
— Расскажи мне, что произошло.
Марианна некоторое время смотрела на свои сложенные перчатки.
— Покупатель отказался от сделки. Генри надеялся его переубедить и просил меня пока не писать тебе. Теперь говорит, что найдёт другого.
— Но до срока платежа осталось меньше двух недель.
— Я напоминала ему. Он отвечал, что понимает это не хуже меня.
Старшая помолчала. Именно так зять обыкновенно отвечал на вопросы, к которым не успел приготовить более убедительного объяснения.
— Он прислал тебе письмо, — продолжила миссис Лейси, доставая из дорожной сумочки сложенные листы. — Я привезла и расчёты. Мне хотелось, чтобы ты сама их посмотрела.
Эмма узнала почерк Генри. Сначала прочла письмо быстро, затем вернулась к началу. Зять сожалел о несостоявшейся сделке, подробно рассуждал об осторожности покупателя и уверял, что при небольшой уступке со стороны сэра Бартоломью затруднение ещё можно уладить.
Уступить, однако, предлагалось не одному баронету. Генри рассчитывал увеличить ссуду, обеспеченную владением свояченицы, до полутора тысяч фунтов. Мисс Хартвелл положила письмо рядом с выпиской.
— Весной Генри просил у меня восемьсот фунтов. Теперь ему нужны ещё семьсот? Кому он должен?
— Поставщикам сукна. С ними должен был рассчитаться его компаньон из Бристоля, но денег они не получили. Теперь требуют уплаты с Генри.
— Он уже знал об этом долге, когда просил меня заложить дом?
Марианна помедлила с ответом.
— Знал. Говорит, что был уверен в компаньоне и не ожидал, что придётся платить самому. Мне об этих семистах фунтах он рассказал только несколько дней назад.
Эмма отвела взгляд к окну. Ещё утром она решала, какие покупки отложить, чтобы собрать хотя бы часть необходимой суммы. Теперь выяснялось, что все эти маленькие сбережения почти ничего не меняли. Зять просил принять на себя новое обязательство прежде, чем исполнил прежнее, и писал об этом с уверенностью человека, предложившего вполне разумный выход.
— Он обещал рассчитаться со мной до осени, — произнесла старшая. — Я заложила собственный дом, Марианна. Генри это понимал.
— Я знаю.
Младшая ответила так тихо, что продолжать прежним тоном стало невозможно. Мисс Хартвелл придвинула остальные бумаги. В одном из приложений упоминалось поручительство, данное их отцом в 1810 году.
— Почему здесь ссылаются на отца? Заём, за который он поручился, был погашен. Мистер Нортон показывал нам подтверждение, когда разбирал дела после похорон.
— Я сказала Генри то же самое. Он ответил, что поручительство будто бы распространялось и на последующие ссуды.
— Мистер Нортон об этом ничего не говорил.
— Мне тоже показалось странным. Поэтому я и привезла бумаги. Я не понимаю, на каком основании от нас требуют эти деньги.
За дверью послышался смех Эмили: миссис Фостер, по-видимому, уже нашла обещанную книгу. Сёстры помолчали, прислушиваясь к детскому голосу. Затем Эмма вновь взяла письмо.
— Генри уже обращался к сэру Бартоломью насчёт увеличения ссуды?
Марианна кивнула.
— Хотел узнать, возможно ли это. Сказал, что иначе незачем тревожить тебя новым предложением.
Мисс Хартвелл медленно опустила лист.
— Прежде следовало спросить меня.
— Я так и сказала.
Впервые младшая ответила без колебания. Щёки порозовели, пальцы крепче сжались на перчатках.
— Мне не понравилось, что он обсуждает твоё имущество, словно ты уже согласилась. Генри уверял, что лишь старается сберечь время, но я не захотела ждать его следующего письма. Я должна была поговорить с тобой сама.
Эмма посмотрела на сестру. До этой минуты она невольно ожидала услышать доводы зятя, повторённые с тревогой и надеждой убедить её. Теперь стало ясно, чего стоил Марианне этот приезд. Чтобы привезти бумаги, пришлось настоять на своём перед человеком, которому младшая привыкла доверять во всём. Мисс Хартвелл протянула руку через стол. Сестра тотчас вложила в неё свою.
— Хорошо, что ты приехала.
Марианна опустила голову. На ресницах выступили слёзы, но она быстро смахнула их свободной рукой.
— Я не хотела снова просить тебя о деньгах.
— Пока я и сама не знаю, что могу сделать. Сегодня же напишу мистеру Нортону. Нужно проверить требования и договориться с сэром Бартоломью о сроке. Увеличивать заём до этого я не стану.
— Конечно. Я ничего другого и не ожидала.
Марианна заметно успокоилась. Теперь можно было сослаться на необходимость совета поверенного, не вступая в новый спор с мужем.
— Доход со своего приданого ты получаешь исправно? — спросила хозяйка после короткой паузы.
— Да. Попечители переводят его, как прежде. Капитал не тронут.
Мисс Хартвелл кивнула. По крайней мере, за эти деньги пока можно было не тревожиться.
— Принеси мистеру Нортону всё, что касается твоего содержания. Пусть посмотрит и эти бумаги.
— Хорошо.
Старшая отпустила сестрину руку, налила свежего чая и подвинула блюдо с хлебом.
— Поешь немного. Ты ведь ничего не взяла.
Младшая взяла чашку обеими руками. Некоторое время сидела молча, затем спросила:
— Ты очень сердита?
Мисс Хартвелл не сразу ответила. Уверить сестру, что сердиться совершенно не на что, она не могла.
— Я хочу знать, почему Генри не сообщил обо всём ещё весной. И хочу получить ответ от него самого.
Марианна медленно кивнула и потянулась к блюду. Вскоре пришла няня: Артур проснулся и спрашивал мать. Миссис Лейси поднялась, поправила волосы и задержалась возле сестриного кресла. Эмма сжала протянутую руку.
— Иди к нему. Я пришлю за тобой, как только получу известие от поверенного.
Марианна наклонилась поцеловать старшую. Письмо и расписки остались на столе; перчатки она забрала и вышла к детям.
Оставшись одна, Эмма отложила письмо зятя. При сестре приходилось выбирать слова; теперь можно было не скрывать раздражения. Генри ни разу не спросил, на что свояченица будет жить, если не сумеет рассчитаться с баронетом. Зато подробно объяснил, как удобнее распорядиться её землёй.
В записке мистеру Нортону хозяйка изложила новые обстоятельства и попросила приехать на следующий день. Поверенный должен был получить от неё точные сведения; упрёки Генри стоило приберечь до личного объяснения. Записку отправили до ужина. Убрав бумаги, мисс Хартвелл поднялась к детям.
Эмили сидела за маленьким столом, выводя письмо к дяде. Младший брат устроился рядом с карандашом и листом, на котором изобразил нечто весьма широкое и снабжённое несколькими мачтами.
— Это дяде! — Мальчик поднял рисунок обеими руками.
Эмма присела рядом.
— Какой большой корабль! Отправим его вместе с письмом?
— Да! — малыш радостно закивал.
— Тогда положим его вместе с письмом. Пусть Уильям увидит, какой кораблик тебе нравится.
Мальчик подумал и добавил ещё одну мачту. Марианна отвела его руку от края бумаги, прежде чем продолжение рисунка оказалось на столешнице.
— Посмотри, я правильно написала? — попросила Эмили.
Тётка склонилась над её плечом. После новостей о дороге и саде следовала старательно выведенная просьба приехать поскорее.
— Очень хорошо. Дядя обрадуется.
— А он может приехать к воскресенью?
— Только если ему позволят уехать из полка. Но письмо мы отправим завтра, вместе с моим.
Девочка удовлетворилась тем, что её просьбу выполнят без промедления, и принялась дописывать «привет» от брата. Эмма помогла промокнуть чернила. Ей самой хотелось написать гораздо больше, чем позволяла короткая записка: спросить о службе, пожаловаться на долгое отсутствие, рассказать, как выросли племянники. Привычные шутки Уильяма сейчас утешили бы лучше самых рассудительных советов.
Когда детей начали укладывать, сёстры спустились в кабинет. Марианна предложила переписать приложенный к письму расчёт: несколько сумм исправляли так часто, что разобрать их было нелегко. Старшая разложила расписки по датам. Работая вдвоём, они вскоре приготовили всё необходимое для поверенного.
— Что ты сообщишь брату? — спросила миссис Лейси, откладывая перо.
— Сначала выслушаю мистера Нортона. Не хочу посылать Уильяму одни предположения. Но о новом требовании он должен знать.
— Генри надеялся обойтись без этого.
Эмма подняла глаза.
— Он и тебе говорил, что незачем тревожить брата?
— Да. Только я больше не хочу писать, что у нас всё благополучно, когда это неправда.
Мисс Хартвелл придвинула к сестре чистый лист.
— Тогда начни своё письмо.
Марианна помедлила, обмакнула перо и написала обращение. Раньше она непременно спросила бы, как сообщить неприятную новость помягче. Сегодня этого вопроса не последовало.
***
Мистер Нортон приехал во вторник утром и привёз бумаги, сохранившиеся после разбора отцовских дел. Сёстры встретили его в кабинете. Поверенный внимательно прочёл письмо Генри, сверил даты и достал из своей папки отдельный лист.
— Вот квитанция об уплате займа вашего отца, — сказал он, пододвигая документ к хозяйке.
— Значит, прежние расчёты верны. Отчего же на поручительство ссылаются снова?
— Пока не могу сказать. Нужно увидеть подлинник и соглашения, заключённые после него. Сведения в письме вашего зятя этого не заменяют.
Марианна посмотрела на сестру, затем спросила:
— Значит, требование может оказаться необоснованным?
— Возможно. Я смогу ответить вам точнее, когда получу и изучу документы.
Мистер Нортон положил рядом две выписки.
— Это два разных долга, мисс Хартвелл. Семьсот фунтов требуют с вашего зятя, а восемьсот вы заняли у сэра Бартоломью под залог поместья. Деньги баронету придётся вернуть, даже если выяснится, что поставщики не вправе требовать уплаты с мистера Лейси. Увеличивать ваш заём, чтобы расплатиться ещё и с ними, я вам пока не советую.
— Меня тревожит, как вернуть уже полученное, — ответила хозяйка.
Они раскрыли хозяйственную книгу. Поверенный проверял записи, Эмма объясняла предстоящие расходы. Собрать часть суммы можно было; выплатить всё к сроку — нет. При этом задерживать жалованье прислуге или отменять необходимый ремонт мисс Хартвелл не собиралась. Нортон вернул ей книгу.
— Сегодня же обращусь к сэру Бартоломью с просьбой об отсрочке. Предложу внести часть денег сейчас и выясню, на каких условиях он готов ждать остального.
— А если откажет?
Вопрос прозвучал тише, чем хотелось. Марианна перестала перебирать край платка.
— Тогда обсудим другие возможности. Пока он не отказал. И, пожалуйста, не думайте, что просрочка сама по себе заставит вас немедленно покинуть дом. Я просмотрю условия ссуды ещё раз и обо всём вам сообщу.
Мисс Хартвелл кивнула и медленно выдохнула. Она так боялась услышать, что вскоре придётся покинуть дом, что теперь даже небольшая отсрочка казалась облегчением. Перед отъездом поверенный попросил написать Генри, чтобы тот прислал все соглашения с бристольским товарищем и письма кредиторов. До проверки документов он просил воздержаться от новых обязательств.
Проводив гостя, Эмма задержалась в кабинете. У камина стояло отцовское кресло; за письменным столом четыре года назад она впервые сама разбирала счета этого дома. Тогда многое приходилось выяснять у управляющего, и даже исправленный расчёт не сразу казался надёжным. Теперь всё было знакомо, привычно, устроено по собственному вкусу. Представив, что придётся собирать вещи и искать другое жильё, мисс Хартвелл с трудом удержалась от слёз. Она положила ладонь на край стола и постояла так несколько мгновений, прежде чем вернуться к сестре.
***
К вечеру мисс Хартвелл успела пожалеть, что приняла приглашение Эллисонов. Требовалось нарядиться, отвечать на расспросы и поддерживать беседу, хотя думать хотелось совсем о другом. Тётушка предложила остаться дома, но, представив, что проведёт ещё несколько часов в кабинете, племянница отказалась. В комнату племянницы тётушка вошла, когда та безуспешно пыталась застегнуть браслет.
— Позволь мне, дорогая.
Вдова справилась с застёжкой и поправила рукав.
— Сара хорошо починила шов. Не забудь поблагодарить её.
В светло-голубом платье племянница выглядела лучше, чем ожидала: цвет шёл к светлым волосам, а зелёные глаза с карим отливом казались ярче. Лишь бледность выдавала дурно проведённую ночь.
— Если устанешь, мы уедем пораньше, — сказала миссис Фостер. — Просто дай мне знать.
Племянница поцеловала тётушку в щёку.
— Благодарю вас. Я постараюсь быть приятной спутницей.
— Надеюсь, не одной мне.
Возражать не хотелось. Эмма надела перчатки и пошла вниз. Марианна осталась с детьми, попросив передать хозяйке благодарность за приглашение. Уже в экипаже миссис Фостер рассказала, что Эмили обнаружила старую книгу Уильяма и желала узнать, почему у всех римских императоров пририсованы усы.
— Он уверял, что так легче их различать, — отозвалась племянница.
— И ты верила?
— Мне было восемь лет. Впрочем, бороды пририсовывала я.
Тётушка рассмеялась. Вслед за ней улыбнулась и Эмма; вспоминать о брате таким — озорным, ещё не уехавшим из дому — было особенно приятно после утренних забот.
***
У Эллисонов собралось десять человек. Хозяйка расспросила приезжих о Марианне, выразила надежду увидеть её в ближайшие дни и подвела новых гостей к джентльмену возле камина.
— Полковник Эшфорд, позвольте представить вам миссис Фостер и мисс Хартвелл, — сказала хозяйка.
Джентльмен поклонился. Он был высок; в тёмно-каштановых волосах у висков уже появилась седина. Взглянув на Эмму, полковник чуть улыбнулся.
— С вашим братом мы знакомы по службе, мисс Хартвелл. Я видел его перед самым отъездом из Франции.
— Значит, совсем недавно? — оживилась молодая женщина. — Он был здоров?
— Вполне. Мы расстались в конце августа. Майор жаловался лишь на то, что пока не может получить отпуск.
Мисс Хартвелл с облегчением улыбнулась.
— Благодарю вас. В последнем письме он подробно расспрашивал о нас с сестрой и о племянниках, а о себе сообщил лишь, что здоров. Должно быть, считает, что этого достаточно.
— О доме он говорил гораздо охотнее. Особенно когда узнал, что я собираюсь в Хэмпшир.
— Мы очень ждём его. Племянница уже спрашивает, нельзя ли написать командиру полка и попросить отпустить дядю.
— Майору было бы приятно узнать, что ради него готовы вступить в переписку с начальством.
Эмма рассмеялась.
— Боюсь, Эмили не удовольствуется одним письмом.
— В таком случае вашему брату следует предупредить командира заранее.
Ей понравилось, как охотно полковник поддержал шутку, не утратив той серьёзности, с которой отвечал на вопросы об Уильяме. Хотелось расспросить нового знакомого о многом: как брат проводит свободное время, с кем видится, не слишком ли скучает вдали от семьи. Однако мисс Хартвелл удержалась от новых вопросов.
— Вы доставили нам большую радость этими известиями, полковник. Марианна будет счастлива их услышать.
— Прошу передать ей мой поклон. И если майор снова окажется слишком краток в письмах, я охотно расскажу всё, что знаю.
Миссис Фостер задала несколько вопросов об общих знакомых. Полковник отвечал обстоятельно и, упомянув майора, рассказал, как тот выбирал книгу для Эмили. Продавцу пришлось показать едва ли не всё, что могло понравиться шестилетней читательнице.
Каждую подробность хотелось запомнить и передать Марианне. Особенно приятно было представить брата в книжной лавке: здорового, терпеливого к продавцу и чрезвычайно серьёзного в выборе подарка для маленькой племянницы.
Когда гостей позвали к столу, Эшфорд предложил ей руку. Лишь тогда мисс Хартвелл заметила его лёгкую хромоту. Она немного замедлила шаг, продолжая расспрашивать о Франции. Объяснять эту перемену или спрашивать о ранении не стала. За ужином мистер Эллисон заговорил о ремонте в Эшфорд-Парке.
— Управляющий у вас добросовестный, однако хозяину полезно иной раз осмотреть всё самому. В письмах управляющий упоминает лишь мелкие починки, а на месте выясняется, что нужен основательный ремонт.
— После сегодняшнего посещения конюшни я готов с вами согласиться, — ответил полковник.
Миссис Фостер вспомнила о плотнике, которого наняли чинить крышу у Картеров.
— Хейз уже работал у нас, — пояснила племянница. — Я могу попросить мистера Грея сообщить вам, когда он освободится.
— Буду признателен. Вы занимаетесь поместьем, пока ваш брат за границей?
— Я управляю собственным поместьем, полковник.
Эмма произнесла это несколько суше, чем намеревалась. После письма Генри подобные предположения задевали особенно сильно.
— Прошу простить. Я этого не знал.
Эшфорд без возражений принял поправку и вернулся к вопросу о работе. Пальцы мисс Хартвелл, сжимавшие ножку бокала, понемногу разжались.
— Только сперва Хейз должен закончить нашу работу. Он обещал управиться за неделю.
— Надеюсь, его неделя короче, чем у человека, которого нанял я, — вмешался хозяин. — Тот обещал починить кладовую за шесть дней. На третьей неделе я сам отнёс ему молоток.
— И попросил не стучать после четырёх, — напомнила жена. — Наши гости могли бы решить, что задержка случилась исключительно по вине работника.
За столом рассмеялись. Эмма тоже улыбнулась и охотно поддержала последующий разговор. Полковник спросил о дороге, размытой недавними дождями; она объяснила, где удобнее свернуть, и рассказала о починке мостика. Разговор с полковником оказался легче, чем предполагала мисс Хартвелл; к концу ужина она уже расспрашивала его о соседнем имении.
…
В гостиной миссис Эллисон взяла со столика том «Мэнсфилд-парка».
— Я исполнила ваше пожелание, мисс Хартвелл, и прочла роман. Но полюбить Фанни мне пока не удалось. Мне хотелось бы видеть в ней больше решительности.
— Она умеет настоять на своём, когда дело для неё серьёзно.
— Но мисс Кроуфорд гораздо занимательнее!
— В гостиной я, вероятно, тоже предпочла бы слушать мисс Кроуфорд. Доверить ей свои затруднения я бы не решилась.
Миссис Фостер протянула руку к книге.
— Теперь моя очередь. Я желаю составить мнение прежде, чем вы успеете рассказать всё.
— Тогда я замолчу, — сказала хозяйка, передавая том. — Хотя вы скоро поймёте, почему сэр Томас так удивился её отказу.
— Но разве его удивление обязывает Фанни выйти замуж за человека, которого она не любит? — спросила Эмма.
Вопрос прозвучал серьёзнее, чем она намеревалась. В эту минуту джентльмены вернулись в гостиную; Эшфорд, услышав последние слова, остановился возле книжного столика.
— Едва ли. Особенно если причины отказа ему уже объяснили.
— Вы читали книгу? — спросила миссис Эллисон.
— Первые два тома. Третьего у меня не оказалось.
— Значит, развязки не знаете?
— Знаю. Товарищ сообщил её, прежде чем я успел его остановить. Он считал, что делает мне одолжение.
Мисс Хартвелл улыбнулась.
— Боюсь, я не сумела бы поблагодарить его достаточно учтиво.
— Мне это тоже не вполне удалось.
Хозяйка рассмеялась и отошла к дочери, которая готовилась петь. Миссис Фостер пообещала дать полковнику третий том после себя.
— Только на скорый возврат не рассчитывайте. Племянница наверняка пожелает прочесть со мной свои любимые главы.
— Иногда в них находится то, что пропустила в первый раз, — возразила Эмма.
— А иногда особенно удачно написанная беседа. Не отрицай: я заставала тебя за этим.
Племянница покачала головой, но скрыть улыбку не сумела.
— Я тоже возвращаюсь к понравившимся местам, — сказал Эшфорд. — Особенно если сначала слишком торопился узнать конец.
Он заговорил о книгах, которые удавалось доставать во Франции. Один из товарищей охотно делился ими, но требовал вернуть каждый том в лучшем состоянии, чем отдавал. Майор Хартвелл предложил ему заодно потребовать новый переплёт.
— Как убедительно брат защищает чужую собственность! — заметила Эмма. — Несколько моих книг он до сих пор считает своими.
— У вас есть доказательства?
— На двух стоит моё имя.
— Тогда майору придётся уступить.
— Он обещал решить вопрос после возвращения. Пока мне предлагают пользоваться книгами временно.
Полковник рассмеялся. Мисс Хартвелл спросила, надолго ли он останется в Хэмпшире, и с удовольствием услышала, что скорого отъезда не предполагается. Дочь хозяев подошла просить Эмму переворачивать ноты. Та согласилась и заняла место возле фортепьяно. Девушка аккомпанировала себе сама и перед трудными местами заметно волновалась. На одном из переходов запнулась, однако после ободряющего кивка помощницы быстро поправилась.
— Я всё-таки сбилась, — шепнула исполнительница, когда романс закончился.
— Зато конец исполнили прекрасно. Вы напрасно так боялись последнего перехода.
Мисс Эллисон благодарно улыбнулась. Её мать предложила освободившееся место гостье.
— Теперь, дорогая, мы послушаем вас.
— Пожалуйста, оставьте мне сегодня удовольствие слушать остальных.
— Хотя бы одну пьесу!
— Когда договоримся заранее, я непременно что-нибудь приготовлю. Сегодня я обещать этого не могу.
Молодая женщина поднялась. Хозяйка вздохнула, однако настаивать больше не стала и велела подавать чай. Эмма невольно поискала взглядом полковника. Он разговаривал с мистером Эллисоном и, заметив её, чуть улыбнулся.
Вскоре Эшфорд подошёл к чайному столику. Передал мисс Хартвелл сливки и помог поставить чашку перед тётушкой. Через минуту они уже обсуждали романс; объяснять свой отказ играть молодой женщине не пришлось. Миссис Фостер устроилась рядом.
— На будущей неделе я, вероятно, уже дочитаю роман.
— Тогда позволите мне заехать за книгой?
Гость посмотрел на хозяйку Хартвелл-Лоджа. Ответить могла и тётушка, но Эшфорд спокойно дождался её согласия.
— Мы обычно бываем дома после трёх, — сказала мисс Хартвелл.
— Благодарю. Я с удовольствием воспользуюсь приглашением.
Вдова взяла чашку с видом человека, вполне довольного устройством предстоящей недели. Эмма заметила её улыбку, но на этот раз не стала возражать даже мысленно. Ей хотелось продолжить знакомство. Согласиться на визит оказалось легко; гораздо труднее было не придавать этому согласию особенного значения.
***
По дороге домой миссис Фостер похвалила пение дочери Эллисонов и с необыкновенной осмотрительностью обошла молчанием приглашение полковника. Эмма была благодарна за эту сдержанность. О предстоящем визите хотелось думать самой; вслух говорить о нём она пока не решалась.
В Хартвелл-Лодже их ждала Марианна. На коленях лежало забытое шитьё; едва вошли старшие, она поднялась.
— Пришло ещё одно письмо от Генри.
Миссис Фостер взглянула на сестёр и сказала, что поднимется проверить детей. Эмма сняла перчатки и подошла к столу.
— Он нашёл покупателя?
— Нет. Пишет о переговорах с сэром Бартоломью. Прочти сама.
Письмо было помечено понедельником. Генри отправил его после отъезда жены, ещё не зная о визите мистера Нортона. Зять сообщал, что дела баронета отныне ведёт Чарльз Денби. Новый поверенный намеревался приехать в Лэнгли в четверг и предлагал мисс Хартвелл лично обсудить условия отсрочки. Сам Генри уже написал ему, выразив надежду, что прежнее знакомство поможет достичь соглашения.
Эмма прочла последний абзац дважды. Прежнее знакомство. Пять лет ожидания свадьбы, доверительные письма, планы, о которых теперь было больно вспоминать, — всё это Генри счёл обстоятельством, способным облегчить деловые переговоры.
Мисс Хартвелл положила лист на стол. Несколько мгновений смотрела на знакомый почерк, стараясь справиться с первым возмущением.
— Генри знает, почему я расторгла помолвку?
— Знает, — тихо ответила Марианна. — Я не понимаю, как ему пришло в голову обратиться к Чарльзу.
Эмма отвернулась. Год назад, возвращая Денби письма, она до боли прижимала ногти к ладоням и старалась закончить объяснение прежде, чем расплачется. Особенно мучительно было слушать знакомые уверения в любви: после того, что открылось, отвечать на них уже было нечем. Прошёл год, а при мысли о встрече всё ещё становилось трудно дышать.
Прежде можно было надеяться, что при случайной встрече в обществе они ограничатся поклоном. Теперь бывшему жениху предстояло узнать, насколько она нуждается в отсрочке, и предложить условия, от которых зависело благополучие её дома. Марианна подошла ближе.
— Ты ведь не обязана принимать его одна. Можно попросить мистера Нортона…
— Да, — сказала старшая. — Я передам ему это письмо. Сначала пусть поговорит с Денби сам.
Мисс Хартвелл села и лишь тогда заметила, что всё ещё держит перчатки. Разгладив их на коленях, она подняла глаза на сестру.
— Посиди со мной немного.
Миссис Лейси придвинула стул. Она не стала рассуждать о намерениях мужа или обещать, что Чарльз поведёт себя великодушно. Некоторое время сёстры сидели молча. Постепенно Эмма смогла снова думать о том, что нужно сделать до четверга.
Проводив Марианну наверх, мисс Хартвелл вернулась в кабинет. Рукопись рассказа всё ещё лежала на столе; ещё вчера хотелось закончить его к воскресенью. Она убрала листки в ящик и приготовила записку поверенному. Вложила письмо Генри, сообщила о предстоящем приезде Денби и попросила вести переговоры от её имени.
Последнюю просьбу мисс Хартвелл написала отдельной строкой: «Если личная встреча окажется необходимой, я желала бы, чтобы Вы присутствовали при ней». Эмма перечитала просьбу, запечатала записку и положила её отдельно от остальных писем, чтобы утром отправили первой. До четверга оставалось два дня.
Глава 2. Старые долги.
Хэмпшир, 20 сентября 1815 года.
Генри Лейси обладал способностью говорить о будущих доходах с такой уверенностью, что расспрашивать его о нынешних расходах было неловко. До сих пор родные охотно избавляли себя от этой неловкости. Теперь, однако, в Хартвелл-Лодже ждали приезда мистера Лейси с намерением получить ответы на несколько весьма определённых вопросов.
За завтраком миссис Фостер похвалила сливовое варенье. Марианна согласилась, даже не взглянув на свою тарелку, а Эмма предложила тётушке ещё чаю и только тогда заметила, что перед ней самой стоит пустая чашка.
— Папа знает, где мы живём? — спросила Эмили.
— Разумеется, дорогая. Я написала ему в тот же день, как мы приехали.
— А он приедет до ужина?
— Надеюсь, да, — сказала мисс Хартвелл. — Тогда ты успеешь показать ему всё, что нашла в саду.
Девочка удовлетворённо кивнула. Записку из Бата принесли перед завтраком: Генри обещал прибыть к вечеру с бумагами, которые затребовал поверенный.
— А моя лошадка? — напомнил Артур.
Мать погладила сына по волосам.
— Папа обещал привезти её. Осталось дождаться вечера.
Мальчик собрался немедленно идти встречать отца. Потребовалось объяснить, что до вечера он успеет и погулять, и поесть, и даже поспать. Марианна говорила терпеливо, но, когда детей увели, всё ещё держала руку на спинке освободившегося стула. Эмма заметила, как младшая прижала пальцы к губам, и отвела глаза: при тётушке сестре было бы неприятно обнаружить, что её волнение так заметно.
Незадолго до полудня приехал мистер Нортон. Денби подтвердил, что сможет явиться завтра в двенадцать. Поверенный предложил провести встречу у себя в конторе.
— Благодарю вас, но я предпочла бы принять его здесь, — ответила хозяйка. — Если это не причинит вам неудобства.
— Нисколько. Я приеду заранее, и мы успеем всё обсудить.
Ей не пришлось объяснять, почему мысль о конторе неприятна. Среди посетителей могли оказаться знакомые; встретить их после разговора с Чарльзом и выслушивать расспросы хотелось ещё меньше, чем принять бывшего жениха у себя.
Проводив гостя, мисс Хартвелл дописала короткое письмо брату. Во вчерашнем уже сообщила о новом требовании к Генри; теперь следовало рассказать о предстоящей встрече с Денби. Собственные чувства описывать не стала. Однако на этот раз попросила ответить поскорее и несколько мгновений смотрела на последнюю строку, прежде чем сложить лист. Вошедшая Марианна остановилась у стола.
— Ты всё ещё очень сердишься на Генри?
— Я хочу услышать его объяснения. В письме слишком многое осталось неясным.
— А я всю дорогу готовилась его расспрашивать. И теперь боюсь, что при встрече забуду половину того, что собиралась сказать.
Старшая отложила перо.
— Ты соскучилась по нему.
— Да. Разве это не ужасно? Он столько от меня скрыл, а я с самого утра прислушиваюсь, не подъехал ли экипаж.
— Что же здесь ужасного, дорогая? Ты любишь мужа.
Младшая села рядом. Некоторое время поправляла складки платья, потом тихо проговорила:
— Когда он говорит, что всё уладится, мне становится легче. Даже теперь. Я хочу ему верить, Эмма, но больше не могу не спрашивать, как именно он собирается нам помочь.
Мисс Хартвелл взяла сестру за руку.
— Тогда спросим вместе. Сегодня он будет здесь, и нам не придётся гадать, что подразумевалось в письме.
Марианна кивнула. Отпускать её пальцы старшая не торопилась. По привычке хотелось добавить, что после приезда Генри всё непременно прояснится, но подобных обещаний младшая уже слышала достаточно.
***
Мистер Лейси приехал после пяти. Эмили сбежала с крыльца, едва лакей открыл дверцу. Артур последовал за ней, запутавшись в длинном переднике няни.
— Папа! Моя лошадка!
— В сундуке! Но, надеюсь, хоть обнять меня ты согласишься прежде, чем её принесут?
Мальчик с готовностью обхватил отца за шею. Генри поднял сына, поцеловал дочь и посмотрел на жену. Марианна стояла на нижней ступеньке. Ветер растрепал золотисто-рыжие волосы у висков; поправить их младшая даже не подумала. Пока муж разговаривал с детьми, удавалось улыбаться. Теперь губы задрожали. Лейси опустил Артура и подошёл к ней.
— Дорогая моя… Мне следовало приехать раньше.
— Я так ждала тебя.
Он обнял жену. Мисс Хартвелл позвала детей посмотреть, достали ли игрушку, и повела их в дом. С негодованием выслушивать оправдания зятя было бы гораздо проще, если бы она не видела, с какой нежностью он прижал к себе Марианну.
За ужином Генри нарезал сыну мясо, слушал рассказ Эмили о саде и осведомился, не слишком ли дети утомляют тётушку. Жена то и дело смотрела на него. Эмма старалась участвовать в беседе, но, когда малышей увели наверх, предложила перейти в кабинет. Зять достал бумаги. Миссис Фостер села у камина, Марианна устроилась возле мужа.
— Надеюсь, вы привезли всё, что просил мистер Нортон? — начала хозяйка.
— Всё, чем я сейчас располагаю. Из Бристоля ещё должны ответить. Мне следовало приехать раньше: в письме я не сумел толком объяснить, что произошло.
— Я буду рада выслушать вас, — ответила свояченица.
Обычно она произнесла бы это с улыбкой. Генри не дождался её и принялся объяснять. Семьсот фунтов требовали поставщики сукна. Компаньон обещал расплатиться после продажи товара, но денег не внёс. Подтверждения, что Лейси освобождён от уплаты, не было. Покупатель его доли отказался от сделки, узнав о требованиях кредиторов.
— Когда вы узнали, что поставщики могут потребовать деньги с вас? — спросила Эмма.
— Весной. Но тогда товарищ уверял меня, что всё уплатит сам.
Марианна медленно повернулась к мужу.
— Почему ты мне не сказал?
— Я считал, что незачем тревожить тебя тем, что ещё могло разрешиться без нашего участия.
— Но теперь я всё равно тревожусь, Генри. И к тому же не знаю, о чём ты ещё умолчал.
Он потянулся к её руке. Жена позволила взять свои пальцы, однако глаз не опустила. Мисс Хартвелл подождала, пока зять снова обратится к бумагам.
— Письма вашего компаньона сохранились?
— Да, я оставил их в Бате.
— Пожалуйста, пришлите их поверенному. И всё, что получили от поставщиков.
— Я прослежу, чтобы он ничего не забыл, — сказала младшая. — А счета за наш дом здесь?
Генри помедлил.
— Их я собирался оплатить из ближайшего дохода.
— Хорошо. Только запиши и сумму, и день, когда получишь деньги. Мне нужно знать, что мы сможем позволить себе в следующем месяце.
Лейси взял предложенный женой лист, но писать не начал.
— Марианна, я понимаю, как всё это выглядит. Именно поэтому и говорил с сэром Бартоломью. Он готов рассмотреть увеличение займа до полутора тысяч и предоставить несколько лет для уплаты. Мы могли бы рассчитаться с поставщиками и больше не жить в ожидании очередного требования.
— А из чего вы станете возвращать полторы тысячи? — спросила хозяйка.
Генри назвал стоимость оставшегося сукна. Эмма сверилась с записями.
— Но этих денег уже ждут ваши кредиторы.
— Не все потребуют немедленной уплаты. К тому же можно было бы продать часть земли…
— Какой земли?
Марианна убрала руку из ладони мужа. Он заметил это и заговорил поспешнее:
— Я упомянул ваши южные луга. Лишь как возможность, если другого выхода не найдётся.
Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Миссис Фостер выпрямилась в кресле; хозяйка смотрела на зятя, пытаясь убедиться, что поняла его верно.
— Ты предлагал баронету землю Эммы? — спросила младшая.
— Ничего я не предлагал! Без её согласия, разумеется, нельзя…
— Вот именно, — негромко произнесла мисс Хартвелл. — Но прежде, чем говорить об этом с сэром Бартоломью, вы не сочли нужным поговорить со мной.
— Я искал способ расплатиться.
— Продажей моего имущества.
Он отвёл глаза. Эмма вспомнила, как весной Марианна благодарила её, а сама она уверяла сестру, что несколько месяцев сумеет прожить бережливее обычного. Тогда Генри говорил о временной помощи. Теперь с его собеседниками предстояло объясняться уже о продаже земли.
— Пожалуйста, напишите баронету сегодня, — продолжила хозяйка. — Сообщите, что я не давала согласия на продажу и обсуждать её с вами не поручала.
— Вы не оставляете мне…
Генри осёкся. Марианна смотрела на него с таким несчастным выражением, что продолжать он не решился.
— Я хочу помочь сестре, — сказала свояченица, с трудом удержав голос ровным. — Весной ради этого я заняла восемьсот фунтов под залог всего поместья. Но прежде, чем просить меня о новом займе, вы должны объяснить, чем будете расплачиваться.
Лейси провёл ладонью по лицу.
— Вы правы, Эмма. Я слишком многого от вас прошу.
Мисс Хартвелл придвинула чистый лист.
— Тогда начнём с полного перечня долгов. Завтра он понадобится мистеру Нортону.
На этот раз зять взялся за перо. Жена осталась рядом и спрашивала всякий раз, когда тот пытался пропустить счёт как несущественный. Миссис Фостер принесла вторую свечу. Работали около часа; за всё это время Генри ни разу не обещал, что через несколько недель затруднений не останется.
Позднее Марианна заглянула в спальню сестры. Эмма уже распустила волосы, но всё ещё сидела перед зеркалом со щёткой на коленях.
— Он написал сэру Бартоломью, — сообщила младшая. — Я сама попросила отправить письмо с утра.
— Благодарю тебя.
В отражении было видно, как устало хозяйка улыбнулась. Миссис Лейси подошла и осторожно коснулась её плеча.
— Ты думаешь о завтрашней встрече?
Эмма кивнула. Пока разбирали счета, удавалось сердиться на Генри; оставшись одна, она опять вспомнила о Чарльзе.
— Мне хотелось бы, чтобы завтрашняя встреча уже была позади, — призналась старшая. — Я думала, если когда-нибудь увижу Чарльза, мы просто поздороваемся и разойдёмся. А теперь придётся принимать его у себя, говорить о долгах и просить об отсрочке. Как же мне не хочется, чтобы он знал о моих затруднениях…
— С тобой будет мистер Нортон.
— Я знаю.
— И я буду рядом. Здесь, в доме. Ты сразу приходи ко мне, когда они закончат.
Сказать, что в этом нет необходимости, было бы привычнее. Вместо ответа мисс Хартвелл встала и обняла сестру. Марианна прижала её к себе, как делала в прошлом году, когда никак не могла подобрать слов после разрыва помолвки. Тогда это помогало больше любых рассуждений.
***
В четверг мистер Нортон приехал за четверть часа до полудня. Он просмотрел расчёт Генри и сел рядом с хозяйкой. Для посетителя поставили стул по другую сторону стола. Отцовское кресло осталось у камина: после похорон Эмма привезла его сюда вместе с книгами и теперь не могла представить, что предложит это место Денби. Когда доложили о госте, встать удалось не сразу. Пришлось опереться ладонями о стол, прежде чем повернуться к двери.
Чарльз вошёл с привычной лёгкостью. Безупречно сидевший тёмный сюртук, спокойный поклон, знакомое выражение лица — ничего, к чему она могла бы отнестись с равнодушием. Прежде молодая женщина радовалась одному звуку его шагов в прихожей. Вспомнить это сейчас оказалось мучительнее, чем увидеть самого посетителя.
— Рад застать вас в добром здравии, мисс Хартвелл. Надеюсь, и ваша тётушка здорова?
— Благодарю, вполне. Прошу садиться.
Денби поздоровался с джентльменами, сел на предложенный стул и раскрыл папку. Эмма опустила глаза к приготовленным вопросам. Чарльз уже собирался обсуждать условия займа, а ей всё ещё трудно было привыкнуть к тому, что он снова сидит напротив. Первым заговорил мистер Нортон:
— К двадцать девятому сентября мисс Хартвелл сможет вернуть двести фунтов из восьмисот, — начал Нортон. — На уплату оставшихся шестисот фунтов она просит отсрочку. Что ответил сэр Бартоломью?
— Баронет предлагает отсрочить возвращение всех восьмисот фунтов и предоставить ещё семьсот. Общий долг составит полторы тысячи, но для его уплаты будет назначен новый срок. Тогда мистер Лейси сможет рассчитаться с поставщиками.
Генри выпрямился в кресле и посмотрел на свояченицу. Зять всё ещё надеялся, что из уст другого человека это предложение покажется ей более убедительным.
— Об этом мы говорили вчера, — сказала хозяйка Хартвелл-Лоджа. — Я не намерена занимать ещё семьсот фунтов.
— Вероятно, мистер Лейси недостаточно ясно объяснил условия, — заметил Денби.
— Он объяснил, что рассчитывает расплатиться после продажи своей доли. Покупателя пока нет.
Чарльз помедлил с ответом. Эмма слишком хорошо помнила эту короткую паузу: прежде ей непременно захотелось бы смягчить сказанное, добавить что-нибудь любезное. Теперь мисс Хартвелл лишь поправила лежавший перед ней лист. Поверенный положил ладонь на свои записи.
— Пожалуйста, передайте баронету просьбу об отсрочке оставшихся шестисот фунтов. С остальными долгами мистера Лейси мы пока разбираемся.
— Боюсь, поставщики не станут ждать, пока вы закончите, — ответил Денби.
Генри пошевелился в кресле.
— Я надеялся, мы сможем уладить всё сразу…
— Для этого мне прежде нужны бумаги из Бристоля, — сказал Нортон. — Я ещё не получил полного расчёта по сделкам с вашим компаньоном.
Чарльз достал из папки сложенный лист.
— Здесь выписка из поручительства покойного мистера Хартвелла. Кредиторы считают, что оно относится и к нынешнему долгу.
При упоминании отца Эмма невольно подалась вперёд. Поверенный взял документ и прочёл его, не торопясь с ответом.
— Заём, о котором здесь говорится, был погашен. Подтверждение у меня сохранилось.
— Утверждают, что мистер Хартвелл поручился также за последующие ссуды.
— В этой выписке я такого условия не вижу. Где полный текст?
— Его должны прислать из Лондона.
— Тогда прошу передать его мне, как только получите. Я проверю, на каком основании кредиторы ссылаются на это поручительство.
Молодая женщина посмотрела на Нортона. Ей хотелось спросить, может ли он уже сейчас сказать, что требования ошибочны, однако ответ был известен заранее: без полного текста поверенный ничего обещать не станет. Оставалось ждать — и готовиться к платежу, который никто не оспаривал. Денби убрал папку со стола. Генри следил за ним с таким беспокойством, что Эмма уже знала, что услышит, прежде чем зять заговорил.
— Если бы удалось получить несколько месяцев, я нашёл бы покупателя на свою долю. Сейчас никто не желает спешить, но к зиме…
Он осёкся. Весной тоже назывался срок, который тогда казался достаточно отдалённым.
Мисс Хартвелл опустила глаза. Ей вспомнилась Марианна, поправлявшая мужу воротник перед завтраком. Младшая делала это с привычной нежностью, улыбалась чему-то сказанному вполголоса; на несколько мгновений можно было поверить, что никаких тревог у них нет.
Очень хотелось помочь обоим. Вернуть сестре возможность ждать писем без страха, а Генри — говорить о будущем, не отводя взгляда. Но Эмма уже заложила ради них поместье. Теперь даже двести фунтов удавалось собрать лишь ценой экономии на всём, что можно было отложить.
— Я надеюсь, покупатель найдётся, — ответила она. — И охотно дам вам время, если баронет согласится подождать. Но обещать вернуть за вас ещё семьсот фунтов я не могу.
Денби наклонился к ней.
— Эмма, я лишь стараюсь избавить вас от лишних затруднений. Вашей сестре тоже было бы спокойнее…
От собственного имени, произнесённого этим знакомым тоном, стало почти больно. Чарльз говорил так, будто по-прежнему мог рассчитывать на особое доверие. На мгновение захотелось встать и прекратить встречу; ещё сильнее — попросить его больше никогда не обращаться к ней с прежней непринуждённостью. Молодая женщина расправила пальцы на коленях и дождалась, пока сможет ответить ровно.
— Согласен ли сэр Бартоломью принять двести фунтов к сроку и предоставить отсрочку на оставшиеся шестьсот, мистер Денби?
Он отвёл взгляд к бумагам.
— Именно этого мы пока не обсуждали.
— Тогда прошу вас обсудить. Мне нужно знать его ответ.
Нортон заговорил, дав ей время справиться с волнением. Попросил передать баронету, какую сумму можно внести немедленно, и узнать, согласится ли тот подождать с остальным. Если согласится — до какого числа и сколько процентов придётся уплатить. Условия предлагаемого увеличения займа тоже следовало прислать письменно.
При прощании Денби задержался возле стула мисс Хартвелл.
— Я надеюсь, наши прежние разногласия не помешают нынешнему делу.
Разногласия. Ей захотелось спросить, давно ли он научился так называть собственную неверность. При Генри и поверенном пришлось бы ещё выслушать ответ.
— Мистер Нортон ведёт все мои дела, — сказала Эмма. — Если будете направлять бумаги ему, затруднений не возникнет.
Посетитель поклонился. Дверь закрыл слуга, и лишь тогда хозяйка поняла, как устала. Генри заговорил о счёте, который забыл приложить к расчётам. Поверенный попросил показать его, а мисс Хартвелл, извинившись, вышла.
Тётушка сидела в небольшой гостиной. Увидев племянницу, молча отложила рукоделие. Этого оказалось достаточно: слёзы выступили прежде, чем удалось произнести хоть слово.
— Он был с вами нелюбезен?
— Нет, тётушка. Он говорил очень учтиво. Даже назвал меня по имени, как прежде.
Эмма села рядом и положила платок на колени. Во время встречи удавалось сдерживаться; теперь, увидев тревогу на родном лице, она почувствовала, что вот-вот заплачет.
— Я думала, что смогу отнестись к нему как к любому посетителю. Но он заговорил, и я вспомнила, как ждала его приездов, как радовалась письмам… Пять лет я собиралась стать его женой. А сегодня пришлось сидеть напротив и слушать его советы о том, как мне распорядиться собственным домом.
Последние слова прозвучали с горечью. Мисс Хартвелл прижала платок к глазам. Тётушка обняла её за плечи и подождала, пока племянница сможет продолжить.
— Я давно знаю, что правильно сделала, расторгнув помолвку. Но мне всё ещё больно вспоминать, какой я представляла нашу жизнь. И видеть, как мало его тревожит наша встреча.
Миссис Фостер погладила её по волосам.
— Посиди со мной, дорогая. Я велю принести тебе чаю.
Эмма удержала её руку.
— Немного позже. Мне пока не хочется никого видеть.
Тётушка осталась рядом. Молодая женщина прислонилась к её плечу и закрыла глаза. Объяснять больше ничего не требовалось; можно было поплакать, не стараясь поскорее успокоиться ради собеседника.
…
К обеду мисс Хартвелл спустилась к семье. Марианна подвинула ей стул и села рядом. О встрече не расспрашивала; когда Генри заговорил об отъезде, сама напомнила, какие бумаги следует разыскать в Бате.
…
В пятницу супруги простились на крыльце. Младшая поцеловала мужа и задержала его руку.
— Напиши мне, как только доберёшься.
— Непременно. Надеюсь, к следующему письму я уже смогу тебя порадовать.
— А если нет, всё равно напиши. Пожалуйста, Генри.
Он посмотрел на жену и поцеловал её ещё раз. Марианна дождалась, пока экипаж скрылся за поворотом, и вернулась вместе с сестрой в дом.
***
К понедельнику миссис Фостер успела дочитать два тома «Мэнсфилд-парка» и столь подробно обсудить их с племянницами, что обеим захотелось поскорее предложить ей третий. Эмма работала над рассказом, Марианна писала мужу. Впервые за несколько дней утро прошло без новых известий о долгах.
После трёх приехал полковник Эшфорд. Хозяйка узнала его голос в прихожей и поднялась навстречу. Взглянуть в зеркало успела прежде, чем сообразила, насколько это излишне.
— Вы застали меня за чтением, полковник, — объявила тётушка. — Боюсь, я дурно исполняю обещание освободить для вас книгу.
— Напротив, вы даёте мне прекрасный повод навестить вас ещё раз.
Миссис Фостер приняла любезность с удовольствием.
— Стало быть, пока я могу читать без угрызений совести?
— При условии, что вы не станете рассказывать мне о последних главах, — сказал Эшфорд.
— Тогда вам придётся удерживать тётушку от разговора всякий раз, как она закроет том, — заметила Эмма. — Мы с сестрой потерпели в этом полную неудачу.
— Потому что обе со мной спорили!
— Исключительно по вашей просьбе.
Полковник улыбнулся. Мисс Хартвелл вдруг почувствовала, как приятно снова говорить о чём-то, что можно обсуждать без опасения услышать неприятный ответ.
Гостю представили Марианну; вскоре из детской привели Эмили. Узнав, что полковник недавно видел дядю, девочка уселась рядом с матерью.
— А вы ему сказали, что едете к нам?
— Когда мы прощались, я ещё не знал, что буду иметь удовольствие познакомиться с вами.
— Я ему уже написала, что мы здесь. А Артур послал картинку. Только без подписи, потому что он ещё не умеет писать.
— В таком случае дяде придётся догадаться самому, кто из его знакомых рисует лучше всех.
Эмили засмеялась и принялась объяснять, что именно нарисовал брат. Миссис Лейси слушала с улыбкой. Видеть младшую сестру такой оживлённой было для Эммы отдельным удовольствием. Перед уходом полковник пригласил миссис Фостер и её племянниц назавтра в Эшфорд-Парк. Он устраивал небольшой обед на пять часов и упомянул, что Эллисоны уже обещали быть среди гостей.
— Если погода позволит, приезжайте пораньше. Моя тётушка утверждает, что сад заслуживает осмотра. Я слишком редко бывал дома, чтобы спорить с её мнением.
— Уж не предлагаете ли вы нам вступить в этот спор вместо вас? — спросила мисс Хартвелл.
— Надеюсь, до спора не дойдёт. Мне хотелось бы, чтобы вам понравилось.
Он произнёс это без шутки. Хозяйка ненадолго опустила глаза.
— Мы с удовольствием приедем.
Провожая гостя, Эмма спросила, скоро ли закончат починку конюшни. Разговор продолжился у двери. Лишь вернувшись в гостиную, она заметила, с каким удовлетворением наблюдает за ней тётушка.
— Мы говорили о плотнике, — пояснила племянница.
— Дорогая моя, я ничего иного и не предполагала.
— Значит, я напрасно объясняюсь.
— Совершенно напрасно.
Миссис Фостер раскрыла книгу, но ещё некоторое время смотрела поверх страницы на племянницу. Эмма занялась шитьём: отвечать на вопросы, которых тётушка пока не задала, было незачем.
***
Во вторник, двадцать шестого сентября, коляска свернула к Эшфорд-Парку вскоре после трёх. За открытыми железными воротами начиналась широкая гравийная аллея, по обеим сторонам которой росли старые дубы и вязы. Между деревьями виднелись огороженные пастбища; дальше, за полосой лугов, располагались фермерские дома и поля. Эмма успела заметить недавно подновлённую изгородь и работников возле одной из хозяйственных построек, прежде чем экипаж приблизился к дому.
Двухэтажное здание из светлого камня было выстроено сдержанно и соразмерно: высокие окна по обе стороны парадного входа, невысокое крыльцо, простой карниз под тёмной кровлей. Сбоку находилась широкая терраса с каменной оградой; по низким ступеням можно было спуститься на газон. Возле стен ещё цвели поздние розы. За лужайкой росли небольшими группами деревья, а вдоль кирпичной ограды сада были посажены плодовые кустарники. Здесь всё было просторнее, чем в Хартвелл-Лодже, и мисс Хартвелл с любопытством рассматривала владение, о котором до сих пор знала лишь по соседским разговорам.
Эдвард встретил гостей в прихожей. Пока слуга принимал шали, молодая женщина успела заметить широкую дубовую лестницу, гравюры в тёмных рамах и раскрытую дверь в комнату с книжными шкафами. Однако, когда хозяин подошёл поздороваться, осмотр пришлось оставить. При дневном свете были особенно заметны его голубые глаза и загар, ещё не сошедший после Франции. Полковник принял у миссис Фостер третий том романа, поблагодарил Марианну за приезд и повернулся к её сестре. Эмма ответила на улыбку и лишь потом сообразила, что всё ещё держит в руке снятую перчатку.
Миссис Пембертон приветствовала дам в гостиной, где уже находились Эллисоны. Высокие окна выходили в сад; возле одного стоял небольшой стол для рукоделия, у другого — клавикорды с раскрытыми нотами. Светлую обивку кресел дополняли тёмные ковры и тяжёлые занавеси, пока собранные по сторонам окон. У камина оставили несколько свободных мест для приезжих. После приветствий и короткого разговора о дороге старшие дамы предпочли устроиться здесь, а остальные воспользовались приглашением хозяина прогуляться до обеда.
В саду было несколько цветников, разделённых гравийными дорожками. За ними, ближе к ограде, находились яблони и груши; возле деревянной скамьи ещё сохранялись кусты роз с нераскрывшимися бутонами. Марианна остановилась рассмотреть посадки и принялась расспрашивать мистера Эллисона о садовнике. Дочь соседей присоединилась к беседе.
Эмма шла немного позади вместе с полковником. Отсюда хорошо были видны терраса и окна гостиной, за которыми тётушка уже беседовала с миссис Пембертон. Молодая женщина хотела спросить, давно ли хозяин задумал изменить посадки возле дома, но на неровном месте Эшфорд осторожно переставил ногу и на мгновение задержался.
— Не покажете ли вы мне террасу? — спросила спутница. — Кажется, оттуда должен быть хороший вид.
Эшфорд взглянул на неё, потом на дорожку.
— Несомненно. К тому же по дороге к ней я смогу поспевать за вами без всякого труда.
— Я до сих пор не заметила, чтобы мне пришлось жаловаться.
— Вы очень любезны.
Он предложил руку. Молодая женщина приняла её и, поднимаясь по ступеням, старательно глядела перед собой. Прикасаться к рукаву нового знакомого было совершенно обыкновенно; отчего же теперь она замечала и движение его руки, и то, как близко находится плечо?
Перед обедом хозяин показал гостям библиотеку. На большом столе лежал план работ возле ручья, и мистер Эллисон тотчас заинтересовался чертежом. Эмма узнала изгиб берега у своих лугов.
— Вы собираетесь укрепить мостик? — Эмма наклонилась над планом и указала на знакомый изгиб ручья.
— Да, и прочистить канаву. Но прежде придётся посоветоваться с вашим Греем: он знает этот берег лучше моего управляющего.
— Грей будет доволен. Он давно уверяет меня, что одной починкой настила там не обойтись.
— Значит, вы уже выслушали всё, что мне ещё предстоит?
Она улыбнулась.
— Не стану лишать вас удовольствия составить собственное мнение.
Мистер Эллисон прибавил несколько замечаний о дороге, затем отошёл к дочери, рассматривавшей гравюры. Полковник остался возле стола. Эмма ещё раз взглянула на обозначенные границы и уже собиралась последовать за соседями, когда хозяин заговорил:
— Кстати, я хотел спросить вас об этих лугах. Мне сказали, что сэр Бартоломью намерен их приобрести.
Улыбка исчезла прежде, чем удалось сдержаться.
— Приобрести? У кого?
Эшфорд посмотрел на неё внимательнее.
— Я понял, что у вас. Его управляющий расспрашивал моего о границах участка возле ручья. Я решил, что между вами уже есть соглашение.
— Нет. Никакого соглашения нет.
Ответ прозвучал резче, чем хотелось. Молодая женщина опустила взгляд к плану. Вот её земля — небольшой участок рядом с владениями Эшфорда. Неужели о ней уже говорили как о собственности, которую осталось лишь оценить?
— Простите, — произнёс полковник. — Я не предполагал, что сообщаю вам новость.
— Вы правильно сделали, что спросили.
Эмма невольно посмотрела на Эллисонов. Отец и дочь обсуждали одну из гравюр, не обращая внимания на оставшихся у стола.
— Я должна баронету деньги, — добавила она тише. — Но продавать землю не соглашалась. Этим делом занимается мистер Нортон.
Полковник не стал спрашивать ни о сумме, ни о причине займа. Помолчал, предоставляя ей возможность продолжить, и от этого удержаться от объяснений оказалось ещё труднее.
— Генри упоминал луга в разговоре с ним, — сказала мисс Хартвелл. — Без моего ведома. Мы уже просили исправить это недоразумение, а теперь выясняется…
Закончить она не смогла. Не хотелось при новом знакомом жаловаться на зятя; ещё меньше — обнаруживать, как сильно испугалась.
— Я уточню у управляющего, что именно ему сказали, — ответил Эшфорд. — Возможно, речь шла только о предположении.
— Буду вам признательна. Мне нужно сообщить об этом поверенному.
Она отступила от стола, стараясь вспомнить, о чём они говорили прежде. О мостике. Ещё несколько минут назад было так легко улыбаться.
— Мисс Хартвелл…
Эмма подняла глаза. Полковник, казалось, колебался, стоит ли продолжать.
— Если вам придётся искать другого заимодавца, я мог бы одолжить вам деньги. Разумеется, о сумме и сроках договорились бы поверенные. Я не хотел бы показаться назойливым, но промолчать после того, что вы рассказали, мне было бы трудно.
Первым чувством было облегчение. Такое сильное, что Эмма едва не спросила, какой срок он мог бы предоставить. Значит, можно было бы расплатиться с баронетом, не торопиться с продажей и перестать просыпаться по ночам, думая об отъезде.
Потом посмотрела на собеседника. Всего несколько минут назад она радовалась, что проведёт с ним вечер. Если принять предложение, при каждом следующем визите придётся вспоминать, что перед ней человек, которому она должна деньги.
— Но вы даже не знаете, о какой сумме идёт речь.
— Пока нет. Разумеется, без поверенных мы ничего решать не станем.
— Я вам очень признательна. — Продолжить оказалось труднее, чем предполагала молодая женщина. — Однако сейчас я жду ответа сэра Бартоломью. Мне хотелось бы прежде разобраться с нынешним займом.
Эшфорд помолчал.
— Тогда не будем вас торопить.
— Я не желала бы, чтобы мой отказ показался…
— Неблагодарностью? У меня нет для этого ни малейших оснований. Я лишь надеялся оказаться полезным.
Он сказал это спокойно, без обиды. Мисс Хартвелл не сразу нашлась с ответом. Полковник не потребовал ни объяснений, ни заверений, что она ещё подумает; обратился к подошедшей Марианне и спросил, удалось ли узнать о садовнике. Эмма смогла присоединиться к беседе.
За обедом он по-прежнему интересовался её мнением, улыбался, когда она возражала, и ни разу не вернулся к предложению займа. Постепенно молодая женщина перестала заранее обдумывать каждую реплику. К десерту уже смеялась над замечанием мистера Эллисона и, подняв глаза, встретила ответную улыбку хозяина.
***
После обеда миссис Фостер заговорила о рассказе племянницы. Эмма успела лишь предостерегающе взглянуть на тётушку, прежде чем миссис Эллисон обернулась к ней.
— Вы пишете? И скрываете это от нас!
— Пока я скрываю только рукопись. Уверяю вас, для этого у меня есть основания.
— Не слушайте её, — вмешалась вдова. — Я выслушала начало и уже неделю прошу о продолжении. Однако племянница всякий раз принимается что-нибудь исправлять.
— Вы не должны так долго мучить читательницу, — сказала хозяйка. — Особенно если дело касается замужества героини.
— Тётушка ещё не уверена, за кого ей следует выйти.
— Твоя героиня, дорогая, тоже не высказывается с достаточной ясностью.
— Возможно, ей ещё не сделали предложения, которое она могла бы принять, — заметила миссис Пембертон.
Эмма благодарно улыбнулась. Хозяйская тётка не стала расспрашивать о рукописи; сама охотно читала и вскоре заговорила о недавно присланных из Лондона книгах. Отвечать на такие вопросы было гораздо легче.
Когда вернулись джентльмены, полковник остановился поблизости. Услышав о рассказе, не попросил немедленно что-нибудь прочитать. Немного позже, рассматривая с гостьей гравюру итальянского города, поинтересовался:
— Мне хотелось бы прочесть ваш рассказ, — сказал Эшфорд, когда миссис Фостер отошла к хозяйке.
Эмма взглянула на него с улыбкой.
— Вы ещё успеете пожалеть об этой просьбе. Тётушка уверяет, что я слишком долго заставляю героев разговаривать и слишком редко позволяю им сделать что-нибудь разумное.
— После сегодняшнего обеда я не решился бы ставить им это в вину.
Молодая женщина рассмеялась и тотчас посмотрела на тётушку: та как раз объясняла миссис Пембертон, почему роман следовало закончить иначе.
— Только не говорите этого при ней. Она потребует, чтобы вы поддержали её мнение, и вам придётся выбирать между учтивостью и собственным вкусом.
— А вы не потребуете?
— Я постараюсь выслушать возражения. Но обещать, что обрадуюсь им, не могу.
— Тогда мы, пожалуй, сумеем договориться.
Он говорил с такой спокойной серьёзностью, что Эмме захотелось поверить в его интерес. До сих пор показывать написанное новому знакомому казалось почти немыслимым; сейчас она уже прикидывала, какой рассказ могла бы предложить первым. Рядом лежал раскрытый альбом. Молодая женщина перевернула страницу и задержалась на изображении Венеции: тесно расположенные дома, лодки у каменных ступеней, узкий канал между высокими фасадами.
— Мне всегда хотелось увидеть её самой. Вы бывали в Италии?
— Нет. Всё откладывал, уверяя себя, что успею после службы. Теперь могу ехать — и обнаружил, что пока больше всего хочу побыть дома.
— После столь долгого отсутствия это вполне понятно.
— Но обещания посетить Италию с себя не снимаю. Хотя один мой знакомый едва не отбил у меня охоту.
Эмма подняла глаза от гравюры.
— Чем же?
— Подробным описанием своих путешествий. О каждом обеде он сообщал так обстоятельно, что до всего остального обыкновенно не доходил. Я до сих пор не знаю, видел ли он хоть одну картину, ради которой отправился в дорогу.
— Бедный человек. Возможно, он рассчитывал, что вы зададите вопросы.
— Боюсь, я спрашивал преимущественно о том, скоро ли он приедет.
— Тогда я его понимаю.
Полковник улыбнулся, но мисс Хартвелл уже не шутила. Она провела пальцем по краю страницы.
— Я тоже всякий раз хочу спросить об этом Уильяма. Потом начинаю опасаться, что ему и без моих писем тяжело ждать разрешения на отпуск. И пишу о детях, о соседях… Всё самое важное он должен угадать сам.
— Думаю, угадывает.
Эмма посмотрела на собеседника.
— Надеюсь. Хотя я была бы рада даже письму, целиком посвящённому его обеду. Хочется знать, как он живёт каждый день, понимаете? О чём разговаривает, над чем смеётся. А он сообщает, что здоров, и принимается расспрашивать о нас.
Эшфорд кивнул.
— Он часто смеялся, когда рассказывал о вас.
— Вот как? Надеюсь, не слишком часто.
— Достаточно, чтобы мне захотелось познакомиться с его сёстрами.
На этот раз первой отвела глаза Эмма. Она ещё раз взглянула на гравюру, но уже не могла бы сказать, что именно на ней рассматривала. Она улыбнулась, но при мысли о брате невольно стало грустно. Полковник заметил это и рассказал, как майор за общим столом однажды принялся вспоминать детские проделки сестёр. Пришлось объяснить, что часть ответственности он совершенно несправедливо возложил на младших. Эшфорд слушал с явным удовольствием и не торопился защищать приятеля.
При прощании хозяин помог мисс Хартвелл подняться в коляску. Ей хотелось ещё раз поблагодарить его за предложение, объяснить отказ мягче. Но тогда пришлось бы вернуться к разговору, который он оставил по её просьбе. Эмма только посмотрела на полковника и улыбнулась. Он ответил на улыбку, прежде чем отпустить её руку.
***
Дома молодая женщина записала для Нортона всё, что узнала о расспросах насчёт лугов. До срока платежа оставалось три дня; ответа баронета пока не было. Следовало выяснить, оценивали ли землю как залог или сэр Бартоломью действительно рассчитывал её приобрести.
Затем достала начатое письмо брату. О четверговой встрече написала без прежней краткости: Генри представил расчёты, Денби обещал получить ответ на просьбу об отсрочке, подлинника отцовского поручительства ещё не прислали. На отдельной странице рассказала об обеде в Эшфорд-Парке. Упоминать предложение полковника сначала не собиралась. Но, перечитав написанное, поняла, что Уильяму всё-таки следует знать и об этом.
«Я попросила отложить разговор о займе, и он больше к нему не возвращался. Боялась, что после отказа нам станет неловко; однако за обедом мы беседовали так непринуждённо, что мне совсем не хотелось уезжать».
Эмма задержала перо над бумагой. Брат непременно заметит, как много места она отвела новому знакомому. Хотелось зачеркнуть последнее признание, но после короткого колебания она оставила его.
Миссис Фостер заглянула в кабинет, когда племянница запечатывала конверт.
— Ты ещё долго будешь занята, дорогая?
— Я закончила. Вы хотели о чём-нибудь поговорить?
— О твоём рассказе, если ты всё ещё намерена заставлять меня ждать.
Эмма улыбнулась и потянулась к ящику стола.
— Я прочту вам продолжение. Только прошу не судить слишком строго: несколько мест ещё нужно исправить.
— Я постараюсь дослушать прежде, чем начну возражать.
— Большего великодушия я и не вправе требовать.
Тётушка рассмеялась и отправилась в гостиную. Мисс Хартвелл достала рукопись. На первой странице были исправления, которых вчера не заметила; на второй хотелось заменить целую фразу. Она уже взялась за перо, но услышала, как в соседней комнате передвигают для неё стул. Эмма отложила перо и пошла читать.
Глава 3. Человек из прошлого.
Хэмпшир. 30 сентября 1815 года.
Отсрочка долга редко служит поводом для торжества, однако, получив её, мисс Хартвелл впервые за неделю проспала до утра. Накануне мистер Нортон передал баронету двести фунтов и привёз расписку. Остальные шестьсот предстояло вернуть к десятому ноября; проценты начислялись на прежних условиях. За шесть недель следовало найти немалую сумму, но сегодня можно было открыть хозяйственную книгу без мучительной мысли, что срок истечёт прежде, чем удастся получить ответ.
Поверенный проверил соглашение сам. Ни о новом займе, ни о продаже лугов в нём не говорилось. В сопроводительном письме сэр Бартоломью Уитклифф, правда, вновь выразил готовность приобрести землю, если владелица пожелает с нею расстаться. Этого желания у владелицы не было. Она поручила сообщить об этом столь же ясно, как уже сообщала своему зятю.
Семьсот фунтов, которых требовали поставщики от Генри, оставались предметом отдельного разбирательства. Из Лондона ещё ждали полный текст отцовского поручительства. Нортон не обещал скорого разрешения спора, зато больше не приходилось разбирать письма мужа Марианны, располагая только его собственными объяснениями: наконец были присланы договоры и расчёты.
…
В субботу, закончив утренние дела, хозяйка Хартвелл-Лоджа пересела к фортепьяно. Вечером у Эллисонов собирали пожертвования для семей солдат, погибших на войне; ещё до приезда сестры Эмма обещала участвовать в музыкальной части. Соседка не позволила ей забыть об обещании и накануне прислала записку, в которой о благотворительности упоминалось однажды, а о времени начала — три раза.
За окном садовник убирал опавшие ветки. После дождей земля под яблонями была тёмной и влажной; на дорожке блестели небольшие лужи. В гостиной уже затопили камин. Мисс Хартвелл раскрыла ноты, сняла кольцо, мешавшее играть, и сначала пробежала пальцами трудный переход. Сбилась, повторила медленнее, затем ещё раз — в должном темпе. Теперь получилось.
Прежде она с лёгкостью проводила у инструмента целый час. В последние недели садилась ненадолго и вставала, едва вспомнив о неотвеченном письме или забытом счёте. Сегодня никто её не звал. Можно было вслушаться в собственную игру, попробовать иначе закончить фразу и остаться довольной тем, что услышала.
На диван тихо опустилась Марианна. Золотисто-рыжие волосы младшая собрала кое-как: трёхлетний Артур плохо спал ночью и неохотно отпускал мать даже утром. Эмма заметила сестру, но играть не перестала. После сонаты нашла знакомую песню; на втором куплете с дивана послышалось негромкое пение. Миссис Лейси вступила раньше, чем следовало. Старшая подняла глаза, выдержала паузу и улыбнулась.
Марианна осеклась, заметив, что сестра перестала играть.
— Я опять поспешила?
— Немного. Подойди сюда, споём вместе.
Эмма подвинулась на скамье. Младшая села рядом, заглянула в ноты и на этот раз дождалась окончания вступления. Первые строки прозвучали неуверенно, но вскоре Марианна перестала следить за каждой нотой. Старшая подстроилась под её голос, чуть замедлила темп там, где сестре требовалось перевести дыхание. Так они часто пели до её замужества — без слушателей, выбирая любимое и не заботясь о том, достаточно ли хорошо получается.
После последнего аккорда младшая не сразу поднялась.
— Папа всегда просил повторить эту песню. Помнишь, как мы смеялись над ним? Столько новых нот, а ему хотелось слушать одно и то же.
Эмма опустила руки на колени. Она помнила и отцовскую улыбку, и собственное нетерпение: ей хотелось показать, чему научилась, удивить трудным пассажем. Отец охотно хвалил всё новое, а потом неизменно просил спеть знакомую мелодию.
— Теперь я бы с радостью спела ему всё, что он попросит, — тихо ответила старшая.
Марианна взяла её за руку. Несколько мгновений обе молчали. Мисс Хартвелл провела пальцем по краю нот. В прежнем доме отец слушал её из кресла у окна; зимой велел придвигать его ближе к огню, но неизменно жаловался, что оттуда плохо видно исполнительницу. Она смеялась над этим предлогом и всё же немного поворачивалась на скамье. Кресло теперь стояло здесь, возле камина. За четыре года обивку успели починить, однако на деревянном подлокотнике сохранилась царапина, происхождения которой отец так и не пожелал объяснить детям.
— Мне порой кажется, что я забыла его голос, — тихо сказала младшая. — А потом услышу эту песню и сразу вспоминаю.
Старшая протянула руку. Марианна пересела к инструменту, и несколько минут сёстры сидели рядом, не пытаясь занять разговором каждую паузу.
— Генри написал мне о договорах, которые отправил Нортону, — произнесла наконец миссис Лейси. — Перечислил всё. Даже то, чего ещё не сумел выяснить.
— Я получила копию.
— Знаю. Он так и написал: тебе сообщит то же самое.
В голосе прозвучало облегчение, от которого Эмме стало грустно. Когда-то сестре не требовалось радоваться столь малому.
— Он спрашивает, когда мы вернёмся, — продолжила молодая мать. — Мне хочется домой. И хочется увидеть его… Иногда так сильно, что забываю, отчего рассердилась. А потом перечитываю письмо и снова не знаю, что ему отвечать.
— Напиши, что скучаешь. А о деньгах он всё равно должен будет рассказать тебе сам, когда приедет.
Марианна кивнула.
— Только прежде я всегда думала: стоит нам увидеться, и я перестану сердиться.
Старшая сжала её пальцы. Легко было возмутиться поведением Генри; гораздо труднее — видеть, как сестра старается сохранить нежность к человеку, на которого больше не может положиться с прежней уверенностью. Из прихожей донёсся голос няни. Младшая поднялась, но у двери обернулась:
— Спой вечером эту песню. Ты так давно её не пела.
***
Перед отъездом Марианна принесла жемчужную брошь, подаренную отцом к свадьбе. Эмма протянула руку, но младшая сама приколола украшение к её платью.
— Постой спокойно. Я никак не попаду в петлю.
Мисс Хартвелл послушно замерла. В зеркале было видно, как сосредоточенно сестра хмурит брови, поправляя застёжку. Когда-то они так же собирались на балы: одалживали друг другу ленты, спорили о причёсках и задерживали весь дом, хотя обе уверяли, что давно готовы.
— Вот теперь хорошо, — произнесла миссис Лейси и осторожно убрала светлую прядь возле её виска. — Полковник тоже приглашён?
— Да.
— Ты рада?
Эмма взглянула на сестру в зеркало. Можно было ответить шуткой, но не захотелось.
— Рада. Мне приятно с ним разговаривать.
Марианна улыбнулась без прежней лукавости.
— Я заметила. За обедом у него ты наконец перестала поглядывать на часы.
Старшая опустила глаза к перчаткам. Она и сама помнила, как неохотно поднялась из-за стола, когда настало время уезжать. С тех пор не раз вспоминала отдельные замечания Эшфорда и придумывала ответы, которые следовало дать тогда.
— Жаль, что ты не едешь с нами.
— Мне тоже. Но я буду спокойнее возле Артура.
В дверях появилась няня с мальчиком на руках. Сонный племянник потянулся к матери:
— Мама, посиди.
Марианна приняла сына, прижала к себе. Артур тотчас положил голову ей на плечо. Эмма коснулась его мягких волос, затем поцеловала сестру.
— Я расскажу тебе, как всё прошло.
— Буду ждать. И не снимай брошь сама: застёжка тугая.
***
У Эллисонов уже собралось немало гостей. Возле фортепьяно расставили кресла, на пюпитре лежали раскрытые ноты. Миссис Фостер остановилась поговорить со знакомой, а её племянницу хозяйка задержала у стола с подписным листом. Рядом находился перечень семейств, для которых собирали пожертвования. Напротив имени вдовы Аллен стояло: «Выяснить обстоятельства».
— Миссис Аллен пока не назначили пособия? — спросила Эмма.
— Мне хотелось кое-что проверить. Говорят, она приобрела новое платье, хотя детям не во что обуться.
Мисс Хартвелл посмотрела на соседку.
— Это платье старшей дочери. Девушка отдала его матери. Я видела, как портниха переделывала лиф.
— Вот как… Об этом мне ничего не сообщили.
— Она прежде служила у нас. Вернулась домой, когда матери понадобилась помощь с младшими. Было бы жаль отказать ей из-за такого недоразумения.
Миссис Эллисон взяла перо.
— Разумеется. Благодарю вас, моя дорогая.
Помету вычеркнули. Оказалось, для решения вопроса о детских башмаках требовалось прежде получить достоверные сведения о материнском платье. Отойдя от стола, Эмма увидела тётушку возле окна. Рядом стоял Эшфорд. Полковник слушал вдову, но, заметив её племянницу, сразу повернулся. По тому, как изменилось его лицо, молодая женщина поняла, что узнал он её ещё издали. Она ускорила шаг и лишь потом спохватилась: торопиться было совершенно незачем.
— Добрый вечер, мисс Хартвелл. Я хотел поблагодарить вас за книгу.
— Вы уже успели её прочесть?
— Не всю. Вчера собирался закончить главу о Венеции и лёг значительно позже, чем намеревался.
— Значит, я не напрасно её посоветовала.
— В этом я ещё не вполне уверен. Об одном месте мне хочется вас расспросить.
Эмма улыбнулась. Ей нравилось, что полковник собирался спорить, а не просто одобрить её выбор.
— Вы так говорите, словно я отвечаю за всё, что написал автор.
— За всё — едва ли. Но мне интересно, почему вы с ним согласились.
Он смотрел внимательно, ожидая ответа. При последней встрече мисс Хартвелл успела привыкнуть к этой манере слушать; теперь обнаружила, что успела и соскучиться по ней. Вокруг разговаривали, кто-то приветствовал вновь прибывших, а ей хотелось остаться здесь и выяснить, что именно он нашёл спорным.
В этот момент у двери появился Чарльз Денби. Эмма заметила его поверх плеча собеседника. Сначала узнала знакомую улыбку, затем увидела, как бывший жених остановился возле хозяина дома и положил руку ему на локоть. Это движение она тоже помнила. Ещё минуту назад предстоящий вечер радовал её. Теперь пришлось крепче сжать перчатки, чтобы удержаться от желания немедленно отойти. Чарльз увидел её и приветственно наклонил голову. Мисс Хартвелл ответила едва заметным движением. Поблизости находились люди, которые прежде расспрашивали о дне свадьбы, советовали портних и уверяли, что из них получится прекрасная пара. Она невольно оглянулась: не наблюдает ли кто-нибудь за этой встречей?
— Дорогая, нам пора, — негромко сказала тётушка. — Миссис Эллисон зовёт тебя к инструменту.
Эмма повернулась к полковнику.
— Мы не закончили разговор.
— Я помню, — ответил Эшфорд. — Буду ждать случая продолжить.
От этих простых слов стало немного легче. Она направилась к фортепьяно, всё ещё чувствуя, как сильно бьётся сердце. Перчатки пришлось складывать медленнее обычного. Затем Эмма раскрыла ноты и положила пальцы на клавиши. Утром она играла эту сонату с удовольствием. И сейчас тоже собиралась сыграть хорошо — появление Денби не давало оснований отказываться от того, чего хотелось ей самой.
Первые такты прозвучали резче, чем ожидала исполнительница. Она изменила прикосновение, вслушалась в ответ инструмента и вскоре освоилась. Знакомый переход получился легко. Можно было сосредоточиться на мелодии, позволить себе небольшое замедление перед повтором, закончить фразу так, как репетировала дома.
После сонаты мисс Хартвелл запела. На первых строках вспомнился утренний разговор с сестрой. Отец любил эту песню; сегодня она исполняла её с той нежностью, которую не сумела бы выразить, просто рассказывая о нём. Потом подумала об Уильяме. Как хорошо было бы увидеть брата среди слушателей, а после услышать его непременное замечание, произнесённое нарочно небрежно, чтобы скрыть волнение.
Подняв глаза, Эмма встретилась взглядом с полковником. Эшфорд сидел чуть впереди остальных. Он смотрел прямо на неё, и в его лице было что-то такое, от чего она на мгновение забыла о приготовленном переходе. Пришлось раньше набрать воздух. Всё-таки голос не дрогнул. Она продолжила, но теперь слишком ясно сознавала, что он слушает каждое слово. Захотелось спеть последний куплет ещё тише, без привычной сдержанности. Было тревожно позволить ему заметить столько чувства — и удивительно приятно, что именно он мог его услышать.
Когда раздались аплодисменты, Эмма прежде всего посмотрела в его сторону. Полковник поднялся вместе с остальными. Он улыбался ей. Молодая женщина ответила, не успев напомнить себе, сколько вокруг знакомых. Хозяйка благодарила за выступление, дочь Эллисонов просила передать ноты, тётушка поправляла съехавшую шаль. Мисс Хартвелл отвечала всем, а сама ждала, когда к ней подойдёт Эшфорд. Дождавшись, он произнёс негромко:
— Я бы охотно послушал вас ещё.
— Тогда мне жаль, что я приготовила только два произведения.
Это получилось искреннее, чем она собиралась. Полковник посмотрел на неё с явным удовольствием.
— Не следует говорить мне об этом, если вы не хотите, чтобы я попросил вас сыграть при следующей встрече.
— А вы намерены просить?
— Да.
Эмма опустила глаза, пряча улыбку. Ей давно не случалось ждать продолжения разговора с таким нетерпением и в то же время смущаться от самого простого ответа. Мисс Эллисон села за инструмент. Пришлось занять места, но на этот раз мисс Хартвелл не жалела о своём приезде. Во время перерыва тётушку позвали к столу с пожертвованиями. Племянница вернулась за нотами. Она ещё складывала листы, когда рядом остановился Денби.
— Я помню эту песню, — сказал он. — Вы пели её у вашего отца.
Эмма на мгновение замерла. После того как она только что исполняла её, думая о родных и встречаясь взглядом с Эшфордом, эта знакомая интонация показалась особенно неуместной.
— Да. Мы с сестрой часто её пели.
— Мне хотелось увидеть вас после нашего разговора с Нортоном.
— Если вы об отсрочке, поверенный уже получил соглашение.
— Нет, Эмма. Я хотел поговорить о нас.
Она закрыла тетрадь. Денби указал на свободное место возле открытых дверей маленькой гостиной. Мисс Хартвелл помедлила, затем отошла туда: отсюда по-прежнему было видно тётушку, а говорить можно было тише.
— Я скучаю по вам, — начал Чарльз. — По нашим разговорам, по письмам. Столько раз собирался написать и всякий раз вспоминал, что вы не желаете больше получать от меня известий.
Эмма посмотрела на него. Когда-то одного такого признания хватило бы, чтобы она простила несколько недель молчания, забыла об огорчении и снова начала ждать встречи. Теперь было больно оттого, как хорошо она помнила собственную радость.
— Я часто думаю о том, как мы расстались, — продолжил бывший жених. — Я поступил дурно. Но ведь вы знаете: от намерения жениться на вас я никогда не отказывался.
Он сделал короткую паузу.
— Позвольте мне вновь просить вашей руки.
Из гостиной донёсся смех. Эмма слышала, как кто-то обсуждает следующее выступление, как переставляют кресло. Пришлось подождать, прежде чем удалось ответить.
— Вы знали, как я ждала нашей свадьбы, Чарльз. Мне и в голову не приходило, что вы можете любить другую.
— Я прошу дать мне возможность всё исправить.
— Тогда я хотела выйти за вас. Теперь не хочу.
Денби нахмурился, но тотчас смягчил выражение лица.
— Не отвечайте сразу. Вам многое пришлось перенести. Теперь ещё эти дела Лейси… Вы взяли на себя слишком много, а я мог бы помочь.
При упоминании зятя Эмма выпрямилась.
— Каким образом?
— Вернуть баронету оставшиеся шестьсот фунтов. Разобраться с поставщиками Генри. Если семьсот действительно причитаются с него, я найду и их. Моё состояние позволяет это сделать.
Она молчала. На миг представилось, как Нортон привозит расписку о полном возвращении займа. Больше не придётся думать, что случится десятого ноября. Можно будет сказать сестре, что дом сохранён, закончить необходимые починки, оставить деньги на зиму. Эмма почти ощутила облегчение — такое сильное, что стало страшно пошевелиться. Чарльз заметил её колебание.
— Вам нужен человек, на которого можно положиться. Я хочу, чтобы вы это поняли.
— Вы готовы заплатить, если я соглашусь выйти за вас?
— Став вашим мужем, я, разумеется, приму участие в семейных делах.
Он говорил уверенно. Уже представлял себя её мужем, уже объяснял, как распорядится своими средствами. Эмма попробовала представить другое: как будет жить рядом с ним после того, как долг погашен. О чём станет говорить вечерами? Сумеет ли без тревоги ждать его возвращения? Поверит ли объяснениям, если вновь заметит то, чему прежде так охотно находила оправдание? Ответ был ей известен.
— Я не выйду за вас, Чарльз.
— Неужели вы не можете простить мне одну ошибку?
— Я не хочу возвращаться к нашим отношениям. Прошу вас принять мой ответ.
В его взгляде появилось знакомое неодобрение.
— А Марианна? Вы подумали, что будет с ней? Неужели и теперь ваша гордость…
У Эммы вспыхнули щёки.
— Моя сестра не просила меня об этом. И вам не следовало.
Денби умолк. Руки дрожали, но голос на этот раз прозвучал ровно.
— О займе вам будет писать мистер Нортон. Моё решение относительно брака не переменится.
Она отошла, прежде чем собеседник успел начать новые объяснения. Возвращаться к гостям оказалось труднее, чем отказывать. Казалось, стоит кому-нибудь остановить её обычным вопросом — и выдержки не хватит. Эмма положила ноты на столик, расправила смятый угол одного листа и только после этого направилась к тётушке. Миссис Фостер взглянула на племянницу и подвинула своё кресло, освобождая место.
— Садись возле меня, дорогая.
Молодая женщина опустилась рядом. Тётушка накрыла её руку своей, на минуту задержала, затем отпустила. Расспрашивать не стала.
Во время следующего выступления Эмма смотрела на исполнительницу, почти не различая мелодии. Всё ещё вспоминала слова о Марианне. От обиды хотелось плакать, и она сердито прижала губы: слишком многое в этом вечере ей нравилось, чтобы потом помнить лишь разговор с Чарльзом. После к ним подошёл Эшфорд. Миссис Фостер попросила его придвинуть стул. Полковник сел поблизости, и Эмма, увидев его спокойное, внимательное лицо, вдруг сама заговорила:
— Вы так и не сказали, о чём хотели меня спросить.
— О главе, которую вы особенно хвалили.
— О Венеции?
— Да. Я перечитал её. Хотел понять, что именно понравилось вам.
Эмма посмотрела на него. Он ожидал ответа с тем же интересом, с каким прежде спрашивал о хозяйственных делах и слушал рассказ о брате. Пришлось сделать небольшой вдох, прежде чем удалось заговорить.
— В конце есть описание вечерней прогулки вдоль канала. Помните? Торговцы убирают свои прилавки, женщины окликают детей, люди возвращаются домой.
— Помню. Там почти ничего не сказано о знаменитых зданиях.
— Потому мне и нравится. Я могу прочесть о соборах в другом месте. А здесь представляю, как сама иду по набережной.
Она помедлила, затем добавила:
— Мне хотелось бы побывать там. Остановиться, если что-нибудь заинтересует, свернуть не туда, куда собиралась утром… Не торопиться только потому, что следует успеть посмотреть всё положенное.
Полковник улыбнулся.
— Боюсь, я испортил бы вам первую прогулку. Прежде непременно пожелал бы узнать, куда ведёт дорога.
— Так поступают все благоразумные путешественники.
— Вы говорите это с таким сожалением, что мне хочется отказаться от благоразумия.
Эмма рассмеялась. Совсем недавно ей казалось, что улыбнуться до конца вечера уже не удастся.
— Не отказывайтесь. В незнакомом городе полезно иметь хотя бы одного человека, который знает дорогу.
— Тогда я ещё могу оказаться хорошим спутником.
Она подняла на него глаза. Эшфорд тоже перестал улыбаться — не совсем, лишь настолько, чтобы стало ясно: последнюю фразу он произнёс, подумав. Несколько мгновений оба молчали. Эмма вдруг слишком отчётливо ощутила близость его руки на подлокотнике и пожалела, что не знает, что ответить.
Потом полковник заговорил о другой странице, и можно было продолжить беседу. Но мисс Хартвелл ещё некоторое время отвечала невпопад. Постепенно увлеклась. Возразила на одно замечание, объяснила другое, сама спросила о том, чего прежде не заметила. Эшфорд не соглашался из одной любезности, и ей нравилось добиваться его согласия. Особенно нравилось, когда после её довода он задумывался и с едва заметной улыбкой произносил:
— Хорошо. Здесь вы меня убедили.
Когда тётушка напомнила о времени, Эмма с сожалением взглянула на часы. Пора было уезжать. Встав, она потянулась за тетрадью, но полковник уже взял её со столика. Передавая ноты, он на мгновение коснулся её пальцев. Эмма ещё не надела перчаток и почувствовала тепло его руки. Она посмотрела на него, забыв поблагодарить.
— Вы позволите мне навестить вас на будущей неделе? — спросил Эшфорд.
— Приезжайте во вторник, после трёх.
Ответ получился быстрым. Мисс Хартвелл чуть смутилась, но добавлять объяснения не стала.
— С удовольствием.
— Марианна будет дома. Возможно, нам удастся спеть вместе.
— Я буду рад её услышать. И продолжить наш разговор.
Эмма улыбнулась.
— Я тоже этого хочу.
На лице полковника отразилось такое явное удовольствие, что от собственных слов стало тепло. Она произнесла лишь то, что могла бы сказать любому приятному собеседнику. И всё же оба поняли, насколько ей хотелось этой встречи. Миссис Фостер уже ждала у двери. Племянница подошла к ней, а перед выходом оглянулась. Эшфорд всё ещё смотрел ей вслед. В этот раз Эмма не поспешила отвести глаза.
***
На обратном пути миссис Фостер сообщила, что одна из соседок уже спрашивала о возобновлённой помолвке.
— Я ответила, что помолвка расторгнута, — сказала вдова. — Надеюсь, на этот раз меня услышали.
— Отчего она решила иначе?
— Чарльз был у нас. Для некоторых этого вполне достаточно.
Мисс Хартвелл отвела край занавески. В темноте едва различались деревья возле дороги.
— Сегодня он снова сделал предложение. Я отказала.
Миссис Фостер повернулась к ней, но с расспросами повременила. Племянница сама добавила:
— Дома я расскажу. Не хочу говорить об этом дважды.
Тётушка накрыла её руку своей.
…
В Хартвелл-Лодже ещё горели свечи. Марианна сидела в гостиной с шитьём; Артур наконец уснул, Эмили давно уложили. При звуке шагов младшая поднялась навстречу, собираясь спросить о музыке, но остановилась, заметив лицо сестры.
Сначала Эмма осведомилась о мальчике, затем сняла брошь и положила рядом с перчатками. Пока миссис Фостер разливала чай, рассказала о разговоре с Денби. Говорила без подробностей, лишь в конце пришлось повторить его слова о деньгах. Миссис Лейси отложила рукоделие.
— И Генри рассчитывал, что ваше прежнее знакомство поможет нам договориться…
В голосе прозвучала такая горечь, что старшая потянулась к её руке.
— Он не знал об этом предложении.
— Но ты просила лишь подождать с платежом. А Чарльз решил, что теперь можно просить тебя о чём угодно.
Эмма опустила глаза. Перед бывшим женихом удалось удержаться от слёз; здесь обида оказалась сильнее.
— Он до сих пор думает, что я отказала ему из упрямства. Словно мне достаточно было перестать сердиться — и всё стало бы как прежде.
Марианна пересела ближе и обняла сестру. Некоторое время та не могла продолжать. Возле фортепьяно Денби заговорил так, словно от прежнего счастья их по-прежнему отделяла лишь её обида. А Эмма ещё помнила, как, узнав правду, сидела над письмом, в котором он называл её своей единственной радостью.
— Я ведь очень хотела выйти за него, — выговорила Эмма. — Тогда.
— Я знаю.
— А сегодня подумала только о том, что можно было бы вернуть долг. Представила, как скажу тебе, что мы больше ничего не должны…
Младшая крепче обняла её.
— Мне жаль, что тебе пришлось это выслушать.
От простого сожаления стало легче. Никто не требовал объяснить своё решение, никого не следовало убеждать, что она любит детей и тревожится за сестру. Мисс Хартвелл достала платок, промокнула глаза и немного посидела, прислонившись к Марианне. Миссис Фостер придвинула к обеим чай.
— А с полковником тебе удалось поговорить? — спросила Марианна.
Эмма кивнула. Вспомнила, как Эшфорд придвинул стул, как внимательно слушал её объяснения, а потом принялся возражать. Она так увлеклась, что совсем не заметила, когда тётушка начала собираться домой.
— Мне не хотелось уезжать, — призналась старшая. — Мы ещё столько не успели обсудить.
Младшая улыбнулась.
— Он приедет к нам?
— Во вторник. Сам попросил разрешения навестить нас.
Эмма произнесла это и невольно посмотрела на тётушку. Миссис Фостер встретила её взгляд с такой теплотой, что скрывать свою радость расхотелось.
— Он просил ещё спеть, — добавила племянница. — Я сказала, что попробую уговорить Марианну.
— Тогда завтра позанимаемся вместе.
Старшая благодарно сжала сестрину руку. Рассказывая о вечере, Эмма всё чаще вспоминала подробности их разговора. Ей особенно запомнилось, как полковник задержался с нотами в руках, прежде чем спросить о визите. В тот момент он тоже выглядел взволнованным. Она ещё не знала, что могла позволить себе надеяться. Но вторника уже ждала.
***
В воскресенье, первого октября, после службы мисс Хартвелл достала папку с очерками. За завтраком обсуждали детей, вечер у Эллисонов и предстоящий визит полковника. О Денби никто не заговорил. Эмма была рада этой возможности заняться тем, ради чего прежде охотно оставалась одна.
Незаконченная зарисовка о благотворительном комитете теперь казалась слишком сердитой. В одном абзаце Эмма утверждала, будто хозяйка собрания хлопотала исключительно ради похвал. Эту строку следовало вычеркнуть. Миссис Эллисон действительно потрудилась; благодаря ей вдовы получат помощь, которой без вечера не было бы вовсе.
Мисс Хартвелл перечитала начало, отложила лист и взяла другой. «Старшему мальчику недоставало башмаков. Комитет единодушно признал это прискорбным, после чего приступил к обсуждению материнского платья». Она помедлила, затем продолжила. В вымышленном приходе было удобнее рассудить, какие подробности необходимы, а какие добавлены только потому, что одна из знакомых рассердила автора. Имена и обстоятельства пришлось изменить, однако в главном хотелось остаться точной. Марианна заглянула за брошью и застала старшую за работой.
— Ты пишешь новый рассказ?
— Исправляю очерк. Почитай, пожалуйста. Я переписала начало.
Эмма протянула листы и осталась сидеть напротив. Когда сестра засмеялась, ей захотелось спросить, какая именно строка понравилась. Но Марианна уже перевернула страницу, затем вернулась к предыдущей.
— О платье ты всё объяснила в начале. Здесь повторяешь то же самое.
Мисс Хартвелл придвинулась, чтобы посмотреть на отмеченный абзац.
— Здесь, по-моему, получилось точнее.
— Тогда оставь этот абзац, а первое объяснение убери.
Эмма перечитала оба отрывка. Сокращать только что исправленное начало было жалко, однако сестра заметила повтор, которого сама она уже не видела. Мисс Хартвелл придвинула стул. Спор занял четверть часа; любимую фразу в конце концов пришлось сократить. Зато замечание о казначее Марианна просила сохранить. Они перечитали его вслух, и старшая впервые за несколько дней огорчилась лишь тем, что вовремя не придумала более удачного слова.
— Я хочу отправить это в журнал, — сказала Эмма, когда рукопись была отложена.
Младшая подняла голову.
— Уже решила, в какой?
— В тот, который нам присылал Уильям. Там печатают подобные очерки. Адрес издателя у меня есть.
Прежде об этом можно было размышлять сколько угодно: никто не знал ни о намерении, ни о новых отсрочках, которые она всякий раз себе предоставляла. Теперь сестра смотрела с радостным ожиданием, и отступать уже не хотелось.
— Только отправлю под другим именем. Пока не хочу, чтобы соседи знали.
Эмма взяла чистый лист и написала: «Эммет Хартли». Эту подпись она придумала несколько месяцев назад, но до сих пор ставила лишь на черновиках.
— Значит, ты давно собиралась послать рукопись? — спросила Марианна.
— Давно. Только всякий раз находила, что ещё нужно исправить.
Старшая посмотрела на исписанные страницы.
— Мне нравится сочинять. А представить, как незнакомый человек прочтёт всё это и отложит, не пожелав дочитать… Боюсь, я слишком близко приму отказ.
Младшая коснулась её руки.
— Но тебе ведь хочется попробовать?
— Очень.
Эмма помолчала, затем придвинула чернильницу.
— Сегодня перепишу набело. Завтра отправлю.
— Покажешь мне ответ издателя, когда получишь?
Мисс Хартвелл кивнула. Было приятно думать, что ждать придётся не одной.
…
После обеда мисс Хартвелл составила записку Нортону. Поверенному следовало знать о предложении Денби: тот представлял баронета, и притворяться, будто личный разговор не касался денежного дела, было бы неразумно. Она изложила сказанное без догадок о намерениях Чарльза и подтвердила, что не согласилась ни на что.
Затем переписала очерк набело. На середине захотелось снова изменить начало; Эмма сравнила оба варианта и оставила тот, который утром понравился сестре. Приготовила короткое обращение к издателю, проверила адрес, дождалась, пока высохнет подпись. Эммет Хартли.
Незнакомый читатель мог не найти ничего занятного на этих страницах. Можно было получить отказ — или вовсе не получить ответа. Всё же ей давно хотелось узнать, сумеет ли она заинтересовать человека, которому нет нужды быть снисходительным из привязанности к автору.
Сложив рукопись, молодая женщина достала другой, законченный рассказ. Полковник уже просил позволения прочесть что-нибудь из написанного. Во вторник она могла бы предложить ему этот — если к тому времени не передумает. Мисс Хартвелл перечитала первую страницу, нашла помарку и села её исправлять.
К вечеру оба пакета были готовы. Эмма велела отправить их с утренней почтой и положила рядом с хозяйственными бумагами, которыми предстояло заняться в понедельник. До десятого ноября оставалось чуть меньше шести недель. Пересматривая счета, она не раз отвлекалась: представляла, как незнакомый человек развернёт рукопись, прочтёт начало и, быть может, захочет продолжить. Уже погасив свечу, мисс Хартвелл подумала о том, как полковник улыбнулся, принимая приглашение. Оказывается, до вторника было ещё довольно далеко.
Глава 4. Ошибка мисс Хартвелл.
Хэмпшир. Октябрь 1815 года.
Мисс Хартвелл прежде находила немало забавного в хлопотах дам, желавших произвести на гостя самое выгодное впечатление. Во вторник, третьего октября, пришлось отнестись к этим слабостям снисходительнее. Ноты на фортепьяно были переменены дважды; цветы, уже расставленные служанкой, хозяйка поправила собственноручно, а затем с досадой заметила, что прежде они выглядели лучше. Марианна, сидевшая на диване рядом с сыном, обладала достаточной добротой, чтобы не предлагать помощи.
Полковник приехал вскоре после трёх. При звуке его голоса Эмма обернулась так поспешно, что уронила на стол срезанную веточку. Гость заметил это маленькое замешательство; заметил и улыбку, с которой его встретили. После приветствий миссис Фостер предложила приступить к музыке, пока дети не устали вести себя прилично.
Миссис Лейси усадила Артура возле тётушки и подошла к инструменту. Старшая сестра устроилась рядом. Ещё минуту назад ей казалось, что пальцы непременно будут дрожать; теперь, перебирая знакомые клавиши, пианистка испытывала скорее нетерпение. Хотелось сыграть хорошо. Хотелось потом поднять глаза и увидеть, что ему понравилось.
Первые строки дуэта прозвучали негромко. Рыжеволосая чуть повернула голову к сестре; получив ободряющую улыбку, продолжила увереннее. На трудном переходе обе невольно посмотрели друг на друга и едва не рассмеялись от удовольствия: место, над которым утром пришлось задержаться, наконец удалось. Артур дождался последнего аккорда, сполз с дивана и подошёл к матери.
— Ещё, мама.
— Ты ведь обещал посидеть с тётушкой, — напомнила миссис Лейси, прижимая сына к коленям.
— Я тихо.
— В таком случае я поддерживаю его просьбу, — сказал полковник. — Если только вы обе не устали.
Светловолосая хозяйка встретилась с ним взглядом.
— Мы успеем ещё одну песню до чая.
Взяв следующие ноты, Эшфорд подал их певице, а Эмма придвинулась, освобождая сестре место для ребёнка. От этой небольшой перестановки всем пришлось потесниться; миссис Фостер воспользовалась случаем заметить, что домашние выступления обыкновенно нравятся ей гораздо больше тех, на которые продают билеты.
За чаем Эмили принесла рисунок для дяди Уильяма. Лошадь возле дома получилась слишком маленькой, и девочка желала знать, нельзя ли её исправить. Гость попросил карандаш и показал, где продолжить линию спины. Затем вернул рисунок юной художнице и дождался, пока та попробует сама.
Наблюдая за ними, хозяйка Хартвелл-Лоджа понемногу перестала слушать тётушку. Ей нравилось, как серьёзно он отнёсся к детской заботе, как не поторопился взять карандаш снова, когда первая попытка оказалась неудачной. Можно было представить его в этой гостиной и через неделю, и через месяц. С племянницей у колена, с книгой, которую давно обещал вернуть… На этой мысли мисс Хартвелл заставила себя опустить глаза. Как легко она уже распоряжалась его будущим временем!
Позднее разговор зашёл об Италии. Полковник раскрыл принесённую книгу на странице, которую они обсуждали у Эллисонов.
— Я перечитал это место. Вы были правы: автор не ограничился описанием дождя.
— Приятно, что вы это признаёте. Я уже начала сомневаться в собственной памяти.
— Напрасно. Вы помнили даже, с какой стороны страницы начинается абзац.
— Боюсь, этим я доказала только то, что слишком часто возвращаюсь к понравившемуся.
Он перевёл взгляд с книги на собеседницу.
— Я вас понимаю.
Ответ был совершенно обыкновенным. Однако произнесён он был так, что у молодой женщины потеплели щёки. Хотелось улыбнуться, сказать что-нибудь столь же простое и столь же недвусмысленное. Вместо этого пришлось вспомнить о чашках: тётушка просила передать ей сливки.
Перед отъездом полковника Эмма принесла тетрадь с одним из своих рассказов. Ей хотелось дать ему рукопись на несколько дней, хотя мысль о том, что он прочтёт написанное, теперь отчего-то пугала почти так же сильно, как прежде радовала. Мисс Хартвелл протянула гостю тетрадь со своим рассказом.
— Вы говорили, что хотели бы прочесть что-нибудь моё. Надеюсь, ещё не передумали?
— Я уже собирался напомнить вам об этом.
Полковник принял рукопись и осторожно перевернул первую страницу. Увидев знакомые строки у него в руках, Эмма невольно задержала дыхание. Теперь он прочтёт всё: и места, которыми она была довольна, и те, что ещё вчера хотелось исправить. Ей вдруг стало важно объяснить каждую неудачную фразу, прежде чем он успеет её заметить.
— Если что-нибудь покажется вам непонятным… — начала молодая женщина и остановилась.
Он поднял глаза от тетради.
— Я спрошу вас.
От спокойствия, с которым это было сказано, стало легче. Конечно, они смогут поговорить. Можно будет выслушать его, возразить, признать справедливое замечание.
— Тогда приезжайте, когда прочтёте, — сказала хозяйка. — Мне хотелось бы узнать ваше мнение.
— С удовольствием.
Он улыбнулся, и мисс Хартвелл ответила на улыбку, уже жалея, что до следующей встречи придётся ждать. Провожая его, Эмма с некоторым удивлением думала, как много теперь зависело от мнения человека, которого ещё месяц назад вовсе не знала. Похвалы могли бы обрадовать; замечания, вероятно, огорчили бы. Но безразличие оказалось бы несравненно хуже. И, судя по тому, как гость задержал её руку при прощании, этого по крайней мере можно было не опасаться.
***
В следующие две недели мисс Хартвелл встречала полковника чаще, чем прежде, и всякий раз находила впоследствии причину вспомнить об этом знакомстве с удовольствием. Иногда они успевали обменяться лишь несколькими словами после воскресной службы; иногда беседа у соседей продолжалась так долго, что миссис Фостер приходилось дважды напоминать об отъезде. Ещё недавно племянница благодарила тётушку за возможность вовремя покинуть общество. Теперь подобная заботливость казалась несколько излишней.
…
В пятницу у Эллисонов Эшфорд вернул рукопись. Положив тетрадь на столик возле её кресла, сел рядом.
— Благодарю вас за рассказ. Мне особенно понравилась сцена, в которой ваша героиня пишет ответ.
Молодая женщина подняла глаза. Именно над этим местом она работала дольше всего.
— Я боялась, что письмо получилось слишком длинным.
— Я прочёл его дважды.
— Чтобы понять?
Полковник улыбнулся.
— Потому что понравилось. Она так долго старалась никого не огорчить, что я уже начал опасаться, не согласится ли опять со всем, чего от неё требуют.
Эмма невольно улыбнулась в ответ. Как приятно было услышать, что он следил за поступками героини, чего-то ждал от неё, досадовал на её уступчивость. До сих пор, отдавая тетрадь, автор прежде всего думала о том, какие недостатки в ней обнаружат. Теперь хотелось расспрашивать о каждом прочитанном эпизоде.
— Но с последней страницей у меня вышло затруднение, — продолжил собеседник.
Улыбка стала сдержаннее.
— Что именно вам не понравилось?
— После письма вы ещё два абзаца объясняете, почему она решила отказать. Мне показалось, что из самого ответа это уже ясно.
— Не всё. Она ведь отказывает не потому, что перестала любить.
— Это я понял.
Он произнёс последние слова так спокойно, что возразить сразу не удалось. Мисс Хартвелл провела пальцем по краю тетради.
— Мне казалось, читатель может счесть её бессердечной.
— После всего, что вы о ней рассказали? Я, напротив, был рад, что она наконец подумала и о себе.
Некоторое время молодая женщина смотрела на собеседника молча. Захотелось спросить, легко ли ему было бы судить так же великодушно о настоящей женщине. Но рассказ всё-таки следовало обсуждать отдельно от собственной жизни.
— Я перечитаю окончание, — сказала она.
Затем речь зашла о начале. Полковник предложил сократить сцену семейного обеда; здесь автор оказалась значительно менее уступчивой. Без этого разговора, уверяла мисс Хартвелл, нельзя понять, отчего героиня так долго не решается возразить родным. Гость заметил, что это становится понятно довольно скоро. Пришлось раскрыть тетрадь и найти спорное место.
Эшфорд придвинул свечу, чтобы ей было удобнее читать. Пока она перелистывала страницы, оба склонились над рукописью. Рукав его сюртука коснулся её платья, и Эмма вдруг обнаружила, что уже несколько мгновений смотрит на один и тот же абзац, не прочитав ни слова.
— Вот здесь, — произнесла она наконец и указала на нужную строку.
Полковник выслушал отрывок, затем попросил прочесть следующий. Он помнил разговор достаточно хорошо, чтобы заметить небольшое исправление.
— Прежде здесь было другое слово?
— Было.
Молодая женщина посмотрела на него с удивлением.
— Вы так внимательно читали?
— А как же ещё мне было понять, чем вы заняты?
Отвечая, он смотрел на неё, и в этом внимании было что-то гораздо более дорогое, чем готовность похвалить. Эмма вдруг перестала жалеть, что отдала тетрадь. Пусть он находил лишние объяснения и предлагал сократить любимые страницы — ему было интересно. Её занятие не выслушивали из учтивости, ожидая удобной минуты заговорить о другом.
Миссис Фостер подошла сообщить, что экипаж подан. Племянница поднялась с сожалением, которого не сумела скрыть.
— Мы не закончили, — заметил полковник, подавая ей тетрадь.
— Я ещё не отказалась от намерения вас переубедить.
— Буду ждать случая выслушать ваши доводы.
…
По дороге домой мисс Хартвелл решила, что сцену семейного обеда в начале рассказа всё-таки сохранит. А вот замечание полковника о развязке хотелось проверить. Неужели последние два абзаца и впрямь были лишними?
Вернувшись, Эмма раскрыла тетрадь на заключительных страницах. Здесь героиня писала жениху, почему не может выйти за него замуж. Следом шли рассуждения от лица автора: объяснялось, чего молодая женщина боялась, на что надеялась и отчего приняла такое решение. Перечитав письмо, мисс Хартвелл поняла, что всё это героиня уже сказала сама.
Хозяйка зачеркнула два заключительных абзаца и прочла последнюю страницу ещё раз. Теперь рассказ заканчивался письмом героини. Так действительно было лучше.
Она отложила перо и улыбнулась, вспомнив их беседу. Полковник внимательно прочёл её сочинение и сумел заметить то, чего сама за многими исправлениями уже не видела. Хотелось скорее сказать ему, что она последовала совету, а потом дать прочесть ещё что-нибудь. Прежде мысль о чужой оценке заставляла прятать тетради. Теперь Эмма перебирала в памяти свои рассказы, выбирая, какой показать ему следующим.
***
В воскресенье после службы они шли вместе от церкви до места, где ожидала коляска миссис Фостер. Говорили о письмах из Франции, о знакомом Уильяма, которого оба помнили по разным обстоятельствам. Тётушка расспрашивала; Эмма слушала и время от времени поднимала глаза на спутника.
Рассказывая об Уильяме, полковник рассмеялся. Эмма улыбнулась ему в ответ. Ей нравилось видеть его таким весёлым; хотелось расспрашивать дальше, самой вспоминать смешные случаи — лишь бы он не спешил прощаться. Она уже не обдумывала каждую реплику и не тревожилась, достаточно ли любезно ответила.
Когда Эшфорд замолчал, их взгляды встретились. Мисс Хартвелл слегка смутилась, однако глаз не отвела. Он смотрел на неё с такой теплотой, что трудно было не обрадоваться. Может быть, ему тоже хотелось задержаться? Она очень надеялась, что тётушка ещё немного побеседует с соседями, прежде чем позовёт её к экипажу.
У экипажа беседу пришлось прервать. Уже устроившись рядом с тётушкой, мисс Хартвелл оглянулась. Он всё ещё стоял возле дорожки и тотчас ответил на её улыбку.
…
В среду следующей недели мисс Хартвелл отправилась к Картерам. Пока Грей осматривал починенную крышу, она расспрашивала жену арендатора о комнате, где спали дети. После последнего дождя там оставалось сухо, однако Эмма попросила сразу сообщить, если на стенах снова появятся влажные пятна. Эшфорд подошёл, когда хозяйка уже собиралась уходить. Он поздоровался с обеими женщинами и остановился неподалёку. Увидев его, мисс Хартвелл обрадовалась: сегодня она вовсе не рассчитывала на встречу.
— Вы возвращаетесь домой? — спросил полковник, когда они отошли от крыльца.
— Да. Решила пройтись, пока хорошая погода.
— Позволите проводить вас?
— С удовольствием.
Она ответила без колебаний. Заметив, как он улыбнулся, Эмма почувствовала себя ещё счастливее — и немного смутилась собственной радости. Поначалу они говорили о ремонте. Затем полковник рассказал о письме миссис Пембертон от старой подруги, которая собиралась погостить в Хэмпшире и уже прислала обстоятельный перечень всего необходимого для своего удобства. Мисс Хартвелл припомнила похожую знакомую тётушки. Вскоре они оба смеялись.
У поворота пришлось обойти глубокую колею. Эшфорд предложил руку, и молодая женщина оперлась на неё. Выбравшись на сухое место, она поблагодарила его, но не сразу отпустила локоть. Полковник тоже не спешил отстраниться. Так они и продолжили путь.
Эмма смотрела перед собой, стараясь не выдать волнения. Ей было приятно идти с ним под руку, слышать его голос совсем близко, отвечать, чуть повернув голову. Иногда они ненадолго умолкали. Прежде она непременно поискала бы новую тему; сейчас можно было просто пройти несколько шагов рядом.
Возле Хартвелл-Лоджа мисс Хартвелл остановилась. Пришлось убрать руку, и она с неожиданным сожалением поправила перчатку.
— Как чувствует себя ваша тётушка? — спросила хозяйка. — В воскресенье она ещё жаловалась на кашель.
— Уже лучше. Сегодня даже собиралась выйти в сад, хотя вчера уверяла меня, что до весны не покинет гостиной.
— Тогда передайте ей, что мы будем рады её видеть. Когда она совсем поправится.
— Непременно.
Эмма взялась за щеколду, но калитку не открыла. Хотелось пригласить его зайти; она уже подыскивала слова, когда полковник произнёс:
— Я рад, что встретил вас сегодня, мисс Хартвелл.
Она подняла глаза. Он говорил серьёзно, и теперь ей самой не хотелось отвечать одной привычной любезностью.
— Я тоже рада. Мне было очень хорошо с вами.
Сказав это, Эмма покраснела. Однако Эшфорд смотрел на неё с таким явным удовольствием, что жалеть об откровенности не пришлось. Они простились. Уже у крыльца молодая женщина обернулась: полковник всё ещё стоял возле ограды. Она улыбнулась ему и лишь потом вошла в дом.
…
В тот вечер Эмма написала записку. «Я убрала два последних абзаца. Окончание мне действительно нравится больше, хотя признавать вашу правоту после стольких возражений несколько неловко. Первую сцену я оставила: надеюсь, при следующей встрече мне удастся объяснить почему».
Прежде чем запечатать лист, перечитала написанное и едва не добавила несколько слов о прогулке. Но за что ещё следовало благодарить? Она уже сказала, что была рада его компании. Теперь хотелось повторить это лишь потому, что произнести оказалось приятно.
Ответ доставили на следующий день. Полковник благодарил за записку, обещал вновь прочесть начало рассказа, если она позволит, и признавался, что после их беседы уже не вполне уверен в необходимости прежнего сокращения. Хозяйка рассмеялась. Значит, кое в чём удалось убедить и его. Ниже было приписано:
«Надеюсь продолжить наш разговор в воскресенье. Я с нетерпением жду встречи с вами».
Эти строки она перечитала уже без улыбки — слишком сильно разволновалась. Можно было обойтись обещанием вернуться к рассказу. Но он написал, что хочет увидеть её. Мисс Хартвелл положила записку на стол и несколько мгновений сидела неподвижно. Потом вновь взяла лист, хотя успела запомнить последнюю фразу. До воскресенья оставалось три дня.
***
Лондонский издатель ответил в четверг, девятнадцатого октября. Увидев обращение «Мистеру Эммету Хартли», Эмма поспешно отложила остальную почту. Печать удалось снять лишь со второй попытки: пальцы дрожали, и от собственной неловкости становилось ещё тревожнее.
Очерк принимали к публикации. За него предлагали пять гиней, которые готовы были выплатить до выхода номера; редактор желал получить и другие сочинения того же автора.
Несколько мгновений молодая женщина сидела неподвижно. Потом прочла начало ещё раз, уже боясь, что неверно поняла какую-нибудь оговорку.
— Марианна, его напечатают.
Младшая оставила рукоделие, подошла и обняла сестру. Та засмеялась, пряча лицо у её плеча. Как же страшно, оказывается, было ждать! И как долго она старалась внушить себе, что вполне довольна одним удовольствием писать.
— Дай посмотреть. Что ещё он пишет?
Редактор советовал сократить заключение и убрать отступление в середине. Далее следовала просьба добавить подробности, по которым читатель мог бы узнать местность и действующих лиц. Подобные сочинения, пояснял издатель, вызывают особый интерес, когда публика имеет основания искать знакомых среди описанных характеров. Прочитав последнюю страницу, миссис Фостер некоторое время держала письмо в руках.
— Заключение, пожалуй, следует сократить. А вот относительно знакомых он просит больше, чем ты собиралась предложить.
— Я не стану указывать на миссис Аллен, тётушка. И без меня достаточно людей обсуждают её расходы.
— Там ведь другая фамилия, — заметила миссис Лейси.
— Он просит вернуть подробности, которые я нарочно убрала. Чтобы все догадались, кому отдала платье дочь и кто обсуждал его за чаем.
При мысли об этом прежнее удовольствие потускнело. Отказаться от платы было бы досадно. Пять гиней составляли весьма скромную долю шестисот фунтов, которые предстояло вернуть к десятому ноября, но это были первые деньги, заработанные литературой. За них можно было купить необходимое, не заглядывая снова в хозяйственную книгу. И, что нравилось ещё больше, — заработать следующие.
Девушка придвинула рукопись. Отступление оказалось лишним; заключение можно было сделать короче. С этими замечаниями согласиться было нетрудно. К вечеру новый текст был переписан, а в сопроводительном письме мисс Хартвелл учтиво объяснила, что желает сохранить вымышленные обстоятельства и не считает возможным указывать на людей, послуживших поводом для некоторых наблюдений. Решение приняли, а тревога осталась. Теперь можно было лишиться обещанной публикации. Мисс Хартвелл провела пальцем по сгибу конверта, затем попросила служанку отнести его к остальной почте.
Ей очень хотелось рассказать полковнику о письме. Сестра уже порадовалась вместе с ней, тётушка похвалила, однако предстояло ещё услышать его поздравление. Это ожидание было таким приятным, что Эмма на несколько минут забыла даже о возможности редакторского отказа.
***
К вечеру из Эшфорд-Парка доставили записку от полковника. Разбирая переписку покойного дяди, Эшфорд обнаружил несколько писем о займе, за который когда-то поручился отец Эммы. Судить об их значении он не брался, но предлагал ей ознакомиться с ними вместе с мистером Нортоном. Мисс Хартвелл тотчас написала поверенному. Если он свободен завтра, они могли бы приехать после полудня. Миссис Фостер согласилась сопровождать племянницу: пока та будет занята бумагами, тётушка рассчитывала навестить миссис Пембертон.
Поверенный уже объяснял, отчего обратился за помощью к соседу. Покойный мистер Эшфорд когда-то одалживал деньги бристольскому компаньону Генри. Его фамилия упоминалась в выписке, присланной кредиторами. Роберт Уэстон, много лет ведший дела этого джентльмена, разыскал старую переписку и отправил племяннику. Теперь можно было сверить даты расчётов и выяснить, почему поручительство отца снова упоминали среди нынешних требований.
…
В пятницу после полудня коляска остановилась у светлого каменного дома. Вдоль аллеи лежали кучи опавших листьев; на террасе садовник подрезал розы. Хозяин спустился навстречу гостям. Улыбка, с которой он подал руку выходившей племяннице миссис Фостер, заставила ту пожалеть, что их пригласили ради деловых бумаг. Хорошо бы всё уже выяснилось и можно было просто провести здесь час или два.
Старшие дамы остались в гостиной. Эмму проводили в библиотеку, где на столе у окна были разложены письма. За открытой дверью миссис Пембертон рассказывала гостье о недавнем визите Эллисонов.
— Мистер Нортон обещал приехать к двум, — сказал полковник, придвигая кресло. — Я приготовил для него копию найденного письма. В нём заимодавец подтверждает, что долг, за который поручился ваш отец, полностью выплатили в 1811 году.
— Надеюсь, теперь нам удастся избавить сестру хотя бы от части тревог.
— Я тоже надеюсь. Пока можете просмотреть остальные бумаги. Все они относятся к вашему делу.
Молодая женщина сняла перчатки. Пришло время рассказать об издателе, однако именно теперь голос почему-то не слушался. Гостья посмотрела на хозяина, улыбнулась и начала:
— У меня для вас есть новость…
Слуга доложил о приезде мистера Нортона. Полковник извинился и вышел встретить поверенного, а мисс Хартвелл осталась у стола с разложенными бумагами.
На верхнем листе Эмма заметила название своего поместья. Решив, что письмо относится к документам, ради которых её пригласили, она взяла его и начала читать. Однако дата была недавней — послание написали всего несколько дней назад. Роберт Уэстон, поверенный покойного дяди полковника, обращался уже к самому Эшфорду. Он обсуждал с ним дела Хартвелл-Лоджа, хотя хозяйка поместья ни о какой переписке между ними не знала.
Уэстон предлагал полковнику выкупить долг мисс Хартвелл у сэра Бартоломью. Эшфорд заплатил бы баронету оставшиеся шестьсот фунтов с процентами, а Эмма после этого должна была бы возвращать деньги уже ему. Тогда полковник мог бы позволить ей платить постепенно, не опасаясь за поместье. Однако обсуждать это с самой владелицей поверенный не советовал. «Мисс Хартвелл, вероятно, откажется от такой помощи, — писал Уэстон. — Поэтому разумнее сначала договориться с сэром Бартоломью и подписать необходимые бумаги, а затем сообщить ей о перемене кредитора».
Эмма села и ещё раз прочла последние строки. Уэстон советовал сначала договориться с баронетом, а ей сообщить обо всём после. Неужели полковник согласился? Ведь совсем недавно он уверял, что уважает её решение и не станет настаивать на помощи. Она вспомнила их прогулку, собственную радость при встрече, записку, которую перечитала несколько раз. Ей нравилось думать, что рядом с этим человеком можно быть откровенной. Теперь было страшно представить, что он всё это время считал её женщиной, которую ради её же блага следует обмануть.
Когда джентльмены вошли, мисс Хартвелл поднялась.
— Вы решили выкупить мой долг у сэра Бартоломью? — спросила она. — А мне собирались сказать, когда я уже буду должна вам?
Эшфорд остановился возле стола.
— Нет. Уэстон предложил это, но я отказался.
— Тогда почему он советует вам сначала подписать бумаги? Вы ведь знали, что я не соглашусь…
Она замолчала. Голос дрогнул, и скрыть это не удалось. Полковник посмотрел на письмо в её руке, затем снова на неё.
— Мисс Хартвелл, я получил его совет и отверг. Мой ответ здесь. Пожалуйста, прочтите, прежде чем судить о том, как я с вами поступил.
Он открыл папку и подал второй лист. Эмма взяла его, уже не так уверенная в своей правоте.
Ответ был написан тремя днями раньше. Полковник прямо сообщал Уэстону, что выкупать её долг не намерен, и просил не обращаться к баронету от его имени. Любую помощь следовало сначала предложить самой мисс Хартвелл; если она откажется, обсуждать её дела дальше он считал недопустимым.
Эмма дочитала и медленно опустила лист. Ей стало легче оттого, что он не обманул её. Но теперь предстояло поднять глаза на человека, которого она успела обвинить, даже не спросив, что он ответил.
— Сегодня утром я получил письмо от мистера Уэстона, — произнёс Нортон. — Он подтвердил, что с сэром Бартоломью не связывался. Всё осталось лишь предложением.
Мисс Хартвелл взглянула на полковника. Он ждал, пока она прочтёт, и теперь осторожно принял возвращённый лист. Ей хотелось снова увидеть прежнюю улыбку, но после собственных слов она едва решалась заговорить.
Мисс Хартвелл слушала, почти не понимая слов. Совсем недавно хотелось прервать деловую беседу, чтобы рассказать о своём маленьком успехе. Теперь она боялась даже встретиться с хозяином взглядом. Неужели после сегодняшнего они всякий раз будут говорить друг с другом так учтиво и так холодно?
Нортон предложил продолжить работу у неё дома: потребуются квитанции, хранившиеся в кабинете. Гостья согласилась. Простилась с миссис Пембертон, поблагодарила за бумаги. У дверей полковник подал ей перчатки. Она подняла глаза, надеясь ещё раз увидеть прежнее выражение, но он лишь осведомился, всё ли взяла миссис Фостер.
В экипаже тётушка не расспрашивала племянницу. Та сидела, крепко сцепив руки, и вспоминала, как поспешно перебила его. Нельзя было даже утешиться тем, что он не заметил её волнения: заметил, конечно. Только понять его мог совсем иначе.
* * *
Вернувшись домой, мисс Хартвелл вместе с мистером Нортоном принялась разбирать привезённые бумаги. Старый заём действительно был выплачен полностью. Никаких новых поручительств её отца в переписке не нашлось, однако поверенный хотел проверить и остальные документы. Он подготовил письмо кредиторам Генри и приложил копию найденного подтверждения. Собственный долг Эммы оставался прежним: шестьсот фунтов с процентами следовало вернуть сэру Бартоломью к десятому ноября.
После ухода Нортона хозяйка снова прочла ответ полковника. Он отказал Уэстону за три дня до их встречи. Ничего не обещал за её спиной, не пытался обойти её согласие. А она успела обвинить его, едва он вошёл в комнату. При воспоминании о его лице Эмма отложила письмо. Ей хотелось скорее попросить прощения, но она никак не могла подобрать слова, которые не показались бы попыткой оправдать собственную поспешность.
Марианна застала сестру за запиской к Эшфорду. Рядом лежал лист с зачёркнутым началом.
— Ты не идёшь к нам? Дети всё спрашивают, можно ли показать тебе новый рисунок.
— Через несколько минут. Мне нужно закончить письмо.
Младшая хотела уйти, но сестра удержала её за руку. Скрывать, как сильно её огорчило случившееся, больше не хотелось.
— Я обидела полковника. Он помогал нам, а я обвинила его в обмане.
Миссис Лейси села рядом и выслушала рассказ. Потом взяла оба письма, прочла их и вернула на стол.
— Я бы тоже испугалась, увидев такое предложение.
— Но дала бы ему ответить. Я ведь почти не слушала. Мне казалось, что опять придётся защищаться от человека, которому верила.
Последние слова дались с трудом. Старшая сестра отвернулась к окну, досадуя на дрожавший голос.
— Ты можешь объяснить ему, — тихо сказала рыжеволосая.
— Попрошу принять меня завтра. Не хочу, чтобы он думал, будто я просто дождусь следующего визита и сделаю вид, что ничего не случилось.
Сестра осторожно коснулась её плеча и поднялась: из детской позвала Эмили. Оставшись одна, мисс Хартвелл закончила записку. Она просила полковника принять её на следующее утро; миссис Фостер могла бы тем временем навестить его тётушку. Перед тем как запечатать письмо, Эмма добавила: «Прошу простить меня за сегодняшнее обвинение. Мне следовало сначала выслушать вас». Ответ доставили до ужина. Эшфорд приглашал обеих дам к одиннадцати часам следующего дня.
***
За завтраком Эмма почти не ела. Тётушка не расспрашивала её, только перед отъездом взяла за руку и тихо сказала:
— Он ответил на твою записку, дорогая. Ждёт тебя.
Мисс Хартвелл кивнула. Вчера ей казалось, что труднее всего будет попросить о встрече. Теперь предстояло увидеть, как полковник встретит её: с прежним удовольствием или с одной лишь учтивостью.
Эшфорд вышел навстречу экипажу. Помог миссис Фостер спуститься, затем подал руку её племяннице. Эмма поблагодарила его и подняла глаза. Он улыбнулся, но заговорить о вчерашнем при слугах она не решилась. Миссис Пембертон предложила гостям пройти в сад. Возле розария старшие дамы остановились поговорить с садовником, а хозяин повёл спутницу к пруду. Некоторое время оба молчали.
— Я хочу попросить у вас прощения, — произнесла наконец Эмма. — Вчера я прочла письмо Уэстона и сразу решила, что вы с ним согласились. Даже не спросила вас.
Полковник остановился.
— Мне было обидно это услышать. Я думал, вы уже достаточно меня знаете.
Она опустила глаза. Именно этого ответа и боялась.
— Я тоже так думала. Но, увидев письмо… — Молодая женщина помедлила. — Нет, я не хочу снова объяснять свою поспешность так, будто ничего другого сделать не могла. Мне следовало выслушать вас.
Эшфорд посмотрел в сторону пруда, затем снова на неё.
— Вчера я сердился. Но ваша записка меня обрадовала.
— Я боялась, что вы согласитесь принять меня только из вежливости.
— Я хотел вас увидеть, мисс Хартвелл.
Он сказал это просто, без улыбки, и оттого Эмма поверила сразу. Впервые за всё утро удалось свободно вздохнуть. Полковник предложил ей руку. Они продолжили прогулку, теперь уже ближе друг к другу. Ей хотелось сказать, как она рада, что он больше не сердится, но благодарить за прощение ещё раз было бы неловко. Эмма лишь крепче оперлась на его руку, обходя лужу.
— Есть ещё кое-что, о чём мне хотелось бы рассказать вам самой, — начала она. — Вы, вероятно, слышали о моей помолвке с мистером Денби.
— Да. И о том, что вы её расторгли.
Произнести имя бывшего жениха оказалось легче, чем объяснить всё остальное. Несколько шагов мисс Хартвелл прошла молча.
— Я любила его пять лет. Мы всё откладывали свадьбу, и я верила, что он огорчён этим не меньше моего. Когда узнала о другой женщине, сначала даже не могла понять, как это возможно. Он ведь продолжал приезжать, писать мне… Мы говорили о том, где будем жить после свадьбы.
Эшфорд повернулся к ней. Эмма смотрела на дорожку.
— Потом он просил прощения. Уверял, что по-прежнему собирается жениться на мне. А я думала: если бы мне ничего не рассказали, он так и стал бы моим мужем. Позволил бы мне остаться в неведении.
Она замолчала. Вспоминать было больно, хотя вернуть Чарльза давно уже не хотелось.
— Мне жаль, что вам пришлось это пережить, — тихо сказал полковник.
— Вчера я испугалась, что опять поверила человеку, который скрывает от меня свои намерения. Это не ваша вина. Я знаю. Но мне хотелось объяснить, почему так быстро подумала худшее.
Эшфорд немного помедлил.
— Теперь я понимаю вас лучше.
Он не стал расспрашивать о Денби. Они ещё некоторое время шли молча, и Эмма постепенно перестала жалеть о своей откровенности. Впервые она рассказала об этом мужчине, чьим мнением дорожила, и могла спокойно оставаться рядом с ним, не подыскивая повода переменить тему. Возле пруда полковник замедлил шаг. Он всё сильнее опирался на трость, и спутница указала на скамью у дорожки.
— Давайте присядем.
Он с благодарностью согласился. Отсюда были видны терраса и розарий; тётушки по-прежнему беседовали с садовником. Эшфорд устроил трость возле колена.
— У меня был младший брат, — сказал он спустя некоторое время. — Джеймс. Он погиб в Испании.
Эмма повернулась к нему.
— Вы служили вместе?
— В разных частях. Но тогда находились неподалёку друг от друга. Перед одним переходом он прислал мне копию рапорта. Считал выбранную дорогу опасной, просил поддержать его возражения.
Полковник провёл ладонью по набалдашнику трости.
— Сначала я прочёл письмо его командира. Тот жаловался на горячность молодого офицера. Я знал, каким упрямым бывает Джеймс, и согласился с командиром. Братский рапорт отложил. Собирался прочесть позднее и поговорить с ним вечером.
Он умолк. Эмма ждала, не перебивая.
— Отряд попал в засаду. Вечером привезли раненых. Джеймса среди них не было.
Последние слова он произнёс тише. Молодая женщина почувствовала, как сильно ей хочется придвинуться, коснуться его — хоть чем-нибудь помочь. Но пока не решалась.
— Потом мне отдали его вещи. Часы, письма… Он незадолго до этого купил матери шаль. Просил меня не говорить ей: хотел привезти сам.
Эшфорд отвернулся к воде. Эмма осторожно положила ладонь на его руку.
— Мне очень жаль.
Он посмотрел на её пальцы, затем повернул ладонь и сжал их. Она осталась сидеть рядом, удерживая его руку, и больше не пыталась придумать утешение. После смерти отца ей самой не раз говорили самые добрые слова, от которых всё равно не становилось легче.
— С детства я считал, что знаю за него лучше, — продолжил полковник. — Он сердился, я называл его несносным мальчишкой. В тот день ему было двадцать пять. Он просил меня прочесть рапорт, а я заранее решил, что там найду.
Эмма чуть крепче сжала его руку. Уверять, что он ни в чём не виноват, она не могла: слишком мало знала о случившемся. Однако и молчать, оставляя его наедине с этим воспоминанием, было трудно.
— Вы часто о нём думаете?
— Каждый день. Иногда вспоминается что-нибудь смешное, и хочется рассказать ему самому. На мгновение забываю…
— Я тоже забываю, — призналась она. — Услышу новость или прочту что-нибудь, что понравилось бы отцу, и думаю: надо ему сказать. Прошло четыре года, а всё ещё случается.
Эшфорд посмотрел на неё. Теперь Эмма не отвела глаз, хотя уже чувствовала, что вот-вот заплачет. Они помолчали. Ей было грустно и вместе с тем дорого сидеть здесь, знать о Джеймсе, держать полковника за руку. Вчера она боялась, что лишилась его доверия. Сегодня он рассказал ей то, о чём, судя по тому, как трудно подбирал слова, говорил редко.
— Благодарю вас, — тихо произнёс Эшфорд.
Мисс Хартвелл покачала головой, не зная, что ответить. Он всё ещё держал её руку. Она заметила это с неожиданной нежностью: можно было уже отпустить пальцы, но ни один не спешил.
Со стороны террасы послышались голоса. Миссис Пембертон шла к ним вместе с леди Уитклифф и двумя молодыми дамами; миссис Фостер следовала рядом. Эмма высвободила руку и поднялась. Полковник взял трость. Прежде чем повернуться к гостям, он ещё раз взглянул на спутницу, и она ответила ему слабой улыбкой. Жена баронета приехала с визитом и пожелала осмотреть сад. Заметив мисс Хартвелл, она приветствовала её с особенной любезностью.
— Как приятно вас видеть, моя дорогая. Я полагала, семейные заботы теперь нечасто позволяют вам выезжать.
— Я рада была навестить миссис Пембертон.
— И правильно сделали. В такие времена особенно нужны добрые друзья. Сэр Бартоломью очень сочувствует вашей сестре. Он говорил мистеру Лейси, что затруднений было бы гораздо меньше, если бы все охотнее прислушивались к его советам.
Эмма почувствовала, что краснеет. Ещё минуту назад можно было говорить о самом болезненном и не стыдиться откровенности. Теперь перед двумя незнакомыми девицами приходилось выслушивать намёки на семейные долги.
— Мистер Нортон занимается нашими делами, — ответила она. — Я вполне доверяю его суждению.
— Разумеется. Хотя поверенные порой так долго всё обдумывают, что близким остаётся лишь тревожиться. Но не будем о неприятном.
Миссис Фостер уже собиралась что-то сказать, когда хозяйка предложила вернуться в дом.
По дороге к террасе Эшфорд остался рядом с прежней спутницей. Эмма была благодарна ему за это. Не хотелось ни обсуждать слова леди Уитклифф, ни делать вид, будто они её не задели. Через несколько шагов она вспомнила о письме из Лондона.
— У меня ведь есть хорошая новость, — сказала мисс Хартвелл. — Издатель ответил на мой очерк. Он хочет его напечатать.
Полковник повернулся к ней.
— Вы уже отправили рукопись?
— В начале месяца. До сих пор об этом знали только дома.
— Поздравляю вас! — Он улыбнулся так искренне, что Эмма тоже не удержалась от улыбки. — Вы дадите мне прочесть?
— Конечно. Только сначала мне придётся закончить исправления. Впрочем, некоторые я делать не собираюсь.
— Издатель просит слишком многого?
— Хочет, чтобы читатели легче узнавали моих соседей. Я ответила, что имена и подробности останутся вымышленными. Надеюсь, мы всё-таки договоримся.
— Я тоже надеюсь. Мне очень хочется увидеть ваше сочинение в печати.
Эмма на мгновение задержала взгляд на его лице.
— Мне хотелось рассказать вам ещё вчера.
Она сказала это тихо, но он услышал. Полковник остановился у ступеней; остальные уже поднимались на террасу.
— Тогда я особенно рад, что сегодня вы приехали, — ответил он.
Мисс Хартвелл опустила глаза, улыбаясь. Теперь он знал, что она ждала встречи, хотела поделиться радостью, думала о нём и дома. От этой откровенности было немного неловко, однако брать слова обратно не хотелось. Эшфорд предложил ей руку. Эмма приняла её и поднялась рядом с ним по ступеням.
***
В воскресенье после службы миссис Эллисон отвела Эмму на несколько шагов в сторону и понизила голос:
— Моя дорогая, мне сказали, что мистер Денби вновь просил вашей руки. Это правда?
Мисс Хартвелл не сразу ответила. Об этом предложении она рассказывала только дома. Теперь же её расспрашивали возле церкви, пока тётушка прощалась со знакомыми.
— Да. Я ему отказала.
— Вот как… — Соседка помедлила. — Вчера леди Уитклифф видела вас в Эшфорд-Парке. Она говорила, полковник был к вам очень внимателен. Я, признаться, подумала…
— Что мне следует поскорее выбрать между ними?
Миссис Эллисон смутилась.
— Нет, дорогая, я лишь надеялась поздравить вас. Вы знаете, как я желаю вам счастья.
Эмма посмотрела на неё. Соседка и прежде была добра к ней; оттого эти расспросы огорчали сильнее.
— Тогда, пожалуйста, не обсуждайте с другими, за кого я собираюсь замуж. Когда у меня будет такая новость, я сама вам сообщу.
— Я не хотела вас обидеть.
— Знаю. Но мне неприятно это слышать.
На этот раз миссис Эллисон не стала объяснять своих намерений. Она поспешно осведомилась о детях Марианны, а затем вернулась к мужу.
…
Дома Эмма сняла шляпку и села перед зеркалом. Она всё ещё мысленно отвечала соседке, когда вошла младшая сестра.
— Что случилось? Вы поссорились с тётушкой?
— Нет. Миссис Эллисон решила выяснить, за кого я выйду замуж. О предложении Чарльза ей уже известно. А поскольку вчера я была у полковника, она, по-видимому, сочла мой выбор почти решенным.
Марианна нахмурилась.
— Откуда она узнала о Денби?
— Не знаю. Мне противно думать, что они обсуждают всё это между собой. Словно я только и делаю, что сравниваю двух женихов.
Миссис Лейси подошла ближе, осторожно вынула оставшуюся шпильку из сестриных волос и положила на столик.
— Ты сказала ей, что тебе неприятны эти разговоры?
— Сказала. Теперь она, вероятно, считает меня неблагодарной. Ведь она всего лишь желает мне счастья.
Последние слова Эмма произнесла с такой досадой, что сестра тихонько вздохнула.
— Вчера ты вернулась совсем другая. Мне жаль, что сегодня тебя огорчили.
Некоторое время обе молчали. Затем старшая призналась:
— Я всё думаю, что полковнику тоже могут передать эти сплетни. Не хочу, чтобы он считал, будто я жду от него предложения.
— А чего ты ждёшь?
Эмма подняла глаза на сестру в зеркале.
— Следующей встречи, — ответила она после паузы. — Мне хочется снова его увидеть. Иногда я заранее придумываю, о чём спрошу, а потом мы говорим совсем о другом — и всё равно мне хорошо.
На губах появилась невольная улыбка. Марианна улыбнулась в ответ, но перебивать не стала.
— Вчера он рассказал мне о погибшем брате. Я не стану пересказывать… Только после этого разговора мне ещё больше захотелось быть рядом с ним.
Младшая обняла сестру за плечи. Эмма накрыла её руку своей и прислонилась щекой к пальцам.
— Я так давно этого не чувствовала, Марианна. И теперь немного боюсь.
— Я знаю, дорогая.
Сестра поцеловала её в висок. Эмма закрыла глаза. Здесь можно было признаться и в страхе, и в том, как сильно ей хотелось снова увидеть Эшфорда. Скрывать радость от Марианны больше не требовалось.
…
После обеда мисс Хартвелл написала полковнику. Поблагодарила за помощь в поисках документов, пообещала прислать очерк и задержала перо над последней строкой. «Мне очень дорого ваше доверие. Благодарю вас за то, что вы рассказали о Джеймсе». Перечитав, хозяйка некоторое время сидела неподвижно. Вчера, пока полковник держал её руку, сказать всё это было легче. Но и теперь вычеркнуть написанное не хотелось. «Надеюсь, вы скоро снова нас навестите. Я буду очень рада». Последние слова показались слишком откровенными. Можно было заменить «я» на «мы»: получилась бы любезность от всего семейства, вполне обычная и ни к чему не обязывающая. Мисс Хартвелл даже обмакнула перо, приготовившись исправить строку, но затем отложила его и позвонила служанке. В конце концов, она написала правду.
Глава 5. Тревоги и надежды.
Хэмпшир. Конец октября — начало ноября 1815 года.
Первый напечатанный очерк мисс Хартвелл собиралась прочесть без свидетелей. Ей казалось, что при тётушке и сестре придётся слишком усердно скрывать удовольствие, а наслаждаться собственной удачей хотелось без всякого стеснения. Но в среду, двадцать пятого октября, лондонский пакет принесли к завтраку, и Марианна узнала обложку журнала прежде, чем старшая успела убрать его под остальные письма.
— Это он? Дай посмотреть!
Эмма разрезала обёртку. Нашла оглавление, затем нужную страницу — и остановилась, увидев под заглавием имя: «Эммет Хартли». Собственные фразы, столько раз переписанные от руки, в печати выглядели непривычно. Где-то в Лондоне другой человек мог сейчас раскрыть такой же журнал и прочесть их, ничего не зная об авторе. Понравится ли ему? Захочет ли он дойти до конца истории?
Молодая женщина провела пальцем по краю страницы. Вспомнилось, как отец откладывал книгу, когда она приходила почитать ему вслух свои первые рассказы. Он слушал внимательно и порой просил перечитать понравившийся отрывок. Как же хотелось сейчас показать ему журнал, сесть рядом и увидеть его улыбку, прежде чем он примется читать. Эмма опустила глаза. Марианна обняла сестру за плечи, и та накрыла её руку своей. Несколько мгновений обе молчали. Марианна взяла журнал и принялась читать. Эмма осталась рядом, стараясь не заглядывать через её плечо. Когда сестра улыбнулась, захотелось немедленно спросить, на каком месте, но пришлось сдержаться: пусть сначала прочтёт. Артур потянулся за хлебом с маслом, и миссис Фостер придвинула к нему тарелку. Эмили подошла к матери.
— Это тётин рассказ?
— Да, дорогая, — ответила Марианна и показала ей заглавие.
Девочка посмотрела на тётку с таким удивлением, что Эмма рассмеялась.
— А ты думала, я только письма пишу?
Эмма взглянула на сестру, на тётушку, на устроившуюся рядом Эмили. Ещё недавно она собиралась унести журнал к себе и прочитать его в одиночестве. Теперь радовалась, что осталась: хотелось услышать, что скажут родные, и поделиться с ними всем — от первого робкого замысла до волнения, с которым она отправляла рукопись. Девочка задумалась, затем попросила объяснить незнакомое слово. Марианна ответила дочери и продолжила читать; миссис Фостер тем временем передала Артуру тарелку. Эмма понемногу успокоилась. Ей было приятно видеть, с каким вниманием сестра читает её очерк, ловить довольную улыбку тётушки. Хотелось скорее узнать их мнение, рассказать о письме издателя, о своих замыслах — теперь уже без прежней боязни, что ничего не получится. На второй странице младшая замялась.
Марианна нахмурилась и передала журнал сестре.
— Посмотри. Они напечатали первый вариант.
Эмма пробежала глазами страницу. Исправления не внесли; миссис Аллен легко было узнать. От недавней радости почти ничего не осталось.
— Я поговорю с ней сегодня, — сказала хозяйка. — Не хочу, чтобы она узнала об этом от соседей.
Миссис Фостер кивнула.
— А издателю напиши, что произошло. Он должен знать, отчего ты просила изменить этот отрывок.
Ещё за завтраком Эмма думала, как покажет журнал полковнику. Он непременно прочтёт очерк внимательно; потом они, вероятно, о чём-нибудь поспорят. Теперь хотелось прежде всего поговорить с миссис Аллен. Слишком легко было представить, как знакомые начнут обсуждать публикацию, ничуть не заботясь о чувствах женщины, которую узнают в описании.
…
После завтрака хозяйка отправилась к вдове. Та встретила гостью с обычной приветливостью и поспешила освободить стул от шитья. От этого Эмме стало ещё труднее начать.
— Я написала очерк о нашем благотворительном обществе, — сказала она, садясь. — И рассказала, как вам отказали в помощи из-за платья. Я изменила имена, а позднее убрала и подробности, по которым вас могли узнать. Но издатель напечатал прежний текст.
Миссис Аллен посмотрела на неё.
— Значит, о платье опять будут говорить?
— Боюсь, что да. Простите. Мне следовало подумать об этом ещё до того, как я отправила рукопись.
Вдова помолчала, затем спросила:
— А вы написали, что я его не покупала?
— Да. И что ваша дочь отдала вам своё.
Миссис Аллен оглянулась на детей, занятых за столом, и понизила голос:
— Ей так хотелось меня порадовать. Сама помогала переделывать, всё спрашивала, нравится ли мне. А после этих разговоров сказала, что лучше бы вовсе его не привозила.
Эмма опустила глаза. Ей представлялась девушка, с удовольствием примерявшая матери платье, — и то, как неприятно обеим было потом выслушивать чужие суждения.
— Я не хотела причинить вам новые огорчения.
— Знаю, мисс. Вы ведь и тогда за меня заступились. Только дети до сих пор без башмаков.
Мисс Хартвелл подняла голову.
— В субботу я буду у викария. Вы позволите спросить, почему вам всё ещё не назначили помощь?
— Спросите, пожалуйста. Только про платье больше не надо.
— Не стану.
Прощаясь, Эмма поблагодарила вдову за откровенность. Та проводила гостью до двери и вернулась к детям. На обратном пути молодая женщина уже обдумывала, что скажет на собрании: июльское заявление миссис Аллен следовало наконец рассмотреть.
…
Дома она сразу села за письмо издателю. Указала, какие исправления не были внесены, и попросила объяснить, почему напечатали первоначальный текст. Затем добавила, что впредь желает согласовывать окончательную рукопись до начала печати. Перечитав письмо, заменила одно слишком резкое выражение. Просьбу подтвердить эти условия письменно оставила.
Вместе с журналом прислали обещанную плату — пять гиней. Эмма внесла деньги в хозяйственную книгу и задержалась над записью. За очерк. Прежде она могла лишь надеяться, что когда-нибудь получит такую плату.
Утреннее происшествие всё ещё огорчало её. И всё-таки, убрав книгу, мисс Хартвелл достала начатую рукопись. Издатель просил прислать ещё одно сочинение; ей хотелось выбрать то, которым она будет довольна. А полковнику она покажет журнал при следующей встрече. И расскажет о сегодняшнем разговоре — ей уже было важно услышать, что он думает.
***
В субботу Эмма вместе с тётушкой отправилась к викарию. Там собирались решить, кому из нуждающихся выделить деньги на одежду и уголь. Сэр Бартоломью распоряжался большей частью пожертвований; остальные обыкновенно соглашались с его решениями. Эллисоны и полковник уже приехали. Эшфорд поднялся навстречу дамам, помог миссис Фостер устроиться и задержался возле её племянницы.
— Доброе утро, мисс Хартвелл.
Она ответила на приветствие с большей радостью, чем позволяли предположить эти несколько слов. Хотелось спросить, получил ли он журнал, но викарий уже приглашал всех занять места.
Сэр Бартоломью положил свой экземпляр перед собой.
— Вы описали в очерке случай с миссис Аллен, — сказал он, обращаясь к Эмме. — Надеюсь, вы хотя бы понимаете, как это выглядит?
Молодая женщина не ожидала, что разговор начнётся так скоро.
— Понимаю, что вдове отказали в помощи из-за платья, которое ей подарила дочь.
— Вы прекрасно знаете, что речь о другом. В вашем сочинении добрые дела соседей представлены поводом для насмешек.
— Я высмеяла людей, которые охотнее рассуждают о недостатках бедных, чем помогают им.
— И, разумеется, нашли таких людей среди нас?
Эмма помедлила.
— Когда обсуждали просьбу миссис Аллен, о её наряде говорили гораздо дольше, чем о нуждах детей.
Миссис Эллисон неловко поправила перчатку. Именно она прежде повторяла рассказ о мнимой расточительности вдовы.
— Мы ведь выяснили, что платье ей отдали, — произнесла соседка. — Я думала, после этого помощь назначили.
— Нет, — ответила мисс Хартвелл. — Я была у неё в среду.
Викарий раскрыл список прошений.
— Заявление миссис Аллен здесь. Решение действительно отложили.
— Ещё в июле, — добавила Эмма. — Скоро ноябрь. Двое младших детей до сих пор без подходящей обуви.
— Желающих получить пособие немало, — отозвался баронет. — Мы обязаны проявлять разборчивость.
— Тогда мне хотелось бы узнать, кому помогли за эти месяцы и почему одни просьбы рассмотрели сразу, а другие до сих пор откладывают.
Сэр Бартоломью посмотрел на неё с холодным удивлением.
— Прежде вас вполне устраивало, что этим занимаюсь я.
— Я полагала, что после нашего разговора просьбу вдовы рассмотрят снова.
Эмма почувствовала, как трудно стало говорить. Баронет мог ещё долго припоминать сегодняшний спор; между тем возвращать долг предстояло именно ему. Но промолчать сейчас означало согласиться с тем, что положение миссис Аллен никого особенно не касалось.
— Я хотела бы посмотреть записи о пособиях, — продолжила она. — И узнать, кто ещё ждёт помощи с лета.
— Я тоже, — сказал Эшфорд.
До этой минуты полковник молчал. Эмма взглянула на него, и от спокойной уверенности в его лице ей стало немного легче.
— Предлагаю просмотреть записи о пожертвованиях и расходах до следующего собрания, — добавил он. — Мистер Эллисон, вы могли бы мне помочь?
— Конечно. Я передавал несколько просьб от своих работников. Хотелось бы знать, что с ними стало.
Викарий согласился присутствовать при просмотре книг. Затем предложил немедленно выделить деньги на обувь детям миссис Аллен. На этот раз возражать никто не стал. Баронет убрал журнал, заметив, что впредь будет осторожнее принимать на себя неблагодарные обязанности. Миссис Фостер выслушала его с таким невозмутимым видом, что племянница едва не улыбнулась. Однако до конца собрания Эмма избегала смотреть на тётушку: одного ободряющего взгляда могло оказаться достаточно, чтобы выдать, насколько она взволнована.
У крыльца Эшфорд предложил проводить дам. Мисс Хартвелл согласилась прежде, чем тётушка успела ответить, и, заметив его улыбку, сама улыбнулась немного смущённо.
Миссис Фостер задержалась с Эллисонами. Молодые люди пошли медленнее, ожидая её, но вскоре Эмма перестала оглядываться. Рядом с полковником уже не хотелось перебирать каждое слово, сказанное на собрании.
— Я ещё не поздравил вас, — произнёс он. — Очень рад, что ваш очерк напечатали.
— Благодарю. Мне хотелось самой показать вам журнал. Я даже отложила его, чтобы не забыть, когда вы в следующий раз навестите нас с тётушкой.
— Надеюсь, миссис Фостер позволит нам поговорить о нём.
Эмма рассмеялась.
— Тётушка непременно захочет узнать ваше мнение. Но сперва его хотелось бы услышать мне.
— Тогда я постараюсь приехать пораньше.
Она взяла его под руку. Это движение получилось таким естественным, что смутилась молодая женщина уже потом, почувствовав, как близко они идут. Впрочем, отпускать его руку не хотелось.
— Утром я была очень счастлива, — призналась мисс Хартвелл. — Всё представляла, кто откроет журнал, станет ли читать дальше первого абзаца… А потом оказалось, что напечатали прежний текст.
— Миссис Аллен сильно огорчилась?
— Ей неприятно, что снова будут обсуждать платье. Но о детской обуви она тревожится гораздо больше. Надеюсь, теперь хотя бы с этим ей помогут.
— Я узнаю у викария в понедельник.
— Спасибо.
Эмма ненадолго умолкла. Теперь, когда разговор о собрании закончился, можно было с удовольствием подумать о том, что полковник прочёл её очерк. И захотел поздравить.
— А вам он понравился? — спросила она, чуть повернувшись к спутнику.
— Да. Вы заставили меня смеяться над людьми, в обществе которых я предпочёл бы долго не оставаться.
— Надеюсь, ко всем моим героям вы не столь суровы.
— К некоторым я успел привязаться. Помните девушку из вашего рассказа, которая несколько дней не решалась отправить письмо?
— Вы советовали закончить рассказ сразу после того, как она его отправила.
— А вы сначала со мной не согласились.
— Я и теперь иногда жалею вычеркнутые страницы.
Он негромко рассмеялся. Эмма с удовольствием слушала его смех; после напряжённого утра особенно приятно было знать, что ей удалось его развеселить.
— Но вы всё-таки их убрали, — заметил полковник.
— Убрала. Только не рассчитывайте, что я всегда буду такой уступчивой.
— Мне достаточно, что вы соглашаетесь дать мне следующий рассказ.
Молодая женщина подняла глаза. Он говорил серьёзно, и ей вдруг захотелось рассказать о замысле, над которым она пока работала только урывками, попросить его зайти, остаться подольше. Ещё совсем недавно Эмма берегла рукописи от чужого внимания. Теперь ловила себя на том, что, сочиняя, порой заранее представляла его замечания.
— У меня есть кое-что начатое, — сказала она. — Но до конца ещё далеко.
— Я подожду.
— Вы очень терпеливый читатель.
— Когда жду ваших сочинений — не особенно.
Эмма улыбнулась и опустила глаза. Ей нравилось, что он ждал её рассказов, помнил написанное, искал случая поговорить. Постепенно становилось всё труднее считать такое внимание обыкновенной любезностью — и всё приятнее надеяться, что она не ошибается. У калитки пришлось остановиться.
— Приходите завтра к чаю, — сказала хозяйка Хартвелл-Лоджа. — Мне хочется провести с вами вечер поспокойнее сегодняшнего.
— С большим удовольствием.
Он не отступил, хотя уже пора было проститься. Эмма тоже медлила. Можно было сказать ещё что-нибудь о рассказе или спросить о миссис Пембертон, но после приглашения все эти вопросы показались ненужными.
— Я буду ждать вас, — добавила она тише.
Улыбка полковника стала мягче.
— Завтра непременно увидимся, мисс Хартвелл.
Подошла тётушка. Только тогда Эмма сняла руку с его локтя. Прощаясь с миссис Фостер, Эшфорд ещё раз посмотрел на племянницу, и та ответила ему улыбкой, уже не пытаясь скрыть, как рада предстоящей встрече.
***
В начале следующей недели мистер Нортон приехал с известиями, которых в Хартвелл-Лодже ждали с нетерпением. Сёстры приняли его вместе. Марианна принесла последнее письмо мужа, но поверенный сперва достал собственные бумаги.
— Ваш отец поручился только за один заём. Его вернули в одиннадцатом году, — сообщил он. — Теперь у меня есть полный текст поручительства. Требовать от вас ещё семьсот фунтов на основании этой подписи нельзя. Я уже написал кредиторам.
Эмма взглянула на сестру. Та сидела неподвижно, словно боялась, что за этим последует какое-нибудь уточнение.
— Значит, с этими требованиями покончено? — спросила хозяйка.
— С требованиями к вам — да. По своим торговым долгам мистеру Лейси придётся отвечать самому.
Молодая женщина откинулась на спинку кресла. Как часто за последние недели она представляла, что к уже занятой сумме придётся прибавить ещё семьсот! Теперь можно было хотя бы перестать бояться этого.
До десятого ноября, однако, оставалось совсем немного времени. К этому дню баронету следовало вернуть шестьсот фунтов. Эмма приготовила сто; деньги на проценты отложила отдельно. Нортон просмотрел её расчёты и сведения о доходах с земли.
— Я предложу сэру Бартоломью принять сто фунтов сейчас, а оставшиеся пятьсот подождать ещё год. Проценты вы будете платить по-прежнему.
— После субботнего собрания он едва ли расположен делать мне одолжения.
— Я представлю ему ваши расчёты. Он получит часть денег в срок и сохранит обеспечение займа. У нас есть что предложить ему, мисс Хартвелл.
Обещать согласие баронета поверенный не стал. Но, провожая гостя, Эмма уже думала о предстоящих переговорах спокойнее: теперь было понятно, о чём просить и чем подкрепить просьбу. Марианна осталась в кабинете. Когда старшая вернулась, миссис Лейси протянула ей письмо. Генри сообщил, что начал вести счета у торговца в Бате. Плата была скромной, зато постоянной. Он также соглашался подписать расписку на все восемьсот фунтов, которые получил благодаря займу Эммы, и просил Нортона подготовить её.
— Как он принялся за эту работу? — спросила хозяйка, дочитав.
— Знакомый предложил. Прежде Генри отказался бы… — Младшая помолчала. — Мне кажется, он наконец понял, что я больше не могу ждать следующей удачной сделки.
В голосе прозвучало столько усталости, что Эмма отложила письмо.
— Ты говорила ему об этом?
— Написала. И попросила сообщить, сколько он зарабатывает и сколько тратит. Он сперва рассердился. Спросил, неужели я теперь стану проверять каждый его расход.
— Что ты ответила?
— Что мне страшно узнавать о долгах, когда уже нечем платить.
Марианна отвернулась к окну. Несколько мгновений старшая не тревожила её вопросами.
— Я так соскучилась по нему, — призналась наконец миссис Лейси. — По обыкновенным вечерам, когда можно было говорить о детях, о знакомых… Теперь, садясь за письмо, всякий раз думаю, как спросить о деньгах, чтобы мы снова не поссорились.
Эмма пересела ближе.
— Мне жаль, что вам приходится через это проходить.
— Иногда хочется написать, чтобы он скорее приезжал, а обо всём остальном мы подумаем потом.
— Ты можешь попросить его приехать.
Младшая посмотрела на сестру.
— Ты не будешь против?
— Конечно нет. Только пусть сам привезёт бумаги, которых ждёт Нортон. Мне тоже нужно поговорить с ним.
Марианна кивнула. Лицо её немного смягчилось.
— Я ещё попросила присылать мне сведения о доходах с моего приданого. Хочу сама знать, когда поступают деньги. Поможешь разобраться, если чего-нибудь не пойму?
— Разумеется.
Эмма придвинула к сестре письменные принадлежности. Миссис Лейси некоторое время смотрела на чистый лист, затем обмакнула перо и написала: «Дорогой Генри, дети часто спрашивают, когда ты приедешь. Я тоже очень жду тебя…» Старшая поднялась, собираясь оставить её одну, но Марианна задержала сестрину руку.
— Побудь, пожалуйста.
Эмма села рядом. Пока младшая писала, она молча разобрала оставленные Нортоном бумаги, готовая помочь, когда сестра сама об этом попросит.
* * *
К концу недели Эшфорд, мистер Эллисон и викарий проверили записи о пожертвованиях и пособиях. Пропажи денег не обнаружили, зато выяснили, что помощь распределяли весьма пристрастно. Некоторые семьи ждали месяцами. Другим деньги выдавали почти сразу — среди них оказались двое владельцев коттеджей, согласившихся продать баронету дома с землёй.
Викарий пригласил миссис Аллен и расспросил о её заявлении. Тогда вдова рассказала, что сэр Бартоломью предлагал купить её огород. Цена показалась слишком низкой, и она отказалась. Вскоре ей сообщили, что пособия не будет.
После этого остальные попечители уже не пожелали оставлять распределение денег на усмотрение баронета. Договорились рассматривать просьбы сообща и письменно объяснять каждый отказ. Сэр Бартоломью объявил, что при таком недоверии продолжать работу не намерен. Уговаривать его остаться никто не стал. Миссис Эллисон рассказала об этом, заехав в Хартвелл-Лодж. Эмма прежде всего спросила о детях вдовы.
— Башмаки заказали, — ответила соседка. — В понедельник будут готовы. Я сама отвезу.
Она помолчала, поправляя край перчатки.
— Мне очень неприятно вспоминать, как уверенно я повторяла эту историю с платьем. Ведь могла просто спросить саму миссис Аллен.
— Она будет рада вашей помощи.
Соседка кивнула. На этот раз расспрашивать о полковнике не стала, и Эмма охотно пригласила её остаться к чаю.
Вскоре пришёл ответ издателя. Исправленную рукопись получили, когда номер уже печатали. Он принёс извинения, согласился впредь дожидаться окончательного текста и вновь попросил прислать сочинение. Мисс Хартвелл перечитала последнюю просьбу с удовольствием. Можно было вернуться к начатому рассказу, но сперва она решила написать брату.
Последнее письмо Уильяма получили двадцатого октября. Нового пока не было; Эмма надеялась, что его задержали служебные дела, и попросила ответить при первой возможности. Затем рассказала о детях, первой публикации и о том, что Нортон наконец разобрался с отцовским поручительством. О полковнике она намеревалась упомянуть лишь вскользь. Однако, перечитывая написанное, заметила его фамилию уже в третий раз. Эмма улыбнулась и перевернула страницу. Брату всё равно следовало знать, как часто его приятель бывает в Хартвелл-Лодже.
***
В пятницу, третьего ноября, Эшфорд приехал раньше обычного. Эмма поднялась ему навстречу, но, увидев его лицо, остановилась возле кресла.
— Что случилось? Есть известия об Уильяме?
Полковник подошёл ближе.
— Мне написал сослуживец. Ваш брат упал с лошади. Его отвезли в госпиталь.
Марианна отложила шитьё.
— Когда это произошло?
— Двадцать седьмого октября.
Неделю назад. Эмма ухватилась за спинку кресла. Брат уже целую неделю находился в госпитале, а они ничего не знали. Она всё собиралась приготовить его комнату; Эмили каждый день спрашивала, скоро ли дядя приедет…
— Он тяжело пострадал? — спросила младшая сестра.
— Я пока не знаю. Автор письма не видел его сам, узнал о падении на следующий день. — Эшфорд посмотрел на Эмму. — Я уже написал офицеру, который сможет навестить вашего брата. Попросил ответить как можно скорее.
Она кивнула, стараясь сосредоточиться на том, что он говорит.
— Можно прочесть?
Полковник достал письмо. Мисс Хартвелл нашла знакомую фамилию и прочла несколько строк, затем вернулась к началу. Хотелось обнаружить что-нибудь ещё: что Уильям мог говорить, что его осмотрел врач, что он просил передать родным поклон. Но подробностей не было.
— Он ведь собирался домой, — тихо произнесла Марианна.
Эмма подняла на неё глаза. Младшая смотрела с таким испугом, что захотелось немедленно обнять её. Однако, когда сестра подошла, старшая смогла лишь взять её за руку. Несколько мгновений обе молчали.
— Я позову тётушку, — сказала наконец миссис Лейси. — Ты побудешь здесь?
Эмма кивнула. Марианна вышла, а хозяйка опустилась в кресло, всё ещё держа письмо.
— Можно мы оставим его у себя?
— Конечно.
Она снова взглянула на дату. За эти дни брату могло стать лучше. Он мог уже написать им сам, и письмо находилось где-нибудь по дороге. Очень хотелось поверить именно в это. Но стоило допустить другую возможность, как становилось трудно дышать. Эшфорд сел рядом.
— Мне страшно, — призналась Эмма, не поднимая глаз. — Я всё пытаюсь понять по этим трём строкам, что с ним сейчас.
Он осторожно накрыл её свободную руку своей. Она тотчас сжала его пальцы.
— Я буду узнавать всё, что смогу, — сказал полковник. — И сразу привезу вам ответ.
Эмма посмотрела на него. Он тоже был встревожен; теперь, вблизи, она это заметила. Оттого его присутствие стало ещё дороже: он приехал, потому что знал, как они ждут вестей, и не хотел оставлять их в неведении.
— Вы можете немного побыть с нами?
— Разумеется. Я останусь.
Молодая женщина опустила голову. Удержать слёзы не получилось, но прятать лицо от него уже не хотелось. Эшфорд подал ей платок и продолжал держать за руку, пока она пыталась успокоиться. Когда вернулись родные, миссис Фостер села возле племянницы и попросила письмо. Эмма передала его. Можно было выслушать тётушку, ответить сестре, решить, что пока сказать детям. А когда тревога снова становилась невыносимой, она чуть крепче сжимала руку полковника и чувствовала ответное пожатие.
***
Генри приехал в понедельник утром, незадолго до назначенной Нортоном встречи. Марианна услышала его голос и поспешила в прихожую. Эмма остановилась у дверей гостиной: сестра обнимала мужа, прижавшись лицом к его плечу, а он гладил её по спине и что-то говорил вполголоса. Затем прибежали дети. Эмили сразу принялась рассказывать отцу обо всём, что он пропустил; Артур потребовал взять его на руки. Несколько минут Генри только слушал, улыбался и целовал обоих по очереди. Поздоровавшись со свояченицей, он спросил об Уильяме.
— Нового письма пока нет, — ответила Эмма.
Генри помрачнел. Марианна взяла мужа под руку и повела в гостиную. Нортон привёз согласие баронета на отсрочку: сто фунтов следовало уплатить десятого ноября, остальные пятьсот — через год. Проценты оставались прежними. Эмма прочла письмо сама, задержалась на указанном сроке и лишь затем вернула лист поверенному. Целый год. Дом всё ещё оставался в залоге, но теперь можно было спокойно распорядиться доходами, закончить необходимые починки, понемногу собрать деньги. Она поблагодарила Нортона и передала ему приготовленную сумму для уплаты баронету.
Генри привёз запрошенные счета. Поверенный просмотрел их, уточнил несколько расходов, после чего прочёл вслух соглашение о возвращении восьмисот фунтов Эмме. Первый платёж — двадцать пять фунтов — назначили к Рождеству; следующие предстояло вносить каждые три месяца. О деньгах, полученных от продажи имущества торгового товарищества, мистер Лейси обязался сообщать отдельно. Подписав бумаги, зять некоторое время смотрел на свою подпись.
— Простите меня, Эмма.
Она подняла глаза.
— Я всё собирался приехать с хорошими известиями, — продолжил он. — Думал, продам долю, верну деньги… Потом было стыдно признаться, что покупателя снова нет.
— А мне приходилось ждать и гадать, что происходит.
Генри кивнул.
— Знаю.
Эмма отвела взгляд. Сказать, что теперь всё забыто, она не могла. Слишком хорошо помнила, как боялась потерять дом и как трудно было скрывать этот страх от сестры.
— Пожалуйста, больше не откладывайте неприятных объяснений, — произнесла она тише. — Мне нужно знать, как обстоят дела.
— Я буду писать сам. И присылать расчёты.
Марианна положила руку мужу на плечо. Генри накрыл её ладонь своей, но продолжал смотреть на свояченицу.
— И деньги вы получите к Рождеству.
— Буду ждать.
Ответ прозвучал сдержанно, однако уже без прежней резкости. Эмме хотелось, чтобы он исполнил обещание. Тогда, возможно, постепенно вернулось бы и доверие.
Нортон оставил каждому по копии соглашения. Миссис Лейси убрала свою вместе с письмами мужа; прежде чем поверенный уехал, сама задала ему несколько вопросов о предстоящих платежах. Генри слушал рядом и отвечал, когда требовалось уточнение.
После обеда хозяйка снова занялась расходами. От поездки в Бат пришлось отказаться; новое зимнее платье она решила не заказывать. С Греем договорилась отменить переделку цветника. Сбережённых на этом денег хватало, чтобы сохранить прежнее жалованье старому садовнику, чья жена тяжело болела. К вечеру Эмма закончила расчёты, но всё ещё сидела за столом, рассеянно перелистывая записи. Миссис Фостер принесла ей чай.
— Ты ведь уже всё проверила, дорогая?
— Да.
Тётушка поставила чашку и осталась рядом. Племянница провела пальцами по краю листа.
— Мне должно было стать гораздо легче.
— Ты всё ещё ждёшь известий об Уильяме.
Эмма кивнула. Сегодня удалось сохранить дом ещё на год, договориться с Генри, понять, на какие средства жить дальше. А брат находился во Франции, в госпитале, и о нём по-прежнему ничего не знали. Миссис Фостер обняла её за плечи. Молодая женщина на мгновение прижалась к тётушке, затем закрыла тетрадь.
— Пойдёмте к остальным. Марианна, наверное, тоже всё прислушивается к дороге.
Вдова поцеловала её в висок и подождала, пока племянница возьмёт чашку. В гостиную они спустились вместе.
* * *
Во вторник за завтраком Эмили придвинулась к матери и тихо спросила:
— Мамочка, почему ты ночью плакала?
Марианна отложила ложку. Эмма увидела, как сестра провела ладонью по дочерним волосам, прежде чем ответить.
— Я беспокоюсь о дяде Уильяме. Он упал с лошади и теперь в госпитале.
— А домой он приедет?
— Сначала ему нужно поправиться, милая.
Девочка задумалась.
— Я могу ему написать?
— Конечно. Он будет рад твоему письму.
Артур, слушавший взрослых, сполз со стула и вскоре вернулся с деревянным конём.
— Это дяде.
Миссис Лейси приняла игрушку и поцеловала сына. Мальчик обнял её за шею, а она прижала его к себе и несколько мгновений не отпускала. После завтрака Эмма принесла бумагу. Племянница старательно выводила пожелание скорее выздороветь, то и дело спрашивая, как пишется очередное слово. Под письмом нарисовала себя, брата и мать, а дядю — рядом, совсем близко.
— Так хорошо? — спросила девочка.
— Очень, дорогая.
Эмма обняла её за плечи и помогла подписать лист.
…
Днём хозяйка поднялась в комнату, приготовленную для Уильяма. Оставила возле кровати деревянного коня: Марианна обещала сыну сохранить подарок до приезда дяди. Поправила одеяло и задержалась, глядя на пустую постель. Хотелось увидеть здесь брата. Услышать, как он зовёт её, просит прислать детей, смеётся над тем, как они выросли. Эмма села на край кровати и закрыла лицо ладонями. До чего же страшно было не знать, что с ним сейчас. Тётушка нашла племянницу через несколько минут.
— Полковник приехал, дорогая.
Молодая женщина подняла голову.
— С известиями?
— Пока нет. Спрашивал о тебе.
Эмма вытерла глаза и встала. Эшфорд навещал их каждый день. Она знала, что ответ из Франции не может прийти немедленно, однако всё равно ждала его появления. В гостиной полковник шагнул навстречу. Одного взгляда на её лицо оказалось достаточно: он взял протянутую руку и немного подержал в своей.
— Я рада, что вы приехали, — сказала мисс Хартвелл.
— Мне тоже хотелось вас увидеть.
Она усадила его рядом с собой. Говорить сразу об Уильяме не стала — спросила о миссис Пембертон, потом вспомнила, что обещала передать ей книгу. Постепенно удалось успокоиться и даже ненадолго отвлечься. В тот вечер Эмма вышла проводить гостя. У дверей задержалась.
— Ночью мне гораздо страшнее, — призналась она. — Днём можно чем-нибудь заняться. А стоит лечь, я начинаю думать, почему Уильям не пишет… и уже не могу уснуть.
Эшфорд повернулся к ней.
— Миссис Фостер знает?
— Да. Вчера сидела со мной допоздна. Мне было неловко её задерживать.
— Она ведь тоже беспокоится о нём.
Эмма кивнула. Ей хотелось сказать ещё что-нибудь, лишь бы он пока не уходил. Полковник, словно заметив её нерешительность, сам протянул руку. Она вложила в неё свою.
— Вы так добры к нам, — произнесла молодая женщина. — Я не знаю, как благодарить вас.
— Я рад быть здесь.
Он смотрел на неё внимательно и тепло. Эмма чуть крепче сжала его пальцы.
— Я жду вас каждый день.
Признаться оказалось легче, чем выдержать его взгляд после этих слов. Она опустила глаза, но руку не отняла.
— Тогда завтра приеду раньше, — тихо ответил Эшфорд.
— Пожалуйста.
Он осторожно накрыл её пальцы второй ладонью. Эмма подняла голову и улыбнулась ему. На этот раз можно было не придумывать другого повода для приглашения: он уже знал, как ей хочется снова его увидеть.
***
Письмо Уильяма принесли в среду, восьмого ноября, незадолго до полудня. Эмма вскрыла его ещё в прихожей. Пробежала глазами первые строки, села на скамью и начала читать заново, уже медленнее. «Дорогие мои, простите за долгое молчание. Я сломал правую руку, но врач уверяет, что поправляюсь хорошо. Пишу левой, так что за почерк прошу особенно строго не судить. Следовало сразу попросить кого-нибудь написать вам; теперь понимаю, сколько тревоги мог причинить. Мне обещают отпуск, как только позволят ехать. Приготовьте комнату — я очень соскучился по всем вам».
— Марианна!
Сестра вышла из гостиной и, увидев письмо, поспешила к ней.
— От Уильяма?
— Он поправляется. Послушай…
Эмма прочла начало, затем отыскала строки об отпуске. На словах о комнате голос дрогнул. Она попыталась продолжить, но вместо этого засмеялась сквозь слёзы.
— У нас ведь всё готово. Он ещё просит…
Марианна села рядом и обняла старшую. Некоторое время обе только прижимались друг к другу, а письмо лежало у Эммы на коленях. Миссис Фостер застала их так и сперва испугалась. Узнав, что случилось, взяла лист, надела очки и прочла.
— Ах, Уильям, — тихо произнесла она. — Ну как же можно было столько молчать…
Тётушка сняла очки и вытерла глаза. Марианна потянулась к ней, освобождая место на скамье.
…
Позднее Эмма накинула шаль и вышла в сад. Ей хотелось немного пройтись, успокоиться и снова перечитать письмо. Теперь можно было думать о возвращении брата, выбирать для него книги, спрашивать, что приготовить к приезду. От одной этой мысли снова защипало в глазах. У калитки показался Эшфорд. Заметив её, полковник ускорил шаг. Она сама пошла навстречу.
— Уильям написал! Он поправляется. Сломал руку, но врач говорит, что всё заживает хорошо. Ему обещают отпуск.
Эшфорд остановился рядом. Он улыбнулся с таким облегчением, что Эмма невольно протянула ему руку.
— Слава Богу, — произнёс он. — Как я рад.
— Он просит приготовить комнату. А мы вчера уже отнесли туда детские подарки…
Договорить не удалось. Молодая женщина достала платок, пытаясь вытереть щёки, и вдруг прислонилась к его плечу. Полковник осторожно обнял её. Несколько мгновений она стояла так, чувствуя его ладонь на своей спине, и понемногу успокаивалась. Ещё вчера было страшно представить завтрашнее утро. Теперь Уильям собирался домой, а рядом был человек, которому так хотелось рассказать об этом самому первому после родных.
— Эмма…
Она подняла голову. Он впервые назвал её по имени, без привычного «мисс Хартвелл». Во взгляде было столько нежности, что она улыбнулась, всё ещё не выпуская его руки.
— Мне очень хотелось скорее увидеть вас, — призналась молодая женщина. — Сказать, что наконец пришло письмо.
— Я надеялся застать вас с хорошими известиями.
Он чуть крепче сжал её пальцы. Эмма посмотрела на их соединённые руки и не стала отстраняться. Хотелось постоять рядом ещё немного, привыкнуть к этому тихому счастью: брат поправляется, полковник здесь, и сегодня им можно будет говорить совсем о другом.
— Пойдёмте в дом, — сказала она наконец. — Письмо у тётушки. Вы ведь тоже захотите прочесть?
— Очень.
По дорожке они пошли под руку. У крыльца Эмма остановилась и повернулась к спутнику.
— Останьтесь к обеду. Мне будет так приятно, если вы проведёте этот день с нами.
— С радостью.
Она улыбнулась ему уже свободно. Из гостиной позвала Марианна. Эмма отозвалась и провела гостя в дом. Полковник помог ей снять шаль; пока он передавал её служанке, молодая женщина подождала возле двери, чтобы войти к родным вместе с ним.
Глава 6. Возвращение майора.
Хэмпшир. Ноябрь 1815 года.
Уильям обещал приехать в четверг, двадцать третьего ноября, и просил не причинять себе ради него лишних хлопот. Миссис Фостер прочла эту просьбу вслух, после чего отправилась проверить приготовленную для племянника комнату. Марианна пожелала сама поговорить с кухаркой. Старшая сестра никому не мешала: она и без того успела распорядиться обо всём, что считала необходимым, а теперь боялась, что упустила что-нибудь важное.
Накануне Эмма ещё раз поднялась наверх. Поправила покрывало, положила возле кровати книгу, которую брат просил прислать во Францию, но так и не получил. Увидев на столике детские рисунки, остановилась. Скоро он сам возьмёт их в руки, спросит, кто из нарисованных человечков изображает его, и непременно скажет что-нибудь такое, над чем Эмили будет смеяться до вечера. От этой мысли пришлось сесть: слишком долго она представляла возвращение Уильяма, чтобы теперь ожидать его спокойно.
***
В четверг экипаж показался вскоре после полудня. Мисс Хартвелл вышла на крыльцо первой. Марианна торопилась следом, на ходу накидывая шаль. Брат спустился с помощью слуги. Правая рука была на перевязи; пальто свободно сидело на похудевших плечах. Заметив сестёр, майор улыбнулся, и старшая уже не смогла дожидаться, пока он подойдёт.
— Уильям…
Она обняла его осторожно, боясь задеть больную руку. Но он сам привлёк её ближе и поцеловал в висок.
Некоторое время Эмма могла только крепко держаться за его пальто. Вспомнились ночи, когда она просыпалась и пыталась угадать, наступило ли утро, можно ли уже ждать почту. Теперь хотелось поднять голову, рассмотреть брата — и всё-таки страшно было выпустить его из объятий.
— Дай же мне на тебя посмотреть, — негромко попросил он.
Она отстранилась. На щеках были слёзы. Уильям больше не улыбался. Здоровой рукой коснулся её лица.
— Я очень вас напугал.
Старшая кивнула, не доверяя голосу. Марианна подошла совсем близко, и брат протянул ей руку. Та обняла его с левой стороны, прижавшись щекой к плечу.
— Больше не молчи так долго, — прошептала она.
— Не буду.
На этот раз он ответил без шутки. Эмма услышала, как младшая глубоко вздохнула, и только тогда сама почувствовала, что наконец может дышать свободно.
— Я не сделала тебе больно?
— Нет, дорогая. Всё хорошо.
Он удержал её здоровой рукой. Она подняла голову, провела ладонью по знакомой щеке и заплакала, уже не пытаясь скрыть этого.
— Я так боялась за тебя.
— Знаю. Мне следовало написать раньше.
Марианна стояла совсем близко. Майор протянул ей руку, и младшая тотчас прижалась к нему с другой стороны.
— Мы больше не отпустим тебя так надолго.
— Мы больше не отпустим тебя так надолго.
— Я и сам не спешу уезжать, дорогая. Знала бы ты, как мне вас не хватало.
Марианна прижалась к его плечу и кивнула, не в силах ответить. Миссис Фостер напомнила, что в доме теплее. Сама, впрочем, сперва поцеловала племянника, поправила ворот его пальто и лишь после этого позволила переступить порог.
…
В прихожей их ждали дети. Эмили подбежала к дяде, но, заметив руку на перевязи, остановилась и осторожно коснулась его здоровой ладони.
— Тебе ещё больно?
Уильям сел на скамью, чтобы девочке не пришлось смотреть на него снизу вверх.
— Иногда. Но гораздо меньше, чем прежде.
— Мама сказала, тебе нельзя поднимать тяжёлое.
— Совершенно верно.
Племянница посмотрела на рисунок в своих руках.
— Это совсем лёгкое.
Он принял лист с такой серьёзностью, что девочка наконец улыбнулась. Артур подошёл следом и положил маленькую ладонь ему на колено.
— Я тебе коня дал.
— Он уже в твоей комнате, — пояснила Марианна. — Артур пожелал непременно оставить его для тебя.
— Благодарю. В таком случае и мне пора отдать подарки.
Для Эмили привезли книгу сказок с картинками, для мальчика — деревянную лодочку с парусом. Получив её, племянник заглянул внутрь, потрогал мачту и прижал подарок к груди.
— Это мне?
— Тебе.
Мисс Хартвелл смотрела, как дети устраиваются возле дяди, и всё ещё не могла привыкнуть: вот он, рядом, сам отвечает, сам поворачивает голову на её голос. Ни прислушиваться к шагам в прихожей, ни угадывать по лицу слуги, принёс ли он письмо, больше не требовалось.
…
За обедом тётушка уговаривала племянника взять ещё немного жаркого. Марианна расспрашивала о лечении, а старшая сестра, заметив, что брат ест без особенного аппетита, попросила его не стесняться, если он уже сыт. Уильям с благодарностью посмотрел на неё и отложил вилку.
— Благодарю, тётушка, я уже сыт. Если вы не против, я немного отдохну перед чаем.
Марианна засмеялась первой. Эмма убрала блюдо, которое только что собиралась предложить снова.
— Отдохни.
После обеда брата проводили наверх. Возле кровати стоял деревянный конь, на столике лежали два рисунка. На одном Эмили изобразила всех перед домом, причём дядя оказался выше дверей.
— Чтобы ты сразу узнал себя, — объяснила старшая сестра.
— Очень разумно. Иначе я бы решил, что у вас гостит великан.
Он улыбнулся, но, опускаясь на край постели, уже не сумел скрыть усталости. Хозяйка подошла поправить подушку.
— Сейчас пришлю слугу. Он поможет тебе раздеться.
— Эмма, погоди.
Она обернулась. Брат протянул здоровую руку.
— Я тоже очень скучал.
Молодая женщина села рядом. Несколько мгновений они молчали, держась за руки; потом Уильям поцеловал её в щёку, и она наконец смогла оставить его отдыхать.
***
В нескольких милях от Лэнгли находился Данли-Холл, который майор унаследовал от дяди по матери, барона Элмсбери. Сыну покойного достались титул и главное родовое владение, племяннику — небольшой дом с двумя фермами. Пока Уильям служил за границей, делами поместья занимался управляющий, а за домом присматривали слуги. Управляющему Уильям написал ещё из Лондона. Первые дни, однако, пожелал провести у сестры. Та охотно согласилась и теперь с неожиданным удовольствием замечала на подносе лишнюю чашку, видела оставленную братом газету, слышала, как наверху передвигают его кресло.
…
Наутро майор спустился к завтраку позднее остальных. Марианна отложила письмо, которое читала сестре, и с улыбкой повернулась к брату.
— Ты хорошо спал?
— Давно так не высыпался. Кажется, я даже не слышал, как вставали дети.
— Артур хотел тебя разбудить. Еле уговорили подождать.
Уильям рассмеялся и сел за стол. Старшая налила ему чай и пододвинула тарелку с любимыми булочками.
После завтрака миссис Лейси ушла к детям. Уильям попросил старшую остаться: ему хотелось разобраться в том, о чём прежде он узнавал из коротких и слишком успокоительных писем.
Эмма принесла соглашение, подготовленное Нортоном, и подтверждение ноябрьского платежа. Сто фунтов баронет получил десятого числа; оставшиеся пятьсот предстояло вернуть через год. Требовать с неё семьсот по отцовскому поручительству больше не могли. Генри признал свой долг перед свояченицей и должен был начать выплаты к Рождеству. Майор выслушал, прочёл бумаги и некоторое время держал их на коленях.
— Теперь понятно, почему ты так похудела.
Эмма сложила лежавшие перед ними бумаги.
— Мне уже гораздо спокойнее. А теперь и ты дома.
Брат не ответил на улыбку.
— Весной мне следовало приехать.
— Ты был на службе, Уильям. Прислал деньги, написал Нортону… Я знала, что могу обратиться к тебе.
— Но из твоих писем я не понимал, насколько всё серьёзно.
Сестра придвинула стул ближе.
— Я всё собиралась написать подробнее. Потом Генри обещал найти покупателя, и мне хотелось немного подождать: вдруг следующим письмом уже удастся сообщить, что деньги возвращены? А когда стало хуже, было ещё труднее тебя тревожить.
Майор опустил глаза на перевязь.
— После падения я тоже решил подождать. Надеялся, что через несколько дней смогу написать сам и не придётся вас пугать.
— А мы не знали, что думать.
Он посмотрел на сестру.
— Прости меня.
Эмма взяла его за здоровую руку.
— Только больше так не делай.
— И ты пиши мне всё. Даже если пока нечем утешить.
Она кивнула. Брат сжал её пальцы, и некоторое время оба молчали. Договариваться оказалось легко; сдержать обещание, вероятно, будет труднее. Но теперь хотя бы не придётся уверять друг друга, будто молчание непременно означает благополучие.
Вскоре брат должен был получить арендную плату за две принадлежавшие ему фермы. Он предложил отдать часть этих денег сестре, если потребуется. Эмма поблагодарила, но попросила пока не спешить: к Рождеству Генри обещал вернуть первые двадцать пять фунтов, и ей хотелось прежде убедиться, что он сдержит слово.
— Поживи пока у нас, — попросила Эмма. — Ты только приехал, а я уже думаю, как не хочется с тобой расставаться.
Брат сжал её руку.
— Я не собираюсь торопиться с переездом. Мне тоже хочется побыть с вами.
Марианна вернулась с журналом и положила его перед майором.
— Я принесла очерк Эммы. Ты ведь писал, что хочешь прочесть.
Уильям раскрыл номер на отмеченной странице. Взглянул на заглавие, на подпись «Эммет Хартли», затем поднял глаза на старшую сестру.
— Как я рад, что ты всё-таки решилась его отправить.
От этих слов ей захотелось улыбнуться, но волнение оказалось сильнее.
— Мне очень важно, что ты скажешь.
— Я прочту сейчас. Вы ведь можете ненадолго оставить меня одного?
Марианна тотчас поднялась. Эмма последовала за нею, а у двери оглянулась: брат уже читал первую страницу. Теперь хотелось вернуться немедленно и вместе с тем отложить разговор до вечера. Его похвала значила слишком много, чтобы ожидать её спокойно. Через полчаса Уильям дочитал очерк и позвал сестру. Эмма подошла, стараясь не смотреть на журнал слишком пристально.
— У тебя есть ещё что-нибудь готовое? — спросил брат.
— Несколько рассказов. Но их я пока не отправляла.
— Дашь мне прочесть?
Она села рядом.
— Значит, этот тебе понравился?
— Да, Эмма. Мне хочется прочесть ещё.
От такого простого ответа стало радостнее, чем от самых щедрых похвал. Старшая взяла журнал, провела пальцами по сгибу.
— Я принесу тебе рассказ после обеда.
Уильям кивнул, затем, помедлив, добавил:
— Помнишь, как отец просил тебя читать нам по вечерам?
— Помню.
Она опустила голову. Вспомнилось, как отец снимал очки, откладывал свою книгу и усаживал её поближе: ему непременно хотелось видеть лицо дочери, пока она читает.
— Мне так хотелось бы показать ему это, — сказала Эмма.
Брат молча обнял её здоровой рукой. Она прислонилась к его плечу, всё ещё держа раскрытый журнал. Несколько минут они сидели так, не стараясь заговорить о чём-нибудь другом.
***
Полковник приехал после трёх. Мисс Хартвелл была в кабинете и, услышав его голос, положила перо, не закончив слова. В гостиную вошла уже не торопясь: следовало всё-таки помнить, что он приехал навестить вернувшегося друга. Джентльмены здоровались, когда хозяйка остановилась у двери.
— Рад видеть тебя дома, Хартвелл.
— И я тебе рад, Эшфорд. Уже начал опасаться, что проведу во Франции Рождество.
Полковник пожал протянутую левую руку.
— Врач не разрешал ехать?
— Просил подождать, пока окрепну. А я каждый день уверял, что чувствую себя превосходно.
— Надеюсь, он тебе не верил, — заметила Марианна. — Ты и нам пишешь то же самое, даже когда лежишь в госпитале.
Уильям посмотрел на сестру и улыбнулся.
— Теперь ты можешь убедиться сама.
— В том-то и дело. Садись, пожалуйста.
Майор вздохнул, словно встретил неожиданное препятствие там, где рассчитывал на безусловное сочувствие. Все засмеялись. Полковник обернулся к старшей сестре и на мгновение задержал взгляд на её лице.
— Вы хорошо спали?
— Да. Впервые за долгое время.
— Я рад.
Он сказал это негромко, пока остальные устраивались возле камина. Эмме захотелось ответить чем-нибудь более личным, чем позволял общий разговор. Вместо этого она попросила гостя сесть поближе и сама заняла соседнее кресло.
О сослуживцах говорили охотно. Теперь за именами, которые встречались в братских письмах, можно было представить живых людей: один бесконечно спорил о погоде, другой посылал домой подробные наставления о воспитании племянника, которого ещё ни разу не видел. Миссис Фостер осведомилась, прислушивались ли к наставлениям.
— Насколько мне известно, ребёнку было четыре месяца, — ответил Эшфорд. — Мать предпочла подождать.
Уильям рассмеялся и вспомнил другой случай с тем же офицером. Полковник охотно подхватил рассказ; приятели спорили о подробностях, поправляли друг друга и снова смеялись. Эмма слушала с улыбкой. Брат так оживился, что она наконец перестала тревожно всматриваться в его лицо и просто радовалась возможности провести этот вечер вместе.
Позднее вошли дети. Эмили принесла новую книгу, и майор без всяких уговоров согласился прочитать сказку. Удерживать страницы одной рукой было неудобно. Его друг придвинулся, взял книгу за другой край и терпеливо ждал, пока девочка найдёт нужную картинку.
Хозяйка Хартвелл-Лоджа стояла у чайного столика. Ей хотелось позвать Эдварда, спросить, будет ли он ещё чаю, услышать ответ, обращённый только к ней. Но смотреть на него сейчас было не меньшее удовольствие. Он чуть наклонился к ребёнку; когда племянница прошептала вопрос, ответил так же тихо. Потом поднял глаза — и сразу нашёл её взгляд. Эмма улыбнулась. Прежде непременно занялась бы чашками, словно её застали за чем-то неловким. Теперь она дождалась, пока сказка закончится. Полковник подошёл за чаем сам.
Эмма подала полковнику чай без сахара. Он поблагодарил, но остался возле столика, пока она наливала себе.
— Останьтесь к обеду, — попросила хозяйка. — Если у вас нет других планов.
— С удовольствием. Я как раз надеялся, что вы позволите мне задержаться.
Она подняла глаза. Он смотрел на неё с улыбкой, и Эмма улыбнулась в ответ.
— Я очень рада, что вы останетесь.
Полковник чуть склонил голову, продолжая смотреть на неё. Молодая женщина взяла свою чашку и на несколько мгновений задержалась возле столика. Ещё утром она думала, что сегодня почти всё его внимание достанется Уильяму. Ей было приятно видеть их вместе, слушать знакомые брату истории, однако хотелось поговорить с гостем и самой.
— Я ведь так и не спросила, понравилась ли вам книга, — сказала мисс Хартвелл.
— Понравилась. Но в одном месте я с вами не согласился.
— Только в одном?
— Пока назову одно. Не хотелось бы, чтобы вы пожалели о приглашении.
Она тихо рассмеялась и пошла рядом с ним к свободным креслам. Теперь можно было не торопиться. Миссис Фостер попросила передать ей чай. Хозяйка обернулась к подносу, полковник помог донести чашки; разговор продолжился, однако оба ещё не раз посмотрели друг на друга поверх детских голов.
Перед отъездом Эшфорда майор задержал его в прихожей.
— Спасибо, что приезжал к ним. Марианна рассказала, как они ждали моего письма.
— Я тоже ждал его, Уильям.
Тот кивнул и пожал здоровой рукой протянутую ладонь. Старшая сестра стояла рядом. Ей нравилось, что им незачем подбирать учтивые выражения, чтобы понять друг друга. Уже у дверей гость повернулся к ней.
— Увидимся в воскресенье?
Они оба были приглашены к викарию после службы.
— Непременно.
Вернувшись в гостиную, мисс Хартвелл нашла брата за перелистыванием детской книги. Он поднял голову, хотел что-то спросить, но, взглянув на сестру, только улыбнулся.
— Что? — не выдержала она.
— Ничего, дорогая.
Уильям снова посмотрел на страницу. Такому ответу верить было невозможно, однако настаивать старшая не стала.
***
В субботу сёстры поехали с братом в Данли-Холл. Управляющий уверял, что к приезду хозяина всё готово, однако миссис Фостер пожелала убедиться в этом лично и присоединилась к поездке. Дети остались с няней, к большому огорчению Эмили, которой обещали непременно показать дядин дом, как только он устроится.
От ворот к крыльцу вела широкая гравийная дорожка. По обеим сторонам росли старые буки, почти совсем облетевшие; под ними ещё лежали тёмные от сырости листья. За стриженой изгородью из тиса показался двухэтажный дом из красного кирпича, со светлыми каменными наличниками и небольшим портиком над входом. Фасад был прост, окна располагались ровными рядами. Возле трёх ступеней крыльца стояли кадки с лавром; плети вьющейся розы аккуратно подвязали к опорам по сторонам двери.
Перед домом оставили просторный газон. Ни цветников, ни статуй здесь не было: только невысокие кусты вдоль дорожки и каменная скамья возле ограды. Зато с крыльца открывался вид на пологий луг, где паслись овцы. Дальше, за узкой дорогой, виднелись крыши фермерских построек, а у самой границы владения росла небольшая роща.
Уильям задержался у ступеней. Посмотрел на верхние окна, затем на луг и ещё некоторое время стоял молча. Эмма остановилась рядом, не торопя брата. Ей хотелось увидеть, понравится ли ему собственный дом после столь долгого отсутствия, и, когда он наконец повернулся к ней с улыбкой, она улыбнулась в ответ.
В гостиной разожгли камин. С мебели сняли чехлы, на стол поставили цветы из оранжереи. Тётушка сразу отправилась осматривать спальню; Марианна последовала за нею. Старшая осталась возле брата, который рассматривал несколько книг, приготовленных управляющим.
Уильям остановился у окна. Отсюда были видны дорожка к воротам и луг за оградой. Сестра подошла и встала рядом.
— Поживи у нас до Рождества, — попросила она. — Здесь всё приготовят и без тебя.
Брат повернулся к ней.
— Если ты рада меня оставить, я охотно останусь.
— Уильям…
Он улыбнулся и взял её за руку.
— Я знаю, дорогая. Мне и самому не хочется сейчас уезжать от вас.
Эмма придвинулась ближе, прислонившись к его здоровому плечу. Некоторое время оба смотрели в окно.
— А потом я приглашу вас сюда, — продолжил майор. — Всех, с детьми. Эмили уже выбрала себе комнату, хотя ещё ни разу её не видела.
— Она намерена гостить у тебя каждую неделю.
— Пусть приезжает.
Он произнёс это с такой охотой, что сестра подняла голову.
— Ты ведь прежде жаловался, что с детьми невозможно почитать.
— Почитать я успел. А вот Артура почти не знаю.
Эмма чуть крепче сжала его руку.
— Он скоро освоится. Сегодня уже спрашивал, возьмёшь ли ты его гулять.
— Возьму, конечно. Я ради таких прогулок и торопился домой.
Сестра взяла его под руку. Ей ещё недавно тоже казалось почти непозволительным желать от жизни большего, чем спокойного дня без дурных известий. Сейчас рядом был брат, впереди — обычный семейный обед в его собственном доме. Она уже могла подумать об этом с нетерпением. Сверху позвали: тётушка обнаружила в спальне слишком тонкое одеяло. Уильям закрыл глаза с притворной покорностью.
— Хорошо, что тётушка поехала с нами. Сам я обнаружил бы, что одеяло слишком тонкое, только когда лёг бы спать.
Эмма засмеялась и отправилась помогать выбирать другое.
***
В воскресенье после службы майор вместе с сёстрами и тётушкой отправился на обед к викарию. Знакомые радовались его возвращению и расспрашивали о здоровье. Уильям уверял, что поправляется, и охотно поддерживал беседу. Миссис Эллисон спросила, когда он намерен поселиться в собственном доме, а затем добавила, что ему, вероятно, будет скучно без семейного общества.
— Сёстры живут совсем близко, — сказал Уильям.
— Разумеется. Но в своём доме всё-таки приятно иметь постоянную женскую заботу.
— Тогда мне следует начать с приглашения тётушки. Вчера она обнаружила столько упущений, что я едва уговорил управляющего остаться на службе.
Миссис Фостер довольно улыбнулась. О намерениях молодого хозяина пока больше не спрашивали.
За обедом мисс Хартвелл сидела рядом с полковником. Он расспросил о поездке и внимательно слушал, как она описывает Данли. Когда младшая сестра с другого конца стола добавила, что в доме недостаёт занавесей, старшая рассмеялась.
— Уильям надеялся, что мы приедем его навестить. Кажется, пока мы только составляем ему список покупок.
— Он не выглядел огорчённым.
— Он рад, что мы обсуждаем занавеси, а не его здоровье.
Она встретилась со спутником взглядом и вдруг поняла, что впервые за долгое время может провести с ним вечер, не ожидая тревожной почты. Можно слушать, замечать, как он улыбается, спрашивать о его собственных делах.
— А миссис Пембертон всё ещё собирается ехать в Бат?
— Пока да. После Рождества, если погода позволит.
— Вы поедете с нею?
Эшфорд повернулся к соседке.
— Вероятно, провожу и останусь на несколько дней. Ещё не решил.
Эмма кивнула, стараясь принять это с той учтивой заинтересованностью, с какой полагалось выслушивать чужие планы. До Рождества оставалось ещё несколько недель. Она сама не понимала, отчего уже почувствовала разочарование.
— Но пока я здесь, — добавил полковник.
Он улыбнулся, и ей стало неловко: неужели догадался по такому короткому вопросу?
После обеда Эмма остановилась у окна. Уильям беседовал с мистером Эллисоном; услышав братский смех, она обернулась и улыбнулась. Теперь можно было просто смотреть на него, радоваться его возвращению, не пытаться по каждому движению угадать, насколько ему больно. Полковник стоял возле камина. Заметив её взгляд, оставил собеседника и направился к ней. Мисс Хартвелл невольно выпрямилась. Ещё минуту назад ей казалось, что пора ехать домой; теперь хотелось, чтобы тётушка подольше не заканчивала разговор с хозяйкой.
— Я надеялась, что вы подойдёте, — сказала она.
Признание получилось неожиданно откровенным. Эмма уже собиралась заговорить о рассказе, когда увидела, как обрадовался полковник.
— А я боялся, что вы уедете прежде, чем мне удастся поговорить с вами.
Он остановился рядом. Некоторое время оба смотрели на Уильяма, который с увлечением что-то доказывал хозяину дома.
— Как хорошо слышать его смех, — тихо произнесла молодая женщина.
— Да. Он заметно окреп даже за эти несколько дней.
Эмма кивнула. Вспомнилось, как совсем недавно она стояла рядом с Эшфордом у калитки и не могла успокоиться, хотя уже знала, что брат поправляется. Тогда он остался с нею, пока она плакала. Теперь ей хотелось разделить с ним и этот обыкновенный, счастливый день.
— Я закончила новый рассказ, — сказала хозяйка Хартвелл-Лоджа. — Приезжайте завтра, я отдам вам рукопись. И останьтесь к чаю, пожалуйста.
— С удовольствием. После трёх вам будет удобно?
— Да. Я освобожу весь вечер.
Произнеся это, Эмма смутилась. Можно было пригласить его гораздо сдержаннее; однако исправлять сказанное не хотелось. Она действительно собиралась отложить дела и ждала этой встречи уже сейчас. Полковник чуть склонился к ней.
— Я очень рад вашему приглашению.
В его голосе было столько теплоты, что она подняла глаза. Он улыбался, но смотрел серьёзно, словно ему тоже было важно, чтобы за учтивыми словами она расслышала больше.
— Мне хотелось бы спокойно поговорить с вами, — призналась Эмма. — Здесь нас непременно прервут, а у меня столько всего…
Она осеклась и тихо рассмеялась.
— Впрочем, если начну перечислять, завтра рассказывать будет нечего.
— Всё равно приезжайте к нам, — добавила она прежде, чем он успел ответить.
Эшфорд рассмеялся вместе с нею.
— Непременно приеду.
Миссис Фостер позвала племянницу. Пришлось проститься, взять перчатки, поблагодарить хозяйку. Уже у двери Эмма оглянулась. Полковник всё ещё смотрел ей вслед.
Она улыбнулась ему — открыто, почти забыв об остальных гостях. Завтра он снова будет рядом. Можно будет усадить его в любимое кресло, самой налить чай, спросить, как он провёл утро. При мысли об этом Эмма прижала перчатки к ладони и поспешила вслед за тётушкой, всё ещё улыбаясь. Говорить о рукописи было безопаснее всего. Можно было приглашать, ждать, находить поводы для следующей встречи, не признаваясь даже себе, почему случайное упоминание короткой поездки в Бат так её огорчило.
— Я могла бы послать тетрадь со слугой, — добавила хозяйка Хартвелл-Лоджа. — Но мне приятнее, если вы приедете сами.
На этот раз произнести подобное признание оказалось легче. Эшфорд посмотрел на неё, уже не скрывая радости.
— Мне тоже. Завтра, после трёх.
Тётушка позвала племянницу: пора было собираться. У экипажа полковник помог ей подняться и, прежде чем отпустить руку, негромко прибавил:
— До завтра.
По дороге домой старшая почти не участвовала в разговоре. Она уже ждала встречи и улыбалась, вспоминая, как охотно он согласился приехать.
***
Чарльз Денби приехал в понедельник незадолго до полудня. Слуге сообщил, что желает поздравить семейство с возвращением майора. Уильям беседовал с управляющим Данли-Холла, и мисс Хартвелл попросила проводить посетителя в малую гостиную, где сидела тётушка. Бывший жених поднялся при её появлении. На столике возле него лежал завёрнутый в бумагу букет.
— Я рад, что ваш брат вернулся благополучно.
— Благодарю. Ему гораздо лучше.
Эмма села возле миссис Фостер. Денби спросил, как майор перенёс дорогу, выслушал ответ и замолчал. Заметив его взгляд на тётушку, хозяйка поняла, зачем он приехал на самом деле.
— Мне хотелось бы поговорить с вами, Эмма.
— Я слушаю.
Вдова отложила рукоделие и осталась на своём месте.
— Я понимаю, почему вы мне больше не доверяете, — начал Чарльз. — Но всё ещё надеюсь, что вы позволите мне исправить то, что я сделал. Позвольте снова бывать у вас. Я не прошу немедленно согласиться на брак…
— Я уже отказала вам.
— Возможно, вы со временем передумаете. Прежде вы были счастливы со мной.
Эмма посмотрела на него. Когда-то она ждала его приезда с таким нетерпением, что не могла ни читать, ни заниматься делами. Помнила, как смеялась над его письмами, как доверчиво рассказывала о своих надеждах. Ей не хотелось притворяться, будто ничего хорошего между ними не было.
— Да, я была счастлива с вами, — ответила Эмма. — Но выйти за вас замуж я больше не хочу.
Чарльз подался вперёд.
— Неужели вы совсем не вспоминаете наши пять лет?
— Вспоминаю. И расстаться с вами мне было очень тяжело.
Он опустил глаза. Несколько мгновений Эмма ждала, однако Денби снова заговорил:
— Тогда почему вы не хотите хотя бы позволить мне…
— Потому что я больше вас не люблю, Чарльз.
Она произнесла это тихо. Смотреть на его растерянное лицо было грустно: ведь когда-то она собиралась прожить с ним всю жизнь. Эмма жалела его, но вновь стать его невестой не хотела.
— Простите, если вы ожидали другого ответа, — добавила молодая женщина. — Я не изменю своего решения.
Денби медленно поднялся. На этот раз спорить не стал. Возле двери задержался, взглянув на букет.
— Я привёз вам цветы.
— Благодарю, но прошу вас забрать их.
Когда гость уехал, Эмма ещё немного постояла посреди комнаты. Затем подошла к тётушке и обняла её за плечи.
— Как хорошо, что вы остались.
Миссис Фостер накрыла её руку своей.
— Мне показалось, ты этого хочешь.
Племянница кивнула и прижалась щекой к её виску. Несколько минут они молчали. Потом Эмма поцеловала тётушку и вышла. В прихожей её встретил брат. Управляющий уже уехал; майор собирался пройтись по саду.
— Мне сказали, приезжал Денби. Чего он хотел?
— Просил позволения снова бывать у нас. Надеялся, что я соглашусь выйти за него.
Уильям нахмурился, но сестра взяла его под руку.
— Я отказала. Надеюсь, теперь он мне поверил.
Брат посмотрел на неё внимательнее.
— Пойдём прогуляемся?
— Да. Мне очень хочется на воздух.
Уильям посмотрел на сестру, затем предложил здоровую руку. На дорожке возле яблонь он наконец заговорил:
— Когда я получил твоё письмо год назад, мне хотелось немедленно приехать. Потом перечитал и понял, что ты сообщила только самое необходимое.
Мисс Хартвелл опустила глаза.
— Я пыталась написать подробнее. Начинала вспоминать, как мы обсуждали свадьбу, и уже не могла продолжать.
— Ты могла просто попросить меня приехать.
Она остановилась рядом с ним.
— Знаю. Но тогда мне казалось, если начать говорить, я только и буду, что плакать. А мне так хотелось прожить хотя бы один день, не думая о нём.
Майор накрыл её руку своей.
— А сегодня?
Мисс Хартвелл посмотрела на окна гостиной, где всего несколько минут назад сидел Чарльз.
— Сегодня я ждала, когда он уйдёт. Больше ничего.
Уильям обнял сестру здоровой рукой. Она прижалась к его плечу, как в день приезда, и теперь улыбнулась.
— Как хорошо, что ты дома.
Они пошли дальше. У ограды майор остановился передохнуть и спросил, приедет ли вечером Эшфорд.
— После трёх. Я обещала отдать ему рассказ.
— Он уже читал то, что ты пишешь?
— Да. И нашёл немало недостатков.
— А ты всё-таки даёшь ещё?
Сестра засмеялась, затем стала серьёзнее.
— Мне важно, что он думает. Когда ему нравится, я знаю, что он не просто старается меня порадовать.
Брат кивнул.
— Он хороший человек, Эмма.
Она подняла глаза. Ни вопроса, ни снисходительной шутки в его голосе не было.
— Я знаю.
Дома из окна детской им помахала Эмили. Старшая ответила, а потом ещё некоторое время смотрела на брата. Ей хотелось сказать больше, но Уильям сам улыбнулся и повёл её к крыльцу.
***
Эмма ждала полковника с самого утра. После прогулки с братом переоделась, отнесла в гостиную рукопись и села возле тётушки. Можно было заняться письмами или шитьём, однако она то и дело прислушивалась к звукам из прихожей. Когда наконец услышала голос Эшфорда, поднялась прежде, чем слуга успел объявить о его приезде. При виде неё полковник улыбнулся. Эмма ответила так охотно, что уже не стоило притворяться, будто ждала его только ради разговора о рассказе.
Пока гость беседовал с Уильямом, хозяйка приготовила чай. Ей нравилось слышать их вместе: брат расспрашивал о соседях, Эдвард рассказывал о затянувшихся починках в своём доме. Иногда он обращался к ней, и тогда она ловила себя на том, что улыбается ещё до того, как успевает ответить. Вскоре майор поднялся отдохнуть. Миссис Фостер осталась возле окна с шитьём, а полковник пересел ближе к хозяйке.
— Я принёс бы вашу книгу, — сказал он, — но тётушка попросила оставить её ещё на несколько дней. Надеюсь, вы не станете сердиться.
— Разумеется, нет. Только передайте миссис Пембертон, чтобы она не торопилась.
Эмма взяла со столика тетрадь.
— А это я приготовила для вас.
Он принял рукопись и прочёл заглавие.
— Вы всё-таки успели закончить.
— Да. Мне очень хотелось отдать её вам сегодня.
Полковник поднял глаза. Она знала, что сказала о рассказе, но при его взгляде почувствовала смущение, словно призналась в чём-то гораздо более важном.
— Благодарю вас. Я прочту внимательно.
Эмма кивнула. Некоторое время оба молчали. Ей хотелось рассказать об утреннем визите, чтобы впоследствии ему не пришлось узнавать о нём от соседей. И ещё — потому, что теперь можно было говорить с ним об этом спокойно.
— Сегодня приезжал мистер Денби.
Полковник положил тетрадь на колени.
— Он снова просил меня выйти за него, — продолжила она. — Я отказала.
— Он огорчил вас?
Вопрос был задан негромко, но Эмма заметила, как внимательно он всматривается в её лицо.
— Мне было грустно. Всё-таки мы когда-то собирались пожениться… Но я больше этого не хочу. Сегодня сказала ему прямо.
Произнеся это, молодая женщина почувствовала облегчение. Можно было смотреть на Эдварда и знать, что он не примет её задумчивость за сожаление об отказе.
— Я боялся, что вы всё ещё любите его, — признался полковник.
Она задержала дыхание. До сих пор он не говорил ей ничего подобного, и теперь за ответом о Чарльзе следовало гораздо больше, чем простое объяснение.
— Нет, — тихо сказала Эмма. — Больше не люблю.
Он посмотрел на неё, и она увидела, как изменилось его лицо. Ей захотелось придвинуться ближе, взять его за руку. Вместо этого она улыбнулась — с нежностью, которую уже не сумела бы скрыть.
Миссис Фостер попросила передать ей ножницы. Пока племянница искала их среди принадлежностей для шитья, удалось немного справиться с волнением. Но, вернувшись в кресло, Эмма снова встретилась с полковником глазами. Он тоже ещё думал об их разговоре.
За чаем беседовали о миссис Пембертон, о приезде Уильяма, о том, как Эмили собирается гостить у дяди. Постепенно хозяйка перестала обдумывать каждую фразу. Можно было рассмеяться, перебить себя, вспомнив забытую подробность, или на минуту умолкнуть. Эдвард охотно слушал её, а она всё чаще задавала вопросы сама: хотелось знать, чем он занимался утром, хорошо ли спал, не болит ли нога после вчерашней прогулки. Когда убрали чашки, полковник взглянул на фортепьяно.
— Вы не сыграете нам?
Эмма с удовольствием согласилась. Прежде случалось отказываться, даже если хотелось играть: утомляли уговоры, похвалы, необходимость тут же выбирать следующую пьесу. Сейчас она подошла к инструменту почти с радостью. Выбрала хорошо знакомую мелодию и положила ноты перед собой. Полковник устроился неподалёку. Эмма оглянулась, и он чуть наклонился вперёд, словно собирался что-то сказать.
— Что-нибудь другое? — спросила она.
— Нет. Мне нравится то, что вы выбрали.
Она улыбнулась и повернулась к клавишам. Поначалу молодая женщина слишком остро чувствовала его присутствие. Знала, где он сидит, замечала малейшее движение, хотя смотрела в ноты. Затем сосредоточилась на музыке и заиграла свободнее. Ей хотелось исполнить пьесу хорошо, передать ту нежность, с которой сама любила её слушать.
На последней странице Эмма подняла глаза. Полковник смотрел на неё так открыто и ласково, что она на мгновение растерялась. Потом улыбнулась ему и закончила пьесу, всё ещё чувствуя, как сильно бьётся сердце. Он подошёл, когда она собирала ноты.
— Благодарю вас. Я очень хотел послушать вас ещё раз.
— А я давно не играла с таким удовольствием.
Сказав это, Эмма посмотрела на него. Можно было бы прибавить что-нибудь о хорошем инструменте или знакомой музыке, однако объясняться не захотелось. Он и так понял.
Позже спустился Уильям, и в гостиную привели детей. Эмили принесла книгу, которую дядя обещал ей почитать. Артур устроился возле матери с деревянным конём и вскоре потребовал места поближе к картинкам.
Полковник помог девочке найти нужную страницу. Она принялась объяснять, что именно произойдёт в сказке, прежде чем майор успел прочесть первую строку. Эмма слушала их с улыбкой. Ей было хорошо в этой комнате, среди родных, рядом с человеком, которого ещё недавно почти не знала. Эдвард повернулся к ней, желая поделиться забавным замечанием Эмили, и они тихо рассмеялись вместе. Потом он остался возле её кресла, продолжая слушать сказку.
Когда полковник поднялся прощаться, Эмма едва удержалась, чтобы не попросить его побыть ещё. Сколько бы он ни оставался, ей всякий раз хотелось ещё немного: договорить, спросить о чём-нибудь, снова услышать его смех. Проводить гостя она вышла сама. В прихожей слуга подал ему пальто. Эшфорд убрал рукопись во внутренний карман, взял трость, но у двери задержался.
— Вы позволите приехать в среду?
— Конечно. Я буду ждать.
Он улыбнулся, и Эмма почувствовала, что вновь улыбается в ответ. Теперь, когда они стояли почти вдвоём, было трудно ограничиться обычным прощанием. Хотелось сказать, как дорог ей сегодняшний день, как приятно было видеть его среди родных.
— До свидания, Эдвард, — произнесла она тихо.
Назвав его по имени, молодая женщина смутилась. И всё же продолжала смотреть на него: ей было важно увидеть, как он это примет.
Полковник протянул руку. Эмма вложила в неё свою и почувствовала, как бережно он сжал её пальцы. Затем наклонился и поцеловал их. Она совсем не ожидала, что так растеряется от этого прикосновения. Смотрела на его склонённую голову и могла думать только о том, как ей хочется удержать его рядом.
— До свидания, Эмма.
Он выпрямился, но ещё несколько мгновений не отпускал её руки. Она стояла близко, чувствуя тепло его ладони, и уже не старалась казаться спокойнее. Если он заметил её волнение, тем лучше. Ей хотелось, чтобы он знал.
После его ухода Эмма осталась в прихожей. Услышав, как на крыльце шагнули слуги, медленно провела пальцами по той руке, которую он только что поцеловал, и улыбнулась. В гостиной Эмили позвала тётку посмотреть картинку. Молодая женщина села возле племянницы, обняла её и наклонилась над книгой. Но почти сразу вспомнила голос Эдварда, произнёсшего её имя. Я люблю его. От этого признания стало и радостно, и тревожно. Она ещё не знала, когда они смогут поговорить откровенно, что именно скажет он, сумеет ли сама ответить без слёз и смущения. Знала только, что ждёт среды и уже хочет рассказать ему обо всём, что случится до их встречи. Эмма прижала племянницу к себе и поцеловала в макушку. Сегодня она позволила себе надеяться, что тоже любима.
Глава 7. Согласие мисс Хартвелл.
Хэмпшир. 29 ноября 1815 — 6 февраля 1816 года.
В среду, двадцать девятого ноября, мисс Хартвелл проснулась значительно раньше обычного. За окнами ещё не вполне рассвело, и холод, сохранявшийся в спальне после ночи, делал необходимость покинуть постель весьма непривлекательной. Однако молодая женщина пребывала в столь хорошем расположении духа, что подобные неудобства не заслуживали её внимания.
Сегодня ожидали полковника Эшфорда. Едва ли существовало занятие менее достойное рассудительной дамы тридцати одного года, чем радоваться предстоящему визиту джентльмена, которого она видела всего два дня назад. Во всяком случае, ещё недавно Эмма непременно согласилась бы с подобным утверждением. Теперь же ей приходилось признать, что самые благоразумные убеждения иногда оказываются совершенно бесполезными.
Она невольно вспомнила их последнее прощание. В понедельник полковник задержался в прихожей чуть дольше обычного. Они уже обменялись всеми подобающими случаю любезностями, однако ни один, казалось, не спешил завершить разговор. Эшфорд поинтересовался, не слишком ли утомили её многочисленные заботы последних дней, и выразил надежду, что она найдёт время для отдыха. Эмма ответила, что вовсе не чувствует усталости, хотя прекрасно понимала: истинная причина её хорошего настроения стояла перед ней.
Когда она протянула руку на прощание, полковник принял её и на мгновение задержал в своей ладони. Затем склонился над ней с обычной почтительностью, но, выпрямившись, посмотрел на молодую женщину с такой нескрываемой нежностью, что она неожиданно смутилась.
— До среды, мисс Хартвелл.
— До среды, полковник.
Ничего более сказано не было. И всё же в тот вечер Эмма не раз возвращалась мыслями к их прощанию.
Она прекрасно понимала, что придавать особенное значение взглядам и случайным прикосновениям — занятие весьма ненадёжное. Когда-то подобные мелочи казались ей несомненными доказательствами любви Чарльза Денби, а впоследствии выяснилось, сколь мало они способны свидетельствовать о постоянстве мужских чувств.
И всё же в поведении Эшфорда было нечто, что мешало ей относиться к его вниманию с привычным недоверием. Он никогда не стремился произвести впечатление громкими заверениями, не искал повода для изысканных комплиментов и не пытался добиться расположения настойчивостью. Напротив, его сдержанность порой заставляла её сомневаться в собственных надеждах. Но затем он смотрел на неё так, как посмотрел в понедельник, — и все разумные доводы теряли значительную часть своей убедительности.
Эмма улыбнулась собственным мыслям и, услышав приближающиеся шаги горничной, поспешила принять более серьёзное выражение. Ей было тридцать один год. Она самостоятельно управляла поместьем, вела хозяйственные счета, занималась литературой и давно считала себя женщиной, не склонной к романтическим заблуждениям.
Тем досаднее было обнаружить, что сегодня её гораздо сильнее занимал предстоящий приезд полковника, нежели письмо издателю, которое следовало закончить ещё вчера. И, что представлялось особенно предосудительным, она нисколько об этом не сожалела.
…
За завтраком хорошее настроение старшей сестры не осталось незамеченным.
— Если Эшфорд застанет меня отдыхающим, непременно разбуди, — объявил Уильям, откладывая газету.
— Вчера ты просил меня следить, чтобы тебя никто не тревожил после обеда.
— Вчера я ещё не знал, что сегодня буду чувствовать себя превосходно.
Мисс Хартвелл взглянула на брата поверх чашки.
— Какое счастливое совпадение. Твоё здоровье неизменно улучшается в дни, когда ожидаются гости.
— Общение с разумными людьми благотворно действует на моё состояние.
— Тогда я непременно сообщу полковнику, сколь многим он обязан твоей признательности.
— Будь добра. Не сомневаюсь, он будет тронут.
Марианна рассмеялась, а старшая сестра, проходя мимо кресла майора, ласково коснулась его плеча. Уильям накрыл её руку своей. Он ничего не прибавил, однако выражение его лица смягчилось.
За последний год брату слишком часто приходилось видеть Эмму печальной. Она никогда не жаловалась и терпеть не могла сочувствия, вынуждавшего вновь объяснять обстоятельства разорванной помолвки. Но её замкнутость, исчезнувшая привычка смеяться над пустяками, долгие часы за письменным столом, когда перо оставалось неподвижным, — всё это майор замечал, даже находясь вдали от дома. Теперь сестра вновь улыбалась без усилия. И если причиной тому был его старый друг, Уильям не видел ни малейшего повода для недовольства.
…
Полковник приехал вскоре после трёх. Услышав голос дворецкого, Эмма поднялась так поспешно, что едва не задела корзинку с рукоделием. К счастью, тётушка в эту минуту занималась поисками потерянной иглы и не заметила её оплошности. Эшфорд вошёл в гостиную, приветствовал миссис Фостер, затем повернулся к хозяйке.
— Добрый день, мисс Хартвелл.
— Добрый день, полковник.
Он взял протянутую руку. Взгляды их встретились, и светловолосая женщина вдруг поняла, что совершенно забыла приготовленную фразу относительно погоды. Гость, по всей видимости, испытывал сходное затруднение, поскольку несколько мгновений продолжал смотреть на неё, прежде чем вспомнил о рукописи.
— Я исполнил своё обещание.
Из внутреннего кармана сюртука он достал аккуратно перевязанную тетрадь. Между страницами виднелись бумажные закладки.
— Так много замечаний? — с притворным ужасом осведомилась писательница.
— Не все они содержат возражения.
— Какое великодушие! Вы оставили хотя бы несколько страниц без исправлений?
— Боюсь, только одну.
— Тогда именно с неё и начнём.
Эдвард рассмеялся. Они расположились возле окна, где было достаточно светло для чтения. Миссис Фостер, привыкшая к литературным беседам племянницы, занялась вышиванием, предоставив молодым людям возможность обсуждать рукопись без её участия.
Полковник прежде всего обратился к сцене, которую сама сочинительница считала наиболее удачной. Две сестры встречались после многолетней разлуки и, не решаясь заговорить о прежней ссоре, всё внимание обращали на ребёнка.
— Особенно мне понравилось, — заметил офицер, — что вы позволяете им говорить о совершенно обыкновенных вещах. Читатель понимает, чего обе стараются избежать, хотя ни одна не произносит об этом ни слова.
Эмма подняла глаза.
— Именно этого я и добивалась.
— Тогда вам удалось. Но примирение кажется мне слишком поспешным. Несколько лет отчуждения едва ли можно преодолеть одним объяснением.
Она перечитала отмеченный отрывок.
— Должна признать, вы правы.
— Неужели?
— Не привыкайте, полковник. Подобные признания чрезвычайно редки.
Он улыбнулся, а молодая женщина вернулась к рукописи, хотя теперь её занимал не столько разговор вымышленных сестёр, сколько сидевший рядом человек.
Эшфорд прочёл каждую страницу. Он не ограничился любезной похвалой, не посоветовал писать короче или выбирать предметы, более подобающие дамскому воображению. Напротив, запомнил подробности, которые она сама при последнем переписывании едва не вычеркнула.
Именно такое внимание представлялось ей бесценным.
Когда-то Чарльз Денби имел обыкновение называть её литературные занятия очаровательной причудой. Он охотно хвалил её остроумие в обществе, но находил совершенно излишним стремление печататься. После свадьбы, по его мнению, у супруги непременно должны были появиться обязанности, заслуживающие большего внимания. Тогда она смеялась вместе с ним. Теперь воспоминание об этих разговорах вызывало лишь горечь.
— Вы задумались, — заметил полковник, когда хозяйка неожиданно умолкла.
Эмма посмотрела на него.
— Простите. Мне просто хотелось сказать, как много для меня значит ваше внимание к моей работе.
— Я получаю от неё немалое удовольствие.
— Надеюсь, вы говорите это не из любезности.
— Уверяю вас, из любезности я ограничился бы несколькими комплиментами. На двадцать семь страниц замечаний меня способно вдохновить лишь настоящее расположение к автору.
Она рассмеялась, однако последнее замечание смутило её сильнее, чем она ожидала.
…
После чая к ним присоединился Уильям. Разговор перешёл к будущему переезду майора в Данли-Холл, к знакомым офицерам и новостям, полученным из Лондона. Эмма слушала, время от времени поглядывая на гостя. Среди её родных полковник чувствовал себя непринуждённо. Он не стремился привлекать к себе внимание, охотно участвовал в семейных шутках и с неизменной учтивостью выслушивал даже пространные рассуждения миссис Фостер о достоинствах нового садовника. Эмме было особенно приятно видеть, как легко Эдвард находил общий язык с близкими ей людьми.
В какой-то момент молодая женщина поймала себя на мысли, что хотела бы видеть его здесь постоянно. За завтраком, в библиотеке, во время воскресных обедов. Хотела рассказывать ему обо всём, что случалось за день, советоваться относительно книг, выслушивать его возражения и даже спорить из-за вещей совершенно незначительных. Она поспешно опустила глаза. Подобные мечты были опасны. Когда полковник собрался уезжать, Эмма вышла проводить его в прихожую.
— Приезжайте в воскресенье, — предложила она. — Уильям собирается показать вам Данли-Холл, но прежде мы надеемся видеть вас за обедом.
— С большим удовольствием. А вы будете сопровождать нас?
— Разумеется. Хотя подозреваю, что брат намерен посвятить всю поездку рассказам о своих планах относительно поместья.
— В таком случае мне особенно приятно, что вы поедете с нами.
Мисс Хартвелл подняла на него глаза. В словах полковника не было ничего такого, что выходило бы за пределы обычной любезности, однако в его взгляде она заметила нечто, заставившее её невольно улыбнуться.
— Тогда до воскресенья, полковник.
Эшфорд взял протянутую руку и почтительно склонился над ней.
— До воскресенья, мисс Хартвелл.
Он задержал её пальцы лишь на мгновение дольше необходимого, но этого оказалось достаточно, чтобы Эмма ещё некоторое время после его отъезда вспоминала прощание с невольной улыбкой.
***
В первые недели декабря полковник Эшфорд стал бывать в Хартвелл-Лодже значительно чаще. Иногда он приезжал навестить Уильяма, иногда принимал приглашение к обеду или присоединялся к семейству во время прогулок. Эмма постепенно привыкла к его присутствию и с некоторым смущением обнаружила, что теперь ждёт этих встреч гораздо сильнее, чем желала бы признать. Даже в дни, когда многочисленные хозяйственные дела почти не оставляли ей свободного времени, она неизменно находила удовольствие в возможности провести с ним хотя бы час.
…
Однажды полковник приехал, когда Эмма заканчивала переписывать новый рассказ. Услышав о его прибытии, она отложила перо и спустилась в гостиную, хотя оставлять работу на середине страницы ей было несколько досадно.
— Надеюсь, я не помешал вам, мисс Хартвелл? — спросил Эшфорд, заметив следы чернил на её пальцах.
— Нисколько. Я собиралась закончить кое-что до вашего приезда, но, как видите, не успела.
— В таком случае прошу вас не прерываться из-за меня. Я пока навещу вашего брата.
— Вы уверены? Уильям второй день намеревается рассказать вам обо всех преобразованиях, которые задумал в Данли-Холле.
— Тем более мне следует с ним поговорить. Боюсь, иначе он так и не простит мне недостатка интереса к его планам.
Эмма рассмеялась.
— Тогда я постараюсь вернуться прежде, чем он доберётся до садовых дорожек.
— Буду вам признателен. Вчера мы остановились именно на них.
Она вернулась в кабинет в гораздо лучшем расположении духа, чем покинула его. Окончание рассказа, над которым прежде пришлось провести почти всё утро, было готово через четверть часа.
Спустившись, мисс Хартвелл застала обоих офицеров возле камина. Уильям действительно рассуждал о будущих изменениях в поместье, а полковник слушал его с невозмутимым вниманием. Однако при появлении хозяйки он сразу поднялся.
— Боюсь, вы опоздали, мисс Хартвелл. Мы уже обсудили садовые дорожки.
— В таком случае мне остаётся только выразить сожаление, что я не поспешила раньше.
— Напротив, — возразил майор. — Эшфорд оказался единственным человеком в этом доме, который способен выслушать мои планы, не перебивая.
— Тогда, Уильям, тебе следует дорожить его обществом, — заметила сестра, принимая предложенное полковником кресло.
И хотя разговор продолжился на самую обыкновенную тему, Эмма ещё долго испытывала удовольствие от того, с какой естественностью Эшфорд отнёсся к её занятиям. Ей не пришлось оправдываться за потраченное на работу время, а ему — прибегать к особенным заверениям в своём уважении к ней.
…
Закончив работу, Эмма спустилась в гостиную, где полковник беседовал с Уильямом. При её появлении Эшфорд поднялся и предложил ей кресло возле камина.
— Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать, полковник?
— Нисколько. Ваш брат успел посвятить меня в свои планы относительно Данли-Холла.
— В таком случае я удивлена, что вы ещё здесь, — с улыбкой заметила она.
Уильям рассмеялся.
— Эшфорд, надеюсь, ты видишь, как мало моя сестра ценит мои замыслы?
— Напротив, я нахожу их весьма занимательными. Хотя общество мисс Хартвелл, признаюсь, ожидал с особенным нетерпением.
Эмма смущённо улыбнулась. Ей было приятно это признание, тем более что полковник произнёс его с обычной непринуждённостью, не требуя ответа.
…
Весь оставшийся вечер светловолосая хозяйка старательно убеждала себя, что не сказала ничего особенного. Однако при воспоминании об ответе Эшфорда ей неизменно хотелось улыбаться.
***
В середине декабря, когда Уильям отправился в Данли-Холл проверить приготовления к переезду, Марианна уговорила сестру ненадолго выйти в сад. После недавних дождей дорожки оставались сырыми, поэтому дамы решили ограничиться прогулкой возле дома.
— Полковник обещал приехать в четверг? — спросила миссис Лейси, беря старшую под руку.
— Кажется, да. Он собирался обсудить с Уильямом какие-то планы относительно поместья.
— Удивительно, сколько у нашего брата находится дел, требующих участия полковника Эшфорда.
Эмма покосилась на неё.
— Они дружат много лет, Марианна. Было бы странно, если бы им не о чем было поговорить.
— Разумеется. Хотя я заметила, что после первых четверти часа наш гость обыкновенно предпочитает общество совсем другого члена семейства.
— Ты становишься невыносимой.
— А ты удивительно легко смущаешься в последнее время.
Мисс Хартвелл хотела возразить, но, заметив довольную улыбку сестры, предпочла промолчать. Некоторое время они шли вдоль садовой ограды. Марианна не возобновляла расспросов, и именно это неожиданно заставило старшую заговорить самой.
— Мне действительно хорошо с ним, — призналась она. — Настолько, что я начинаю бояться, как много для меня стали значить наши встречи.
— И что же тебя в этом огорчает?
— Пока ничего. Но я начинаю опасаться, что скоро у меня появятся для этого причины.
Младшая повернулась к ней.
— Ты думаешь, он к тебе равнодушен?
— Не знаю. Порой мне кажется, что я ему небезразлична. Но вдруг я принимаю обычное дружеское расположение за нечто большее?
— Полковник оказывает тебе гораздо больше внимания, чем того требует вежливость.
— Чарльз тоже был очень внимателен. По крайней мере, мне тогда так казалось.
Эмма невольно крепче сжала руку сестры. Ей было неприятно сравнивать полковника с прежним женихом, тем более что Эшфорд ни разу не дал ей повода усомниться в своей порядочности.
— Наверное, это несправедливо по отношению к полковнику, — добавила она после паузы. — Он совсем другой человек. Я понимаю это, Марианна, но ничего не могу поделать со своими опасениями.
— После всего, что случилось с Чарльзом, неудивительно, что тебе трудно снова кому-то довериться, — мягко ответила младшая. — Но ведь ты сама говоришь, что полковник совсем на него не похож.
Старшая опустила глаза. Она давно перестала говорить о прежнем женихе с той горечью, которая мучила её первые месяцы после разрыва. Но теперь, когда в её жизни вновь появился мужчина, чьё расположение стало ей дорого, некоторые воспоминания возвращались с неприятной отчётливостью.
— Знаешь, что было хуже всего? — спросила она после долгой паузы. — Даже когда я узнала об измене, какая-то часть меня всё ещё надеялась, что Чарльз сумеет объяснить случившееся. Я читала то письмо и искала хоть что-нибудь, что позволило бы мне усомниться в очевидном.
Голос её дрогнул.
— Пять лет, Марианна. Я собиралась стать его женой, представляла наш дом, наших детей… А он стоял передо мной и уверял, что я придаю слишком большое значение пустяку. И знаешь, что самое ужасное? На какое-то мгновение я почти захотела с ним согласиться.
Марианна остановилась.
— Эмма…
— Мне до сих пор стыдно это вспоминать. Не его оправдания, а собственную готовность поверить им. Лишь бы не признавать, что всё, на что я надеялась, уже потеряно.
Она отвернулась, сердясь на слёзы, которые вновь подступили к глазам. Младшая не стала торопиться с утешениями. Она помнила, как после разрыва помолвки сестра неделями старалась вести себя так, словно ничего особенно страшного не произошло. Продолжала заниматься хозяйством, отвечала на письма, принимала посетителей. Лишь однажды Марианна застала её плачущей в кабинете, над раскрытой книгой, которую та, очевидно, даже не пыталась читать.
— Ты ведь тогда очень его любила, — сказала миссис Лейси.
— Да. И ещё долго любила после того, как поняла, что не смогу его простить.
Эмма с трудом сдержала слёзы.
— А теперь я снова ловлю себя на том, что жду встречи с полковником, радуюсь его приездам и с нетерпением думаю о следующем. Мне так хорошо в его обществе, Марианна, что порой я забываю обо всех своих прежних опасениях.
Эмма помолчала, затем с невесёлой улыбкой добавила:
— Но я ведь не знаю, что он ко мне чувствует. Иногда мне кажется, что я ему небезразлична, а потом я начинаю сомневаться. Вдруг я вижу в его внимании то, чего на самом деле нет? Я не хочу снова строить надежды, которым не суждено сбыться.
— Но ведь полковник никогда не давал тебе повода сомневаться в его искренности, — заметила Марианна.
— Нет, и именно поэтому мне так трудно. Я слишком уважаю его, чтобы подозревать в неискренности. Но он ведь ничего мне не обещал. И если однажды выяснится, что для него я всего лишь добрая знакомая, мне останется винить только себя за то, что я позволила своим чувствам зайти так далеко.
Марианна крепче взяла её под руку.
— Я не стану уверять тебя, что знаю намерения полковника. Но, если моё мнение хоть что-нибудь значит, он смотрит на тебя совсем не так, как на обыкновенную знакомую.
— Ты моя сестра. Твоё мнение едва ли можно назвать беспристрастным.
— Возможно. Но я ведь замужняя женщина, дорогая. Мне случалось замечать, когда джентльмен особенно заинтересован в обществе дамы.
Эмма невольно улыбнулась.
— Надеюсь, ты разбиралась в чувствах Генри лучше, чем я когда-то в чувствах Чарльза.
— О, не всегда! — призналась Марианна, и обе тихо рассмеялись.
Однако улыбка старшей вскоре исчезла.
— Кажется, я люблю его, — произнесла она наконец.
Слова дались ей нелегко. Она почти шептала, словно признание, произнесённое достаточно тихо, ещё можно было взять обратно.
— Нет, — поправила себя мисс Хартвелл после короткого молчания. — Не кажется. Я люблю полковника, Марианна.
Младшая остановилась и обняла её.
— Ах, моя дорогая…
Эмма прижалась к сестре, и на этот раз удержать слёзы не удалось.
— Мне так хочется, чтобы он тоже меня любил, — призналась она с той откровенностью, на которую решалась лишь перед самыми близкими. — Я думала, что больше никогда не стану желать этого настолько сильно.
Марианна ласково погладила её по спине.
— Тогда я от всей души надеюсь, что ты скоро услышишь от него именно те слова, которых ждёшь.
Старшая отстранилась, вытирая щёки.
— Только, пожалуйста, не вздумай ничего ему говорить.
— Эмма! За кого ты меня принимаешь?
— За женщину, которая уже несколько недель не упускает случая напомнить мне о его визитах.
— Это совсем другое. Я могу быть любопытной сестрой, не становясь назойливой свахой.
Эмма рассмеялась и взяла её под руку. Они медленно направились обратно к дому. Младшая рассказывала о письме Генри, полученном утром, а старшая слушала, время от времени отвечая на её замечания. Тревога не исчезла. Она по-прежнему не знала, чего ожидать от полковника, и боялась ошибиться в его чувствах. Но теперь, когда самое сокровенное признание было произнесено вслух, Эмма уже не могла притворяться, будто его приезды доставляют ей лишь обыкновенное удовольствие. Она любила его. И, несмотря на весь прежний опыт, отчаянно надеялась, что на этот раз её любовь окажется взаимной.
***
В субботу, двадцать третьего декабря, в Хартвелл-Лодж приехал Генри Лейси. Дети встретили отца с восторгом, наперебой расспрашивая о подарках, а Марианна, не скрывая радости, поспешила ему навстречу.
После обеда мистер Лейси попросил свояченицу уделить ему несколько минут и передал обещанные двадцать пять фунтов в счёт погашения долга.
— Следующую сумму я внесу в марте, — сообщил он. — Мы с Марианной уже всё обсудили.
— Благодарю вас, Генри. Надеюсь, впредь нам удастся обойтись без задержек.
— Я приложу к этому все усилия.
Эмма не стала напоминать о прежних обещаниях. Полученный платёж был лишь небольшой частью долга, однако ей хотелось верить, что зять наконец осознал серьёзность своего положения. За ужином Генри охотно рассказывал о работе в Бате, но уже не строил грандиозных планов относительно будущего состояния. Марианна слушала мужа с заметным облегчением, и старшая сестра искренне надеялась, что это спокойствие окажется продолжительным.
Позднее, оставшись с Эммой наедине, младшая нерешительно спросила:
— Ты ведь всё ещё сердишься на Генри?
— Признаться, немного. Но мне гораздо важнее, чтобы он больше не заставлял тебя тревожиться из-за денег.
— Он действительно старается, Эмма.
— Я вижу, дорогая. И очень надеюсь, что всё у вас наладится.
Марианна обняла сестру.
— Спасибо тебе. За всё, что ты для нас сделала.
— Полно, милая. Неужели мы станем говорить о долгах накануне Рождества? У нас и без того достаточно забот.
Рыжеволосая женщина рассмеялась и вытерла выступившие слёзы.
— Особенно если учесть, что Артур уже успел испортить половину украшений.
— В таком случае нам лучше поторопиться, пока он не добрался до второй половины.
Обе со смехом направились в гостиную, где дети вместе с Уильямом заканчивали приготовления к празднику.
***
В воскресенье, двадцать четвёртого декабря, приготовления к Рождеству в Хартвелл-Лодже начались сразу после завтрака. С раннего утра слуги занимались последними хлопотами, а из кухни доносились голоса поварихи и её помощниц, заканчивавших приготовления к праздничному обеду. Накануне управляющий Грей доставил из рощи несколько корзин с остролистом, плющом и еловыми ветвями. Часть зелени предназначалась для украшения дома, остальное Эмма распорядилась передать в приходскую церковь. Туда же отправили корзины с продуктами для нескольких нуждающихся семейств. Этого обычая придерживался ещё её отец. Мистер Хартвелл считал, что в рождественские дни нельзя забывать о тех, кому повезло меньше, и дочь, приняв управление поместьем четыре года назад, постаралась сохранить заведённый им порядок.
Утро прошло в привычных хозяйственных заботах. Мисс Хартвелл обсудила с экономкой праздничное меню, проверила, всё ли готово к приёму гостей, и распорядилась принести дополнительные свечи в столовую. Закончив с делами, она направилась в гостиную, где, судя по доносившимся голосам, происходило нечто гораздо более занимательное. Уильям, которому Марианна поручила присмотреть за детьми, стоял возле камина с веткой остролиста в руке. Эмили руководила его действиями, время от времени сверяясь с собственными представлениями о красоте, а Артур предлагал совершенно противоположные решения.
— Дядя Уильям, немного выше! — потребовала девочка.
Майор послушно приподнял ветку.
— Так?
— Нет, теперь слишком высоко!
— А я говорю, сюда! — вмешался Артур, указывая на другой конец каминной полки.
Уильям обернулся к вошедшей сестре.
— Эмма, какое счастье, что ты пришла. Возможно, тебе удастся объяснить этим молодым людям, что я не могу одновременно исполнять два совершенно противоположных приказания.
— Боюсь, ты сам виноват, дорогой брат. Не следовало предоставлять им равные полномочия.
— Прекрасно! И кому же, по-твоему, следует подчиняться?
— Эмили, разумеется. Она старше.
— Вот видишь! — торжествующе объявила девочка.
Артур немедленно возмутился подобной несправедливостью.
— А я?
Эмма присела перед племянником и поправила воротничок его рубашки.
— А тебе мы поручим украшать маленький столик возле окна. Это очень ответственное занятие.
Мальчик задумался, затем указал на корзину с зеленью:
— И я сам буду выбирать?
— Разумеется. Только постарайся оставить немного веток и для остальных.
Артур с готовностью принял новое назначение и отправился к столику, прихватив своего деревянного коня.
— Удивительно, — заметил Уильям. — Мне потребовалось полчаса, чтобы добиться порядка, а тебе хватило одной минуты.
— Тебе следовало сразу обратиться ко мне за советом.
— Непременно поступлю так, когда в следующий раз окажусь под командованием собственных племянников.
Марианна, сидевшая неподалёку с коробкой лент на коленях, рассмеялась.
— Бедный Уильям! Кажется, военная служба совершенно не подготовила тебя к воспитанию детей.
— Напротив, дорогая. После сегодняшнего утра я начинаю находить некоторые преимущества даже в армейской дисциплине.
К полудню большую часть украшений удалось закончить. Над каминами разместили ветви остролиста, дверные проёмы украсили плющом, а на столиках расставили небольшие композиции из зимней зелени. Эмили осталась вполне довольна своей работой, хотя настояла на том, чтобы одну из лент перевязали заново. Генри, присоединившийся к семейству после разговора с управляющим, попытался помочь дочери.
— По-моему, дорогая, так выглядит очень хорошо.
— Папа, ты не понимаешь, — серьёзно ответила девочка. — Она должна быть одинаковой с другой стороны.
— Прошу прощения, мисс Лейси. Впредь буду внимательнее.
Марианна рассмеялась, услышав эту беседу, а её муж с притворной покорностью принялся исполнять указания дочери.
К вечеру приготовления завершились. В столовой накрыли большой стол для завтрашнего обеда, в гостиной прибрали оставшиеся корзины, а утомлённый Артур отправился наверх, предварительно убедившись, что никто не собирается передвигать украшенный им столик. Эмма задержалась возле камина, рассматривая развешанные ветви. Ей вспомнилось, как в детстве отец поднимал её на руки, чтобы она могла сама прикрепить остролист над каминной полкой. Она непременно желала выбрать самую большую ветку, а затем долго спорила с Уильямом, кому из них следует украшать следующую комнату. Папа обычно уступал обоим, хотя после их стараний слугам приходилось кое-что поправлять.
— О чём ты задумалась? — спросила подошедшая Марианна.
— Вспомнила, как мы украшали дом с папой. Помнишь, он всегда позволял нам делать почти всё самостоятельно?
— Ещё бы! Особенно хорошо помню тот год, когда ты решила, что в гостиной недостаточно зелени, и принесла целую охапку еловых веток.
— Насколько помню, ты охотно мне помогала.
— Потому что была младше и привыкла тебе подчиняться.
— Какое прискорбное обстоятельство, что с возрастом ты избавилась от этой привычки.
Марианна рассмеялась и обняла сестру за талию.
— Знаешь, папа был бы очень рад видеть нас сегодня всех вместе.
Эмма улыбнулась, хотя при упоминании отца в груди стало немного тесно.
— Да. Особенно Уильяма. Он ведь так ждал его возвращения.
— И непременно смеялся бы над тем, как Эмили распоряжается нашим братом.
— О, в этом я нисколько не сомневаюсь.
Обе ещё некоторое время стояли рядом. Из соседней комнаты доносился голос майора, спорившего с Генри о предстоящей партии в карты. Наверху дети о чём-то разговаривали с няней, а миссис Фостер уже распорядилась подать вечерний чай. Эмма взглянула на сестру и с нежностью сжала её руку. Четыре года назад после смерти отца ей казалось, что семейные праздники уже никогда не будут прежними. И, разумеется, они не стали прежними. Но теперь, глядя на украшенную гостиную и слушая голоса родных, она с благодарностью думала о том, сколько дорогих людей по-прежнему было рядом.
— Пойдём, дорогая, — сказала Марианна. — Если мы задержимся, Уильям непременно решит, что вправе съесть всё приготовленное к чаю.
— Тогда нам действительно следует поторопиться.
Сёстры со смехом направились в гостиную, где их уже ожидали остальные.
***
В понедельник, двадцать пятого декабря, обитатели Хартвелл-Лоджа поднялись несколько раньше обычного. Ещё до завтрака из детской доносились оживлённые голоса: семилетняя Эмили с нетерпением ожидала обещанных подарков, а её трёхлетний брат, который накануне с большим трудом согласился лечь спать, едва рассвело, принялся расспрашивать няню, наступило ли наконец Рождество. Когда Эмма спустилась в столовую, семейство уже почти собралось. Уильям сидел возле камина с газетой, миссис Фостер беседовала с Генри, а Марианна пыталась уговорить младшего сына спокойно позавтракать.
— С Рождеством, дорогие мои! — приветствовала их хозяйка.
Младшая сестра поднялась навстречу.
— С Рождеством, Эмма!
Они тепло обнялись. Рыжеволосая женщина выглядела счастливой, хотя по лёгким теням под глазами можно было догадаться, что дети позволили ей отдохнуть гораздо меньше обычного.
— Надеюсь, ты спала лучше меня, — призналась миссис Лейси с улыбкой. — Артур проснулся ещё затемно и никак не хотел верить, что до утра осталось совсем немного.
— Бедный малыш. Ожидание подарков, должно быть, представляется ему самым тяжёлым рождественским испытанием.
— Особенно если учесть, что Эмили вчера подробно объяснила брату, сколько замечательных вещей он может получить.
— Я только рассказывала! — возразила девочка, отрываясь от завтрака.
— Разумеется, милая, — согласилась мать. — Но теперь он убеждён, что подарков должно быть не меньше десяти.
Уильям опустил газету.
— Десять? Какая похвальная решительность! В его возрасте я довольствовался гораздо меньшим.
— В твоём возрасте, — заметила Эмма, занимая место за столом, — ты уже умел разыскивать подарки прежде, чем тебе разрешали их открывать.
— Дорогая сестра, я всегда отличался любознательностью.
— Особенно когда речь шла о запертых отцовских ящиках.
— Надеюсь, ты не собираешься рассказывать детям обо всех моих юношеских проступках?
— Только о тех, которые могут послужить им полезным предостережением.
Майор рассмеялся.
— Тогда, полагаю, нам не хватит и всего рождественского утра.
Эмили немедленно пожелала узнать, какие именно подарки её дядя пытался отыскать в детстве. Уильям с большим удовольствием принялся рассказывать о деревянной модели корабля, которую отец однажды приготовил для него к празднику, и о том, как мальчик едва не испортил сюрприз, обнаружив свёрток в библиотеке. Маленький Артур, которому приключения дяди были пока не слишком интересны, настойчиво потянул отца за рукав.
— Папа, а мне?
Генри улыбнулся.
— И тебе приготовили подарок, дружок. После церкви.
Малыш недовольно надул губы.
— Долго…
— Совсем немного, милый, — утешила его Марианна.
— Не обманывай мальчика, дорогая, — заметил Уильям с притворной серьёзностью. — Для трёхлетнего человека даже четверть часа могут показаться целой вечностью.
Эмма рассмеялась, наблюдая, как брат подмигивает племяннику. Ей было особенно приятно видеть его таким оживлённым. Всего несколько недель назад майор ещё нуждался в постоянной помощи, а теперь почти не жаловался на повреждённую руку и с прежним удовольствием участвовал в семейных разговорах.
За завтраком он несколько раз принимался рассказывать о приготовлениях к переезду в Данли-Холл, но неизменно отвлекался, когда дети задавали ему очередной вопрос. Марианна слушала старшего брата с улыбкой, Генри охотно поддерживал беседу, а тётушка время от времени напоминала, что до службы осталось не так уж много времени. Эмма оглядела родных с тихой нежностью. Она давно не помнила рождественского утра, когда за столом собиралось столько дорогих ей людей и никто не был занят неприятными разговорами или тревожным ожиданием известий. Даже финансовые затруднения Лейси, которые ещё недавно омрачали почти каждую семейную встречу, сегодня представлялись несколько менее тяжёлыми. Как хорошо, что все они дома. После завтрака семейство отправилось на рождественскую службу.
…
Утро выдалось ясным и морозным. На полях ещё сохранялись небольшие участки снега, а вдоль дороги и каменных оград белел иней. Ветки деревьев местами были покрыты тонкой ледяной корочкой, и на подъезде к деревне Эмили с восхищением показывала матери самые красивые из них.
Мисс Хартвелл сидела рядом с тётушкой, время от времени отвечая на замечания племянницы. Однако мысли её то и дело возвращались к человеку, которого она надеялась встретить возле церкви. Полковник Эшфорд обещал приехать вместе с миссис Пембертон. И хотя они виделись всего несколько дней назад, Эмма обнаружила, что ожидает этой встречи с совершенно неподобающим для её возраста нетерпением.
Возле церкви их уже ожидали. Полковник стоял неподалёку от входа, беседуя с викарием. В тёмном пальто, с аккуратно причёсанными каштановыми волосами, он выглядел, как всегда, сдержанно и элегантно. Заметив прибывшее семейство, офицер простился с собеседником и направился навстречу. Эмма увидела, как при её появлении он улыбнулся, и невольно ответила тем же.
— С Рождеством, мисс Хартвелл.
— С Рождеством, полковник.
Она протянула руку, и Эшфорд почтительно склонился над ней.
— Надеюсь, вчерашние приготовления не слишком вас утомили?
— Нисколько. Хотя украшение гостиной потребовало гораздо больше времени, чем я предполагала.
— В особенности моего, — немедленно вмешался Уильям, помогавший младшей сестре выйти из экипажа.
— Брат считает себя главным пострадавшим, — пояснила Эмма. — Эмили вчера распоряжалась им с такой решительностью, что он едва успевал исполнять её указания.
Полковник рассмеялся.
— В таком случае мне жаль, что я не присутствовал при этом.
— Уверяю тебя, Эшфорд, ты ничего не потерял, — ответил майор. — Я трижды перевешивал одну и ту же ветку остролиста.
— И всё-таки не сумел угодить племяннице, — с улыбкой прибавила хозяйка.
— Разумеется. В этом отношении она чрезвычайно похожа на свою тётю.
— Надеюсь, ты имеешь в виду Марианну.
— А я надеюсь, что полковник достаточно хорошо знает нашу семью, чтобы самому сделать выводы.
Все рассмеялись. Миссис Пембертон тепло приветствовала дам, выразила удовольствие по поводу хорошего самочувствия майора и ласково поинтересовалась у детей, ждут ли они праздника. Однако вскоре церковные колокола возвестили о начале службы, и собравшиеся направились внутрь.
Во время рождественских гимнов Эмма невольно вспомнила детство. Много лет назад отец стоял рядом с ней, держа молитвенник так, чтобы дочь могла следить за словами. Уильям, тогда ещё мальчик, неизменно пел громче остальных, а маленькая Марианна старалась подражать старшим, даже когда не вполне знала текст. От воспоминания стало немного грустно. Четыре года прошло после смерти мистера Хартвелла. За это время дочь привыкла самостоятельно принимать решения, вести хозяйственные счета и заботиться о близких. Однако в такие дни, когда все собирались вместе, ей особенно недоставало отцовского голоса, его доброй улыбки и той спокойной уверенности, с которой он прежде относился к любым семейным затруднениям. Она опустила глаза к молитвеннику. Папа был бы так рад увидеть нас сегодня. Эмма на мгновение замолчала, не в силах продолжать пение. Затем взглянула на Уильяма, стоявшего неподалёку, и на младшую сестру, которая держала на руках сонного Артура. Отец не мог разделить с ними этот праздник, но она была благодарна за то, что рядом оставались люди, которых любила не меньше.
После службы полковник предложил проводить её к экипажу.
— Позволите, мисс Хартвелл?
— Благодарю вас.
Она приняла предложенную руку. Они шли немного позади остальных. Майор остановился поговорить со знакомым, Марианна поправляла сыну шапочку, а старшие дамы обсуждали предстоящий обед.
— Надеюсь, наши планы на сегодняшний день не изменились? — спросил Эшфорд.
— Нисколько. Мы по-прежнему ожидаем вас с миссис Пембертон к двум часам.
— Тогда непременно будем вовремя.
— Только предупреждаю, что дети сегодня необыкновенно оживлены.
— Полагаю, в Рождество это вполне простительно.
— Особенно если гостям не придётся участвовать во всех их развлечениях.
— Боюсь, теперь мне непременно захочется принять в них участие.
Она рассмеялась.
— В таком случае не говорите потом, что я вас не предупредила.
Полковник улыбнулся и помог ей подняться в экипаж.
— До скорой встречи, мисс Хартвелл.
— До скорой встречи, полковник.
Эмма устроилась рядом с тётушкой, стараясь не придавать особенного значения тому, как приятно было услышать его последние слова. Впрочем, её попытки сохранить прежнюю невозмутимость давно перестали отличаться большим успехом.
…
По возвращении домой детям наконец позволили открыть рождественские подарки. В гостиной, возле украшенного камина, уже лежали небольшие свёртки, перевязанные цветными лентами. Увидев их, Эмили остановилась посреди комнаты с таким восторгом, словно прежде никогда не подозревала о существовании подарков, тогда как её младший брат немедленно подбежал к ближайшему пакету.
— Мой? — спросил Артур, потянувшись к нему.
— Подожди, милый, — рассмеялась мать. — Сейчас папа всё раздаст.
Генри с удовольствием принял на себя эту обязанность. Первый свёрток достался дочери. Девочка осторожно развернула бумагу и обнаружила небольшую деревянную шкатулку для рукоделия. Внутри лежали катушки цветных ниток, игольница, напёрсток и маленькие ножницы.
— Мама! Какая красивая!
— Тебе нравится, дорогая?
— Очень! Можно я положу туда своё вышивание?
— Разумеется. Теперь у тебя будет собственная шкатулка, совсем как у тёти Эммы.
Эмили с восторгом обняла родителей, после чего немедленно отправилась показывать подарок старшей из двух тётушек, находившихся в комнате. Артур тем временем получил свёрток, который долго не мог развернуть самостоятельно. Отец помог ему справиться с бумагой, и мальчик, увидев коробку с оловянными солдатиками, радостно вскрикнул:
— Солдатики! Мама, гляди!
Марианна присела рядом.
— Какие красивые! Покажешь мне?
Малыш достал фигурку и с важным видом протянул матери.
— Вот! Это мой!
— Разумеется, дорогой. Они ведь все твои.
Артур посмотрел на остальных солдатиков, словно желая убедиться в справедливости её слов, а затем бросился обнимать отца.
— Спасибо, папа!
Генри с улыбкой поднял сына на руки и поцеловал в щёку.
— Рад, что тебе понравилось, дружок.
— Ещё! — потребовал мальчик, указывая на коробку.
— Сейчас посмотрим остальных.
Уильям опустился на ковёр возле племянника и принялся помогать ему расставлять фигурки. Вскоре выяснилось, что Артур охотно принимает его помощь лишь до тех пор, пока майор не пытается самостоятельно определять расположение солдат.
— Нет, дядя! Сюда!
— Как скажешь, дружок.
Эмма рассмеялась.
— Полагаю, Уильям, сегодня ты вновь оказался под командованием нашего племянника.
— И вынужден признать, что он совершенно не терпит возражений.
— В таком случае у вас гораздо больше общего, чем ты предполагаешь, — заметила младшая сестра.
Майор посмотрел на Марианну с притворным негодованием, чем вызвал новый взрыв смеха.
Подарки взрослых вручались без столь бурных проявлений восторга, однако доставили не меньше удовольствия. Миссис Лейси приготовила для Эммы тонкий батистовый носовой платок с вышитыми по краю маленькими цветами.
— Я закончила его только вчера, — призналась рыжеволосая женщина, немного смущаясь. — Надеюсь, тебе понравится.
Мисс Хартвелл осторожно развернула подарок.
— Как красиво, дорогая! Ты сама вышила весь узор?
— Разумеется.
— Тогда я буду особенно им дорожить.
Она обняла младшую сестру и поцеловала её в щёку. Уильям преподнёс Эмме небольшое издание стихотворений, которое та давно намеревалась приобрести.
— Только прошу тебя, не присылай мне письменных замечаний относительно выбора, — заметил майор. — Мне и без того достаточно часто приходится выслушивать твои суждения.
— Благодарю тебя, дорогой брат. Обещаю ограничиться устными.
— Боюсь, я ничего не выиграл.
Сестра рассмеялась, а он ласково поцеловал её в лоб. Сама хозяйка приготовила для Марианны тёплую шаль кремового оттенка, а брату подарила новые кожаные перчатки, выбранные с учётом ещё не вполне восстановившейся руки.
— Надеюсь, они достаточно удобны, — заметила она, наблюдая, как майор примеряет подарок.
— Прекрасно подходят.
— Только, пожалуйста, не считай их поводом немедленно отправиться верхом в дурную погоду.
— Дорогая, неужели даже в Рождество ты намерена читать мне наставления?
— Боюсь, отказаться от этой привычки будет чрезвычайно трудно.
Уильям улыбнулся и ласково сжал её руку. Миссис Фостер получила от племянниц изящный футляр для очков, а Генри — книгу, которую давно собирался прочесть. Дети, в свою очередь, преподнесли взрослым собственные небольшие подарки: Эмили заранее приготовила вышитую закладку для тётушки, а Артур с помощью няни украсил картонную рождественскую открытку, которую с великим удовольствием вручил матери. Когда все свёртки были развязаны, семейство ещё некоторое время оставалось в гостиной. Эмили бережно складывала принадлежности в новую шкатулку, трёхлетний Артур играл на ковре возле дяди, а Марианна с удовольствием рассматривала подаренную шаль.
Эмма наблюдала за ними с нежностью. Она не могла не заметить, с каким удовольствием Генри занимается детьми. После многих месяцев тревог за младшую сестру ей было особенно приятно видеть супругов спокойными и внимательными друг к другу. В рождественский день не хотелось вспоминать ни долгов, ни прежних обид. Она надеялась, что семейное счастье Марианны больше не окажется под угрозой из-за необдуманных решений её мужа.
…
К двум часам в Хартвелл-Лодж приехали полковник Эшфорд и миссис Пембертон. Старшая дама привезла детям небольшие праздничные гостинцы: книжку с цветными картинками для Эмили и несколько сладостей для младшего мальчика. Девочка поблагодарила её с образцовой учтивостью, после чего поспешила показать новую шкатулку, а Артур, едва заметив гостя, подбежал к нему с двумя солдатиками в руках.
— Глядите! — воскликнул малыш, протягивая фигурки.
Полковник присел, чтобы рассмотреть подарок.
— Какие замечательные солдаты! Тебе сегодня подарили?
Мальчик энергично закивал.
— Папа дал!
— Вот как! Очень хороший подарок.
Артур вложил одну фигурку в ладонь гостю.
— На! Это тебе!
Эшфорд с улыбкой принял солдатика.
— Благодарю. Какая честь!
— А этот мой! — объявил малыш, крепко прижимая второго к груди.
Марианна поспешила вмешаться:
— Артур, дорогой, позволь полковнику хотя бы снять пальто.
— Потом? — спросил мальчик, с надеждой взглянув на гостя.
— Непременно поиграем после обеда, — пообещал тот.
Малыш довольно улыбнулся и убежал к сестре. Эмма, наблюдавшая за этой сценой, невольно рассмеялась.
— Боюсь, полковник, теперь вам не избежать знакомства со всей его маленькой армией.
— Полагаю, я уже принят на службу, мисс Хартвелл.
— И без права на отставку.
Эшфорд улыбнулся.
— В таком случае мне остаётся надеяться, что обязанности не окажутся чрезмерно тяжёлыми.
— Артур весьма требователен. Хотя, должна признаться, к вам он относится с особенным расположением.
— Мне это чрезвычайно приятно.
Полковник выпрямился и посмотрел на молодую хозяйку.
— Надеюсь, вы тоже не будете возражать, если я посвящу ему некоторое время?
— Напротив. Но рассчитываю, что после этого вы всё же составите общество и остальным.
— С величайшим удовольствием.
Последние слова были произнесены с такой тёплой улыбкой, что Эмма невольно смутилась.
Миссис Пембертон тем временем присоединилась к миссис Фостер, а Уильям пригласил гостей пройти в гостиную. Мисс Хартвелл с удовольствием наблюдала, как непринуждённо офицер держится среди её близких. Он охотно разговаривал с майором, внимательно слушал старших дам и находил время для детей. Хозяйке не приходилось специально занимать его беседой или опасаться, что он почувствует себя посторонним. И чем чаще она видела полковника в собственном доме, тем приятнее ей становилась мысль, что однажды такие визиты могли бы сделаться привычной частью её жизни.
Незадолго до обеда Эмма воспользовалась удобным случаем, чтобы показать полковнику новый выпуск литературного журнала. Он рассматривал одну из книг возле окна, когда хозяйка подошла с тонкой книжицей в тёмной обложке.
— Полковник, я хотела поделиться с вами одной приятной новостью.
Эшфорд отложил книгу.
— Надеюсь, она касается ваших сочинений?
— Вы необыкновенно догадливы.
Она протянула ему журнал, раскрыв его на отмеченной странице.
— Мой второй очерк напечатан. Более того, редактор просит прислать несколько новых работ к весне.
На лице офицера отразилась такая искренняя радость, что мисс Хартвелл невольно улыбнулась ещё шире.
— Поздравляю вас! Какое прекрасное известие!
— Благодарю.
— Полагаю, теперь вы окончательно убедились, что ваши сочинения заслуживают внимания?
— Боюсь, для подобной уверенности мне потребуется ещё несколько публикаций.
— В таком случае вашему редактору предстоит немало потрудиться.
Она рассмеялась. Полковник взглянул на напечатанное заглавие и с удовольствием перелистал несколько страниц.
— Вы ведь говорили, что сомневались, стоит ли отправлять именно этот очерк?
— Да. Я переписывала его столько раз, что в конце концов перестала понимать, удалось ли мне вообще сказать что-нибудь разумное.
— И всё же решились.
— Уильям уверял, что я непременно должна его закончить. А ваши замечания относительно предыдущей рукописи помогли мне исправить несколько сцен.
Эшфорд поднял глаза.
— Тогда я особенно рад, что вы позволили мне прочесть вашу работу.
Эмма опустила взгляд на журнал.
— Признаюсь, мне очень хотелось показать его вам.
Последние слова прозвучали откровеннее, чем она предполагала. Полковник на мгновение задержал на ней взгляд, и молодая женщина почувствовала лёгкое смущение.
— Для меня большое удовольствие разделить вашу радость, мисс Хартвелл.
Он снова посмотрел на раскрытую страницу.
— Надеюсь, вы сохраните этот экземпляр.
— Непременно. У меня уже есть второй, который я приготовила для брата.
— Полагаю, майор будет чрезвычайно гордиться вами.
— Он и без того ведёт себя так, будто лично написал половину моих сочинений.
Оба рассмеялись. Эмма осторожно провела пальцами по краю журнала.
— Папа тоже был бы очень рад, — произнесла она после небольшой паузы.
Полковник посмотрел на неё.
— Он поощрял ваши литературные занятия?
— Всегда. Даже когда я была совсем маленькой и сочиняла самые невероятные истории. Он терпеливо их читал, а потом непременно спрашивал, что случилось с героями дальше.
Она улыбнулась воспоминанию.
— Отец обещал, что однажды непременно увидит моё имя в печати. И собирался купить столько экземпляров, чтобы разослать всем знакомым. Я ужасно смущалась и просила его никому ничего не показывать.
— Представляю, как это его забавляло.
— Чрезвычайно. Папа любил меня дразнить.
На мгновение она замолчала.
— Знаете, сегодня утром, когда я достала журнал, мне вдруг захотелось отнести его в кабинет отца. Я даже представила, как он наденет очки, прочтёт заглавие и начнёт расспрашивать меня о следующем рассказе.
Голос её дрогнул.
— Иногда я всё ещё забываю, что больше не могу с ним поговорить.
Эмма отвернулась к окну. Четыре года было достаточно долгим сроком, чтобы привыкнуть к отсутствию человека за обеденным столом, в кабинете, во время семейных прогулок. Она давно перестала ожидать его возвращения, научилась принимать решения без отцовских советов и даже с некоторой гордостью думала о том, как много успела сделать самостоятельно. Но радостные известия по-прежнему хотелось сообщить ему прежде остальных.
— Простите, — произнесла девушка, справившись с волнением. — Я вовсе не собиралась предаваться грустным воспоминаниям в Рождество.
— Вам не за что извиняться, мисс Хартвелл.
В голосе полковника было столько искреннего сочувствия, что она вновь посмотрела на него.
— Мне очень жаль, что ваш отец не может разделить с вами эту радость. Судя по тому, что вы о нём рассказывали, он непременно гордился бы вами.
Эмма улыбнулась, хотя в глазах ещё сохранялись слёзы.
— Мне кажется, вы бы очень понравились папе.
Произнеся это, молодая женщина слегка смутилась. Подобное признание можно было понять гораздо шире, чем она намеревалась, но полковник не попытался обратить его в шутку.
— Мне было бы очень приятно заслужить его расположение.
— Он непременно стал бы расспрашивать вас о службе. А потом, вероятно, попытался бы убедить, что его любимые книги гораздо лучше всех остальных.
— В таком случае мы нашли бы немало тем для разговора.
— Боюсь, папа не слишком охотно уступал в спорах.
Эшфорд улыбнулся.
— Кажется, мне уже доводилось встречать человека с подобной особенностью.
— Полковник!
Она рассмеялась, и последние следы грусти уступили место прежнему хорошему настроению.
Мужчина осторожно положил журнал на столик.
— Я искренне рад за вас, мисс Хартвелл. И надеюсь, впереди вас ожидает ещё много подобных счастливых известий.
— Благодарю вас. Мне очень дорого ваше мнение.
Они обменялись улыбками. В эту минуту из соседней комнаты донёсся голос Уильяма, интересовавшегося, скоро ли подадут обед.
— Кажется, брат начинает терять терпение, — заметила хозяйка.
— Тогда не станем подвергать его столь тяжёлому испытанию.
Полковник предложил ей руку, и они вместе направились в столовую. Эмма была рада, что рассказала ему о публикации сама. Не меньшее значение имело и то, как внимательно он выслушал её воспоминания об отце. С этим человеком ей не требовалось скрывать печаль ради сохранения хорошего настроения окружающих. И это становилось для неё всё дороже.
…
Рождественский обед прошёл с тем приятным оживлением, которое бывает в кругу близких людей, когда ни хозяевам, ни гостям не приходится искать поводов для разговора. Миссис Фостер позаботилась о том, чтобы на столе появились любимые семейные блюда. Подали жаркое, овощи, пироги и другие праздничные угощения. Рождественский пудинг, приготовленный заранее, должен был завершить обед, и Эмили с самого утра не переставала интересоваться, когда же его наконец принесут. Артур, сидевший возле матери, с удовольствием пробовал предложенные блюда, хотя время от времени отвлекался на разговоры взрослых.
— Мама, ещё, — попросил он, когда перед ним положили кусочек любимого пирога.
— Сначала доешь то, что у тебя есть, милый.
Малыш послушно взял ложку, однако вскоре вновь заинтересовался происходящим за столом. Когда подали вино, Уильям поднялся с бокалом.
— Я хотел бы предложить тост за нашу дорогую хозяйку.
Эмма удивлённо посмотрела на старшего брата.
— Уильям, право же…
— Прошу не перебивать. Мне редко удаётся произнести речь, не получив от тебя хотя бы одного замечания.
Марианна рассмеялась.
— Продолжай, дорогой брат. Мы все с удовольствием тебя выслушаем.
Майор улыбнулся, затем повернулся к сестре. На этот раз он говорил без привычной насмешливости.
— За нашу дорогую Эмму, которая в этом году сделала для семьи гораздо больше, чем сама готова признать. И за её литературные успехи, которыми мы все чрезвычайно гордимся. Пусть следующий год принесёт ей много счастливых дней и как можно меньше тревог.
Последние слова тронули мисс Хартвелл сильнее, чем она ожидала. Она вспомнила прошедшие месяцы: беспокойство за брата, финансовые затруднения Лейси, нескончаемые хозяйственные дела и тревожные разговоры с поверенным. Уильям знал обо всём этом, хотя она никогда не желала жаловаться ему на собственные трудности. Теперь он смотрел на неё с такой искренней любовью, что Эмме пришлось на мгновение опустить глаза.
— За мисс Хартвелл! — поддержала майора миссис Пембертон.
Остальные присоединились к поздравлению.
— Благодарю вас, — произнесла молодая женщина, стараясь справиться со смущением. — Хотя после стольких похвал следующий рассказ непременно окажется неудачным. Мне будет слишком трудно оправдать ваши ожидания.
— Тогда мы похвалим и его, — невозмутимо заявил Уильям.
— Вот теперь я понимаю, почему писателю опасно иметь любящих родственников!
Общество рассмеялось.
— Позвольте возразить, мисс Хартвелл, — заметил полковник. — Некоторые читатели способны соединять доброжелательность с беспристрастностью.
Она повернулась к нему.
— После ваших замечаний на двадцати семи страницах, полковник, я готова признать это доказанным.
Миссис Пембертон улыбнулась.
— Вы бы видели, дорогая, с каким усердием мой племянник читал вашу рукопись! Я дважды посылала за ним к ужину.
Эшфорд слегка смутился.
— Тётушка, боюсь, вы преувеличиваете.
— Нисколько. Я прекрасно помню тот вечер.
Уильям рассмеялся.
— В таком случае, Эшфорд, мне остаётся поздравить сестру. Не так-то просто заставить тебя забыть об ужине ради книги.
— Рукопись была чрезвычайно интересной, — спокойно ответил офицер.
Эмма опустила глаза, скрывая улыбку. Ей было приятно узнать, что полковник посвятил её рассказу столько внимания. Хотя теперь она подозревала, что миссис Пембертон замечает гораздо больше, чем считает нужным говорить. Разговор вскоре перешёл к детским воспоминаниям. Марианна рассказала, как однажды Уильям, ещё мальчиком, попытался помочь поварихе приготовить рождественский пудинг и едва не опрокинул миску с тестом.
— Я тогда проявил похвальное желание быть полезным, — возразил майор.
— А кухарка проявила не менее похвальное желание сохранить собственные труды, — заметила Эмма.
— Вследствие чего меня немедленно удалили из кухни.
— И совершенно справедливо!
Эмили, слушавшая разговор с живым интересом, неожиданно спросила:
— Дядя Уильям, а тётя Эмма тоже была непослушной?
Майор с удовольствием повернулся к племяннице.
— О, дорогая моя, если бы ты знала, сколько хлопот она нам доставляла!
— Уильям! — возмутилась сестра.
— Особенно когда решила, что я неправильно ухаживаю за своим пони, и написала мне целый перечень обязанностей.
— Потому что ты постоянно забывал кормить его вовремя!
— Вот видите, господа? Прошло больше двадцати лет, а она по-прежнему считает своим долгом меня воспитывать.
Гости дружно рассмеялись. Эмма тоже улыбалась. Ей было приятно вспоминать детство вместе с братом и младшей сестрой, слушать их истории и видеть, как охотно полковник участвует в семейных разговорах. Когда наконец подали рождественский пудинг, Эмили встретила его появление восторженным возгласом. Артур немедленно потянулся к матери, желая рассмотреть угощение поближе, и Генри пришлось осторожно усадить сына обратно.
— Сейчас и тебе дадут попробовать, дружок.
— Хочу!
— Знаю, милый. Подожди немного.
Малыш с большим удовольствием принялся за свою небольшую порцию и вскоре совершенно перестал интересоваться разговорами взрослых. Марианна улыбалась, наблюдая за ним. В её шоколадных глазах было столько спокойной радости, что Эмма невольно вспомнила, как сильно сестра тревожилась ещё несколько недель назад. Она очень надеялась, что в новом году миссис Лейси удастся сохранить это счастье. Затем взгляд хозяйки остановился на Уильяме. Брат, ещё недавно вынужденный почти всё время проводить в постели, теперь смеялся и спорил с прежней живостью. Тётушка была довольна праздничным обедом, миссис Пембертон охотно участвовала в беседе, а дети чувствовали себя самыми счастливыми созданиями на свете.
И рядом находился человек, чьё присутствие давно перестало быть для Эммы обыкновенным удовольствием. Полковник повернулся к ней, словно заметив её взгляд. Он улыбнулся. Мисс Хартвелл ответила тем же и вновь вернулась к разговору. Ей хотелось, чтобы этот день продолжался как можно дольше.
После обеда дамы перешли в гостиную, где вскоре приготовили чай. Миссис Пембертон попросила показать новый номер журнала и, получив его, устроилась возле окна. Миссис Фостер занялась разговором о предстоящих январских визитах, а Марианна расположилась рядом с сестрой.
— Ты сегодня выглядишь необыкновенно счастливой, — заметила она негромко.
Эмма подняла глаза от вышивания.
— Разве это так заметно?
— Для меня — да.
— Тогда, вероятно, мне следует быть осторожнее.
— Напротив, дорогая. Мне нравится видеть тебя такой.
Мисс Хартвелл улыбнулась.
— Сегодня чудесное Рождество. Все дома, Уильям поправляется, дети довольны подарками…
— И полковник здесь, — мягко добавила младшая.
Эмма повернулась к ней с притворным укором.
— Неужели ты непременно должна всё замечать?
— Боюсь, это одна из немногих моих способностей, которые ещё не получили должного признания.
Обе тихо рассмеялись. Но затем Марианна коснулась руки сестры.
— Я очень рада за тебя, дорогая.
На этот раз в её голосе не было ни тени шутки. Блондинка вспомнила их недавний разговор в саду, когда впервые призналась в собственных чувствах к полковнику. Марианна знала, как трудно ей было снова решиться на любовь, и теперь не скрывала надежды, что эта привязанность окажется взаимной.
— Пока ещё рано чему-либо радоваться, — ответила Эмма, немного смущаясь.
— Возможно. Но ведь ты сама счастлива?
Она помолчала.
— Да, — призналась наконец. — И очень надеюсь, что у меня есть для этого основания.
Миссис Лейси ласково сжала её пальцы.
— Я тоже, дорогая.
Она поцеловала сестру в щёку, после чего обе вернулись к рукоделию. Больше расспросов не последовало, и Эмма была ей за это благодарна.
…
К вечеру все вновь собрались в большой гостиной. Уильям предложил устроить несколько игр, и эта мысль вызвала одобрение у детей. Эмили немедленно пожелала участвовать наравне со взрослыми, тогда как Артур, которому гораздо больше нравились новые солдатики, предпочёл остаться на ковре. Сначала играли в шарады, затем майор предложил угадывать присутствующих по описанию. Миссис Пембертон охотно согласилась судить игру.
— Итак, — начал Уильям, — этот человек отличается редким упрямством, любит распоряжаться окружающими и совершенно не способен признать собственную неправоту.
— Тётя Эмма! — немедленно объявила Эмили.
Гости дружно рассмеялись.
— Дорогая! — возмутилась хозяйка. — Я надеялась, что хотя бы ты будешь на моей стороне.
— Но дядя Уильям всё правильно сказал!
— Какая печальная неблагодарность!
— Я, между прочим, не называл имени, — невозмутимо заметил майор.
— И не нужно. В этом доме, по всей видимости, сложилось весьма несправедливое мнение о моём характере.
— Напротив, — вмешался полковник. — Я нахожу описание неполным.
Эмма повернулась к нему с притворной строгостью.
— Неужели и вы намерены присоединиться к обвинению?
— Нисколько. Следовало также упомянуть доброту, ум и заботу о близких, которую эта особа проявляет с удивительным постоянством.
Молодая женщина неожиданно смутилась.
— Эшфорд, — рассмеялся Уильям, — ты, кажется, решил перечислить все достоинства моей сестры! Боюсь, теперь мне уже нечего добавить.
Гости вновь рассмеялись. Эмма улыбнулась, опустив глаза на рукоделие. Похвала полковника была тем приятнее, что он произнёс её без всякой торжественности, словно говорил о чём-то совершенно очевидном.
Когда детям наскучили общие развлечения, Артур наконец получил возможность показать гостю своих солдатиков. Мальчик устроился на ковре возле кресла Эшфорда и принялся доставать фигурки из коробки.
— Вот! — объявил он, протягивая одного солдата.
Полковник взял игрушку.
— Какой красивый мундир!
Артур довольно закивал.
— А этот мой!
Он поставил второго солдатика рядом, затем передвинул первого и протянул гостю ещё одну фигурку.
— На! Ты тоже!
Эшфорд охотно присоединился к игре. Некоторое время они вместе расставляли солдатиков, причём малыш настойчиво исправлял всякое расположение, которое ему не нравилось.
— Нет, не тут! — объявлял он и передвигал фигурку на другое место.
— Теперь правильно? — с улыбкой спрашивал полковник.
— Угу!
Эмма, сидевшая неподалёку, с удовольствием наблюдала за ними. Офицер, привыкший к военной дисциплине, с невозмутимым терпением исполнял распоряжения трёхлетнего мальчика. Порой он поднимал глаза на хозяйку, и она не могла удержаться от улыбки.
Вскоре малыш начал уставать. Он всё чаще отвлекался, тёр глаза и наконец прислонился к креслу. Полковник заметил это и осторожно придержал его, когда Артур попытался подняться, не вполне уверенно удерживая равновесие.
— Кажется, наш маленький командир устал.
Марианна подошла к сыну.
— Артур, милый, пора спать.
— Не хочу… — сонно возразил мальчик.
— Ты уже совсем устал, дорогой.
Ребёнок протянул к матери руки, но, прежде чем позволить взять себя на руки, повернулся к полковнику.
— Ещё плидёте?
Эшфорд улыбнулся.
— Непременно.
— И поиглаем?
— Обязательно поиграем.
Артур довольно кивнул, обнял мать за шею и устроил голову у неё на плече.
— Спокойной ночи, — негромко произнёс гость.
Малыш что-то сонно пробормотал в ответ. Марианна поцеловала сына в висок и понесла наверх. Эмили отправилась следом, предварительно собрав подаренные ей вещи. Когда дети ушли, Эмма улыбнулась полковнику.
— Боюсь, вы приобрели чрезвычайно преданного маленького друга.
— И, по всей видимости, весьма требовательного.
— Уверяю вас, Артур не позволит забыть обещание.
— В таком случае мне придётся непременно его исполнить.
Она рассмеялась.
— Полагаю, мой племянник будет счастлив.
Полковник посмотрел на неё с мягкой улыбкой.
— А я с удовольствием воспользуюсь поводом вновь побывать в вашем доме.
Эмма почувствовала приятное волнение, но прежде чем успела ответить, к ним подошёл Уильям, предложив сыграть ещё одну партию в карты. Вечер продолжился в спокойной и сердечной обстановке. Старшие дамы беседовали, мужчины шутили, а хозяйка время от времени ловила себя на мысли, что ей хотелось бы проводить подобные вечера гораздо чаще.
Когда гости начали собираться домой, Эмма вышла проводить полковника. В прихожей уже приготовили верхнюю одежду. Из гостиной доносились голоса старших дам, заканчивавших разговор, а Уильям помогал Генри разыскать перчатки, которые тот, по собственному признанию, оставлял в самых неподходящих местах. Эшфорд остановился возле двери.
— Благодарю вас за сегодняшний день, мисс Хартвелл. Мне давно не приходилось проводить Рождество в столь приятном обществе.
— Я очень рада, полковник. Надеюсь, наши семейные развлечения вас не утомили?
— Напротив. Ваши родные оказали мне самый тёплый приём.
Она улыбнулась.
— Особенно Артур.
— Признаться, расположением вашего племянника я чрезвычайно дорожу.
— Тогда вам следует приготовиться к новым военным смотрам. Он непременно потребует вашего участия.
— В таком случае я постараюсь не разочаровать его.
Эмма тихо рассмеялась. Но когда полковник принял у слуги перчатки, её улыбка сделалась немного печальной.
За весь день им удалось поговорить наедине лишь несколько минут. И всё же его присутствие доставляло ей столько удовольствия, что мысль о предстоящем расставании оказалась неожиданно неприятной. Ей вдруг представилось, как хорошо было бы не провожать его сейчас, а вместе вернуться в гостиную, ещё немного посидеть возле камина, поговорить о прошедшем дне. Не искать особенных тем для беседы, не думать о том, сколько времени осталось до отъезда. Она уже не впервые ловила себя на подобных мечтах и всякий раз старалась отнестись к ним с осторожностью. Однако сегодня, после счастливого семейного праздника, это оказалось особенно трудно.
— Вы приедете в среду? — спросила Эмма.
— Если это будет вам удобно.
— Разумеется. Я буду очень рада вас видеть.
Полковник улыбнулся.
— В таком случае непременно приеду. Признаюсь, я уже с нетерпением ожидаю нашей следующей встречи.
Она почувствовала, как потеплели щёки. Ей хотелось ответить с той же откровенностью, но многолетняя привычка сдерживать собственные чувства оказалась сильнее.
— Тогда до среды, полковник, — произнесла мисс Хартвелл с улыбкой.
— До среды, мисс Хартвелл.
Он задержал её пальцы лишь на мгновение, прежде чем отпустить. Она уже собиралась вернуться в гостиную, когда услышала:
— И ещё раз поздравляю вас с публикацией. Надеюсь, вы не станете сомневаться в своём успехе по крайней мере до следующего письма редактора.
Эмма рассмеялась.
— Ничего не обещаю. Но постараюсь последовать вашему совету.
— Для начала и этого вполне достаточно.
В этот момент из гостиной вышла миссис Пембертон, и им пришлось проститься.
Позднее, когда гости разъехались, а домашние начали расходиться по комнатам, Эмма ещё некоторое время оставалась в гостиной. В камине догорали поленья. На столике лежал журнал, который она показывала полковнику, а рядом — новая книга, подаренная братом. Возле кресла сохранилась маленькая оловянная фигурка, забытая Артуром. Молодая женщина подняла солдатика и с улыбкой поставила его на каминную полку, решив завтра вернуть племяннику.
— Ты ещё не идёшь спать, дорогая? — спросила вошедшая миссис Фостер.
— Уже собиралась, тётушка.
Вдова подошла и ласково поцеловала племянницу в щёку.
— Надеюсь, ты довольна сегодняшним днём?
— Очень. Кажется, у нас давно не было такого счастливого Рождества.
— Да, — согласилась старшая дама. — Особенно приятно видеть Уильяма почти здоровым.
Она ненадолго задержала руку Эммы в своей ладони.
— Твой отец был бы рад, дорогая.
Мисс Хартвелл улыбнулась, хотя в глазах её появилась грусть.
— Я сегодня тоже об этом думала.
Тётушка с нежностью погладила племянницу по щеке и, пожелав спокойной ночи, отправилась наверх. Эмма ещё раз оглядела гостиную. Четыре года назад после смерти отца ей казалось, что семейные праздники уже никогда не принесут прежней радости. Она научилась обходиться без его участия, но отсутствие мистера Хартвелла по-прежнему чувствовалось особенно сильно в такие дни.
И всё же сегодня она была счастлива. Уильям вернулся домой, Марианна с детьми гостила у неё, а прежние финансовые тревоги постепенно становились менее тяжёлыми. Её сочинения наконец получили признание, о котором она так долго мечтала. И был ещё полковник Эшфорд. Эмма вспомнила его улыбку возле церкви, внимательный взгляд, с которым он слушал её рассказ об отце, и то, как терпеливо играл с Артуром. Особенно же часто она возвращалась мыслями к их последнему разговору в прихожей. Она прекрасно понимала, что несколько любезных слов ещё не дают права строить далеко идущие предположения. Но в его взгляде, в лёгком волнении, с которым он ожидал ответа, ей почудилось нечто большее, чем обыкновенная дружеская привязанность.
Как бы мне хотелось знать, что он чувствует на самом деле. От этой мысли стало немного тревожно. Но вслед за тревогой пришло воспоминание о том, как искренне обрадовался полковник, услышав, что она ждёт его следующего визита. Эмма невольно улыбнулась.
Поднявшись в спальню, она положила подаренную Уильямом книгу на ночной столик, а вышитый Марианной платок бережно убрала в ящик комода. Потом сняла украшения, распустила волосы и некоторое время сидела перед зеркалом, вспоминая прошедший день.
Ей всё ещё очень недоставало отца. И всё же она была уверена, что он порадовался бы сегодняшнему празднику. Когда горничная погасила лишние свечи и пожелала спокойной ночи, хозяйка легла в постель. Перед тем как уснуть, она вспомнила, что в среду вновь увидит полковника. До встречи оставалось всего два дня. И, хотя Эмма считала себя достаточно взрослой и благоразумной женщиной, ей было приятно сознавать, что оба дня пройдут в ожидании человека, которого она всё меньше могла считать лишь добрым знакомым.
***
В начале января мистер Нортон подтвердил получение рождественского платежа Генри Лейси. Следующие двадцать пять фунтов зятю предстояло внести в марте, тогда как оставшиеся пятьсот фунтов долга сэру Бартоломью Уитклиффу следовало выплатить в ноябре.
До окончательного разрешения финансовых затруднений было ещё далеко, однако Эмма была довольна тем, что первые обязательства исполнялись в установленный срок. Марианна также начала внимательнее относиться к семейным расходам, и это обстоятельство внушало сестре немало надежд.
После праздников Генри возвратился к работе в Бат, пообещав приезжать при первой возможности. Его супруга с детьми решила остаться в Хартвелл-Лодже до конца зимы, чему хозяйка была искренне рада.
В доме ещё долго вспоминали Рождество. Эмили бережно хранила принадлежности в подаренной шкатулке, Артур ежедневно устраивал новые сражения на ковре гостиной, а Уильям уверял, что его племянник уже проявляет необыкновенные способности к командованию. Сам же малыш, завидев полковника во время следующего визита, немедленно принёс ему коробку с солдатиками.
Эшфорд сдержал обещание и охотно уделил мальчику время. Наблюдая за ними, мисс Хартвелл улыбалась с той особенной нежностью, которую в последнее время всё труднее было скрывать. Она ещё не знала, что принесёт ей наступивший год. Однако впервые за долгое время ожидала будущего не только с осторожностью, но и с надеждой.
***
В понедельник, восьмого января, Уильям наконец переехал в Данли-Холл. Хотя его поместье находилось всего в нескольких милях, расставание оказалось для Эммы неожиданно тяжёлым. За недели выздоровления майора она привыкла к его присутствию, к шуткам за завтраком и вечерним разговорам. Когда последний сундук был закрыт, старшая сестра остановилась возле дверей кабинета.
— Мне будет тебя не хватать, — призналась Эмма.
Уильям улыбнулся и обнял младшую сестру.
— Дорогая моя, я буду жить всего в нескольких милях отсюда. В воскресенье вы все приедете ко мне, а во вторник я сам явлюсь на обед. Ты едва успеешь заметить моё отсутствие.
— Обещаешь?
— Непременно. Но и ты пообещай, что перестанешь расспрашивать меня о здоровье при каждой встрече.
Она тихо рассмеялась и обняла брата крепче. После его падения с лошади Эмма слишком хорошо узнала, как страшно бывает потерять близкого человека. Теперь Уильям стоял рядом — живой, почти здоровый, с прежней добродушной насмешливостью. И ей хотелось ещё немного подержать его в объятиях.
— Я так рада, что с тобой всё хорошо, — прошептала она.
Майор поцеловал её в лоб.
— Благодаря твоим заботам, дорогая. Не знаю, что бы я без тебя делал.
Он немного отстранился и, заметив её влажные глаза, улыбнулся:
— К тому же, подозреваю, у тебя найдётся приятное общество и в моё отсутствие. Полковник, кажется, не собирается отказываться от своих визитов.
— Уильям! — Эмма смущённо улыбнулась.
— Что? Я лишь рад, что тебе есть кого ожидать с таким удовольствием.
Она покачала головой, не сумев скрыть улыбки.
— Ты неисправим.
— Зато очень люблю свою сестру, — ласково ответил майор. — И хочу, чтобы она была счастлива.
Эмма снова обняла его.
— Я тоже тебя люблю. И буду ждать в воскресенье.
— Непременно, дорогая. Непременно.
Она покачала головой, не сумев сдержать улыбки.
***
В следующее воскресенье в Данли-Холле собрались все домашние мисс Хартвелл, а также полковник с тёткой. Майор принимал гостей с таким усердием, что миссис Фостер пришлось заверить его: никто не замёрзнет и не умрёт с голоду, даже если он на четверть часа перестанет распоряжаться слугами. Эмма радовалась, видя брата довольным и почти здоровым. Ещё приятнее было наблюдать, как естественно Эдвард чувствует себя среди её родных.
…
К концу месяца полковнику пришлось отправиться на несколько дней в Лондон. О предстоящей поездке он сообщил заранее, а утром перед отъездом заехал проститься. Хозяйка Хартвелл-Лоджа пожелала ему приятной дороги с таким спокойствием, какого вовсе не испытывала.
Уже вечером она поймала себя на желании рассказать ему забавную подробность из письма издателя. Лишь тогда вспомнила, что до пятницы его не будет в Хэмпшире.
На третий день пришла записка. «Сегодня я нашёл книгу, о которой вы говорили. Купил её и всю обратную дорогу думал, как мы станем читать её вместе. Мне постоянно хочется рассказать вам о чём-нибудь, и я с досадой вспоминаю, что вы находитесь так далеко. Надеюсь увидеть вас в пятницу».
Эмма перечитала последние строки несколько раз. Затем поднялась к себе и написала ответ:
«В пятницу я буду дома, дорогой Эдвард. Мне очень хочется вас увидеть».
Некоторое время она смотрела на написанное, испытывая непривычную робость. Прежде ей казалось, что открыто выраженная привязанность делает женщину беззащитной. Теперь же хотелось, чтобы полковник знал, как много он для неё значит. Она запечатала письмо, не изменив ни слова.
***
В пятницу, двадцать шестого января, Эшфорд вернулся в Хэмпшир и приехал вскоре после двух. Миссис Фостер встретила гостя, а затем вспомнила о неотложном разговоре с экономкой. Оставшись с хозяйкой наедине, полковник подошёл ближе.
— Я получил ваше письмо.
— Надеюсь, оно доставило вам удовольствие.
— Гораздо большее, чем вы предполагаете.
Он взял её руку.
— Я очень скучал по вас, Эмма.
Она подняла глаза. От холодного воздуха его щёки слегка покраснели, волосы были немного растрёпаны после дороги. И всё же прежде ей никогда не казалось, что он выглядит привлекательнее.
— Мне вас тоже очень не хватало, — ответила молодая женщина.
Эдвард осторожно коснулся губами её пальцев. Она улыбнулась, чувствуя, как отступает напряжение последних дней. Впервые за долгое время разлука не заставила её сомневаться в чужой привязанности. Напротив, возвращение полковника убедило её, насколько сильно она успела к нему привязаться.
***
Во вторник, шестого февраля, мисс Хартвелл отправилась в Эшфорд-Парк вместе с тётушкой.
Миссис Пембертон давно обещала показать рисунки, присланные приятельницей из Италии. Теперь дам пригласили к полудню, предложив остаться к обеду. Однако, выбирая утром платье, Эмма думала отнюдь не об итальянских пейзажах. В последние дни полковник сделался задумчивее обычного. Несколько раз он словно собирался заговорить с ней о чём-то важном, но всякий раз разговор прерывался появлением домашних. Она боялась придавать этим обстоятельствам чрезмерное значение. И всё же сердце билось быстрее уже от одной мысли о предстоящей встрече. Эдвард встретил гостей в прихожей.
— Как я рад вас видеть.
Он помог миссис Фостер снять накидку, затем повернулся к молодой хозяйке Хартвелл-Лоджа.
— Вы хорошо доехали, Эмма?
— Прекрасно.
На мгновение их взгляды встретились. Полковник улыбнулся, но в его лице было заметно волнение, которого она прежде почти не наблюдала. За лёгким угощением разговаривали охотно. Миссис Пембертон показывала рисунки, тётушка делилась впечатлениями, а Эмма обсуждала один из римских видов. Однако Эшфорд был рассеян и дважды просил повторить обращённый к нему вопрос. Наконец старшие дамы отправились осмотреть оранжерею. Когда они вышли, полковник повернулся к гостье.
— Эмма, вы позволите мне немного поговорить с вами?
Она почувствовала, как пересохло во рту.
— Конечно.
Он проводил её в библиотеку. В камине горел огонь, возле окна стояли два кресла. Всё здесь было знакомым и привычным, однако сегодня молодая женщина почти не замечала окружающей обстановки. Эдвард предложил ей сесть, но она покачала головой. Несколько мгновений оба молчали.
— Я хотел поговорить с вами ещё до поездки в Лондон, — начал полковник. — Но боялся поторопить вас.
Эмма подняла глаза.
— Я знаю, что последние годы принесли вам немало огорчений, — продолжил он. — И не хотел бы, чтобы моё чувство стало для вас новым поводом для тревоги.
Он помолчал, словно подбирая слова.
— Когда я вернулся в Англию, мне казалось, что моя дальнейшая жизнь будет вполне спокойной и предсказуемой. У меня есть дом, достаточное состояние, друзья. Я не считал себя несчастным человеком.
На его лице появилась слабая улыбка.
— Но затем я познакомился с вами.
Мисс Хартвелл едва заметно сжала пальцы.
— Я люблю вас, Эмма. Люблю ваш ум, вашу доброту, вашу решительность. Люблю слушать, как вы рассуждаете о книгах, спорите с Уильямом, рассказываете о своих занятиях. И мне дорого то, что вы доверяете мне не только радости, но и свои тревоги.
Он приблизился.
— Я люблю вас, Эмма. И всякий раз, уезжая из Хартвелл-Лоджа, думаю о том, как скоро смогу увидеть вас снова. Мне хочется быть рядом с вами не только в счастливые минуты, но и в самые обыкновенные дни. Просыпаться с мыслью, что вечером мы снова будем вместе, делиться с вами всем, что меня радует и тревожит… — Он на мгновение умолк, с нежностью глядя на неё. — Я хочу провести с вами всю жизнь, моя дорогая.
Полковник взял её руку.
— Вы согласитесь стать моей женой?
На несколько мгновений Эмма потеряла способность говорить. Она столько раз представляла себе этот разговор, но теперь все приготовленные слова исчезли. Перед ней стоял мужчина, которого она полюбила так глубоко, что сама мысль о возможной разлуке причиняла боль. И всё же вместе со счастьем внезапно вернулся старый страх. Перед глазами возникло воспоминание о прежней помолвке, о надеждах, которыми она жила пять лет, и унижении, последовавшем за их крушением. Она невольно опустила голову. Эдвард осторожно сжал её пальцы.
— Моя дорогая, я не требую немедленного ответа. Если вам нужно время…
— Нет!
Он замер. Молодая женщина подняла глаза и, увидев, как изменилось его лицо, поспешно покачала головой.
— Нет, Эдвард, я не это хотела сказать.
Голос её дрогнул.
— Просто я так долго боялась снова полюбить… Мне казалось, что я уже никогда не смогу довериться настолько, чтобы согласиться выйти замуж.
На глаза навернулись слёзы.
— А теперь вы просите меня стать вашей женой, и я не могу поверить, что это действительно происходит.
Полковник смотрел на неё с надеждой. Эмма улыбнулась сквозь слёзы.
— Да, — прошептала она. — Да, мой дорогой. Я согласна.
Он глубоко вдохнул, и на лице его отразилось такое облегчение, что она невольно рассмеялась.
— Вы действительно согласны?
— Да. И если вы спросите ещё раз, я снова отвечу то же самое.
Эдвард привлёк её к себе. Молодая женщина обняла его, прижавшись щекой к сюртуку, и впервые за долгое время позволила себе плакать от счастья. Он держал её бережно, не торопил, не пытался заставить улыбнуться. От этого простого молчаливого участия ей захотелось прижаться к нему ещё крепче.
— Я люблю вас, — призналась она наконец. — Люблю. Просто боялась признаться в этом даже самой себе.
Эдвард осторожно отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо.
— Почему, моя дорогая?
Она отвела взгляд.
— После Чарльза мне казалось, что любовь непременно делает человека слабым. Я ненавидела собственную доверчивость. А когда начала понимать, что чувствую к вам, испугалась, что однажды снова окажусь в том же положении.
Полковник ласково коснулся её щеки.
— Я не могу изменить то, что случилось прежде. Но очень хочу, чтобы со временем вы перестали бояться собственного счастья.
Эмма подняла на него глаза.
— Мне уже гораздо меньше страшно.
Он улыбнулся.
— Тогда, надеюсь, вы позволите мне вас поцеловать?
Она тихо рассмеялась сквозь слёзы и сама приблизилась. Первый поцелуй был осторожным, почти робким. Эмма невольно сжала пальцами ткань его сюртука, ощущая тепло ладони, бережно легшей ей на спину. Она столько раз представляла эту близость, что теперь не сразу могла поверить в происходящее. Когда Эдвард немного отстранился, молодая женщина осталась в его объятиях.
— Я, должно быть, выгляжу ужасно, — произнесла она, пытаясь вытереть слёзы.
— Никогда прежде я не находил вас прекраснее.
— Вы становитесь опасно склонны к преувеличениям, полковник.
— Боюсь, вам придётся с этим примириться.
Она рассмеялась и спрятала лицо у него на плече. Лишь спустя несколько минут, когда первое волнение немного улеглось, Эмма вспомнила об обстоятельстве, которое считала необходимым обсудить до свадьбы.
— Эдвард, есть ещё кое-что.
Он внимательно посмотрел на неё.
— Хартвелл-Лодж. Я хочу сохранить поместье и возможность самой распоряжаться его доходами. После смерти отца я столько сил вложила в наши дела…
— Я знаю.
— И литературная работа. Я не хочу от неё отказываться.
Полковник улыбнулся.
— Тогда и не отказывайтесь.
Она растерянно подняла глаза.
— Вы не возражаете?
— Дорогая Эмма, я полюбил вас такой, какая вы есть. Зачем же мне желать, чтобы после свадьбы вы стали другим человеком?
У неё вновь защипало в глазах.
— Мы попросим наших поверенных подготовить брачное соглашение, — продолжил Эшфорд. — Мистер Нортон и мой юрист смогут предусмотреть, чтобы поместье и его доходы оставались в вашем отдельном распоряжении. И ваши литературные заработки тоже.
Эмма крепче сжала его руку. Она готовилась объяснять, убеждать, возможно, даже защищать собственные желания. Теперь же оказалось, что человек, которого она любила, не видел в них ничего предосудительного.
— Вы не представляете, как много для меня это значит.
— Кажется, начинаю представлять.
Он поцеловал её в лоб.
— Я хочу жениться на вас, Эмма, а не лишать вас независимости.
Она улыбнулась сквозь слёзы. Возможно, именно в эту минуту её согласие стало окончательным не только на словах, но и в душе.
Когда они вернулись в гостиную, миссис Фостер поднялась прежде, чем племянница успела что-либо сказать. Одного взгляда на её счастливое, всё ещё заплаканное лицо оказалось достаточно.
— Иди ко мне, дорогая.
Эмма обняла тётушку и снова почувствовала, как к горлу подступает волнение.
— Я согласилась, — прошептала она.
— Ах, моя девочка!
Вдова крепко прижала её к себе.
— Как же я рада!
Миссис Пембертон тем временем обнимала племянника, не скрывая слёз.
— Я надеялась, Эдвард! С самого начала надеялась!
— Тогда, тётушка, вы были гораздо увереннее меня.
— Милый мой, если мужчина с твоим характером начинает трижды в неделю ездить в соседнее поместье ради обсуждения рукописей, даже самая невнимательная родственница сделает определённые выводы.
Эмма рассмеялась, а полковник с притворной укоризной покачал головой.
…
Когда они вернулись в Хартвелл-Лодж, Уильям уже ожидал семейство к обеду. Марианна находилась в гостиной, а дети играли наверху под присмотром няни. Эмма собиралась пройти к сестре, когда полковник осторожно задержал её за руку.
— Позвольте мне прежде поговорить с вашим братом.
Она удивлённо взглянула на него.
— О чём?
— Я хотел бы попросить его благословения. Вашего отца, к сожалению, уже нет с нами, и мне кажется правильным сначала обратиться к Уильяму.
На глаза молодой женщины неожиданно навернулись слёзы. Она знала, как обрадовался бы отец её предстоящему замужеству, как внимательно выслушал бы жениха и с какой нежностью потом обнял бы дочь.
— Спасибо, Эдвард, — тихо произнесла она. — Для меня это очень много значит.
Он поцеловал её руку и с улыбкой отпустил. Несколько минут спустя полковник попросил майора уделить ему немного времени. Мужчины прошли в кабинет, где Уильям, предложив гостю присесть, с любопытством посмотрел на него.
— Надеюсь, ничего дурного не случилось, Эшфорд?
— Напротив, Уильям. Сегодня я попросил Эмму стать моей женой.
Майор замер, затем медленно поднялся из кресла.
— И что же она ответила?
— Согласилась.
Уильям широко улыбнулся.
— Боже мой, Эдвард! Да это прекрасная новость!
Он уже протянул руку, но полковник продолжил:
— Прежде чем мы объявим о помолвке остальным, я хотел попросить твоего благословения. Я понимаю, что Эмма вправе сама решать свою судьбу. Но ты её старший брат, и после смерти вашего отца мне особенно важно знать, что ты одобряешь наш брак.
Уильям несколько мгновений смотрел на него, не скрывая волнения.
— Знаешь, — произнёс он наконец, — я часто думал о том, как жаль, что отец не дожил до этого дня. Он так хотел видеть Эмму счастливой.
Майор ненадолго умолк.
— Она столько лет заботилась обо всех нас, Эдвард. Особенно после его смерти. И я, признаться, начал опасаться, что сестра окончательно забудет о собственном счастье.
— Я люблю её, Уильям, — ответил Эшфорд. — И сделаю всё, что в моих силах, чтобы она никогда не пожалела о своём согласии.
Майор подошёл ближе и крепко пожал ему руку.
— Тогда у тебя есть моё благословение, друг мой. От всего сердца. И я думаю, отец был бы рад узнать, за кого выходит его дочь.
Полковник заметно растрогался.
— Благодарю тебя.
— Полно, Эдвард. Ты ведь понимаешь, что теперь я вправе считать тебя братом?
Эшфорд улыбнулся.
— На это я очень надеюсь.
Уильям рассмеялся и обнял будущего родственника.
— Пойдём же! Не заставляй мою сестру ждать. Подозреваю, ей сейчас не терпится поделиться новостью с Марианной.
Эмма сидела возле камина, когда мужчины вернулись в гостиную. Младшая сестра рассказывала ей о новой проделке Артура, но, заметив выражение лица брата, осеклась.
— Что случилось?
Уильям посмотрел на Эмму с такой тёплой улыбкой, что она сразу поняла: разговор состоялся. Полковник подошёл к ней и взял за руку.
— Кажется, дорогая, теперь мы можем рассказать обо всём.
Она улыбнулась ему, затем повернулась к сестре.
— Марианна… Мы с Эдвардом собираемся пожениться.
Несколько мгновений миссис Лейси смотрела на неё с изумлением, а потом вскочила с кресла.
— Эмма! Неужели правда?
— Правда, дорогая.
Марианна бросилась обнимать сестру.
— О, как же я рада! Как счастлива за тебя!
Эмма рассмеялась сквозь выступившие слёзы и крепко прижала её к себе.
— Я сама ещё не вполне могу в это поверить.
— А я могу! — воскликнула рыжеволосая женщина, немного отстранившись. — И, признаюсь, уже давно этого ждала!
— Марианна!
— Не стану притворяться, будто совершенно ничего не замечала!
Обе рассмеялись. Уильям подошёл к сёстрам и ласково обнял Эмму за плечи.
— А теперь позволь и мне поздравить тебя, дорогая.
Она повернулась к брату.
— Эдвард сказал, что хотел попросить твоего благословения.
— И получил его, разумеется.
Майор улыбнулся, но в следующую минуту лицо его стало серьёзнее.
— Как бы мне хотелось, чтобы папа сейчас был с нами.
Эмма почувствовала, как задрожали губы.
— Мне тоже, Уильям.
Он привлёк её к себе и поцеловал в висок.
— Он бы так за тебя радовался, моя дорогая.
Она крепче обняла брата.
— Спасибо.
— За что же?
— За то, что ты у меня есть.
Уильям на мгновение прикрыл глаза, затем ласково погладил сестру по волосам.
— И всегда буду рядом, дорогая. Пусть у тебя теперь появится собственная семья, ты всё равно останешься моей любимой младшей сестрой.
Она рассмеялась сквозь слёзы. Полковник стоял рядом, наблюдая за ними с нежностью. Когда Эмма протянула к нему руку, он подошёл и осторожно сжал её пальцы. Марианна, которая и сама успела растрогаться, поспешила достать платок.
— Ах, довольно! Если мы сейчас же не позовём детей, я непременно расплачусь.
Эмили встретила известие с восторгом, хотя прежде сочла необходимым уточнить, действительно ли тётя выйдет замуж и будет ли свадьба настоящей, с красивым платьем и гостями. Получив утвердительный ответ, девочка обняла Эмму, а затем повернулась к полковнику.
— А можно мне теперь называть вас дядей Эдвардом?
Он улыбнулся.
— Мне будет очень приятно.
— И мне? — спросил Артур, которому не хотелось уступать сестре.
— Разумеется, и тебе.
Мальчик довольно заулыбался.
— Дядя Эдвад!
Эшфорд рассмеялся и присел перед ним.
— Вот и познакомились, дружок.
Артур немедленно потянул его за руку.
— Пойдём! Коня покажу!
— Артур, милый, — попыталась остановить его мать, — полковник…
— Ничего, — с улыбкой возразил будущий родственник. — Мне непременно следует познакомиться и с новым конём.
Эмма смотрела, как жених берёт протянутую ему маленькую ладонь и позволяет племяннику увлечь себя к игрушкам. Совсем недавно она боялась даже признаться сестре, как много стал значить для неё этот человек. А теперь он находился среди её родных, Уильям называл его братом, дети — дядей, и впереди их ожидала совместная жизнь. Она почувствовала, как Марианна обнимает её за талию.
— Счастлива? — тихо спросила младшая.
Эмма посмотрела на Эдварда, который с самым серьёзным видом рассматривал деревянного коня, а затем повернулась к сестре.
— Очень счастлива, дорогая, — ответила она, улыбаясь сквозь слёзы. — Кажется, я никогда ещё не была так счастлива.
…
За обедом обсуждали предстоящую свадьбу. Миссис Фостер строила планы, Марианна обещала написать Генри, Уильям намеревался переговорить с мистером Нортоном. Молодая хозяйка старалась отвечать на вопросы, но временами совершенно теряла нить беседы.
Полковник заметил это и, когда разговор на минуту переключился на другое, негромко спросил:
— Вы не жалеете, моя дорогая?
Она повернулась к нему. Перед ней сидел мужчина, которого она полюбила не за обещания избавить её от всех трудностей и не за безупречные манеры, хотя последние, несомненно, заслуживали одобрения. Ей был дорог его характер, спокойная уверенность, внимание к её словам, доброта, которую он никогда не выставлял напоказ. Но более всего — возможность оставаться собой рядом с ним.
— Ни на мгновение, Эдвард.
Он улыбнулся и осторожно сжал её руку. Эмма ответила на это пожатие. Ещё год назад она считала, что счастливая любовь осталась для неё в прошлом. Она не нуждалась в муже, чтобы управлять поместьем, заниматься литературой или пользоваться уважением родных. И тем более не собиралась соглашаться на брак из страха перед одинокой старостью, который окружающие так настойчиво пытались ей внушить. Теперь ничего из дорогого ей не требовалось оставлять. У неё по-прежнему были дом, любимая работа и семья. Но рядом появился человек, с которым она хотела разделить всё это. Эмма подняла глаза на жениха.
— Я люблю вас, — произнесла она так тихо, чтобы услышал только он.
В его взгляде появилась знакомая нежность.
— А я люблю вас, моя дорогая.
И хотя мисс Хартвелл была достаточно благоразумна, чтобы не ожидать от будущего полного отсутствия огорчений, в тот вечер она позволила себе роскошь не думать о них вовсе.
Шестого февраля 1816 года Эмма Хартвелл согласилась стать женой полковника Эдварда Эшфорда. Впервые за долгое время она не боялась собственного выбора: её согласие было продиктовано не необходимостью, не ожиданиями общества и не страхом остаться одной, а любовью, которой она наконец решилась довериться.
Глава 8. Миссис Эшфорд.
Хэмпшир. Март — ноябрь 1816 года.
К началу марта в Лэнгли не осталось, кажется, ни одной дамы, которая не считала бы себя достаточно сведущей в свадебных приготовлениях, чтобы предложить мисс Хартвелл хотя бы один совет. Одни находили середину июня самым удачным временем для венчания, другие решительно отдавали предпочтение маю, а третьи полагали, что невесте тридцати одного года следовало бы проявить больше поспешности, раз уж судьба наконец предоставила ей столь выгодную возможность.
Подобная забота несколько забавляла Эмму. Всего полгода назад те же знакомые выражали сомнения в её способности когда-либо найти достойную партию, а теперь были настолько довольны её выбором, словно полковник Эшфорд обратился к ней с предложением исключительно по их настоянию. Впрочем, мисс Хартвелл находилась в слишком счастливом расположении духа, чтобы принимать близко к сердцу чужие суждения. Она охотно выслушивала поздравления, благодарила за советы и продолжала готовиться к свадьбе в полном соответствии с собственными желаниями.
Эмма предпочитала скромную, но красивую свадьбу в кругу самых дорогих ей людей. Ей хотелось обвенчаться в приходской церкви, а затем собрать родных и близких друзей за праздничным столом в Хартвелл-Лодже. Она желала, чтобы этот день запомнился им теплотой и искренней радостью, а не количеством приглашённых или роскошью угощения. Марианна, напротив, находила, что столь счастливое событие заслуживает гораздо более обстоятельных приготовлений.
— Дорогая, я вовсе не предлагаю приглашать половину Хэмпшира, — заметила Марианна, рассматривая составленный сестрой список гостей. — Но разве тебе не хочется устроить более пышное празднество? Всё-таки подобный день заслуживает особенных приготовлений.
— Мне кажется, мы и без того уделяем им немало внимания, — с улыбкой возразила Эмма. — Ещё немного, и я начну опасаться, что мы совсем позабудем о самом венчании.
— Ах, Эмма! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
— Разумеется, дорогая. Но мне гораздо приятнее разделить этот день с людьми, которых я люблю, нежели провести его в бесконечных любезностях с соседями, которых мы видим лишь по большим праздникам.
Марианна вздохнула, хотя улыбка выдавала её хорошее настроение.
— Я всего лишь хочу, чтобы твоя свадьба была прекрасной. Ты так долго ждала своего счастья…
Последние слова тронули Эмму гораздо сильнее, чем она ожидала. Она отложила список и ласково взяла младшую сестру за руку.
— Милая моя, разве ты не понимаешь? Я выхожу замуж за человека, которого люблю. Рядом будут ты, Уильям, наша тётушка и все, кто мне дорог. Чего же ещё я могу желать?
Миссис Лейси посмотрела на неё с нежностью.
— Ах, дорогая, как же я рада снова видеть тебя такой счастливой!
— И я счастлива, — тихо призналась Эмма. — Иногда даже больше, чем смею надеяться.
Марианна крепко обняла сестру, но спустя мгновение всё-таки добавила:
— И всё же я надеюсь, что ты позволишь мне позаботиться хотя бы о цветах. Не могу же я совершенно безучастно наблюдать за приготовлениями к свадьбе собственной сестры!
Эмма рассмеялась.
— Хорошо, дорогая. Цветы полностью в твоём распоряжении. Но предупреждаю: если ты вздумаешь украсить ими всю церковь, мне придётся обратиться за помощью к Эдварду.
— Боюсь, полковник скорее согласится со мной, чем рискнёт огорчить будущую свояченицу.
— В таком случае, — с притворной серьёзностью заметила Эмма, — мне следует заранее опасаться вашего союза.
Обе рассмеялись. И хотя младшая сестра ещё не оставила мысли о более многочисленных гостях, Эмма не сомневалась, что ни одна из них в действительности не пожелала бы изменить самого главного в предстоящем дне.
***
Несколькими днями позднее миссис Эллисон привезла образцы свадебного шёлка. Вместе с нею приехали дочь и знакомая дама, которая после обычных поздравлений сочла необходимым осведомиться, как мисс Хартвелл намерена распоряжаться своим временем после переезда в Эшфорд-Парк.
— Большой дом требует постоянного внимания хозяйки, моя дорогая. Полагаю, вашим литературным занятиям придётся несколько уступить место более важным обязанностям.
Блондинка осторожно сложила лежавший на коленях отрез ткани.
— Я надеюсь, что смогу заниматься и тем и другим.
— Разумеется, если полковник не возражает.
— Напротив. Он просил показать ему мой новый рассказ.
Дама выразила удивление. Ей, очевидно, казалось, что благосклонность супруга к литературным упражнениям жены представляет собой редкую и почти героическую добродетель, которая должна быть принята с особенной благодарностью. Эмма предпочла не спорить. Она прекрасно знала, что Эдвард способен отнестись к её рукописям со значительно большей строгостью, чем любой родственник, но едва ли эта подробность могла понравиться собеседнице. К счастью, мисс Эллисон заинтересовалась замыслом нового рассказа, и разговор принял более приятное направление.
Когда гости уехали, Эмма с облегчением сняла с плеч очередной образец шёлка.
— Признаться, я не ожидала, что выбор свадебного платья вызовет столько обсуждений, — с улыбкой заметила Эмма, откладывая образцы шёлка.
— Все хотят, чтобы ты выглядела прекрасно, — ответила Марианна. — Хотя советы о том, чем тебе следует заниматься после свадьбы, были совершенно излишни.
— Особенно когда их дают люди, никогда не читавшие моих рассказов.
Миссис Фостер ласково улыбнулась.
— И всё же, дорогая, не забывай, что в Эшфорд-Парке у тебя появятся новые обязанности.
— Конечно, тётушка. Но я надеюсь, что для любимого занятия у меня всегда найдётся немного времени. Эдвард, во всяком случае, нисколько не возражает.
— Ах, Эмма, — с нежностью произнесла Марианна, — как же приятно, что вы так хорошо понимаете друг друга!
Эмма улыбнулась, невольно вспомнив жениха.
— Мне тоже, дорогая. Гораздо приятнее, чем я умею выразить словами.
Марианна звонко рассмеялась, а вдова, не сумев сохранить строгое выражение лица, тоже улыбнулась. После некоторых раздумий Эмма остановила выбор на светлом шёлке нежного кремового оттенка, предпочтя его более дорогим тканям. Она хотела, чтобы свадебное платье было элегантным и красивым, с тонким кружевом и изящными деталями, но без чрезмерной роскоши. Ей хотелось, чтобы Эдвард, увидев её у алтаря, узнал прежде всего ту женщину, которую полюбил, а не создание портнихи, украшенное согласно последней лондонской моде.
…
Полковник приехал ближе к вечеру. Он провёл день в Данли-Холле вместе с Уильямом, осматривая одну из ферм и обсуждая весенние работы. Когда Эмма встретила жениха в гостиной, он принялся рассказывать о планах майора с таким удовольствием, какое обыкновенно испытывают люди, уверенные, что их слушателю интересен предмет разговора.
Эта уверенность не была напрасной, хотя хозяйку гораздо больше занимал сам рассказчик.
Она сидела рядом, наблюдая, как Эдвард, увлёкшись объяснением, слегка приподнимает бровь, когда не согласен с братом, или улыбается, вспоминая его замечания. Наконец Эмма осторожно положила ладонь ему на рукав. Полковник остановился посреди фразы.
— Что-нибудь случилось, моя дорогая?
— Ничего. — Она улыбнулась. — Продолжайте, пожалуйста.
— Боюсь, вы уже давно меня не слушаете.
— Какое несправедливое обвинение! Я прекрасно знаю, что Уильям собирается перестроить старый сарай.
— И что вы об этом думаете?
Эмма сделала вид, будто серьёзно размышляет.
— Что мой брат получает огромное удовольствие от обустройства Данли-Холла. А ещё…
Она замолчала.
— Что же ещё?
— Что вы сегодня удивительно долго говорите о моём брате, полковник.
Эдвард посмотрел на неё, затем рассмеялся.
— Значит, мне следовало выбрать более приятную тему?
— Не смею указывать вам, о чём говорить.
— Какое великодушие!
Он взял её руку.
— В таком случае признаюсь, что весь день ожидал минуты, когда смогу приехать сюда.
Эмма почувствовала, как щёки теплеют.
— Неужели хозяйственные дела Данли-Холла оказались настолько скучны?
— Напротив. Но они имеют один существенный недостаток.
— Какой же?
— Из-за них я смог увидеть вас лишь к вечеру, а мне хотелось приехать гораздо раньше.
Она опустила глаза, улыбаясь, и чуть крепче сжала его пальцы. За последние недели подобная откровенность перестала казаться ей опасной. Раньше Эмма непременно ответила бы шуткой, опасаясь показать, как сильно тронут её слова. Теперь ей доставляло удовольствие позволять жениху видеть собственную радость.
— Я тоже очень ждала вас, — призналась она.
Полковник наклонился и нежно поцеловал её руку. Некоторое время они сидели молча. До свадьбы оставалось почти три месяца. При назначении срока Эмма находила подобную предусмотрительность весьма разумной. Теперь же ей всё чаще казалось, что июнь наступит непростительно поздно.
— О чём вы задумались? — спросил Эдвард.
Она подняла на него глаза.
— О том, как странно бывает изменить собственное мнение.
— В каком отношении?
— Ещё недавно я полагала, что до июня остаётся совсем немного времени. Теперь же начинаю подозревать, что мы проявили излишнее благоразумие.
Он улыбнулся, поняв её.
— Значит, я не один нахожу ожидание слишком долгим?
— Боюсь, нет.
Полковник осторожно привлёк её ближе. Эмма положила голову ему на плечо, довольная тем, что на этот раз ей вовсе не требуется скрывать собственное нетерпение.
***
Апрель потребовал от будущих супругов внимания к предметам, которые менее всего располагали к романтическим размышлениям, однако имели для их брака немалое значение. В Хартвелл-Лодж приехали мистер Нортон и поверенный полковника. Для обсуждения брачного соглашения в кабинете собрались также Уильям и миссис Фостер.
После смерти отца Эмма привыкла считать сохранность поместья своей личной обязанностью. Здесь прошли её детство и юность, здесь она пережила немало счастливых дней и впоследствии научилась самостоятельно справляться с семейными затруднениями. Она не собиралась отказываться от собственности после замужества.
Брачное соглашение должно было гарантировать, что Хартвелл-Лодж со всеми прилегающими землями останется за Эммой и после замужества как наследство, полученное от отца. Полковник не приобретал права самостоятельно распоряжаться поместьем или его доходами. Для защиты собственности предусматривалось участие доверенных попечителей, однако повседневное управление хозяйством, как и прежде, оставалось за самой Эммой. Отдельно закреплялось её право на доходы от литературной деятельности. Оставалось лишь окончательно уточнить соответствующие положения соглашения.
— Мне бы не хотелось, мистер Нортон, чтобы управляющий был вынужден запрашивать особое разрешение всякий раз, когда требуется починить ограду или крышу, — заметила Эмма.
Поверенный кивнул.
— Это можно предусмотреть, мисс Хартвелл. Мы установим пределы расходов, которыми вы сможете распоряжаться самостоятельно.
Полковник внимательно прочёл исправленный пункт.
— Я совершенно согласен.
Он произнёс это так спокойно, что Эмма почувствовала неожиданное облегчение. Она никогда не имела причин сомневаться в его добрых намерениях. И всё же ей было важно видеть, что жених не находит её самостоятельность ни обидной, ни неудобной.
После отъезда поверенных Уильям отправился проводить их к экипажам, а миссис Фостер пошла распорядиться о чае. Эмма задержалась возле письменного стола, аккуратно складывая документы.
— Вы чем-то огорчены? — спросил Эдвард.
Она покачала головой.
— Нет. Хотя мне хотелось бы кое о чём спросить.
Полковник подошёл ближе.
— Я слушаю.
Эмма немного помедлила.
— Вас не задело то, с какой настойчивостью я добивалась всех этих условий?
Он посмотрел на неё с искренним удивлением.
— Отчего же?
— Боюсь, со стороны могло показаться, будто я заранее стараюсь оградить себя от собственного мужа.
Эдвард взял её руку.
— Эмма, вы хотите сохранить поместье и право распоряжаться доходами. Мы говорили об этом ещё до помолвки.
— Я знаю.
Она опустила глаза.
— Но мне не хотелось бы, чтобы вы приняли мою осторожность за недоверие к вам.
Несколько мгновений полковник молчал, затем мягко ответил:
— Я был бы гораздо больше обеспокоен, если бы вы из желания угодить мне отказались от того, что считаете важным.
Эмма подняла на него глаза.
— Правда?
— Разумеется. Я ведь полюбил женщину, которая способна отстаивать свои убеждения. Было бы довольно неразумно ожидать, что после свадьбы она вдруг утратит это достоинство.
Она улыбнулась.
— Иногда это достоинство доставляет окружающим немало хлопот.
— Я успел заметить.
— Полковник!
Он рассмеялся, затем осторожно поднёс её руку к губам.
— Мне хочется, чтобы вы были счастливы со мной, Эмма. И чтобы никогда не жалели о том, от чего отказались ради нашего брака.
Её улыбка постепенно исчезла. Она смотрела на жениха с такой нежностью, что он перестал шутить.
— Я доверяю вам, — произнесла она негромко. — Больше, чем когда-либо думала, что сумею доверять мужчине.
Эдвард осторожно привлёк её к себе. Эмма обняла его, прижавшись щекой к плечу. Она невольно вспомнила, с каким трудом ещё год назад подписывала документы, связанные с закладной, как боялась потерять семейное имущество и как решительно убеждала себя, что впредь не позволит никому влиять на её решения. Теперь она сама собиралась разделить жизнь с другим человеком. Но рядом с Эдвардом ей не приходилось выбирать между любовью и независимостью.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что, моя дорогая?
— За то, что вы меня понимаете.
Полковник поцеловал её в волосы.
— Надеюсь, со временем буду понимать ещё лучше.
Эмма подняла голову и сама поцеловала его. Когда из прихожей донёсся голос возвращавшегося Уильяма, оба неохотно отстранились.
— Боюсь, — негромко заметила она, поправляя выбившийся локон, — мой брат обладает удивительной способностью возвращаться в самые неподходящие минуты.
Эдвард рассмеялся.
— Ему осталось недолго пользоваться этим преимуществом.
Она посмотрела на него и смущённо улыбнулась. Июнь уже не казался таким далёким.
***
Несколько дней спустя Эмма получила письмо из Лондона, которое доставило ей почти детскую радость. Издатель, ранее напечатавший два её очерка, предлагал выпустить отдельную книгу, в которую вошли бы уже опубликованные произведения и несколько новых рассказов. На обложке предполагалось указать её прежний литературный псевдоним — Эммет Хартли. За рукопись Эмме предлагали пятьдесят фунтов: половину суммы при заключении договора, а оставшуюся часть — после завершения работы. Окончательный вариант следовало представить к октябрю.
Эмма прочла письмо дважды, затем села за письменный стол и некоторое время смотрела на исписанный лист, словно боялась, что неверно поняла предложение. Собственная книга. Не отдельный очерк, напечатанный среди произведений других авторов, а целый том, на титульном листе которого будет стоять её литературное имя. Она вспомнила первые рассказы, которые когда-то прятала от домашних, опасаясь насмешек. Вспомнила отца, с неизменным удовольствием выслушивавшего самые невероятные её сочинения.
— Ах, папа, — прошептала она с улыбкой. — Как бы ты этому обрадовался!
Эмма улыбнулась сквозь слёзы и ещё раз перечитала письмо. Как же ей хотелось поделиться этой радостью с близкими! Когда в кабинет заглянула Марианна, она уже не смогла сдержать счастливой улыбки.
— Дорогая, ты как раз вовремя! Посмотри, что мне прислали из Лондона.
Миссис Лейси взяла письмо. По мере чтения её лицо преображалось, а дочитав последние строки, она изумлённо взглянула на сестру.
— Эмма! Неужели твою книгу действительно собираются напечатать?
— Представь себе! — рассмеялась та. — Хотя сперва мне придётся её закончить.
— Ах, дорогая моя, как же я за тебя рада!
Марианна крепко обняла сестру, и Эмма, всё ещё не оправившаяся от волнения, неожиданно для себя рассмеялась сквозь слёзы.
— Ты ведь согласишься?
— Непременно! Хотя до октября мне предстоит столько работы, что я уже начинаю сомневаться в собственном благоразумии.
— Полно, Эмма! Ты справишься. Я в этом совершенно уверена.
— Как приятно иметь сестру, которая верит в меня гораздо больше, чем я сама!
— А разве я когда-нибудь давала тебе повод сомневаться?
Обе рассмеялись.
Вечером Эмма показала письмо жениху. Пока полковник читал, она с нетерпением наблюдала за его лицом.
— Ну что скажете? — спросила она, едва он закончил.
Эдвард улыбнулся и взял её руку.
— Что я чрезвычайно горжусь вами, моя дорогая. Хотя, признаюсь, ничуть не удивлён.
Эмма смутилась, но от удовольствия не смогла удержаться от улыбки.
— Вы слишком добры ко мне.
— Нисколько. Я лишь надеюсь, что мне будет позволено прочесть книгу прежде остальных.
— Разумеется! Только предупреждаю: до октября мне придётся работать почти ежедневно. Боюсь, после свадьбы вы найдёте меня весьма невнимательной супругой.
— В таком случае мне остаётся позаботиться, чтобы вы хотя бы иногда вспоминали о своём муже.
Эмма рассмеялась и ласково сжала его пальцы.
— Поверьте, полковник, забыть о вас мне едва ли удастся, даже за самой увлекательной рукописью.
***
После проверки договора и небольшой переписки с издателем предполагаемый объём сборника удалось сократить, сохранив прежнее вознаграждение. Первые двадцать пять фунтов Эмма отложила для ноябрьского расчёта по закладной. Остальные рассчитывала получить после отправки рукописи.
В тот вечер она долго сидела за письменным столом, составляя окончательный перечень рассказов. Когда полковник подошёл попрощаться, хозяйка подняла на него глаза.
— Боюсь, мне предстоит провести несколько весьма беспокойных месяцев.
— В таком случае я постараюсь не отвлекать вас без необходимости.
Эмма улыбнулась.
— А если я сама захочу отвлечься?
— Тогда я с удовольствием проведу это время с вами, моя дорогая.
Она закрыла тетрадь.
— Пожалуй, начать можно уже сейчас.
Эдвард рассмеялся и придвинул кресло. Некоторое время они вместе обсуждали новую рукопись, а затем Эмма, отложив перо, просто сидела рядом с женихом, наслаждаясь редкой возможностью ни о чём не тревожиться. Впереди её ожидали свадьба, переезд, новая книга и множество забот. Но впервые за долгое время все эти перемены внушали ей не страх, а радостное нетерпение.
***
Венчание назначили на середину июня. К этому времени свадебное платье было готово, приглашения разосланы, а миссис Фостер, несмотря на неоднократные заверения племянницы, что всё уже устроено, продолжала находить новые обстоятельства, требующие её участия.
Марианна приехала из Бата вместе с Генри и детьми за несколько дней до торжества. Уже в первый вечер она пожелала осмотреть платье, украшения, приготовленные для церкви цветы и комнаты, где должны были разместиться гости.
— Дорогая, — не выдержала наконец Эмма, — если ты продолжишь с таким усердием проверять приготовления, я начну опасаться, что мы забыли устроить самую свадьбу.
— Ничего подобного! Я лишь хочу, чтобы всё прошло прекрасно.
— Для этого, полагаю, достаточно, чтобы викарий явился вовремя, а полковник не изменил своего намерения.
— Эмма!
— Впрочем, насчёт последнего я почти спокойна.
Миссис Лейси покачала головой, но рассмеялась.
…
Однако чем ближе становился назначенный день, тем заметнее менялось настроение самой невесты. Она по-прежнему шутила с братом, охотно обсуждала приготовления и старалась уделять время рукописи, но иногда внезапно замолкала, прислушиваясь к собственным мыслям. Ей предстояло покинуть дом, которым она управляла четыре года. Не навсегда — Хартвелл-Лодж оставался её собственностью, и она намеревалась часто приезжать сюда, — однако прежний порядок жизни неизбежно должен был измениться.
Эмма уже не будет каждое утро завтракать с тётушкой, проверять вместе с Греем хозяйственные счета и ложиться спать в той самой комнате, где когда-то мечтала о первом счастливом замужестве. Теперь у неё будет новый дом. И муж. При последней мысли она всякий раз невольно улыбалась.
***Хартвелл-Лодж, Хэмпшир. Середина июня 1816 года.
День свадьбы.
В день венчания Эмма проснулась раньше обычного, когда первые солнечные лучи едва начали проникать сквозь занавеси. Некоторое время она лежала с открытыми глазами, не спеша покидать постель. За окном раздавалось пение птиц, из сада доносился свежий утренний воздух, а внизу лишь изредка слышались шаги прислуги, занятой приготовлениями к предстоящему торжеству.
Накануне вечером молодая женщина опасалась, что от волнения не сможет уснуть. Однако теперь чувствовала себя вполне отдохнувшей — если не считать необыкновенного сердцебиения, которое начиналось всякий раз, когда она вспоминала о предстоящем дне.
Сегодня я выйду замуж. Эмма закрыла глаза. Сегодня вечером мы с Эдвардом будем дома. Вместе. При этой мысли ей захотелось рассмеяться от счастья. Она повернулась на бок, прижала ладонь к щеке и некоторое время лежала с улыбкой, которую никто не мог видеть.
Тридцать один год казался ей вполне достаточным возрастом для приобретения рассудительности. Она привыкла принимать решения, вести дела и не позволять чувствам вмешиваться в вопросы, требующие здравого смысла. Но едва ли благоразумие могло помочь женщине спокойно ожидать свадьбы с человеком, которого она любила всем сердцем.
Особенно если ещё совсем недавно она была убеждена, что никогда больше не решится выйти замуж. Впрочем, сегодня Эмма не желала предаваться воспоминаниям о Чарльзе Денби. Тот уже причинил ей достаточно горя, чтобы ещё и присутствовать в её мыслях в такое счастливое утро. За дверью послышался негромкий стук.
— Эмма, ты уже проснулась? — послышался за дверью знакомый голос.
— Да, дорогая. Входи.
Марианна появилась с небольшим подносом в руках. Её золотисто-рыжие волосы были небрежно собраны, а на лице сияла радостная улыбка.
— Я так и думала, что сегодня тебе не удастся долго проспать.
— Признаться, я проснулась ещё на рассвете, — улыбнулась Эмма. — И с тех пор только и делаю, что смотрю на часы.
— Неужели тебе так не терпится стать миссис Эшфорд?
— Ах, Марианна! — рассмеялась старшая сестра, слегка покраснев. — Разве ты сама не знаешь ответа?
— Знаю, дорогая, — с нежностью ответила миссис Лейси. — И не могу передать, как я за тебя счастлива.
Она поставила поднос на столик и присела рядом с сестрой, ласково взяв её за руку. Некоторое время сёстры обнимались, не произнося ни слова. Эмма чувствовала знакомый запах лавандовой воды, которой пользовалась младшая, и вдруг вспомнила, как много лет назад они точно так же сидели вместе по утрам, когда обе ещё жили с родителями.
— Ну вот, — негромко произнесла Марианна, отстраняясь. — Я обещала себе не плакать до венчания, а теперь уже начинаю сомневаться в собственной твёрдости.
— Дорогая, если ты расплачешься сейчас, я непременно последую твоему примеру.
— Тогда нам лучше немедленно выпить чаю.
Она подала сестре чашку и настойчиво предложила немного хлеба с маслом. Эмма послушно взяла ломтик, хотя аппетита почти не чувствовала.
— А дети? — спросила она.
— Эмили уже проснулась и успела дважды напомнить няне, что сегодня её тётушка выходит замуж. Артур ещё спит. Подозреваю, что весь смысл торжества он усмотрит в праздничных сладостях.
— В таком случае его можно назвать самым благоразумным из присутствующих.
Марианна рассмеялась. Они поговорили о цветах, о готовом платье и о том, успела ли миссис Фостер позавтракать прежде, чем взялась распоряжаться прислугой. Однако обе вскоре оставили эти предметы, слишком ничтожные в сравнении с тем, о чём им хотелось говорить.
— Ты очень волнуешься? — спросила младшая.
Эмма задумалась.
— Больше, чем ожидала.
— Но ведь не сомневаешься?
— Ни на мгновение!
Ответ прозвучал так горячо, что Марианна улыбнулась.
— Тогда отчего ты так встревожена?
Мисс Хартвелл посмотрела на чашку, которую держала обеими руками.
— Не знаю, сумею ли объяснить. Я очень счастлива, Марианна. Счастливее, чем когда-либо надеялась быть после всего, что случилось. Но стоит мне подумать, что сегодня я действительно стану женой Эдварда, как я начинаю волноваться ещё сильнее.
Она рассмеялась над собой.
— И мне становится стыдно собственной глупости.
— Если даже счастливая невеста не имеет права волноваться, я совершенно не понимаю, кому это право принадлежит.
Эмма улыбнулась. Марианна осторожно коснулась её руки.
— Ты помнишь, как мы в детстве рассуждали о наших будущих мужьях?
— Разумеется. Ты непременно желала выйти замуж за человека, у которого будет большая конюшня и который никогда не станет возражать против новых платьев.
Младшая сестра засмеялась.
— Неужели я была настолько расчётлива?
— Нисколько. Просто отличалась удивительной предусмотрительностью.
— А ты всегда говорила, что выйдешь замуж только по любви.
Эмма замолчала.
— Да, — произнесла она наконец. — Говорила.
Пять лет она любила Чарльза, верила его обещаниям и представляла будущую жизнь рядом с ним. После разрыва прежней помолвки само слово «доверие» долго казалось ей почти насмешкой. В те месяцы Эмма особенно боялась жалости окружающих. Она старалась выглядеть спокойной, занималась делами, принимала гостей, отвечала на вопросы с такой сдержанностью, что некоторые знакомые даже решили, будто произошедшее не слишком её огорчило. Марианна знала, как далеко это было от правды.
— Я ведь действительно думала, что больше никогда не выйду замуж, — призналась Эмма.
— Знаю, дорогая.
— Иногда мне казалось, что лучше прожить всю жизнь одной, чем снова пережить подобное разочарование.
Она помолчала, потом невольно улыбнулась.
— А теперь мне не терпится увидеть Эдварда. Представляешь, я с самого пробуждения то и дело смотрю на часы и всё думаю, как же медленно тянется время до венчания!
Миссис Лейси ласково сжала её пальцы.
— Как же я рада за тебя!
— И я сама рада. Только мне всё ещё трудно привыкнуть к тому, что это происходит со мной.
— Полковник любит тебя, Эмма.
— Да…
Она произнесла это почти шёпотом, но с улыбкой, от которой лицо её стало ещё счастливее.
— Знаешь, мне особенно дорого, что рядом с ним не нужно притворяться другой. Он знает, как я упряма, как иногда слишком много работаю, как не люблю уступать, если уверена в собственной правоте. И всё-таки хочет на мне жениться.
— Полагаю, он даже находит некоторые из этих качеств привлекательными.
— Боюсь, со временем ему придётся убедиться, что у них имеются существенные недостатки.
— И всё же я не сомневаюсь, что он будет тебя любить.
Эмма посмотрела на сестру.
— Мне хочется сделать его счастливым, Марианна. И не только сегодня, когда всё кажется таким прекрасным. Я хочу, чтобы ему было хорошо со мной и через десять лет, и через двадцать.
Голос её дрогнул.
— Наверное, именно поэтому я так волнуюсь. Я ещё никогда не хотела ничего с такой силой.
Марианна обняла её.
— Ах, дорогая моя…
Некоторое время они молчали. Потом Эмма тихо рассмеялась.
— Если мы сейчас обе расплачемся, горничная решит, что жених уже отказался от свадьбы.
— В таком случае нам действительно следует взять себя в руки.
Миссис Лейси вытерла глаза и встала.
— Допивай чай, дорогая. Я намерена лично проследить, чтобы ты явилась к алтарю в самом прекрасном виде.
— Какое счастье, что я могу положиться на тебя хотя бы в этом!
Когда пришла горничная, приготовления заняли всё внимание сестёр. Платье из светлого шёлка тёплого кремового оттенка было отделано тонким кружевом у ворота и на рукавах. Высокая талия и мягкие складки подчёркивали стройную фигуру невесты, а отсутствие излишних украшений придавало наряду ту простую элегантность, которую Эмма всегда предпочитала показной роскоши. Горничная аккуратно собрала золотисто-светлые волосы Эммы в изящную причёску, закрепив их шпильками, а несколько завитых прядей оставила обрамлять лицо. Марианна то и дело отступала на шаг, чтобы рассмотреть сестру.
— Повернись немного, дорогая.
Эмма послушно повернулась.
— Так?
— Да. Только позволь поправить кружево.
— Марианна, ты уже трижды его поправляла.
— Значит, в четвёртый раз оно непременно ляжет совершенно правильно.
Эмма рассмеялась. Однако, когда младшая достала из шкатулки небольшую старинную брошь, весёлое настроение уступило место другим чувствам. Украшение принадлежало их матери.
Мисс Хартвелл осторожно взяла его в руки. Она помнила, как мама надевала брошь по воскресеньям и в дни семейных праздников. В детстве дочери любили рассматривать камень в золотой оправе, а однажды даже поссорились из-за того, кому из них позволят примерить его первой.
— Помнишь, как мы спорили из-за неё? — спросила Марианна.
— Ещё бы! Ты тогда ужасно обиделась, когда мама разрешила мне примерить её первой.
Они улыбнулись. Но затем Эмма опустила глаза. Ей вдруг необыкновенно захотелось увидеть мать — услышать её голос, почувствовать ласковое прикосновение к волосам, посмотреть, как та с привычной тщательностью поправляет на дочери платье. Мама должна была быть здесь. Эмма провела пальцем по оправе броши.
— Как жаль, что она не видит меня сегодня.
Марианна не ответила сразу.
— Я тоже всё утро думаю о ней, — призналась она.
Молодая женщина посмотрела на сестру.
— Помнишь, как мама помогала тебе готовиться к свадьбе?
— Конечно.
— Ты тогда так волновалась, что никак не могла выбрать ленты. А она улыбалась и терпеливо ждала, пока ты переменишь своё мнение в десятый раз.
Миссис Лейси тихо рассмеялась.
— Боюсь, это весьма похоже на меня.
— И папа всё время посылал Уильяма наверх узнать, скоро ли вы будете готовы.
Обе улыбнулись воспоминанию. Потом Эмма почувствовала, как глаза наполняются слезами.
— Мне так хотелось бы, чтобы сегодня всё было так же. Чтобы папа ждал меня внизу, а мама помогала надеть платье…
Она замолчала. Марианна подошла ближе и осторожно обняла сестру за плечи.
— Ах, Эмма…
— Прости, дорогая. Я ведь обещала не плакать.
— И не должна сдерживаться ради меня.
Эмма повернулась и крепко обняла младшую. Некоторое время они стояли молча. Марианна гладила сестру по спине, а та, закрыв глаза, старалась успокоиться. Ей очень недоставало родителей. Однако вместе с грустью она испытывала глубокую благодарность за всё хорошее, что сохранилось в её жизни. У неё были Уильям и Марианна, добрая тётушка, дом, который она сумела сохранить, и человек, обещавший разделить с ней будущее.
— Какое счастье, что у меня есть ты, — прошептала Эмма.
Марианна чуть крепче обняла её.
— И всегда буду, дорогая.
Потом младшая отстранилась, вытерла глаза и с видом необыкновенной решительности взяла брошь.
— А теперь позволь мне её приколоть. Если мы будем продолжать в том же духе, у полковника появятся основания считать, что ты передумала выходить за него замуж.
Эмма рассмеялась сквозь слёзы.
— Не смей даже шутить об этом!
— Тогда стой спокойно.
Она приколола брошь к платью и поправила кружево. Мисс Хартвелл посмотрела в зеркало. Золотая оправа красиво выделялась на светлом шёлке. Она осторожно коснулась украшения, вспомнив мать уже с улыбкой.
— Очень красиво, — произнесла Марианна.
Невеста посмотрела на неё в отражении.
— Спасибо, дорогая.
И на этот раз ей удалось произнести слова без слёз.
…
Уильям ожидал сестру в холле, беседуя с миссис Фостер. Услышав шаги на лестнице, майор обернулся и невольно замолчал. Эмма медленно спускалась в светлом свадебном платье, осторожно придерживая подол. Следом шла Марианна, с довольной улыбкой любуясь старшей сестрой. Остановившись на последних ступенях, невеста подняла глаза на брата и смущённо улыбнулась. В её зелёных глазах светилась такая искренняя радость, что Уильям неожиданно почувствовал, как сильно растроган. Он привык видеть Эмму рассудительной и самостоятельной, порой слишком упрямой в своём желании обо всех заботиться. Но он также помнил, сколько горя ей пришлось пережить и как долго она отказывалась даже думать о новом замужестве.
Теперь же его сестра выходила за человека, которого искренне любила. Взгляд майора задержался на материнской броши, приколотой к платью. Как жаль, что родители не дожили до этого дня! Отец непременно гордился бы своей дочерью, а мать, пожалуй, не смогла бы сдержать слёз. Уильям тепло улыбнулся и шагнул навстречу Эмме.
— Уильям? — позвала она, заметив необычное молчание брата. — Неужели со мной что-нибудь не так?
Майор улыбнулся.
— Напротив, моя дорогая. Ты прекрасна.
Эмма смутилась. Он подошёл и осторожно взял её за руки.
— Готова?
— Да.
Затем она улыбнулась.
— Хотя, признаться, волнуюсь.
— Неужели? А я-то думал, что моя младшая сестра намерена явиться к алтарю с тем же спокойствием, с каким обыкновенно подписывает хозяйственные счета.
Эмма рассмеялась.
— Боюсь, жених представляет для меня гораздо больший интерес, чем все счета Хартвелл-Лоджа вместе взятые.
— Какое счастье для Эшфорда!
Брат ласково поцеловал её в лоб. Но, заметив материнскую брошь, стал серьёзнее.
— Ты надела мамино украшение.
— Да. Марианна принесла его утром.
Уильям осторожно коснулся её руки.
— Она очень любила эту брошь.
Эмма кивнула. На мгновение ей вновь захотелось расплакаться.
— Как бы мне хотелось, чтобы папа и мама были сейчас здесь…
Майор притянул её к себе.
— Знаю, дорогая.
Она положила голову ему на плечо.
— Папа непременно стал бы торопить всех, а потом сам задержал бы нас разговорами.
Уильям тихо рассмеялся.
— Разумеется. И обязательно сообщил бы каждому гостю, какая замечательная у него дочь.
— А ты, конечно, принялся бы перечислять мои недостатки.
— Лишь для соблюдения справедливости.
Эмма улыбнулась, но глаза её оставались влажными. Майор немного отстранился.
— Послушай, дорогая. Я уверен, что отец был бы счастлив за тебя. Он всегда желал тебе хорошего мужа, а Эдвард — человек, которому я могу доверить самое дорогое.
Она подняла глаза.
— Ты ведь правда одобряешь мой выбор?
Уильям посмотрел на неё с нежным удивлением.
— Неужели ты до сих пор сомневаешься?
— Нет. Просто мне очень важно это слышать.
Он крепче сжал её руки.
— Я рад, что ты выходишь за него замуж, Эмма. И ещё больше рад видеть, как ты счастлива рядом с ним.
На губах майора появилась улыбка.
— После всего, что тебе пришлось пережить, я не мог бы желать ничего лучшего.
Эмма крепко обняла брата.
— Как же я тебя люблю, Уильям!
— И я тебя, моя дорогая.
Он поцеловал её в висок. Некоторое время они стояли так, не спеша расставаться с последними минутами перед церемонией. Затем майор осторожно отстранился.
— Ну вот. А ведь я обещал себе не заставлять тебя плакать.
Эмма рассмеялась сквозь слёзы.
— Боюсь, с подобными намерениями тебе следовало вовсе не приходить на мою свадьбу.
— Тогда кто же проводил бы тебя к алтарю?
Она улыбнулась и вновь сжала его руку. Уильям предложил ей локоть.
— Пойдём, моя дорогая. Эдвард уже ждёт.
Эмма глубоко вдохнула. Сердце билось быстро, но теперь ей хотелось одного — поскорее увидеть жениха.
— Пойдём.
…
Когда они вошли в церковь, Эмма на мгновение замедлила шаг. На скамьях сидели родственники и несколько близких друзей. Миссис Пембертон находилась рядом с миссис Фостер; обе дамы заметно волновались, хотя старались сохранить подобающее случаю достоинство. Чуть дальше расположились Эллисоны, Генри и дети. Эмили в светлом праздничном платье смотрела на тётушку с таким восторгом, что едва удерживалась на месте. Маленький Артур, которому няня уже несколько раз напомнила о необходимости вести себя тихо, с большим интересом разглядывал цветы возле алтаря.
Но почти сразу Эмма перестала замечать окружающих. Впереди стоял Эдвард. В тёмном парадном сюртуке и светлом жилете, с аккуратно причёсанными каштановыми волосами, он выглядел необыкновенно красивым. Однако сильнее всего её тронуло выражение его лица.
Полковник, которого она привыкла видеть сдержанным даже в самых неприятных обстоятельствах, сейчас заметно волновался. Он стоял совершенно прямо, но пальцы одной руки были крепко сжаты, а взгляд то и дело обращался ко входу.
Когда у входа появилась невеста, Эдвард невольно подался вперёд и на мгновение забыл обо всех присутствующих. Под руку с Уильямом к алтарю шла Эмма — в изящном светлом платье, с золотистыми локонами, мягко обрамлявшими лицо. На груди поблёскивала небольшая брошь, а в зелёных глазах, устремлённых к нему, он заметил волнение, которое она безуспешно пыталась скрыть улыбкой.
Полковник и прежде находил её необыкновенно красивой, но сейчас не мог отвести взгляда. Ему вспомнился тот февральский день, когда он признался в любви и с замиранием сердца ожидал её ответа. Как сильно он тогда боялся услышать отказ! И вот теперь женщина, которую он любил больше всего на свете, шла к нему, чтобы стать его женой. Эдвард почувствовал, как от волнения сжалось горло. Ему хотелось самому подойти навстречу, взять её за руку, сказать, как она прекрасна и как счастлив он в эту минуту. Но он лишь улыбнулся — так открыто и нежно, что Эмма невольно ответила ему такой же счастливой улыбкой. Ещё несколько минут, моя дорогая. И мы станем мужем и женой.
Заметив, что невеста чуть крепче сжала руку брата, полковник понял, что она волнуется не меньше его самого. И от этого ему захотелось поскорее оказаться рядом с ней ещё сильнее.
— Всё хорошо, дорогая? — прошептал он.
Эмма кивнула.
— Да. Теперь да.
Они медленно направились к алтарю. С каждым шагом она всё яснее различала лицо жениха. Заметила, как тот глубоко вдохнул при её приближении, как на мгновение опустил глаза, словно стараясь справиться с волнением. Уильям остановился и осторожно передал руку сестры полковнику. Эдвард сжал её пальцы.
— Вы прекрасны, — произнёс он едва слышно.
Эмма смутилась, но не отвела взгляда.
— Благодарю вас.
Он улыбнулся, и она вдруг почувствовала полное спокойствие. Рядом был человек, которого она любила. Она не сомневалась в нём. И больше не боялась собственного счастья.
Викарий начал церемонию. Эмма внимательно слушала знакомые слова, стараясь не пропустить ни одного. Раньше ей уже доводилось присутствовать на свадьбах, однако теперь выражения, которые она прежде воспринимала лишь как часть церковного обряда, приобрели совсем иное значение. Она собиралась дать обещание, которое свяжет её с Эдвардом на всю оставшуюся жизнь. Полковник отвечал негромко, но отчётливо. Перед первыми словами он глубоко вдохнул, и молодая женщина заметила, как слегка напряглись его пальцы. Она подняла глаза. Он тоже волновался. Этот человек прошёл войну, пережил ранения и немало тяжёлых испытаний, но теперь, стоя рядом с нею, испытывал почти такое же сильное волнение. И от этого открытия Эмма почувствовала особенную нежность.
Когда настала её очередь, голос сначала прозвучал тише, чем она ожидала. Однако стоило взглянуть на жениха, как она справилась с собой. Она произносила брачный обет, думая не о присутствующих и не о том, как выглядит со стороны. Перед ней был человек, которого она любила. Она знала его достоинства и недостатки, привычки и слабости. Знала, как тяжело он переносит дни, когда старая рана не позволяет свободно двигаться, как неохотно говорит о пережитой войне и как иногда предпочитает скрывать собственную тревогу, чтобы не беспокоить близких. Но помнила и его внимательные письма, долгие разговоры о книгах, искреннюю радость при известиях о её литературных успехах. Помнила, как он однажды взял её руку, когда она заговорила об отце, и просто остался рядом, не пытаясь утешать словами, которые не могли ничего изменить. И как в день когда делал предложение смотрел на неё, ожидая ответа, от которого зависело их общее счастье. Я хочу быть рядом с ним. Всегда.
Когда Эдвард надел ей обручальное кольцо, пальцы Эммы невольно задрожали. Она посмотрела на тонкий золотой ободок. Теперь я его жена. От этой мысли у неё перехватило дыхание. Она подняла глаза на мужа. Он смотрел на неё с такой нежностью, что она едва удержалась от слёз. Эдвард осторожно сжал её руку, и Эмма ответила тем же.
…
Когда церемония завершилась, ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать: всё действительно произошло. Они поженились. Полковник повернулся к ней и улыбнулся.
— Миссис Эшфорд, — с нежной улыбкой произнёс он, когда церемония завершилась.
Эмма подняла на мужа счастливые, чуть влажные глаза.
— Как непривычно слышать это, Эдвард… До сих пор не могу поверить, что мы наконец поженились.
— А я столько времени мечтал назвать вас своей женой, — тихо ответил полковник, ласково сжимая её руку.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— И я так счастлива, что теперь могу назвать вас своим мужем.
Эдвард поднёс её пальцы к губам. В его взгляде было столько любви, что Эмме вновь захотелось обнять его, совершенно позабыв о присутствующих. Блондинка смотрела на мужа, чувствуя, что ещё немного — и она забудет о присутствии родственников, гостей и самого викария. Ей хотелось обнять его, прижаться к нему и наконец сказать вслух всё, для чего до сих пор не находилось слов. Но пока она лишь улыбнулась сквозь слёзы. И по тому, как Эдвард смотрел на неё, поняла, что он испытывает почти то же самое.
…
В Хартвелл-Лодже всё было приготовлено к свадебному завтраку. Гости собрались в большой столовой, где на столе стояли цветы, а слуги заканчивали расставлять блюда. Миссис Фостер с самого утра прилагала героические усилия, чтобы не вмешиваться в обязанности экономки, однако к возвращению молодожёнов успела не менее трёх раз осведомиться, достаточно ли приборов и не следует ли принести дополнительные стулья. Уильям, заметив очередную попытку тётушки дать распоряжение, решительно предложил ей руку.
— Дорогая тётушка, позвольте напомнить, что сегодня вы должны радоваться свадьбе Эммы, а не проверять работу прислуги.
— Но, Уильям, я только хотела убедиться…
— Уверяю вас, всё устроено превосходно. Даже если какая-нибудь ложка окажется не на своём месте, полагаю, брак моей сестры от этого нисколько не пострадает.
Миссис Фостер укоризненно посмотрела на племянника, но всё-таки рассмеялась.
— Ты совершенно неисправим.
— Я слышу это с детства, — с удовольствием согласился майор.
Эмма улыбнулась, наблюдая за ними. Ей было приятно, что родные сохраняют привычную непринуждённость. Никто не пытался вести себя необыкновенно торжественно лишь потому, что она стала замужней дамой. Впрочем, последнюю мысль ей самой ещё предстояло усвоить.
Когда все заняли места, Эмма осторожно поправила платье и села рядом с мужем. Эдвард наклонился к ней.
— Вы не слишком устали, моя дорогая?
Она улыбнулась.
— Немного. Но, признаюсь, сейчас я едва замечаю усталость.
— Надеюсь, вам понравилась церемония?
Эмма посмотрела на него с притворным удивлением.
— Полковник! Неужели вы сомневаетесь?
— Нисколько. Просто хотел услышать ваше мнение.
Она рассмеялась, затем немного помолчала.
— Мне было очень хорошо рядом с вами, — сказала она тише. — Особенно когда вы взяли меня за руку.
Эдвард посмотрел на неё с такой нежностью, что молодая женщина почувствовала знакомое смущение.
— Я боялся, что вы заметите, как сильно я волнуюсь.
— Заметила.
Он улыбнулся.
— И что же вы подумали?
— Что мне вовсе не следует стыдиться собственного волнения.
Полковник тихо рассмеялся. Эмма опустила взгляд на обручальное кольцо.
— А ещё, — добавила она, — я всё никак не могу привыкнуть, что теперь у меня ваша фамилия.
— Надеюсь, она вам нравится?
— Чрезвычайно. Но боюсь, если кто-нибудь сейчас обратится ко мне как к миссис Эшфорд, я прежде всего посмотрю на вашу тётушку.
Эдвард рассмеялся.
— В таком случае мне придётся первое время напоминать вам, к кому обращаются.
— Как предусмотрительно с вашей стороны!
Он чуть наклонился ближе.
— Должен признаться, мне самому ещё непривычно называть вас женой.
Эмма подняла глаза.
— Правда?
— Да. Хотя это доставляет мне огромное удовольствие.
От этих слов она смутилась ещё сильнее. К счастью, Марианна, сидевшая неподалёку, решила вмешаться прежде, чем сестра окончательно лишится способности поддерживать разговор.
— Эмма, прошу прощения, но я никак не могу перестать улыбаться, глядя на тебя.
Новобрачная повернулась к ней.
— Дорогая, в таком случае к вечеру у тебя непременно заболят щёки.
— И нисколько об этом не пожалею!
Марианна посмотрела на полковника.
— Надеюсь, вы позволите мне иногда навещать сестру без предварительного приглашения?
— Буду только рад, миссис Лейси.
— Прекрасно. Потому что я намерена приезжать весьма часто.
— Марианна! — рассмеялась Эмма.
— Что такое? Неужели ты рассчитывала избавиться от меня после свадьбы?
— Разумеется, нет. Но могла бы позволить нам хотя бы несколько дней привыкнуть к собственному счастью.
Младшая сестра улыбнулась с самым невинным выражением лица.
— В таком случае предоставлю вам целую неделю.
— Какое великодушие!
Уильям, услышав последние слова, немедленно вмешался:
— Прошу не забывать и обо мне. Я, разумеется, не стану навещать молодых ежедневно, однако рассчитываю по-прежнему пользоваться расположением собственной сестры.
— Если будешь вести себя прилично, — ответила Эмма.
— Вот видишь, Эшфорд? Я предупреждал тебя. Даже замужество не избавило её от привычки распоряжаться старшим братом.
— Уильям, — заметила молодая жена, — если ты продолжишь, я непременно расскажу твоему новому родственнику несколько историй из твоего детства.
— Боюсь, мне придётся признать поражение, — с достоинством ответил майор. — У неё имеется слишком много опасных сведений.
Общество рассмеялось. Эмма тоже улыбалась. Она чувствовала, как постепенно уходит утреннее напряжение, уступая место спокойной, глубокой радости. Здесь были все, кого она любила. А рядом сидел Эдвард. Когда подали вино, Уильям поднялся с бокалом.
— Друзья мои, позвольте мне сказать несколько слов.
Эмма повернулась к нему.
— Только, пожалуйста, не слишком много, — попросила она с улыбкой. — Я прекрасно помню твои рождественские речи.
— Дорогая сестра, неужели даже сегодня ты не можешь позволить мне закончить предложение?
— Боюсь, это выше моих сил.
Майор улыбнулся, однако в следующую минуту выражение его лица стало серьёзнее.
— Я хотел бы выпить за Эмму и Эдварда.
Он посмотрел на молодожёнов.
— Я не стану произносить долгую речь. Моя сестра уже успела предупредить меня об этом, а потому мне остаётся лишь пожелать им обоим счастья.
Среди гостей послышались одобрительные замечания. Уильям немного помолчал.
— Но кое-что я всё-таки хочу добавить.
Эмма заметила, как изменился его голос.
— После смерти нашего отца Эмма приняла на себя немало забот. И хотя она никогда не считала это чем-то обременительным, мы все знаем, сколько она сделала для семьи.
Она опустила глаза. Майор продолжил:
— Сегодня я счастлив видеть её рядом с человеком, которого она любит. И ещё более счастлив знать, что этот человек достоин её доверия.
Эдвард поднял глаза на нового родственника. Уильям улыбнулся ему.
— Я хорошо знаю тебя, друг мой. И потому от всего сердца рад, что теперь могу называть тебя братом.
Полковник заметно растрогался. Эмма почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы.
— Пусть вам никогда не придётся сожалеть о сегодняшнем дне, — закончил майор. — А если судьба приготовит испытания, пусть у вас всегда хватает любви и терпения пройти через них вместе.
Он поднял бокал.
— За Эмму и Эдварда!
Гости присоединились к тосту. Молодая жена уже не пыталась скрыть слёз. Она смотрела на старшего брата и думала о том, как много он значил для неё всю жизнь. Уильям заменил ей отца в этот день. Проводил к алтарю, передал её руку жениху, а теперь с такой сердечностью поздравлял их обоих. Ей хотелось подойти и обнять его. Эдвард осторожно сжал её руку под столом. Эмма повернулась к мужу. Он смотрел на неё с нежностью, но и его глаза были немного влажными.
— Благодарю тебя, Уильям, — произнёс полковник. — За твои слова и за доверие. Для меня большая честь стать частью вашей семьи.
Майор улыбнулся.
— Надеюсь, ты не пожалеешь об этом, Эшфорд. Мы, признаться, не всегда отличаемся кротостью характеров.
— Я уже успел это заметить.
Эмма тихо рассмеялась.
— Полковник, вы ведь не собираетесь поддерживать все обвинения моего брата?
— Ни в коем случае, моя дорогая.
Он поднёс её руку к губам.
— Я нахожу ваш характер чрезвычайно привлекательным.
— Вот видишь, Уильям? — заметила она с торжеством.
Майор покачал головой.
— Боюсь, друг мой, тебе уже ничем не помочь.
Гости рассмеялись. Эмма улыбалась сквозь слёзы. Ей казалось, что этот день уже подарил ей столько счастливых мгновений, что она едва успевает их запоминать.
После завтрака гости перешли в гостиную. Миссис Пембертон тепло поздравила новую племянницу, а миссис Фостер, которая успела в очередной раз осведомиться о предстоящем отъезде, была наконец приглашена присесть и отдохнуть. Эмили некоторое время наблюдала за взрослыми, затем подошла к молодожёнам, пряча за спиной большой лист бумаги.
— Тётя Эмма, дядя Эдвард, у меня для вас подарок!
Миссис Эшфорд улыбнулась.
— Какой сюрприз, дорогая! Покажешь?
Девочка торжественно протянула рисунок. На нём был изображён большой дом с множеством окон, возле которого стояли мужчина и женщина. Дама была нарисована в светлом платье, джентльмен — в тёмном сюртуке. Чуть поодаль разместились остальные родственники, включая миссис Фостер, Уильяма, родителей Эмили и маленького Артура. Эмма осторожно взяла рисунок.
— Как красиво, милая!
Девочка довольно улыбнулась.
— Это вы. А здесь мы все приехали к вам в гости.
Полковник наклонился, чтобы лучше рассмотреть изображение.
— Очень похоже, мисс Эмили. А кто стоит возле дерева?
— Дядя Уильям. Он держит Артура, потому что тот убежал бы.
Эдвард рассмеялся.
— Весьма предусмотрительно с вашей стороны.
— А вы повесите рисунок у себя? — спросила девочка.
Эмма посмотрела на мужа.
— Что скажете, полковник?
— Полагаю, для такого прекрасного подарка непременно найдётся подходящее место.
— В гостиной? — уточнила Эмили.
— А может быть, в моей комнате возле библиотеки? — предложила тётушка. — Тогда я смогу видеть его каждый день, когда буду писать.
Девочка подумала и кивнула.
— Хорошо. Только ты ведь будешь приезжать к нам?
Эмма почувствовала неожиданную нежность. Она поставила рисунок на столик и присела перед племянницей.
— Разумеется, дорогая. И вы будете приезжать к нам.
— Часто?
— Очень часто.
Эмили обняла её за шею.
— Я рада, что ты вышла замуж. Но ты ведь всё равно останешься моей тётей Эммой?
От этого вопроса у молодой женщины сжалось сердце. Она крепко обняла девочку.
— Конечно, милая.
Эмили довольно улыбнулась и поцеловала её в щёку. Полковник наблюдал за ними с заметной нежностью. Когда Эмма поднялась, он осторожно коснулся её руки. Она ответила улыбкой и на мгновение задержала пальцы в его ладони. В этот момент к ним подошёл Артур. Мальчик крепко держал под мышкой любимого деревянного коня.
— Дядя Эдвад! — позвал он.
Полковник присел перед ним.
— Что такое, дружок?
Малыш протянул игрушку.
— На!
Эдвард принял коня.
— Благодарю. Ты хочешь, чтобы я посмотрел?
Артур энергично закивал. Полковник внимательно рассмотрел деревянную фигурку.
— Какой красивый конь.
— Мой! — с гордостью сообщил мальчик.
— Разумеется.
Артур немного подумал, затем забрал игрушку и крепко прижал её к груди.
— Пойдём! — предложил он, потянув гостя за руку.
Марианна, заметив происходящее, поспешила вмешаться.
— Артур, дорогой, позволь дяде Эдварду немного побыть с тётей Эммой.
Малыш посмотрел на мать, потом на полковника.
— Потом?
Эдвард улыбнулся.
— Непременно, дружок.
Артур удовлетворённо кивнул и отправился к Уильяму, который уже протягивал к нему руки.
— Ну что, молодой человек, — обратился майор к племяннику, — покажешь мне своего коня?
Мальчик немедленно забрался к нему на колени. Эмма рассмеялась, наблюдая за ними. Она с нежностью смотрела на мужа, который так естественно нашёл своё место среди её родных. Ничто в его обращении с детьми не казалось наигранным. Он разговаривал с ними так же внимательно, как со взрослыми, и не находил унизительным присесть на ковёр ради маленького мальчика, которому хотелось показать любимую игрушку. Ей невольно представилось, как однажды Эдвард станет держать на руках их собственного ребёнка. От этой мысли она неожиданно смутилась. Нашего ребёнка… Когда-то она мечтала о семье, но после разрыва с Чарльзом старалась не думать о том, чего, как ей казалось, уже никогда не будет. Теперь прежние желания возвращались, вызывая не горечь, а радостную надежду.
— О чём вы задумались, моя дорогая?
Эмма подняла глаза. Эдвард стоял рядом и смотрел на неё с улыбкой.
— Ни о чём особенном, — ответила она, немного смущаясь.
Он приподнял брови.
— Неужели?
Она рассмеялась.
— Хорошо. Признаюсь, мысли мои были чрезвычайно приятными.
— В таком случае надеюсь, что когда-нибудь вы со мной ими поделитесь.
Эмма посмотрела ему в глаза.
— Непременно.
Он взял её руку. Она с нежностью сжала его пальцы.
— Я так вас люблю, Эдвард, — произнесла она совсем тихо.
На мгновение полковник перестал улыбаться. В его взгляде появилось выражение такой искренней нежности, что у Эммы снова участилось сердцебиение.
— А я вас люблю сильнее, моя дорогая.
Он осторожно поднёс её руку к губам. Молодая жена смущённо улыбнулась. Ей хотелось обнять его, прижаться щекой к его плечу и остаться так хотя бы на несколько минут. Но рядом находились гости, миссис Фостер приглашала всех к чаю, а Уильям уже затеял очередную шутливую беседу с Марианной. Эдвард, кажется, прекрасно понял её желание. Он наклонился ближе.
— Вы не слишком устали?
— Немного.
— В таком случае надеюсь, что наши родственники вскоре проявят милосердие.
Эмма рассмеялась.
— Полковник! Неужели вы уже желаете избавиться от гостей?
— Нисколько. Но должен признаться, что весьма хотел бы провести некоторое время наедине со своей женой.
Она почувствовала, как к щекам приливает краска.
— В таком случае, — ответила она негромко, — я разделяю ваше желание.
Эдвард чуть крепче сжал её пальцы. И хотя до отъезда оставалось ещё немало поздравлений и прощаний, Эмма уже с особенным нетерпением ждала минуты, когда они наконец окажутся вдвоём.
Когда пришло время уезжать, Эмма простилась с родными. Миссис Фостер долго не выпускала её из объятий, хотя обе прекрасно знали, что Эшфорд-Парк находится достаточно близко для частых визитов.
— Непременно приезжай, дорогая, — повторяла вдова. — И пиши, если тебе что-нибудь понадобится.
— Разумеется, тётушка. Но ведь мы увидимся уже в воскресенье.
— Знаю, знаю.
Она всё-таки ещё раз поцеловала племянницу. Марианна обняла сестру следом.
— Обещай, что позволишь мне приехать посмотреть твои комнаты.
— Дорогая, ты ведь уже бывала в Эшфорд-Парке.
— Но прежде он не был твоим домом!
Эмма улыбнулась и крепче обняла младшую.
— Приезжай, когда пожелаешь.
— И ты обязательно навещай нас.
— Разумеется.
Они ещё немного постояли рядом, затем Марианна осторожно поправила накидку сестры. Та улыбнулась сквозь слёзы. Уильям ожидал возле экипажа. Когда Эмма подошла, он ласково взял её за руки.
— Ну что, миссис Эшфорд? Готова?
Она рассмеялась.
— Признаться, Уильям, я ещё не совсем привыкла к своей новой фамилии, — с улыбкой ответила Эмма.
Он поцеловал сестру в лоб.
— Будь счастлива, Эмма.
Она подняла на него глаза.
— Спасибо, Уильям.
Майор улыбнулся.
— И не забывай навещать своего старшего брата. Понимаю, что теперь у тебя будет собственная семья и немало новых забот, но надеюсь, ты всё же будешь иногда приезжать ко мне.
Эмма рассмеялась сквозь слёзы и крепко обняла его.
— Ты неисправим!
— Зато весьма предан своей сестре.
Он немного отстранился и с нежностью посмотрел на неё.
— Прощай, дорогая. До воскресенья.
Эмма ещё раз оглядела Хартвелл-Лодж. В этом доме прошло её детство, здесь она пережила первые сильные чувства, потеряла родителей и научилась жить без их помощи. Здесь были комнаты, в которых хранилось столько дорогих воспоминаний, что она не смогла бы перечислить их все. Но теперь, прощаясь с домом, молодая женщина не испытывала прежней тревоги. Поместье оставалось её собственностью. Родные жили неподалёку, и она могла приезжать сюда так часто, как пожелает. А рядом ожидал Эдвард. Полковник помог жене сесть в экипаж и устроился возле неё.
…
Когда лошади тронулись, Эмма помахала родным. Уильям поднял руку в ответ, Марианна обняла дочь за плечи, а миссис Фостер ещё некоторое время стояла у крыльца. Лишь когда экипаж свернул с подъездной дороги, молодая жена откинулась на сиденье.
Некоторое время супруги молчали. Затем Эмма медленно сняла перчатку и положила ладонь в раскрытую руку мужа. Эдвард переплёл их пальцы. Она посмотрела на золотое кольцо и улыбнулась.
— Неужели мы действительно поженились?
Полковник рассмеялся.
— У меня есть весьма убедительные основания так полагать.
— Какие же?
— Свидетельство викария, поздравления родственников и, наконец, ваше кольцо. Полагаю, всего этого достаточно.
Эмма тихо засмеялась и немного придвинулась к нему.
— А мне кажется, я поверю окончательно только тогда, когда мы приедем домой.
Эдвард улыбнулся.
— В таком случае нам осталось совсем немного подождать.
Она посмотрела ему в глаза.
— Знаешь…
И внезапно смутилась. Полковник нежно улыбнулся.
— Что, моя дорогая?
Она впервые обратилась к нему на «ты». Всего одно маленькое слово, но в нём неожиданно оказалось столько близости, что молодая женщина не сразу решилась продолжить.
— Я весь день хотела остаться с тобой наедине.
Эдвард осторожно коснулся её щеки.
— И я, Эмма.
Она улыбнулась, чувствуя, как к лицу приливает тепло.
— Я боялась сказать что-нибудь не так во время церемонии.
— Ты была прекрасна.
— А ты выглядел таким спокойным!
Полковник тихо рассмеялся.
— Боюсь, это впечатление было весьма обманчивым.
Она удивлённо посмотрела на него.
— Ты тоже волновался?
— Чрезвычайно.
— Но почему?
Он нежно погладил её пальцы.
— Потому что мне предстояло жениться на женщине, которую я люблю больше всего на свете.
Эмма почувствовала, как глаза наполняются слезами.
— Эдвард…
— Только не плачь, моя дорогая. Когда я увидел тебя в свадебном платье, мне и самому стоило немалых усилий сдержать слёзы.
Она рассмеялась сквозь слёзы. Потом сама обняла мужа за шею и поцеловала. На этот раз им не нужно было опасаться любопытных взглядов гостей. Эдвард осторожно привлёк её к себе, и Эмма с удовольствием прижалась ближе, чувствуя, как он обнимает её за талию. Когда они наконец отстранились, молодая женщина положила голову ему на плечо.
— Я люблю тебя, — произнесла она.
Эдвард поцеловал её в волосы.
— И я тебя люблю, душа моя.
До Эшфорд-Парка оставалось ещё несколько миль, и Эмма впервые за долгое время совсем не торопилась куда-либо приехать.
…
В Эшфорд-Парке молодожёнов встретили дворецкий и экономка, которым Эдвард заранее поручил приготовить комнаты к приезду новой хозяйки. Эмма, ещё утром испытывавшая некоторое беспокойство при мысли о встрече с прислугой, теперь с удивлением обнаружила, что вовсе не боится предстоящих перемен. Рядом был муж, и его спокойная уверенность помогала ей чувствовать себя свободнее.
После короткого приветствия Эдвард предложил показать, как устроили её рабочую комнату.
Она последовала за ним по коридору, стараясь не выдать нетерпения. Ещё до свадьбы полковник позволил ей выбрать помещение возле библиотеки, где она могла бы заниматься литературой. Однако с тех пор молодая женщина там не бывала.
Когда муж открыл дверь, Эмма остановилась на пороге. Возле окна стоял её письменный стол. На полках были расставлены привезённые книги, в кресле лежала знакомая подушка, а рядом с чернильницей находились несколько тетрадей. Она медленно вошла в комнату. Здесь было всё, о чём она просила, вплоть до старой деревянной подставки для чтения, прежде принадлежавшей её отцу. Эмма остановилась возле стола и осторожно коснулась знакомого дерева.
— Ты даже её велел перевезти…
Эдвард подошёл ближе.
— Ты ведь говорила, что хотела бы поставить её здесь.
Она повернулась к мужу.
— Я не думала, что ты запомнишь.
— Ты ведь говорила, как дорога тебе эта вещь, — с нежностью ответил Эдвард. — Разве я мог об этом забыть?
Эмма улыбнулась, однако вскоре почувствовала, как волнение вновь подступает к горлу. Её книги, рукописи, вещи, дорогие ещё с детства, находились теперь в доме мужа. И Эдвард не просто разрешил ей сохранить привычные занятия — он сам позаботился о том, чтобы у неё было всё необходимое для работы.
— Тебе нравится? — спросил он.
Эмма кивнула.
— Очень.
Она некоторое время смотрела на него, а затем сама подошла и обняла за шею.
— Как же я тебя люблю!
Эдвард ответил на объятие, осторожно привлекая жену ближе.
— И я тебя люблю, моя милая.
Она прижалась щекой к его плечу.
— Знаешь, я ведь долго боялась замужества. Даже когда полюбила тебя, мне иногда казалось, что придётся отказаться от привычной жизни. Что я больше не смогу распоряжаться собственным временем, заниматься поместьем, писать…
Эмма немного отстранилась и улыбнулась.
— А теперь всё, что я люблю, по-прежнему со мной. И ты тоже.
Полковник нежно убрал светлую прядь с её щеки.
— Мне хотелось жениться на тебе, Эмма. Не на женщине, которую пришлось бы сначала изменить по своему вкусу.
Она тихо рассмеялась.
— Какое счастье! Боюсь, подобная задача оказалась бы чрезвычайно трудной.
Эмма поднялась на цыпочки и поцеловала его. Муж обнял её крепче. Некоторое время они стояли возле письменного стола, совершенно забыв о книгах, предстоящем ужине и том, что прислуга уже наверняка ожидает распоряжений новой хозяйки.
Позднее, когда супруги остались вдвоём в гостиной, Эмма сняла материнскую брошь и бережно положила её в футляр. Эдвард устроился рядом с ней на диване. Она посмотрела на его лицо, на чуть растрепавшиеся каштановые волосы, на усталую, но счастливую улыбку.
— Ты очень устал?
— Немного. А ты?
— Я тоже.
Она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо.
— Но мне совершенно не хочется ложиться спать. Кажется, я ещё не успела насладиться тем, что мы наконец одни.
Эдвард тихо рассмеялся и обнял её. Некоторое время они вспоминали прошедший день: серьёзность Эмили во время церемонии, восторг Марианны, трогательную речь Уильяма. Потом Эмма замолчала. На пальце поблёскивало тонкое золотое кольцо. Она невольно повернула его, словно всё ещё проверяла, действительно ли оно принадлежит ей.
— Непривычно? — спросил муж.
Она кивнула.
— Да.
Эмма подняла на него глаза.
— Знаешь, мне всё ещё кажется, что скоро тебе придётся уехать. Что мы попрощаемся, а я останусь ждать следующего визита.
Эдвард осторожно обнял её обеими руками.
— Теперь мне больше не нужно уезжать от тебя, моя дорогая.
Она улыбнулась и прижалась к нему.
— Я знаю. Но как же приятно услышать это ещё раз!
Полковник поцеловал её в висок. Эмма подняла лицо и сама потянулась навстречу следующему поцелую. Ей хотелось ещё многое рассказать мужу — о том, как волновалась утром, как плакала в объятиях Уильяма, как боялась забыть слова перед алтарём. Однако постепенно она поняла, что сегодня совсем не обязательно рассказывать обо всём. У них впереди было столько вечеров. И эта мысль доставила ей особенное счастье.
***
Первые недели супружеской жизни принесли Эмме немало маленьких открытий. Она, например, узнала, что Эдвард предпочитает читать письма до завтрака, что по утрам бывает значительно молчаливее, чем вечером, и что, несмотря на привычную аккуратность, способен оставить недочитанную книгу в самом неожиданном месте. Полковник, со своей стороны, обнаружил, что его жена может совершенно забыть о времени, если занимается трудной сценой нового рассказа.
Однажды утром он заглянул в её кабинет и застал Эмму склонившейся над рукописью.
— Моя дорогая, вы намерены сегодня завтракать?
Она подняла голову.
— Разумеется. Который час?
— Почти десять.
Эмма удивлённо взглянула на часы.
— Неужели? Я совсем потеряла счёт времени!
Эдвард улыбнулся.
— Я уже начал подозревать, что твои герои сегодня интересуют тебя гораздо больше собственного мужа.
Она рассмеялась.
— Я собиралась закончить всего один абзац, — призналась Эмма, закрывая тетрадь. — Но, кажется, немного увлеклась.
— Немного? — с улыбкой переспросил Эдвард. — Я уже успел позавтракать и начал опасаться, что не увижу тебя до самого обеда.
— Ах, дорогой, прости! Просто мне так хочется закончить книгу вовремя.
— Я понимаю, моя дорогая. Но надеюсь, ты всё же будешь иногда находить время для своего мужа?
Эмма ласково улыбнулась, подошла к нему и поцеловала в щёку.
— Для тебя, Эдвард, у меня всегда найдётся время. Даже если ради этого придётся оставить самый интересный рассказ незаконченным.
Она подошла к мужу и поцеловала его в щёку.
— Впредь постараюсь быть внимательнее.
Впрочем, вскоре выяснилось, что забывчивость не является исключительной особенностью миссис Эшфорд. Сам полковник однажды настолько увлёкся хозяйственными бумагами, что пропустил обещанную прогулку, и жена с удовольствием воспользовалась возможностью напомнить ему собственные наставления.
Эти небольшие разногласия редко приводили к чему-либо серьёзному. Оба постепенно привыкали к привычкам друг друга и учились уступать там, где прежде не видели необходимости считаться с чужим мнением.
***
В дождливые дни у Эдварда сильнее болела раненая нога. Эмма замечала это по тому, как осторожно он поднимался из кресла или как медленно шёл по лестнице.
Однажды во время прогулки она предложила вернуться домой, хотя муж уверял, что вполне способен идти дальше.
— Эдвард, пожалуйста, не упрямься.
Он посмотрел на неё.
— Я всего лишь хотел пройтись с тобой подольше.
— А я хотела бы провести с тобой весь вечер, не наблюдая, как ты мучаешься от боли.
Полковник немного помолчал.
— Боюсь, ты права.
— Как приятно, что ты наконец это признал!
Он улыбнулся, и супруги повернули к дому.
…
Позднее Эмма читала мужу новый рассказ, устроившись в кресле возле камина. Время от времени она поднимала глаза, ожидая его замечаний. Эдвард слушал внимательно и не боялся спорить, когда находил поступки героев недостаточно убедительными. Ей нравились такие вечера.
Когда-то она полагала, что самым прекрасным в любви непременно должны быть признания, долгожданные встречи и поцелуи при расставании. Теперь же обнаружила, что ничуть не меньшее удовольствие доставляют обыкновенные дни, проведённые вместе. Особенно те, когда после ужина можно было просто сесть рядом с мужем, положить голову ему на плечо и не думать о том, через сколько минут придётся проститься.
***
В августе супруги собирались в Лондон. Издатель пожелал встретиться с автором Эмметом Хартли, чью настоящую личность теперь знал, и обсудить окончательный состав сборника. Встречу назначили на понедельник, а выехать из Эшфорд-Парка предполагалось в четверг.
Эмма готовилась к поездке с необыкновенным усердием. Она перечитала рукопись, составила перечень спорных мест и даже несколько раз мысленно возразила редактору по вопросам, которых тот ещё не успел задать.
…
Накануне отъезда Эмма заметила за завтраком, что муж выглядит утомлённым. Ночью он почти не спал из-за боли в раненой ноге, а утром передвигался с заметным трудом.
— Тебе следовало разбудить меня, дорогой, — с беспокойством произнесла она. — Я бы хотя бы побыла рядом.
— И лишил бы сна ещё и тебя? Нет, Эмма. — Полковник попытался улыбнуться, но почти сразу поморщился. — Боюсь, завтра мы не сможем выехать. Придётся отложить поездку.
Молодая женщина опустила чашку.
— Но встреча с издателем назначена на понедельник.
— Напишем ему. Полагаю, несколько дней ничего не изменят.
Эмма невольно нахмурилась. Она искренне тревожилась о здоровье мужа, однако та лёгкость, с которой он предложил отказаться от столь важной для неё встречи, неприятно задела её.
— Для меня изменят, Эдвард. Я столько времени к ней готовилась.
— А я, дорогая, едва могу ходить, — ответил он с непривычной резкостью. — Неужели ты предлагаешь отправиться в дорогу в таком состоянии?
— Разумеется, нет! Как ты мог такое подумать? — Она с обидой посмотрела на него. — Я могу поехать с тётушкой. Мне вовсе не хочется заставлять тебя страдать.
Полковник помрачнел.
— Значит, ты готова отправиться без меня?
— Если другого выхода не будет, да. Хотя мне очень хотелось, чтобы мы поехали вместе.
— Вижу, ты уже всё решила.
— Я ничего не решала! — Эмма почувствовала, как от несправедливости его слов к глазам подступают слёзы. — Я только пытаюсь найти выход. Почему ты даже не хочешь его обсудить?
— Потому что мне неприятно сознавать, что моя жена готова уехать, когда я едва способен подняться с кресла!
Она побледнела.
— Ты прекрасно знаешь, что я никогда не оставила бы тебя без необходимой заботы. Неужели ты действительно считаешь меня настолько бессердечной?
Эдвард отвёл взгляд. В глубине души он понимал, что обижает её незаслуженно. Но боль, бессонная ночь и досада оттого, что старая рана вновь нарушила его планы, лишили его обычного терпения.
— Я этого не говорил.
— Но именно это ты мне сейчас дал понять.
Она на мгновение умолкла, стараясь справиться с волнением.
— Я думала, ты понимаешь, как много значит для меня эта книга.
Полковник поднял глаза.
— Эмма, я всегда поддерживал твою работу.
— Знаю. Потому мне и больно слышать, что встречу можно просто отменить, даже не попытавшись найти другое решение.
Он устало откинулся на спинку кресла.
— Поступай, как считаешь нужным.
Эмма посмотрела на мужа, с трудом скрывая обиду.
— Мне хотелось не твоего разрешения, Эдвард. Мне хотелось, чтобы мы решили это вместе.
Не дождавшись ответа, она поднялась из-за стола.
— Я попрошу сообщить мне, когда приедет врач.
Полковник молча кивнул. Эмма вышла, едва сдерживая слёзы. Ей было больно не оттого, что муж не мог сопровождать её в Лондон, а оттого, что он словно не услышал, насколько важна для неё эта поездка. Эдвард остался один. Он уже сожалел о сказанном, но ещё сильнее сердился на собственную беспомощность. Ведь Эмма ни в чём не была виновата. И всё же именно ей пришлось выслушать его раздражение.
…
До самого вечера Эмма так и не смогла сосредоточиться на работе. Несколько раз она бралась за рукопись, но, перечитав один и тот же абзац, откладывала перо. Её обида постепенно уступала место печали. Она прекрасно понимала, как тяжело муж переносит боль в раненой ноге, однако никак не могла забыть его несправедливых слов. Неужели он действительно считает, что я могла бы оставить его без помощи ради поездки в Лондон? Ей хотелось пойти к Эдварду, узнать, как он себя чувствует, посидеть рядом. Но стоило вспомнить его холодное «Поступай, как считаешь нужным», как решимость исчезала.
Полковник тоже не находил себе покоя. Он прекрасно сознавал, что обидел жену, и всё же не мог отделаться от неприятного чувства, что она слишком легко согласилась отправиться без него. Разум подсказывал ему, что Эмма ничем не заслужила упрёка. Гордость же мешала признать, что больше всего его мучила собственная беспомощность.
За ужином супруги почти не разговаривали.
— Тебе лучше? — спросила молодая женщина, когда муж осторожно опустился в кресло.
— Немного. Благодарю.
— Я распорядилась, чтобы врач приехал завтра утром.
— Хорошо.
Эмма опустила глаза. Прежде Эдвард непременно взял бы её за руку, поинтересовался работой или рассказал о своих делах. Теперь же между ними установилась непривычная, мучительная сдержанность.
— Я написала тётушке, — произнесла она после небольшой паузы. — Она согласилась сопровождать меня в Лондон, если тебе придётся остаться дома.
Полковник отложил приборы.
— Значит, ты всё-таки решила ехать.
— Я надеялась, мы сможем обсудить это спокойно.
— Разумеется. Но, насколько я понимаю, решение уже принято.
Эмма почувствовала, как вновь подступает обида.
— Эдвард, я не собираюсь отказываться от встречи. Но мне очень жаль, что ты не сможешь поехать со мной.
— Я это понимаю.
Однако произнёс он это так сухо, что она предпочла больше ничего не говорить.
В ту ночь они легли рядом, но впервые после свадьбы не обнялись перед сном. Эмма долго смотрела в темноту, прислушиваясь к дыханию мужа. Ей хотелось повернуться к нему, прижаться щекой к его плечу, забыть неприятный разговор. Но она знала, что одних объятий будет недостаточно. Ей нужно было услышать, что он не считает её бессердечной. Эдвард тоже не спал. Несколько раз он собирался заговорить, однако всякий раз откладывал объяснение, опасаясь вновь сказать что-нибудь несправедливое. Так они и встретили утро, оба несчастные и оба слишком упрямые, чтобы первыми положить конец размолвке.
…
На следующий день врач подтвердил, что полковнику необходим покой. Отправляться в длительное путешествие он решительно не советовал. Эмма выслушала рекомендации, проследила, чтобы мужу приготовили лекарства, и распорядилась о необходимых остановках для собственного путешествия. Эдвард не пытался её удерживать.
***
В субботу утром к дому подали экипаж. Миссис Фостер уже ожидала племянницу, когда та спустилась с небольшим дорожным саквояжем. Полковник стоял в холле, опираясь на трость.
— Всё готово? — спросил он.
— Да.
На мгновение они замолчали. Эмма заметила, как устало выглядит муж, и почувствовала привычное желание подойти, обнять его и спросить, не слишком ли сильно болит нога. Однако теперь даже такое простое проявление нежности казалось почему-то трудным.
— Пожалуйста, не пренебрегай советами врача, — попросила она.
— Не стану.
— Я постараюсь вернуться как можно скорее.
— Не нужно торопиться. Позаботься прежде всего о своих делах.
Она болезненно восприняла последние слова, хотя Эдвард произнёс их без всякого намерения обидеть.
— Хорошо, — тихо ответила Эмма.
Полковник осторожно взял её руку и поцеловал пальцы. Прежде она непременно ответила бы улыбкой, а возможно, и сама поцеловала его. Теперь лишь чуть крепче сжала его ладонь.
— До свидания, Эдвард.
— Счастливого пути, Эмма.
Он проводил её до дверей и остановился на крыльце. Эмма села в экипаж рядом с тётушкой, в последний раз посмотрела на мужа и попыталась улыбнуться.
Когда карета тронулась, полковник всё ещё стоял возле дома. Лишь скрывшись за поворотом, молодая женщина отвернулась от окна. Миссис Фостер некоторое время наблюдала за племянницей, затем осторожно накрыла её руку своей.
— Вы повздорили, дорогая?
Эмма опустила глаза.
— Немного.
— Надеюсь, ничего серьёзного?
— Нет, тётушка. По крайней мере, мне бы не хотелось так думать.
Вдова ласково сжала её пальцы, но расспрашивать больше не стала. Эмма была благодарна ей за это. Она любила мужа и знала, что он любит её. Оттого ещё мучительнее было сознавать, что они расстались, так и не сумев объясниться.
***Лондон. Август 1816 года.
Встреча с издателем состоялась в назначенный понедельник. Несмотря на беспокойство, Эмма быстро увлеклась разговором. Издатель оказался любезным и весьма обстоятельным человеком, внимательно ознакомившимся с её произведениями. Он предложил изменить порядок рассказов, сократить несколько сцен и совершенно исключить один из очерков. Последнее предложение вызвало у миссис Эшфорд решительное возражение.
— Но ведь именно этот очерк объясняет, почему героиня принимает такое решение, — заметила она, раскрывая рукопись. — Без него её дальнейшие поступки могут показаться совершенно необдуманными.
— Понимаю ваши доводы, сударыня. Однако мне кажется, читатель способен прийти к необходимым выводам самостоятельно.
— Возможно. Но я предпочла бы не предоставлять ему возможность ошибиться там, где могу избежать этого несколькими страницами.
Издатель улыбнулся, и после дальнейшего обсуждения они пришли к соглашению. К концу встречи Эмма почти забыла о первоначальном волнении. Ей удалось отстоять наиболее дорогие места рукописи и согласовать необходимые исправления. Главное же — издатель подтвердил намерение выпустить книгу на прежних условиях.
Когда молодая женщина вышла на улицу, она несколько мгновений стояла неподвижно, прижимая тетради к груди. Книгу действительно напечатают! Ей хотелось смеяться от радости. Хотелось немедленно увидеть Эдварда, броситься ему на шею, пересказать весь разговор, услышать, как он, улыбаясь, поздравит её с успехом. Но мужа не было рядом. И эта мысль неожиданно омрачила её счастье.
…
Вернувшись в гостиницу, Эмма рассказала тётушке обо всём. Миссис Фостер искренне обрадовалась, несколько раз обняла племянницу и потребовала, чтобы за ужином они непременно отметили столь приятное событие.
— А теперь, дорогая, следует написать полковнику, — заметила она. — Он ведь тоже ждёт известий.
Эмма опустила глаза.
— Да, конечно.
В тот же вечер она села за письмо. Рассказала, что встреча прошла успешно, что издатель остался доволен рукописью и что они с тётушкой намерены отправиться домой на следующее утро. Несколько раз ей хотелось прибавить что-нибудь более личное. Мне тебя очень не хватает. Мне так жаль, что мы расстались в ссоре. Но Эмма долго смотрела на чистое место внизу страницы и никак не могла решиться. В конце концов она лишь пожелала мужу скорейшего выздоровления и подписалась привычным: «Твоя любящая жена, Эмма». Письмо отправили утром, незадолго до отъезда. Оно должно было прийти в Эшфорд-Парк уже после их возвращения.
***
Дорога из Лондона в Хэмпшир. Следующий день.
Обратный путь начался благополучно. Погода была ясной, и после нескольких дней лондонской суеты Эмма с удовольствием смотрела на зелёные поля и небольшие деревни, мимо которых проезжал экипаж. Миссис Фостер дремала, устроившись в углу. Напротив неё лежала небольшая дорожная сумка, а рядом с племянницей — аккуратно перевязанные рукописи. Эмма то и дело возвращалась мыслями к встрече с издателем. Она вспоминала его замечания, прикидывала, какие исправления следует сделать прежде всего, но постепенно всё чаще думала о доме. Об Эдварде. Как же мне хочется его увидеть. Она скучала по мужу гораздо сильнее, чем ожидала. По его голосу, улыбке, по привычке протягивать ей руку, когда они сидели рядом. Даже утренние разговоры за завтраком, которые прежде казались самой обыкновенной частью супружеской жизни, теперь представлялись ей необыкновенно дорогими.
И всё же Эмма не могла забыть их последнюю ссору. Она не хотела возвращаться домой и делать вид, будто ничего не произошло. Ей было необходимо объясниться с Эдвардом, рассказать, как больно ранили её его слова, и выслушать его самого. Сегодня вечером мы непременно поговорим. Она тихо вздохнула.
— Устала, дорогая? — спросила миссис Фостер, открывая глаза.
— Немного.
— Неудивительно. Дорога довольно утомительна.
— Я просто хочу поскорее вернуться домой.
Тётушка ласково улыбнулась.
— Думаю, полковник будет очень рад тебя видеть.
Эмма посмотрела в окно.
— Надеюсь.
Вдова заметила печаль в её голосе, но не стала задавать вопросов.
…
К вечеру экипаж миновал очередную деревню. До следующего постоялого двора оставалось несколько миль, и кучер рассчитывал добраться туда ещё до полной темноты. Дорога проходила между невысокими холмами и рощами. Вдали виднелись огороженные поля, но поблизости не было ни домов, ни путников. Эмма уже собиралась убрать рукописи в сумку, когда карета внезапно замедлила ход. Снаружи послышался окрик кучера.
— Эй! Уберите повозку с дороги!
Молодая женщина подняла голову.
— Что случилось?
Миссис Фостер отдёрнула занавеску. Впереди, поперёк узкой дороги, стояла небольшая телега. Возле неё находились двое мужчин.
— Вероятно, сломалось колесо, — предположила вдова.
Эмма хотела ответить, но в следующую секунду карета резко остановилась. Раздался испуганный крик кучера.
— Стойте! Что вы делаете?!
Затем послышался глухой удар. Эмма побледнела.
— Тётушка…
Она не успела договорить.
Дверца экипажа распахнулась. Перед ними стоял незнакомец в тёмном сюртуке, с платком, закрывавшим нижнюю часть лица. В руке он держал пистолет.
— Ни с места, дамы!
Миссис Фостер вскрикнула. Эмма инстинктивно придвинулась к ней, заслоняя пожилую женщину собой.
— Что вам угодно, сэр? — спросила она, стараясь сохранить твёрдость голоса.
— Выходите из кареты.
— Если вам нужны деньги, мы отдадим всё, что у нас есть.
Мужчина даже не взглянул на её сумочку.
— Мне нужна миссис Эшфорд.
Эмма почувствовала, как похолодели пальцы.
— Что?..
— Вы миссис Эшфорд?
Она невольно посмотрела на тётушку. Этого оказалось достаточно.
— Это она, — бросил незнакомец кому-то за своей спиной.
Миссис Фостер крепко схватила племянницу за руку.
— Что вам нужно от моей племянницы? Как вы смеете?!
— Сидите спокойно, сударыня, и вас никто не тронет.
Эмма заставила себя поднять голову.
— Кто вы такие? И почему вам нужна именно я?
— Меньше вопросов.
Мужчина схватил её за запястье. Она резко отдёрнула руку.
— Немедленно отпустите меня!
Снаружи послышалась короткая борьба, затем вскрик лакея. Один из разбойников оттащил его от экипажа и повалил на землю. Кучер попытался спрыгнуть с козел, но другой мужчина направил на него пистолет.
— Назад! Руки подними!
Эмма с ужасом поняла, что помощи ждать неоткуда. Она повернулась к тётушке.
— Не выходите, прошу вас!
— Эмма, дорогая…
Миссис Фостер попыталась удержать её, но незнакомец грубо оттолкнул пожилую женщину и потянул молодую жену за руку.
— Пойдёмте!
— Нет!
Эмма упёрлась ногами в подножку и свободной рукой вцепилась в дверную раму.
— Пустите меня! Я никуда с вами не пойду!
Разбойник выругался.
— Помогите мне с ней!
К карете подбежал второй мужчина. Эмма отчаянно сопротивлялась. Она ударила первого нападавшего по лицу, сумела на мгновение освободить руку и попыталась захлопнуть дверцу. Но тот успел схватить её за платье. Ткань с треском разорвалась у плеча.
— Ах! — Она вскрикнула от боли, когда мужчина грубо вывернул ей руку.
— Эмма! — закричала миссис Фостер.
— Тётушка, не выходите!
Молодую женщину вытащили из кареты. Она едва удержалась на ногах, но тотчас попыталась вырваться.
— Помогите! — закричала Эмма изо всех сил. — На помощь! Кто-нибудь!
Один из мужчин зажал ей рот. Она вцепилась в его руку, отчаянно пытаясь освободиться.
— Тише! — прошипел разбойник. — Не заставляйте нас применять силу.
Не заставляйте? От ужаса и возмущения Эмма почти перестала понимать происходящее. Она вновь попыталась закричать, но мужчина крепче прижал ладонь к её лицу. В нескольких шагах, за деревьями, стояла другая карета. Тёмная, закрытая, без каких-либо отличительных знаков. При виде её Эмма почувствовала настоящий страх. Эти люди не собирались грабить путников. Они ждали именно её. Но зачем? Кто мог приказать меня похитить? Миссис Фостер попыталась выйти из экипажа.
— Отпустите её! Ради Бога, что она вам сделала?!
Один из разбойников направил пистолет в сторону пожилой дамы.
— Назад, сударыня!
Эмма рванулась с такой силой, что нападавший едва удержал её.
— Не трогайте мою тётушку!
— Тогда перестаньте сопротивляться!
Мужчина грубо потащил её к ожидавшей карете. Эмма упиралась, спотыкалась на неровной дороге, пыталась ухватиться за ветви кустарника. Её шляпка упала, шпильки выскользнули из причёски, и светлые волосы рассыпались по плечам.
— Пустите меня! — закричала она. — Что вам от меня нужно?!
Ответа не последовало. Один из похитителей распахнул дверцу тёмного экипажа.
— Быстрее!
Эмма вновь попыталась вырваться. Она ударила державшего её мужчину локтем и почти освободилась, но второй схватил её сзади.
— Довольно!
Её силой втолкнули внутрь. Молодая женщина ударилась плечом о деревянную стенку и вскрикнула. Прежде чем она успела подняться, незнакомец забрался следом и перехватил её руки.
— Сидите спокойно!
— Вы не имеете права! — Эмма задыхалась от страха и возмущения. — Мой муж… Он полковник британской армии! Он непременно вас найдёт!
Разбойник усмехнулся.
— Вот пусть и попробует.
Она замерла. В его ответе было нечто столь уверенное, что страх стал ещё сильнее. Снаружи послышался отчаянный голос миссис Фостер:
— Эмма! Дорогая моя! Отпустите её!
Молодая женщина рванулась к двери.
— Тётушка! Скажите Эдварду!
Но похититель грубо оттолкнул её назад и захлопнул дверцу. Эмма бросилась к окну. Сквозь стекло она успела увидеть миссис Фостер, стоявшую возле остановленного экипажа. Пожилая женщина пыталась приблизиться, однако один из вооружённых мужчин не позволял ей сделать ни шага.
— Тётушка! — закричала Эмма, ударив ладонью по стеклу.
Карета дёрнулась. Лошади тронулись с места.
— Нет! — Она отчаянно попыталась открыть дверь. — Остановитесь! Пустите меня!
Мужчина, сидевший напротив, схватил её за запястья.
— Успокойтесь, миссис Эшфорд.
— Куда вы меня везёте?!
Он ничего не ответил. Эмма посмотрела в окно. Дорога, по которой она ещё недавно ехала домой, быстро удалялась. В последний раз мелькнула остановленная карета, возле которой стояла тётушка. Потом экипаж свернул между деревьями. Эмма перестала сопротивляться лишь тогда, когда окончательно поняла, что вырваться сейчас не сможет. Она прижалась к спинке сиденья, пытаясь справиться с дрожью. Всего несколько часов назад она мечтала скорее вернуться в Эшфорд-Парк, увидеть мужа и наконец помириться с ним. Теперь она не знала, увидит ли его вообще. Последними словами, которые Эдвард услышал от неё перед отъездом, были сухие, сдержанные прощания. Она даже не обняла его. От этой мысли стало мучительно больно. Эдвард… Она закрыла глаза, стараясь сдержать слёзы. Пожалуйста, найди меня. А тем временем похитители гнали лошадей всё дальше от большой дороги.
Глава 9. По ту сторону моря.
Хэмпшир, Англия. Август 1816 года.
Первой мыслью миссис Фостер, когда чужая карета скрылась за деревьями, было броситься следом. Она даже сделала несколько шагов, прежде чем осознала всю бессмысленность своего намерения. Лошади уже уносили похитителей прочь, а пожилая женщина едва могла стоять от пережитого потрясения.
— Эмма! — позвала она, хотя племянница уже не могла её услышать.
Кучер, которому разбойники связали руки, пытался освободиться. Лакей сидел у обочины, прижимая ладонь к разбитому лицу. Никто из них не получил тяжёлых ранений, но все трое были настолько потрясены случившимся, что прошло несколько минут, прежде чем удалось решить, что делать дальше.
— Нужно ехать за помощью, сударыня, — сказал кучер, растирая запястья. — Здесь неподалёку есть постоялый двор.
— Они увезли её! — Миссис Фостер повернулась к нему, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Вы понимаете? Они увезли мою племянницу!
— Понимаю, мэм. Но если станем медлить, мы только потеряем время.
Эти слова заставили вдову взять себя в руки.
— Тогда поезжайте. И как можно скорее!
На ближайшем постоялом дворе ей помогли послать за местным констеблем и мировым судьёй. Кучер подробно рассказал о нападении, а миссис Фостер постаралась вспомнить всё, что слышала и видела.
Один из незнакомцев называл другого Кином. У второго был заметный ирландский выговор. Все трое действовали согласованно, а карета, в которую посадили Эмму, ожидала их за деревьями ещё до нападения. Но самым тревожным было другое.
— Они назвали её по фамилии, — повторяла вдова. — Понимаете, сэр? Они знали, кого ищут. Им нужны были не наши деньги. Они приехали за миссис Эшфорд!
Мировой судья приказал немедленно опросить содержателей ближайших постоялых дворов и разослать описание экипажа. Затем распорядился отправить срочного гонца в Эшфорд-Парк.
Миссис Фостер настояла на том, чтобы написать полковнику сама. Перо дрожало в её пальцах. Несколько раз она начинала фразу заново, пачкая бумагу чернилами. Наконец ей удалось составить короткое письмо. «Дорогой Эдвард! Прошу Вас немедленно приехать. На нас напали по дороге домой. Эмму увезли неизвестные люди. Я жива и нахожусь под защитой местных властей, но о судьбе Вашей жены ничего не известно. Ради Бога, поспешите!». Запечатав письмо, она передала его гонцу. И только тогда, оставшись на несколько минут одна, вдова дала волю слезам. Ей всё ещё слышался голос племянницы, умолявшей сообщить мужу о случившемся.
***
Эшфорд-Парк. Следующее утро.
Полковник Эшфорд получил известие незадолго до девяти часов утра. Он находился в кабинете, когда дворецкий доложил о прибытии гонца. Эдвард ожидал письма от жены и потому распорядился немедленно впустить посыльного. Однако, увидев незнакомого молодого человека, запыхавшегося после долгой дороги и заметно взволнованного, полковник почувствовал недоброе предчувствие.
— Что произошло?
— Мне велено передать это лично вам, сэр.
Эдвард взял письмо. Он узнал почерк миссис Фостер ещё прежде, чем сломал печать. На мгновение удивился, но затем развернул лист. Первые строки прочёл быстро. На следующих остановился. «Эмму увезли неизвестные люди». Полковник перечитал эту фразу, не сразу понимая её смысл. Эшфорд поднял глаза от письма. Несколько мгновений он не мог произнести ни слова. Ему казалось немыслимым, что Эмму могли похитить посреди дороги, когда она возвращалась домой.
— Где это произошло? — наконец спросил он. — Где сейчас моя жена?
— Миссис Фостер находится на постоялом дворе неподалёку от места нападения, сэр. А вашу супругу увезли в закрытой карете. Куда именно, никто не знает.
Полковник почувствовал, как похолодело внутри.
— Она ранена? Что с ней сделали?
— Простите, сэр, мне неизвестно. Миссис Фостер рассказала, что ваша жена пыталась вырваться, но разбойники силой увели её. Больше я ничего не знаю.
Эдвард медленно опустил взгляд на письмо. Он невольно представил, как Эмма сопротивляется незнакомым мужчинам, зовёт на помощь, а рядом нет никого, кто мог бы её защитить.
— Когда это случилось? — спросил он, с трудом сохраняя спокойствие.
— Вчера, ближе к вечеру, полковник.
— Вчера?..
Он резко поднялся из-за стола, забыв о больной ноге, и тут же схватился за его край, поморщившись от боли. Значит, с самого вчерашнего вечера никто не знал, где находится его жена. Она провела ночь в руках неизвестных людей, а он даже не подозревал, что ей угрожает опасность.
— Почему мне сообщили только сейчас? — вырвалось у него.
— Гонца отправили, как только удалось добраться до постоялого двора и известить местные власти, сэр. Я ехал всю ночь.
Полковник провёл ладонью по лицу. Он понимал, что молодой человек сделал всё возможное, и несправедливо было вымещать на нём своё отчаяние.
— Благодарю вас. Вы можете идти.
Оставшись один, полковник ещё раз взглянул на письмо, но читать его не стал. Вчера. Эмма… Господи, только бы она была жива! Эдвард опёрся о край стола, пытаясь собраться с мыслями.
Ещё три дня назад он стоял на крыльце, провожая жену в Лондон. Она заботливо просила его беречь ногу, а он, всё ещё обиженный их размолвкой, ответил ей с холодной учтивостью. Он даже не обнял её на прощание. Теперь воспоминание об этом причиняло почти физическую боль.
— Приготовить лошадь, — приказал полковник дворецкому, появившемуся на пороге. — И немедленно отправить человека в Данли-Холл. Майору Хартвеллу сообщить, что мне необходимо его видеть.
— Вы намерены ехать верхом, сэр? — осторожно спросил слуга, взглянув на его трость.
— Я намерен найти свою жену.
Дворецкий больше не возражал.
…
Уильям Хартвелл приехал меньше чем через час. Старший брат Эммы вошёл в кабинет быстрым шагом и остановился, увидев лицо хозяина.
— Эдвард, что случилось? Твой посыльный сказал только, что дело касается моей сестры.
Полковник молча протянул ему письмо. Пока майор читал, Эдвард стоял возле окна. Ему было трудно смотреть на шурина, зная, какое известие тот сейчас получит.
— Господи… — Уильям поднял голову. — Они похитили Эмму?
— Да.
— Кто?
— Пока неизвестно.
Майор перечитал письмо.
— Здесь сказано, что нападавшие знали её имя.
— Именно поэтому я и вызвал тебя. Это не обычный дорожный грабёж.
Уильям несколько мгновений молчал. Его лицо, обычно открытое и располагающее к шуткам, стало непривычно суровым.
— Когда ты собираешься выезжать?
— Сейчас же.
— Тогда я еду с тобой.
— Уильям, я…
— Даже не пытайся возражать. — Майор положил письмо на стол. — Речь идёт о моей сестре. Неужели ты полагаешь, что я останусь дома?
Эдвард встретил его взгляд.
— Нет.
Хартвелл заметил, что полковник с трудом переносит вес на больную ногу.
— Ты едва держишься на ногах.
— Я доеду.
— Верхом? В таком состоянии? — Уильям покачал головой. — Мы возьмём лёгкий экипаж. Если потребуется преследовать кого-нибудь верхом, этим займусь я. А ты постарайся не свалиться без чувств прежде, чем мы доберёмся до места.
В иных обстоятельствах Эдвард непременно ответил бы на такую бесцеремонность. Сейчас же лишь коротко кивнул.
— Благодарю.
Майор подошёл ближе.
— Эдвард.
Полковник поднял глаза.
— Мы найдём её.
Эшфорд отвернулся. Он слишком хорошо знал, что брат жены не может этого обещать.
— Я должен был поехать с ней, — произнёс он глухо.
— Ты был болен.
— Это не имело значения.
— Для Эммы, насколько я её знаю, имело бы огромное.
Эдвард сжал губы.
— Мы поссорились перед её отъездом. Она уехала, так и не дождавшись от меня извинений.
Уильям смотрел на него несколько секунд.
— Моя сестра бывает упряма, — сказал он наконец. — А ты, полковник, нисколько ей в этом не уступаешь. Но ваши супружеские размолвки мы обсудим позднее. Сейчас нам нужно узнать, куда её увезли.
Эдвард кивнул. Это было именно то, что ему требовалось услышать.
…
Когда мужчины вошли в небольшую гостиную постоялого двора, миссис Фостер сидела возле окна, сжимая в руках платок. За прошедшую ночь она почти не сомкнула глаз. При звуке открывшейся двери вдова резко обернулась и, увидев племянника и его шурина, поспешно поднялась.
— Эдвард! Уильям! Слава Богу, вы приехали!
Она шагнула навстречу полковнику, но вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась.
— Простите меня! Господи, как же мне перед вами стыдно! Я должна была что-нибудь сделать… Я пыталась удержать её, но они…
— Тётушка, пожалуйста! — Уильям поспешил обнять пожилую женщину. — Вы ни в чём не виноваты.
— Они увезли нашу Эмму! — всхлипнула она, вцепившись в рукав майора. — Прямо у меня на глазах! А я ничего не смогла сделать!
При этих словах Эдвард почувствовал, как к горлу подступает мучительный спазм. Всю дорогу он пытался убедить себя, что должен сохранять хладнокровие. Но теперь, увидев слёзы миссис Фостер, окончательно осознал весь ужас произошедшего.
— Прошу вас, — произнёс он, стараясь справиться с волнением. — Расскажите мне всё. Как это случилось? Что они сделали с моей женой?
Вдова опустилась в кресло. Уильям сел рядом, продолжая держать её за руку.
— Мы уже почти добрались до следующего постоялого двора, когда кучер остановил лошадей. Поперёк дороги стояла телега… Я подумала, что у кого-то случилась неприятность. А потом появились эти ужасные люди!
Она судорожно перевела дыхание.
— Один открыл дверцу и приказал нам выйти. Эмма предложила деньги, украшения… Всё, что у нас было. Но он даже слушать не стал! Сказал, что ему нужна миссис Эшфорд.
— Они назвали её по имени? — резко спросил полковник.
— Да! Они знали, кто она! Эдвард, они приехали именно за ней!
Он отошёл к окну, стиснув набалдашник трости. Мысль о том, что похищение было заранее подготовлено, пугала гораздо сильнее предположения о случайном нападении.
— А дальше? — спросил Уильям. — Что произошло потом?
— Эмма попыталась меня защитить. — Голос вдовы сорвался. — Представляете? Они угрожали нам оружием, а она всё равно велела мне не выходить из кареты! Когда один из разбойников схватил её, она ударила его и попыталась захлопнуть дверцу…
Миссис Фостер вновь заплакала.
— Он так грубо вытащил её наружу! Я слышала, как она вскрикнула от боли… Господи, я до сих пор слышу этот крик!
— От боли? — Эдвард стремительно обернулся. — Он её ударил?
— Не знаю! Кажется, сильно вывернул ей руку. Она пыталась освободиться, звала на помощь…
Полковник побледнел. Перед глазами невольно возникла Эмма — испуганная, с растрепавшимися светлыми волосами, отчаянно сопротивляющаяся незнакомым мужчинам. Он представил, как она зовёт его, а он не может ни услышать, ни защитить её.
— Проклятые негодяи! — вырвалось у него.
Мужчина с такой силой ударил ладонью по подоконнику, что миссис Фостер вздрогнула.
— Простите, — поспешно произнёс он, заметив её испуг.
Уильям поднялся.
— Эдвард…
— Они посмели поднять на неё руку! — Полковник повернулся к шурину. В его голубых глазах стояли слёзы ярости и отчаяния. — Уильям, эти мерзавцы схватили мою жену посреди дороги, увезли неизвестно куда, а мы даже не знаем, жива ли она!
— Я знаю, — глухо ответил майор. — Поверь, мне самому хочется немедленно отправиться за ними. Но сначала нам нужно выяснить, куда они поехали.
Эдвард тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу.
— Да… Ты прав.
Миссис Фостер смотрела на обоих сквозь слёзы.
— Эмма до последнего сопротивлялась. А когда они потащили её к другой карете, она закричала, чтобы я непременно сообщила вам, Эдвард. Несколько раз повторила: «Скажите моему мужу!»
Полковник закрыл глаза. Она звала меня. Его Эмма, с которой он расстался холодно, так и не попросив прощения, в самую страшную минуту думала о нём и надеялась на его помощь.
— Я найду её, — произнёс он хрипло. — Чего бы мне это ни стоило.
Уильям крепко сжал его плечо.
— Мы найдём её.
Несколько мгновений мужчины молчали. Затем майор вновь повернулся к тётушке.
— Постарайтесь вспомнить всё, что говорили эти люди. Любую мелочь. Они как-то называли друг друга?
Вдова вытерла глаза дрожащими пальцами.
— Кажется… Один раз кто-то крикнул: «Кин!» Я хорошо запомнила.
— Кин, — повторил Уильям, записывая фамилию. — А внешность? Голоса?
— Один был высоким, темноволосым. У него был шрам возле подбородка. Другой выглядел моложе. И… — Она задумалась. — Они говорили не совсем так, как мы.
— Что вы имеете в виду?
— У одного был заметный ирландский акцент. Возможно, у второго тоже. Но всё случилось так быстро…
Эдвард подошёл ближе.
— А карета? Вы успели её рассмотреть?
— Тёмная, закрытая, без герба. Она стояла за деревьями. Эдвард, они всё приготовили заранее! Даже лошадей держали наготове.
Полковник обменялся взглядом с Уильямом.
— Значит, нападение было спланировано, — сказал майор. — Они знали, по какой дороге поедет Эмма.
От этих слов Эдварду стало ещё тяжелее.
— Но кому могло понадобиться её похищать? — спросила миссис Фостер, переводя испуганный взгляд с одного мужчины на другого. — Она ведь никому не причинила зла!
— Мы выясним, тётушка, — ответил Уильям, хотя сам не представлял, кто мог стоять за преступлением.
Эдвард опустился перед креслом вдовы на одно колено, не обращая внимания на боль в раненой ноге, и осторожно взял её руки.
— Посмотрите на меня, пожалуйста.
Она подняла заплаканные глаза.
— Вы сделали всё, что могли. Вы сохранили присутствие духа и немедленно сообщили мне о случившемся. Не вините себя.
— Но ведь она так испугалась… — Голос женщины вновь задрожал.
Эдвард с трудом сглотнул.
— Знаю. И, поверьте, я отдал бы всё, чтобы сейчас оказаться рядом с ней.
Он помолчал, стараясь справиться с собственным волнением.
— Я не знаю, кто эти люди и чего они хотят. Но я не вернусь домой без Эммы.
Миссис Фостер крепко сжала его пальцы.
— Пожалуйста, привезите её обратно, Эдвард. Я не вынесу, если с ней что-нибудь случится.
Полковник не смог ответить сразу. Он лишь поднёс её руку к губам, затем поднялся. Уильям уже убирал записную книжку.
— Начнём с кучера, — произнёс майор. — Возможно, он заметил направление, в котором скрылись разбойники. Затем поговорим с констеблем. Если карета заранее ожидала их у дороги, кто-нибудь наверняка видел её прежде.
Эдвард коротко кивнул и направился к двери. Но на пороге остановился, услышав голос тётушки:
— Полковник…
Он обернулся.
— Она очень вас любит.
Эдвард замер.
— Я знаю, — едва слышно ответил он.
И впервые после получения страшного известия не смог сдержать слёз. Он поспешно отвернулся, прежде чем пожилая женщина заметила их, и вышел вслед за Уильямом. Только бы успеть. Господи, только бы успеть найти её живой.
…
После разговора с констеблем и кучером выяснилась ещё одна подробность. Около полудня предыдущего дня неизвестный экипаж видели на дороге, ведущей на запад. Возница тогда остановился у кузнеца, чтобы поправить упряжь, и заплатил необычно щедро, потребовав немедленно закончить работу. Мужчина вспомнил, что один из пассажиров расспрашивал о дороге к Бристолю.
— Значит, они могли отправиться к морю, — заметил Уильям.
— Могли, — согласился полковник. — Но одного предположения недостаточно.
Эдвард и Уильям встретились с местным мировым судьёй, который уже занимался расследованием нападения. Полковник настоял на том, чтобы описание похитителей и их кареты немедленно передали констеблям соседних приходов и владельцам постоялых дворов. Майор, знакомый с одним из магистратов графства, попросил его содействия в организации поисков. Заручившись обещанием, что обо всех новых сведениях им сообщат без промедления, мужчины отправились по дороге, на которой в последний раз видели экипаж разбойников. Затем полковник Эшфорд и майор Хартвелл отправились на запад, надеясь как можно скорее выйти на след похитителей. Эдвард почти не разговаривал. Лишь время от времени спрашивал у кучера, нельзя ли ехать быстрее.
…
К вечеру поиски принесли первые обнадёживающие известия. Хозяин одного из постоялых дворов припомнил закрытую карету, остановившуюся накануне для смены лошадей. В ней путешествовали трое мужчин и женщина, которую они представили своей больной родственницей.
— Даму я почти не видел, сэр, — объяснил трактирщик. — На ней было простое дорожное платье, а лицо скрывали широкополая шляпка и плотная вуаль. Один из господ сказал, что его сестра нездорова и не может выйти из кареты.
— Вы уверены, что с ними была женщина? — быстро спросил Эдвард.
— Совершенно, сэр. Я сам принёс ей воды.
— Она с вами разговаривала?
— Нет. Мужчина, сидевший рядом, отвечал за неё. Когда я предложил позвать врача, он заявил, что в этом нет необходимости.
Полковник почувствовал, как усилилось сердцебиение.
— Что-нибудь ещё? Прошу вас, постарайтесь вспомнить.
Трактирщик задумался.
— Когда дама протянула руку за кружкой, я заметил у неё на запястье тёмные следы. Похоже, синяки. Я хотел спросить, не нужна ли помощь, но её спутник забрал воду и велел немедленно подавать свежих лошадей.
Эдвард резко повернулся к Уильяму.
— Тётушка говорила, что разбойники сильно схватили Эмму за руки…
— Помню, — мрачно ответил майор.
Оба понимали, что описание ещё не доказывает, что речь идёт о миссис Эшфорд. Но обстоятельства были слишком похожи, чтобы пренебречь ими.
— Вы запомнили кого-нибудь из мужчин? — продолжил Хартвелл.
— Один был высокий, темноволосый, со шрамом возле подбородка.
— Кин, — выдохнул Эдвард.
— Возможно, сэр. Имён они не называли.
Полковник шагнул ближе.
— Куда они направились?
— В Бристоль. Один расспрашивал, какой дорогой скорее добраться до гавани, и интересовался, когда отходит ближайшее судно.
— Значит, они собираются увезти её из Англии, — произнёс Уильям.
У Эдварда похолодело внутри. Несколько дней назад он боялся, что никогда не узнает, куда исчезла его жена. Теперь же мысль о том, что похитители могут переправить её через море, заставила его забыть обо всём, кроме необходимости немедленно продолжить погоню.
— Как давно они уехали?
— Вчера поздним вечером, сэр.
Полковник направился к выходу.
— Эдвард! — окликнул его Уильям. — Куда ты?
— В Бристоль. Если они ещё не отплыли, у нас есть шанс их перехватить.
Майор поспешил следом.
— Тогда не будем терять времени.
Только бы они ещё не успели посадить её на корабль, — думал Эдвард, с трудом сдерживая нарастающее отчаяние.
***Дорога к Бристолю. Август 1816 года.
Эмма пришла в себя от резкого толчка кареты. Первым её ощущением была боль — тупая, ноющая в левом плече, усиливавшаяся при малейшем движении. Затем она почувствовала холод: сквозь неплотно закрытое окно проникал вечерний воздух, а разорванный рукав платья почти не защищал руку.
Несколько секунд молодая женщина не понимала, где находится. Она ожидала увидеть напротив миссис Фостер, услышать её привычное замечание о дорожных неудобствах, заметить лежащую на сиденье книгу. Вместо этого перед ней сидел незнакомый мужчина, небрежно развалившийся в углу чужого экипажа.
Воспоминания вернулись с такой внезапностью, что Эмма невольно всхлипнула. Разбойники. Остановленная посреди дороги карета. Тётушка, отчаянно пытавшаяся удержать её за руку. Мужчина, который силой тащил её к другому экипажу, не обращая внимания на сопротивление. Меня похитили. Она резко потянулась к дверце, но незнакомец мгновенно схватил её за запястье.
— На вашем месте я бы этого не делал, миледи.
Эмма вскрикнула от боли. Мужчина отпустил её лишь после того, как убедился, что она перестала сопротивляться.
— Что вы сделали с моей тётушкой? — спросила она, с трудом переводя дыхание.
— Ничего, насколько мне известно.
— Она жива?
— Когда мы уезжали, была совершенно здорова.
— Вы угрожали ей оружием! Она могла умереть от одного испуга! — вырвалось у молодой графини.
Мужчина пожал плечами.
— Не собираюсь спорить о том, что могло бы произойти.
Она стиснула зубы, подавляя желание ответить резкостью. Никогда прежде Эмме не приходилось испытывать такой беспомощности. Её привычная способность находить разумные доводы и отстаивать собственное мнение теперь почти ничего не значила. Напротив сидел человек, который мог причинить ей боль, не опасаясь немедленных последствий. И она не знала, где находится и куда её везут.
— Я хотя бы имею право узнать, с кем разговариваю?
— Кин.
Незнакомец был лет тридцати пяти, широкоплечий, с тёмными волосами и небольшим шрамом возле подбородка. Его лицо не отличалось особенной жестокостью, но было в нём нечто гораздо более неприятное — равнодушие. Он смотрел на пленницу так, словно она была лишь обременительной частью поручения, которое следовало выполнить.
— Мистер Кин, — произнесла Эмма, стараясь унять дрожь в голосе, — если вы рассчитываете получить выкуп, мой муж…
— Деньги нам не нужны.
Она осеклась.
— Тогда ради чего всё это?
— Ваш супруг имеет некоторое отношение к делу, которое нас интересует.
— Какому делу?
— Он узнает, когда придёт время.
Эмма пристально посмотрела на похитителя.
— Вы, должно быть, ошиблись. Эдвард давно оставил службу. Если вы рассчитываете получить от него какие-то военные сведения…
Кин неожиданно подался вперёд.
— Послушайте меня внимательно, леди Дашвуд. Мне поручено доставить вас в определённое место. Я намерен исполнить приказ, а вы можете либо облегчить путешествие нам обоим, либо сделать его значительно неприятнее.
— Разве вы ещё недостаточно сделали, чтобы оно стало неприятным?
В глазах мужчины мелькнуло раздражение.
— Вы слишком уверены в том, что ваше положение обязывает окружающих обращаться с вами учтиво.
— Нет, сэр. Я всего лишь полагала, что даже люди вашего ремесла способны отличать женщину от мешка с товарами.
Кин резко схватил её за подбородок, заставив посмотреть на себя. Эмма замерла.
— Ещё одно подобное замечание, и я перестану заботиться о вашем удобстве. Понятно?
Она попыталась отвернуться, но его пальцы болезненно сжали лицо.
— Да, — едва слышно ответила молодая женщина.
Он отпустил её. Эмма немедленно отодвинулась, прижавшись к противоположной стенке кареты. Сердце билось так сильно, что ей становилось трудно дышать. До этой минуты она ещё надеялась, что похитители, зная о положении её мужа, по крайней мере будут считаться с последствиями своего поступка. Теперь стало ясно: титул графини Дашвуд нисколько её не защищал.
Она отвернулась к окну. За стеклом мелькали незнакомые поля и перелески. Дорога была почти пуста. Время от времени Эмма замечала вдали крестьянские дома, и всякий раз ей хотелось распахнуть дверцу, закричать, броситься к первому встречному человеку. Но рядом сидел Кин, а снаружи находились его сообщники. Если я попытаюсь бежать сейчас, они могут меня убить. Эта мысль была настолько страшной, что молодая женщина поспешно закрыла глаза. Она должна была сохранить силы. Запомнить всё, что сумеет. Дождаться хотя бы малейшей возможности сообщить о себе.
Эдвард непременно меня найдёт. Она повторила это мысленно несколько раз. Но затем вспомнила мужа, оставшегося в Эшфорд-Парке с больной ногой, и тревога стала ещё сильнее. Только бы он не отправился за мной верхом. Только бы не причинил себе вреда… Как странно! Всего несколько дней назад она сердилась на него за несправедливые слова, а теперь готова была отдать всё, чтобы увидеть его хотя бы на несколько минут. Она даже не поцеловала Эдварда перед отъездом. От этого воспоминания на глаза навернулись слёзы. Эмма поспешно отвернулась к окну, не желая доставлять похитителю удовольствие видеть её плачущей.
…
К вечеру они остановились у небольшого постоялого двора, расположенного в стороне от главной дороги. За долгие часы путешествия Эмма совершенно выбилась из сил. От постоянной тряски болело плечо, на запястьях появились тёмные следы от пальцев похитителей, а голова кружилась от голода и недостатка воздуха. Когда экипаж остановился, Кин достал из-под сиденья свёрток и бросил ей на колени.
— Переоденьтесь.
Эмма развернула ткань. Внутри лежали простое тёмное платье, чепец и плотная вуаль.
— Что это?
— Одежда, в которой вы не будете привлекать лишнего внимания.
— Вы намерены выдавать меня за другую женщину?
— За больную родственницу. И я предпочёл бы, чтобы вы соответствовали этому объяснению.
— Боюсь, болезни не всегда обязывают женщин скрывать лицо.
— Ваши замечания начинают мне надоедать, миледи.
Он открыл дверцу и вышел, оставив пленницу переодеваться. Эмма с трудом справилась с платьем. Больное плечо мешало поднять руку, а при попытке застегнуть пуговицы пальцы дрожали так сильно, что пришлось несколько раз начинать заново. Закончив, она посмотрела на своё отражение в маленьком зеркальце, случайно оставшемся в кармане прежнего платья. Женщина, смотревшая на неё, была почти неузнаваема. Светлые волосы беспорядочно выбивались из-под чепца, лицо побледнело, глаза покраснели. Прежнее элегантное дорожное платье, которое Эмма выбрала для возвращения домой, лежало скомканным у её ног.
Она невольно вспомнила, как тщательно готовилась к встрече с издателем. Как волновалась, выбирая наряд, и как счастлива была, услышав подтверждение, что её книгу напечатают. Прошло совсем немного времени, а всё это казалось принадлежащим другой жизни. Эдвард даже не успел узнать, как хорошо прошла встреча. От этой мысли ей стало особенно горько.
…
За ужином похитители разместились в отдельной комнате. Эмме позволили сесть за стол, но один из мужчин постоянно находился возле двери, не оставляя возможности обратиться за помощью. Молодая графиня почти не притронулась к еде. Кин разговаривал с хозяином двора, второй сообщник занимался лошадьми, а третий, по фамилии Мерфи, с явным удовольствием опустошал кувшин за кувшином. Эмма старалась не смотреть в его сторону. Мерфи был крупным мужчиной с грубыми чертами лица и маленькими светлыми глазами. Во время дороги он несколько раз отпускал замечания о её внешности, а теперь, после выпитого, совершенно перестал скрывать интерес.
— Ну что, миледи, не нравится наше общество? — спросил он, когда Кин ненадолго вышел.
Эмма сделала вид, что не расслышала.
— Я к вам обращаюсь.
— Предпочла бы остаться одна, — ответила она, не поднимая глаз.
Мерфи рассмеялся.
— Вот как? А мне казалось, женщинам приятнее общество мужчин.
Она промолчала.
— Посмотрите-ка, даже разговаривать со мной не желает! — обратился он к товарищу.
Тот лишь пожал плечами. Мерфи наклонился ближе.
— Уж не думаете ли вы, что слишком хороши для нас?
Эмма подняла на него глаза.
— Я думаю, что этот разговор не доставляет удовольствия ни одному из его участников.
Мужчина неприятно улыбнулся.
— А вы забавная штучка, миледи.
Он протянул руку, намереваясь коснуться выбившегося из-под чепца светлого локона. Эмма поспешно отстранилась.
— Не смейте!
Мерфи нахмурился, но в этот момент вернулся Кин.
— Довольно. Отведите её наверх.
Пленница встала с таким облегчением, что едва не пошатнулась. Она уже поняла: среди этих людей не было ни одного, чьему слову можно доверять. Комната, в которую её отвели, оказалась маленькой и скудно обставленной. Узкая кровать, стол, стул и умывальник с кувшином воды составляли почти всю обстановку. Окно выходило на хозяйственный двор, огороженный высокой стеной.
Эмма сразу проверила, можно ли открыть створку. Та поддалась без труда, но до земли было слишком далеко. Даже если бы ей удалось спуститься, за воротами наверняка находился кто-нибудь из похитителей. Она закрыла окно и медленно села на кровать. За дверью повернулся ключ.
Теперь, оставшись одна, молодая женщина наконец позволила себе заплакать. Она пыталась сдерживаться ещё несколько минут, но усталость, боль и страх оказались сильнее. Слёзы текли по щекам, плечи вздрагивали, а каждый вдох давался с трудом. Я хочу домой. Ей хотелось в Эшфорд-Парк. В свою спальню, где на туалетном столике стояла шкатулка с украшениями, подаренная мужем. В библиотеку, где она так любила писать по утрам. За семейный стол, где Эдвард неизменно интересовался, удалось ли ей закончить очередную главу. Больше всего ей хотелось к нему самому.
Вспомнилось утро отъезда. С каким достоинством она тогда держалась, как старательно избегала нежности, хотя уже начинала сожалеть об их размолвке! Какая же я была глупая… Впрочем, она не считала себя виноватой в несправедливости мужа. Ей по-прежнему было больно от его слов. Но теперь она понимала, что могла бы признаться в своей обиде, не отказываясь при этом от ласки.
Если бы я могла вернуться хотя бы на минуту… Она обняла бы Эдварда, попросила его беречь себя и сказала, что любит. Не потому, что боялась больше его не увидеть, а потому, что он заслуживал слышать это даже в те минуты, когда они не соглашались друг с другом.
Эмма поднялась, умылась холодной водой и попыталась поправить причёску. Ей хотелось избавиться от ощущения беспомощности, вернуть хотя бы малую часть привычного порядка. Она уже собиралась лечь, когда услышала шаги на лестнице. Тяжёлые, неторопливые. Сначала они прошли мимо двери, затем вернулись. Эмма замерла. Раздался негромкий смех, за которым последовало неразборчивое бормотание. В замке повернулся ключ. На пороге стоял Мерфи. От него сильно пахло спиртным. Лицо раскраснелось, волосы были растрёпаны, ворот рубашки расстёгнут. Увидев пленницу, он улыбнулся.
— А вот и наша графиня. Всё ещё не спите?
Эмма почувствовала, как похолодели пальцы.
— Мне ничего не нужно. Оставьте меня.
Он вошёл и закрыл за собой дверь.
— Неужели так встречают гостя?
— Вы не гость, сэр. И я не приглашала вас.
Мерфи рассмеялся.
— Всё ещё надеетесь распоряжаться здесь, как в собственном доме?
Он приблизился. Эмма отступила к столу.
— Если мистер Кин поручил вам что-нибудь передать, говорите. В противном случае прошу уйти.
— Кин слишком много о себе воображает.
Мужчина обошёл стол, оказавшись между ней и дверью.
— А вы, миледи, могли бы быть со мной поласковее.
От его тона у Эммы перехватило дыхание. Она прекрасно поняла, что означает эта неожиданная любезность.
— Не подходите ко мне.
Мерфи протянул руку к её лицу. Эмма резко отстранилась.
— Я серьёзно! Уходите!
Он схватил её за запястье.
— Прекратите ломаться.
— Пустите!
Она попыталась высвободиться, но мужчина удерживал её слишком крепко.
— Если вы сейчас же меня не отпустите, я закричу!
— Кричите. Здесь никто не станет слушать ваши капризы.
На мгновение у неё потемнело в глазах. Мерфи притянул её к себе. Эмма ощутила резкий запах спиртного, попыталась отвернуться, ударила его свободной рукой по лицу.
— Не смейте меня трогать!
Он резко оттолкнул её. Эмма потеряла равновесие и упала на кровать. Прежде чем она смогла подняться, мужчина оказался рядом и прижал её руки к постели. Всё произошло настолько быстро, что молодая женщина не сразу осознала, в какой опасности находится.
— Нет… — прошептала она.
Мерфи наклонился ближе. Она начала отчаянно сопротивляться.
— Нет! Пустите меня!
Мужчина попытался заставить её замолчать. Эмма ударила его коленом, вырвала одну руку и стала царапать лицо. В борьбе порвался ворот платья, несколько пуговиц рассыпались по полу.
— Молчать! — прорычал он.
Эмма закричала.
— Помогите! Ради Бога, помогите!
Мерфи ударил её по щеке. От неожиданной боли она на мгновение перестала сопротивляться. Голова резко повернулась, на губах появился вкус крови. Но когда мужчина вновь потянулся к ней, страх придал Эмме последние силы. Она попыталась столкнуть его с кровати, одновременно зовя на помощь. Её голос сорвался, грудь болезненно сдавило от отчаянных попыток вдохнуть. Только бы кто-нибудь услышал! Она уже почти не верила в спасение. В памяти мелькнуло лицо Эдварда, его улыбка, нежность, с которой он всегда касался её. Нет… Только не так… Пожалуйста… И в этот момент дверь распахнулась.
— Мерфи! Что ты, чёрт возьми, делаешь?!
Кин бросился к кровати и с силой стащил сообщника на пол.
— Ты совсем спятил?!
Пьяный попытался подняться.
— Не вмешивайся! Я всего лишь…
Кин ударил его кулаком в лицо.
— Тебе было приказано охранять её!
— Да кому какое дело до этой англичанки?!
— Мне есть дело до того, что скажет О’Доннелл, если ты испортишь всё предприятие!
Мерфи выругался, но при упоминании незнакомой фамилии заметно присмирел.
— Убирайся, — приказал Кин. — И чтобы я больше не видел тебя возле её комнаты!
Тот поднялся, пошатываясь, и вышел. Эмма забилась в самый дальний угол кровати, судорожно придерживая разорванный ворот платья. Её трясло так сильно, что зубы стучали друг о друга. Она не сразу поняла, что опасность миновала. Перед глазами всё ещё стояло лицо Мерфи, чувствовалась боль в руках, а при каждом движении хотелось отодвинуться как можно дальше от людей. Кин повернулся к ней.
— Леди Дашвуд…
Она вскрикнула, когда он сделал шаг вперёд.
— Не подходите!
Он остановился.
— Я не собираюсь вас трогать.
— Не подходите!
Эмма пыталась говорить твёрдо, но голос дрожал. Она ненавидела собственную беспомощность и ещё сильнее ненавидела то, что этот человек видел её такой. Кин нахмурился.
— Мерфи ушёл. Больше подобного не случится.
Она посмотрела на него с ужасом и негодованием.
— Вы обещаете мне это? Вы?!
Он промолчал.
— Вы похитили меня! — Голос Эммы сорвался. — Вы заперли меня здесь среди этих людей! А теперь уверяете, что я в безопасности?!
— Я не позволял ему…
— Но он едва не… — Она не смогла закончить фразу. Слёзы вновь потекли по щекам.
Эмма поспешно отвернулась, ненавидя себя за то, что не может перестать плакать.
— Уходите, — прошептала она. — Ради Бога, оставьте меня одну.
Несколько мгновений Кин стоял неподвижно.
— Завтра нам предстоит долгая дорога. Постарайтесь отдохнуть.
Она даже не подняла головы. Когда дверь закрылась, Эмма долго сидела в той же позе, боясь пошевелиться. Ей казалось, что прикосновения Мерфи всё ещё ощущаются на коже. Она тщетно пыталась избавиться от этого чувства, растирая запястья и плечи, но лишь причиняла себе новую боль. С большим трудом молодая женщина поднялась, подошла к умывальнику и несколько раз вымыла руки. Затем осторожно умыла лицо. В небольшом зеркале отразилась незнакомая, измученная женщина с распухшей губой и красным следом на щеке. Эмма смотрела на себя, не в силах сдержать слёз. Она знала, что не совершила ничего постыдного. Виноват был только человек, напавший на неё. И всё же пережитое унижение было настолько мучительным, что ей хотелось спрятаться даже от собственного отражения. Она вспомнила, как ещё недавно с некоторым самодовольством считала себя женщиной, способной справиться почти с любыми обстоятельствами. Управление поместьем, денежные затруднения, неприятные разговоры с родственниками — всё это требовало твёрдости и рассудительности, которыми она по праву гордилась. Но ни образование, ни независимость, ни высокое положение мужа не смогли защитить её от грубой силы.
Эмма опустилась на пол возле кровати и обняла колени. Эдвард… Ей так хотелось, чтобы он был рядом! Не ради титула, состояния или даже его военного опыта. Просто потому, что возле него она всегда чувствовала себя любимой и защищённой. Она вспомнила его руки — осторожные, ласковые, неизменно внимательные к её желаниям. Он никогда не позволял себе близости, если видел, что ей неприятно, и это уважение казалось ей прежде чем-то само собой разумеющимся. Теперь воспоминание о его нежности оказалось настолько болезненным, что Эмма вновь разрыдалась.
В ту ночь она почти не спала. Всякий раз, когда на лестнице раздавались шаги, молодая женщина вскакивала с кровати и с ужасом смотрела на дверь. Несколько раз ей казалось, что кто-то останавливается возле комнаты, хотя шаги неизменно удалялись. Лишь под утро, окончательно измученная, она задремала, сидя возле стены и крепко сжимая в руках край покрывала.
…
В Бристоль похитители прибыли на следующий день. Когда Кин утром открыл дверь, Эмма вздрогнула так сильно, что он остановился на пороге.
— Пора ехать, миледи.
Она медленно поднялась. На лице молодой женщины были видны последствия бессонной ночи. Левую щёку покрывал синяк, губа распухла, а руки дрожали, когда она пыталась поправить чепец. Кин скользнул взглядом по её лицу.
— Я велел Мерфи держаться от вас подальше.
Эмма посмотрела на него с такой ненавистью, что мужчина невольно отвёл глаза.
— Какое великодушие, — тихо произнесла она.
Больше за всю дорогу она почти не сказала ни слова. Когда карета останавливалась, графиня поспешно опускала вуаль. Ей страшно хотелось попросить помощи у первого встречного, но теперь она боялась даже привлечь внимание к себе. В памяти слишком ясно сохранилось то, как быстро Мерфи сумел подавить её сопротивление. Кин несколько раз пытался заговорить, однако она лишь отворачивалась к окну.
…
В Бристоле их привезли в небольшой дом неподалёку от гавани. Эмму заперли в комнате на верхнем этаже, и только тогда она впервые за целый день смогла свободно вздохнуть. Она подошла к окну. Между крышами виднелись корабельные мачты. Внизу проходили матросы, грузчики переносили ящики, несколько женщин разговаривали у дверей соседнего дома.
Эмма смотрела на улицу с мучительным недоумением. Как могло оказаться, что всего в нескольких десятках шагов люди спокойно занимались своими делами, покупали товары, обсуждали новости, тогда как она, графиня Дашвуд, находилась взаперти и не могла даже сообщить семье, где её держат?
Они собираются увезти меня из Англии. От этой догадки ей стало дурно. Она поспешно села на кровать. Всё ещё оставалась надежда, что Эдвард отправился по её следу. Возможно, Уильям помогал ему. Она почти видела перед собой встревоженное лицо брата, его решительный взгляд, с которым он всегда принимался защищать младших сестёр. Но где они станут искать её, если похитители переправят пленницу через море? Эмма закрыла лицо руками.
Несколько дней назад ей казалось, что самое неприятное, что может случиться в её семейной жизни, — серьёзная размолвка с любимым мужем. Теперь она мечтала хотя бы ещё раз услышать его голос, даже если он снова будет сердиться. Только бы он был жив и здоров. Только бы я смогла вернуться…
За дверью послышался негромкий стук. Молодая женщина мгновенно вскочила.
— Кто там?
— Я принёс вам ужин, миледи.
Голос принадлежал молодому человеку. Эмма осторожно разрешила войти. В комнату вошёл худощавый юноша с добродушным, хотя и несколько испуганным лицом. Он поставил поднос на стол и уже собирался выйти, когда заметил следы побоев на её щеке. Выражение его лица изменилось.
— Вам нужен врач, миледи?
Эмма с горечью улыбнулась.
— А вы можете его позвать?
Юноша опустил глаза.
— Мне следует спросить разрешения, чтобы позвать врача.
— Тогда, боюсь, ответ вам уже известен.
Он покраснел. Некоторое время они молчали.
— Как вас зовут? — спросила Эмма.
— Патрик.
— Вы знаете, что произошло вчера?
Молодой человек замялся.
— Мне рассказали.
— Значит, вы понимаете, почему мне страшно оставаться здесь.
Патрик смотрел на неё с явным сочувствием. И это простое человеческое чувство, впервые проявленное кем-то из окружавших её людей, неожиданно оказалось для Эммы почти невыносимым. Её глаза наполнились слезами.
— Послушайте меня, Патрик, — попросила она, стараясь говорить спокойно. — Я не знаю, кто вы и как оказались среди этих людей. Но вы ведь понимаете, что меня похитили. У меня есть муж, брат, родные… Они наверняка сходят с ума от тревоги.
Юноша отвернулся.
— Мне очень жаль, миледи.
— Тогда помогите мне! — Голос её дрогнул. — Я прошу всего лишь передать письмо. Пусть мой муж узнает, что я жива. Неужели это так много?
Патрик мучительно поморщился.
— Если об этом узнают, мне не поздоровится.
Эмма опустила голову. Она не хотела подвергать чужого человека опасности, но отчаяние было сильнее привычной осторожности.
— Я не стану просить вас делать то, за что вы можете поплатиться жизнью, — тихо сказала она. — Но, может быть, вы хотя бы скажете, куда меня собираются отвезти?
Юноша нерешительно взглянул на дверь.
— Не следовало бы мне…
Он замолчал. Эмма ждала, почти не дыша. Наконец Патрик произнёс шёпотом:
— Завтра утром мы отправляемся в Ирландию, миледи.
Она побледнела.
— В Ирландию?..
— Да.
— Но зачем? Кто эти люди?
Он поспешно покачал головой.
— Этого я сказать не могу.
Несколько мгновений Эмма смотрела на него, затем медленно опустилась на стул.
— Значит, они действительно собираются увезти меня из Англии.
Патрик не ответил. Ей хотелось умолять его, предложить деньги, обещать любое вознаграждение, но, взглянув на его испуганное лицо, она поняла, что большего не добьётся.
— Благодарю вас, — произнесла она наконец.
Юноша неловко поклонился. Уже у двери он остановился.
— Миледи…
Эмма подняла голову.
— Да?
— Я слышал, что мистер Кин больше не позволит Мерфи приближаться к вам.
Молодая женщина невольно вздрогнула.
— Неужели вы думаете, что после случившегося я могу доверять подобным обещаниям?
Патрик побледнел.
— Нет, миледи. Простите.
Он поспешно вышел. Когда дверь закрылась, Эмма ещё долго сидела неподвижно. Ирландия. Страна, в которой она никогда прежде не бывала. Неизвестные дороги, чужие люди, похитители, от которых она полностью зависела. Она вспомнила своего мужа. Как Эдвард улыбался, когда называл её леди Дашвуд после их венчания, как любил слушать её рассказы о работе, как бережно касался её волос. Эмма подняла глаза к потолку, стараясь сдержать новые слёзы. Я так хочу к тебе, дорогой…
…
На следующее утро её разбудили ещё до рассвета. Кин принёс чистое платье и приказал надеть плотную вуаль. Пленнице объяснили, что на судне она должна представляться его больной родственницей и не разговаривать ни с кем без разрешения. Эмма молча подчинилась. Она уже знала, как быстро этот человек способен потерять терпение, и не хотела снова испытывать его жестокость.
Когда они вышли на пристань, молодая женщина едва не остановилась от неожиданности. Вокруг было множество людей. Матросы переговаривались возле судов, грузчики переносили ящики, торговцы спорили о ценах. Где-то неподалёку женщина громко звала ребёнка. Здесь столько людей. Неужели никто не заметит, что меня увозят против воли? Она замедлила шаг, пытаясь привлечь внимание проходившего мимо джентльмена. Кин немедленно сжал её локоть.
— Не вздумайте.
От боли Эмма вздрогнула.
— Вы причиняете мне боль.
— Тогда идите спокойно.
Мужчина повёл её к небольшому торговому судну. Капитану он представил пленницу своей нездоровой родственницей, нуждавшейся в покое. Тот лишь мельком взглянул на женщину под вуалью и велел проводить её в каюту. Никто не задал ни одного вопроса. Эмма не могла поверить, что всё происходит настолько легко. Её провели в тесное помещение под палубой. Узкая койка, маленький столик и круглое окно составляли почти всю обстановку.
Когда дверь закрылась, молодая женщина осталась одна. Некоторое время она сидела неподвижно, прислушиваясь к звукам приготовления к отплытию. Снаружи кричали матросы, скрипели снасти, по палубе раздавались тяжёлые шаги. Вскоре Эмма почувствовала, что судно медленно тронулось с места. Она поспешно поднялась и подошла к окну. Бристольская гавань медленно удалялась. Ещё можно было различить людей на пристани, крыши домов, очертания береговых построек. Она прижала ладонь к стеклу. Нет… Только не это…
Внезапно ей захотелось закричать, стучать в дверь, требовать, чтобы капитан немедленно повернул обратно. Но она знала, что её никто не послушает.
Английский берег становился всё дальше. Эмма почувствовала, как слёзы текут по щекам. Ещё недавно она была уверена, что самое большое испытание её семейной жизни уже позади. Она вышла замуж за любимого человека, сохранила родовое поместье, добилась признания своих литературных трудов. Её будущее казалось счастливым и спокойным.
Теперь же она находилась на чужом судне, под охраной преступников, которые не гнушались ни угрозами, ни насилием. Она не знала, куда её доставят и что произойдёт потом. Не знала даже, сможет ли когда-нибудь снова увидеть мужа. Эмма закрыла глаза. Перед мысленным взором возник Эдвард — высокий, темноволосый, с такими знакомыми голубыми глазами. Она вспомнила, как он ласково называл её своей дорогой, как прижимал к себе после свадьбы и обещал всегда быть рядом. Ах, Эдвард… Ей хотелось попросить у него прощения за ту последнюю размолвку, сказать, что никакая обида не имеет значения рядом с её любовью к нему. Но сделать этого она не могла.
— Найди меня, дорогой… — прошептала Эмма, прижимая дрожащие пальцы к губам. — Пожалуйста, найди меня…
Она продолжала смотреть в окно, пока английский берег окончательно не исчез из виду. И только тогда, оставшись наедине со своим страхом, молодая графиня позволила себе расплакаться так, как не плакала даже в самую страшную ночь после похищения.
***Бристоль. Август 1816 года.
В Бристоль Эдвард и Уильям прибыли слишком поздно. После нескольких часов бесплодных расспросов им наконец удалось отыскать портового служащего, который вспомнил троих мужчин, сопровождавших молодую женщину под плотной вуалью. Один из путешественников, высокий брюнет со шрамом возле подбородка, представил её своей больной сестрой.
— Она сама с вами разговаривала? — спросил полковник.
— Нет, милорд. Почти всё время держалась за руку одного из господ. Я предложил позвать ей на помощь матроса, но мне ответили, что в этом нет необходимости.
— На какое судно они сели?
— На «Мэри Энн». Вчера утром отправились в Уотерфорд.
Эдвард медленно опустил руку, которой опирался о стол.
— В Ирландию…
Уильям, заметив, как изменилось лицо зятя, поспешил спросить, когда отходит следующее судно.
— Пакетбота придётся подождать несколько дней, сэр.
— Несколько дней? — Полковник резко обернулся. — За это время они могут увезти её куда угодно!
— Эдвард, — негромко произнёс майор, — дай мне поговорить с капитанами. Наверняка найдётся торговое судно, которое отправится раньше.
— Тогда действуй. Я заплачу сколько потребуется.
Хартвелл не стал тратить время на уговоры. Он и сам едва сохранял спокойствие, но понимал, что сейчас обязан думать за двоих.
Спустя час удалось договориться с капитаном небольшой шхуны, готовившейся выйти в море с ближайшим приливом. Уильям нашёл полковника у пристани. Тот сидел на скамье, вытянув больную ногу, и рассеянно смотрел на корабли. За последние дни Эдвард заметно осунулся; даже привычная военная выправка не могла скрыть его усталости.
— Отплываем сегодня, — сообщил майор.
Эшфорд немедленно поднялся.
— Когда?
— Через несколько часов. И прежде чем ты потребуешь поторопить капитана, предупреждаю: быстрее мы не выйдем.
Полковник коротко кивнул. Уильям внимательно посмотрел на него.
— Ты почти не спал с тех пор, как получил письмо тётушки.
— А ты спал?
— Мало. Но я хотя бы стараюсь.
Эдвард отвернулся к воде.
— Вчера мне сообщили, что на руках у женщины, которую видели с этими людьми, были синяки. Всю ночь я думал только об этом. — Он с трудом сглотнул. — Она ведь сопротивлялась, Уильям. Ты сам слышал рассказ миссис Фостер. Я представляю, как её тащили к карете, как она звала на помощь…
— Прекрати, — тихо попросил майор.
— Не могу.
Уильям помолчал, затем положил ладонь ему на плечо.
— Я тоже боюсь за неё. И если с моей сестрой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу. Но сейчас мы должны найти её, а не мучить себя тем, чего ещё не знаем.
Эдвард закрыл глаза.
— Мы даже не помирились перед её отъездом.
— Значит, помиритесь, когда она вернётся.
— Если вернётся…
— Мы найдём её, Эдвард, — твёрдо произнёс Уильям. — Я не знаю, сколько времени нам потребуется, но мы не прекратим поисков. Эмма всегда была упрямой. Уверен, она и сейчас не сидит сложа руки.
Майор попытался улыбнуться, однако при мысли о младшей сестре у него болезненно сжалось сердце. Он слишком хорошо понимал, что её решительность едва ли могла защитить от вооружённых похитителей. Но позволить себе высказать эти опасения вслух, когда Эдвард и без того едва справлялся с тревогой, он не мог. Полковник долго смотрел на него, затем слабо кивнул. Ему хотелось верить Уильяму. Но от одной мысли о том, что жена может находиться в опасности, а он даже не знает, где её искать, у него болезненно сжималось сердце.
***Ирландское море. Ночь перед прибытием.
На вторые сутки плавания Эмма почти перестала различать часы. В каюте было душно. От качки её постоянно тошнило, а небольшое круглое окно давало слишком мало света, чтобы читать или хотя бы наблюдать за морем. После происшествия на постоялом дворе она едва могла поднять левую руку без боли. На щеке ещё оставался след от удара, а запястья покрывали синяки.
Ночью она почти не спала. Каждый раз, когда за дверью слышались шаги, графиня вздрагивала и невольно отодвигалась к стене. Ей всё ещё вспоминался Мерфи — его пьяное лицо, разорванное платье, собственные бесполезные попытки вырваться. Она знала, что Кин запретил ему приближаться к пленнице, но теперь мало верила в подобные обещания.
Поздним вечером в каюту вошёл Патрик.
— Я принёс вам воды, миледи.
Эмма сидела на койке, завернувшись в плащ. При виде юноши она подняла голову.
— Мы скоро прибудем?
— Если ветер не переменится, завтра утром будем у ирландского берега.
Она опустила глаза. Значит, времени почти не осталось.
— Патрик, — тихо произнесла молодая женщина, — вы ведь знаете, что меня похитили. Знаете и о том, что со мной произошло на постоялом дворе.
Юноша смутился.
— Мне очень жаль, миледи.
— Тогда помогите мне. Неужели вы не можете хотя бы передать записку капитану?
— Боюсь, это ничего не изменит.
— Но вы даже не попытались!
Он беспокойно посмотрел на дверь.
— Вы не понимаете, с какими людьми имеете дело.
— Напротив, — с горечью ответила Эмма. — Боюсь, я уже успела узнать их достаточно хорошо.
Патрик поставил кувшин на стол.
— Постарайтесь отдохнуть. Нам предстоит ещё долгая дорога.
— Значит, в Ирландии меня повезут куда-то дальше?
Юноша осёкся, сообразив, что сказал лишнее.
— Мне пора, миледи.
Он поспешно вышел. Эмма проводила его взглядом, затем насторожилась. Дверь закрылась, но привычного щелчка замка не последовало. Она подождала несколько минут, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом осторожно подошла к двери и коснулась ручки. Та поддалась. Неужели он забыл запереть? Эмма не знала, было ли это случайностью или робкой попыткой юноши помочь ей. Однако перед ней впервые появилась возможность выйти из каюты без сопровождения.
Она медленно открыла дверь. Узкий проход был пуст. За ближайшим поворотом находилась лестница, ведущая наверх. С палубы доносились приглушённые голоса матросов и скрип снастей. Эмма поспешно накинула плащ, спрятала светлые волосы под капюшон и вышла.
Сердце билось так сильно, что ей приходилось останавливаться, чтобы справиться с дыханием. Она прекрасно понимала, какой опасности подвергает себя. Но вернуться в каюту, дожидаясь, пока Кин доставит её неизвестным сообщникам, было ещё страшнее. Если я смогу поговорить с капитаном… Если удастся добраться до берега…
Эмма осторожно поднялась по лестнице. Оказавшись на палубе, она почувствовала прохладу ночного воздуха и с облегчением глубоко вдохнула. После нескольких суток в душной каюте ей стало немного легче, хотя от слабости пришлось на мгновение придержаться за поручень. Вокруг было почти темно. У штурвала стоял матрос, ещё двое мужчин занимались снастями. Вдалеке, за тёмной поверхностью моря, виднелись несколько огней на ирландском берегу. Берег. Ирландский берег был уже достаточно близко.
Эмма осторожно направилась к корме, надеясь отыскать капитана, но возле борта заметила небольшую лодку, подошедшую с берега. В ней находился лодочник, ожидавший пассажира. Молодая женщина остановилась, с волнением огляделась и убедилась, что поблизости никто не обращает на неё внимания. А что, если попробовать добраться до берега самостоятельно? До суши было ещё довольно далеко, однако лодочник мог согласиться отвезти её за вознаграждение. А оказавшись на берегу, Эмма сумела бы обратиться к местным властям и отправить известие мужу. Она понимала, насколько рискованна подобная попытка, но другого случая могло уже не представиться. Собравшись с духом, молодая графиня приблизилась к борту и негромко окликнула лодочника.
— Простите, — прошептала Эмма, обращаясь к гребцу.
Тот поднял голову.
— Сударыня?
— Мне нужна помощь. Прошу вас, не поднимайте шума.
Мужчина с недоумением посмотрел на неё.
— Что случилось?
— Меня удерживают здесь против воли. Если вы отвезёте меня на берег, мой муж щедро вас вознаградит. Я леди Дашвуд, жена графа…
— Миледи, я…
— Умоляю вас! — Она почувствовала, как голос начинает дрожать. — Я не могу оставаться на этом судне. Эти люди уже пытались причинить мне зло!
Гребец оглянулся на палубу.
— Спускайтесь, — наконец произнёс он. — Только осторожно.
Эмма едва поверила услышанному. Она поспешно ухватилась за верёвочный трап, закреплённый у борта. Судно слегка покачивалось, лодка то приближалась, то отходила на короткое расстояние, и каждый шаг требовал осторожности. Но она продолжала спускаться. Ещё немного. Только бы успеть. Ноги с трудом находили опору на узких перекладинах. Повреждённое плечо болезненно ныло, однако молодая женщина почти не обращала на это внимания. Она уже различала протянутую руку лодочника.
— Осторожнее, сударыня. Ещё одну ступень…
Эмма уже различала лицо лодочника. Мужчина стоял на корме небольшой шлюпки и протягивал к ней руку, стараясь удерживать равновесие, когда лодку покачивало возле борта судна.
— Осторожнее, сударыня. Ещё немного.
Она спустилась на следующую перекладину верёвочного трапа. Повреждённое плечо болезненно ныло, пальцы почти онемели от напряжения, но до шлюпки оставалось совсем немного. Господи, только бы успеть! Ещё несколько минут назад Эмма не смела даже надеяться, что сумеет выбраться из каюты. Теперь же перед ней был человек, согласившийся отвезти её на берег. Там она найдёт констебля, отправит письмо Эдварду и наконец избавится от своих мучителей.
— Дайте мне руку, — позвал лодочник.
Она потянулась к нему.
— Леди Дашвуд!
От неожиданного окрика Эмма едва не разжала пальцы. Подняв голову, она увидела Кина. Похититель стоял возле поручня и смотрел на неё с таким выражением, что молодая женщина тотчас поняла: если он успеет схватить её, второго случая бежать ей уже не представится.
— Немедленно поднимайтесь назад!
Вместо ответа она поспешила спуститься ещё на одну перекладину.
— Помогите мне! — отчаянно крикнула она лодочнику. — Пожалуйста, скорее!
Мужчина подался вперёд, стараясь достать до её руки. Но Кин оказался проворнее. Он перегнулся через поручень и схватил Эмму за плащ. Ткань натянулась у горла, молодая графиня вскрикнула и невольно прижалась к трапу, пытаясь удержаться.
— Я велел вам вернуться!
— Нет! — Она отчаянно замотала головой. — Отпустите меня! Я никуда с вами не пойду!
Похититель потянул сильнее. Эмма почувствовала, как ворот плаща давит на шею, и судорожно попыталась освободить застёжку. Наконец та поддалась, плащ остался в руках Кина, а молодая женщина едва не сорвалась с перекладины.
— Чёрт бы вас побрал! — выругался мужчина.
Лодочник успел подхватить её за локоть.
— Прыгайте, сударыня! Я удержу!
Эмма взглянула вниз. Шлюпка находилась совсем близко. На мгновение ей показалось, что она действительно сможет добраться до неё. Она уже перенесла одну ногу с перекладины, когда Кин вновь схватил её, на этот раз за плечо. От резкой боли она вскрикнула.
— Пустите!
— Прекратите сопротивляться, пока не покалечились!
— Вы сами причиняете мне боль!
Он не ответил. Вцепившись в её платье, похититель потянул пленницу вверх. Подоспевший матрос помог ему перехватить Эмму под руки, и через несколько мучительных мгновений её снова подняли на палубу. Ноги почти не держали. Она опустилась на колени, хватая ртом воздух, а затем с такой ненавистью посмотрела на Кина, что тот невольно нахмурился.
— Не смейте больше устраивать подобные сцены, — произнёс он сквозь зубы. — Вы едва не упали в воду.
— Я бы уже добралась до берега, если бы вы мне не помешали!
Эмма попыталась подняться. Он протянул руку, намереваясь вновь схватить её, но молодая женщина резко отшатнулась и, собрав последние силы, бросилась вдоль борта.
— Стойте!
Она не послушала. Впереди виднелся матрос, который минутой раньше помогал закрепить шлюпку. Возможно, он не знал, что происходит. Возможно, согласится позвать капитана. Эмма уже открыла рот, чтобы обратиться к нему, когда дорогу преградил другой мужчина.
— Куда это вы так торопитесь, миледи?
Она остановилась. Мерфи. При виде его лица Эмма почувствовала, как от страха холодеют руки. Она слишком хорошо помнила ту ночь на постоялом дворе, его грубые прикосновения, собственное отчаяние и мучительные минуты до появления Кина. Мужчина, по-видимому, снова пил. Его движения были нетвёрдыми, а на раскрасневшемся лице застыла неприятная усмешка.
— Не подходите ко мне, — выдохнула она.
— Вот как? А я-то решил, что вы соскучились по нашей компании.
Эмма попыталась обойти его. Мерфи шагнул в ту же сторону.
— Пропустите меня.
— Неужели опять приказываете?
За её спиной послышались быстрые шаги.
— Мерфи, отойди! — резко произнёс Кин. — Я сам отведу её вниз.
— Да сколько можно с ней возиться? — огрызнулся тот. — От неё одни неприятности! Надо было ещё тогда с ней покончить!
Эмма невольно отступила.
— Я ничего вам не сделала, — произнесла она. — Прошу вас, просто пропустите меня.
Мерфи рассмеялся.
— Слышал, Кин? Теперь ещё и просит!
Он схватил её за руку. Это прикосновение оказалось последним, что Эмма смогла вынести. Перед глазами вновь возникла тесная спальня на постоялом дворе, и, уже не думая о последствиях, она вырвалась и ударила мучителя по лицу.
— Не смейте ко мне прикасаться!
Мерфи отшатнулся. Несколько мгновений он смотрел на неё с таким выражением, что девушка невольно попятилась к борту.
— Ах ты дрянь…
Рука мужчины метнулась к поясу. Эмма увидела пистолет.
— Мерфи! — закричал Кин. — Убери оружие!
Но тот уже поднял руку. Она попыталась броситься в сторону. Грохнул выстрел. На мгновение Эмма перестала слышать что-либо, кроме резкого звона в ушах. Ей показалось, что кто-то с силой ударил её в живот. Она сделала ещё один неуверенный шаг, удивлённая тем, что ноги по-прежнему держат её. Потом ощутила боль. Такой сильной она не испытывала никогда.
Эмма согнулась, судорожно прижимая ладони к нижней части живота. Пальцы скользнули по влажной ткани. Она посмотрела вниз. На платье расплывалось тёмное пятно. Кровь. Несколько секунд молодая женщина не могла осмыслить увиденное. Она смотрела на собственные руки, на красные следы между пальцами и никак не могла поверить, что это её кровь.
— О Господи… — прошептала она.
Попытка выпрямиться вызвала новую вспышку боли. Ноги подогнулись, и Эмма опустилась на колени.
— Этого ещё не хватало! — с яростью выкрикнул Кин. — Ты что натворил, болван?!
Мерфи тяжело дышал, всё ещё сжимая пистолет.
— Сама напросилась!
— Она нужна нам живой!
— А мне плевать!
Эмма почти не различала их голосов. Она пыталась прижать ладони к ране, но кровь продолжала пропитывать платье. Боль не позволяла сделать глубокий вдох. Ей хотелось лечь, свернуться, хотя бы на несколько мгновений перестать двигаться. Меня подстрелили. Эта мысль постепенно вытеснила всё остальное. Господи… Я могу умереть. Она с трудом подняла голову.
— Помогите… — прошептала она, обращаясь неизвестно к кому. — Пожалуйста…
Мерфи внезапно шагнул к ней.
— Да что теперь с ней возиться? От неё всё равно никакого толку!
Он схватил раненую за плечи. От боли Эмма закричала.
— Нет! Не трогайте!
Мужчина рывком поднял её на ноги. Она едва могла стоять и непроизвольно ухватилась за его рукав, пытаясь не упасть.
— За борт её! — бросил он Кину. — Скажем, сама свалилась!
Эмма оцепенела. Неужели он действительно собирался это сделать? После выстрела, после всего пережитого — просто выбросить её в море, словно её жизнь ничего не стоила?
— Мерфи, отпусти её! — приказал Кин.
— Отстань!
Он потащил пленницу к поручню. Эмма попыталась упереться ногами в палубу, но из-за боли почти сразу потеряла равновесие.
— Нет… — выдохнула она. — Пожалуйста, нет…
Мерфи не остановился. Она почувствовала под спиной жёсткий край поручня. Ещё мгновение — и мужчина приподнял её, пытаясь перевалить через борт.
Внизу плескалась тёмная вода. От ужаса Эмма вскрикнула и вцепилась в деревянную перекладину. Она пыталась удержаться, но ранение совершенно лишило её сил. Каждое движение причиняло невыносимую боль, а кровь продолжала пропитывать платье.
— Нет! Ради Бога, не надо! — Её голос сорвался.
Мерфи толкнул сильнее. На мгновение ноги оторвались от палубы. Эмма увидела под собой море — чёрную поверхность с белыми полосами пены у борта. Ей стало ясно, что, оказавшись в воде, она уже не сможет ни плыть, ни даже долго держаться на поверхности.
И внезапно вспомнился Эдвард. Не их ссора и не холодное прощание, а то июньское утро, когда она стояла рядом с ним перед алтарём. Он тогда едва заметно улыбнулся, прежде чем произнести брачный обет, и эта улыбка была предназначена только ей. Нет… Я хочу его увидеть. Она попыталась крепче ухватиться за дерево. Я ведь обещала быть с ним всю жизнь…
— Помогите! — закричала Эмма из последних сил. — Пожалуйста! Я не хочу умирать!
Кто-то ударил Мерфи сзади. Мужчина выругался и наконец отпустил её. Но было слишком поздно. Эмма уже потеряла равновесие. Она перевалилась через поручень и повисла с наружной стороны борта, удерживаясь лишь пальцами одной руки. От резкого движения боль в животе усилилась настолько, что она едва не разжала их.
— Держитесь, сударыня! — закричал матрос.
Она попыталась. Действительно попыталась. Но пальцы начали соскальзывать. На миг Эмме показалось, что она уже падает. Она закричала, однако в следующий момент кто-то успел ухватить её за платье. Ткань затрещала.
— Сюда! Помогите мне!
Ещё один мужчина подбежал к поручню. Вместе они перехватили молодую женщину под плечи и потянули вверх. Когда её втащили на палубу, боль оказалась столь мучительной, что Эмма потеряла сознание ещё до того, как коснулась досок.
***Ирландское море. Август 1816 года.
Эмма очнулась от боли. Кто-то придерживал её за плечо, другой мужчина склонился над ней, пытаясь остановить кровотечение. Она слышала голоса матросов, сердитые распоряжения капитана, но никак не могла понять, почему лежит на палубе.
— Сударыня, вы меня слышите?
Молодая женщина с трудом открыла глаза.
— Что… произошло?
— Вы ранены, миледи. Прошу вас, не двигайтесь.
Эмма попыталась приподнять голову и тут же вскрикнула. Внизу живота было так больно, что она невольно согнулась, прижимая ладони к ране. Под пальцами оказалась мокрая ткань. Она посмотрела на свою руку и увидела кровь. Теперь вспомнилось всё: пистолет в руке Мерфи, выстрел, его попытка столкнуть её за борт. Эмма с ужасом посмотрела на окружавших её мужчин.
— Боже мой…
— Спокойнее, сударыня, — попросил матрос. — Мы уже остановили сильное кровотечение.
— Но… — Она взглянула на испачканное платье. — Что со мной будет?
Мужчина не ответил. Он только осторожно поправил повязку и попросил товарища принести ещё чистого белья. Девушка почувствовала дурноту и закрыла глаза. Ей никогда прежде не приходилось испытывать подобной боли. Даже теперь, когда она лежала совершенно неподвижно, каждое дыхательное движение причиняло мучения. От слабости кружилась голова, пальцы дрожали, а при мысли о том, что внутри могла остаться пуля, становилось страшно.
— Леди Дашвуд?
Она открыла глаза. Рядом опустился на колено капитан.
— Мы уже недалеко от Уотерфорда. Как только придём в порт, я распоряжусь найти хирурга.
— Когда это будет?
— Через несколько часов.
Эмма смотрела на него, не веря услышанному.
— Несколько часов?
— Боюсь, раньше мы ничего не сможем предпринять.
Она с трудом сглотнула.
— А если… если мне станет хуже?
Капитан помедлил.
— Матрос, который занимался вашей раной, прежде служил на военном судне. Он сделал всё, что мог.
Подобное объяснение едва ли могло успокоить женщину, которая слишком хорошо знала, как часто солдаты умирали от ран, казавшихся поначалу не особенно опасными. Эдвард рассказывал ей об этом во время одной из прогулок, когда разговор случайно коснулся его собственной травмы. Тогда Эмма с трудом удержалась от слёз, представляя мужа среди раненых. Теперь она сама лежала на окровавленной палубе, и никто не мог сказать, удастся ли ей поправиться.
— Я могу умереть? — спросила она почти шёпотом.
Капитан заметно смутился.
— Не стоит заранее думать о худшем, миледи.
Она отвернулась. Как легко это советовать, когда речь идёт о чужой жизни. Ей хотелось рассердиться на него, потребовать немедленно доставить её к врачу, но сил не было. Она лишь крепче сжала пальцы матроса, державшего повязку, и попыталась справиться с дыханием. Ах, если бы рядом оказался Эдвард! Как бы она обрадовалась даже самому строгому его замечанию, лишь бы услышать знакомый голос и почувствовать его руку в своей.
— Сэр, — снова позвала она капитана.
— Да, миледи?
— Когда мы придём в порт… не позволяйте этим людям снова меня увезти.
Мужчина нахмурился.
— Сейчас вам прежде всего необходима помощь врача.
— Я понимаю. Но вы ведь видели, что случилось. Мерфи выстрелил в меня, а затем пытался бросить за борт. Меня похитили в Англии. Я вовсе не путешествую с этими людьми по собственной воле.
Капитан посмотрел в сторону, где Кин разговаривал с одним из матросов.
— Я уже приказал запереть человека, который стрелял. До прибытия он не покинет своей каюты.
— Но ведь дело не только в нём!
Эмма попыталась приподняться и тотчас поморщилась от боли.
— Прошу вас, передайте меня властям, — продолжила она тише. — Мой муж — граф Дашвуд. Если вы сообщите ему, что произошло…
— Не тревожьтесь сейчас об этом, миледи.
Она посмотрела на капитана с таким разочарованием, что тот поспешно поднялся.
— Перенесите леди Дашвуд вниз, — приказал он матросам. — И будьте осторожны.
Эмма поняла, что продолжать разговор бесполезно. Порядочный человек, каким ей хотелось считать капитана, оказался гораздо более обеспокоен неприятностями, которые могли возникнуть у него самого, нежели судьбой раненой пассажирки. Она отвернулась, не желая больше просить его о помощи. Когда матросы принялись поднимать её, боль стала нестерпимой. Эмма вскрикнула, судорожно ухватилась за чью-то руку и почти сразу потеряла сознание.
…
В каюте она очнулась незадолго до рассвета. Узкая койка, тусклый свет лампы, знакомый скрип деревянных стен — всё это Эмма узнала сразу. Несколько мгновений она лежала неподвижно, вспоминая случившееся, затем осторожно опустила ладонь на живот. Под сорочкой находилась тугая повязка. Боль по-прежнему была сильной, хотя теперь она могла хотя бы немного повернуться, не опасаясь упасть.
— Миледи?
Эмма посмотрела в сторону двери. На стуле возле койки сидел Патрик.
— Вы очнулись, — произнёс юноша с явным облегчением. — Я уже не знал, что думать.
Она попыталась ответить, но губы пересохли. Молодой ирландец поспешно налил ей воды и осторожно помог приподнять голову.
— Благодарю вас, — прошептала графиня после нескольких глотков.
Патрик поставил кружку на стол и поправил подушку.
— Капитан обещал разыскать врача сразу по прибытии. Осталось совсем немного.
— Вы не знаете, насколько серьёзно я ранена?
Юноша помедлил.
— Один из матросов сказал, что пуля, по-видимому, прошла навылет.
Эмма закрыла глаза. Ей хотелось спросить ещё о многом, но она боялась услышать ответы. После пережитого на палубе собственное бессилие казалось особенно мучительным. Некоторое время оба молчали.
— Патрик, — наконец произнесла она, — это вы оставили дверь незапертой?
Юноша опустил голову.
— Да, миледи.
— Значит, вы знали, что к судну подойдёт лодка?
— Я слышал, как матросы договаривались о её прибытии. Думал, вы успеете спуститься, прежде чем кто-нибудь обнаружит ваше отсутствие.
Эмма вспомнила лицо лодочника и его протянутую руку. Ей снова представилось, как близко находилась шлюпка, как торопливо она пыталась освободиться от плаща, за который ухватился Кин. Ещё несколько мгновений — и всё могло закончиться иначе.
— Я почти добралась, — тихо сказала она.
— Простите меня, миледи. Если бы я знал…
— Вы не могли знать, что произойдёт. — Эмма посмотрела на юношу. — Не вам просить прощения.
Он смущённо опустил глаза. Впервые за всё время похищения молодая графиня почувствовала искреннюю признательность к одному из людей, сопровождавших её. Патрик был слишком робок, чтобы открыто противостоять Кину, однако всё-таки рискнул помочь женщине, которую едва знал.
— Вы могли бы сделать для меня ещё кое-что? — спросила она после недолгого молчания.
— Если сумею, миледи.
— Мне необходимо отправить письмо мужу.
Патрик насторожился.
— Мистер Кин не позволит.
— А если передать его кому-нибудь в гавани? Вы ведь сможете ненадолго выйти из того места, куда меня отвезут?
Юноша не ответил. Эмма внимательно посмотрела на него.
— Я понимаю, что вы боитесь. Но Эдвард не знает, где я нахожусь. Возможно, он уже несколько дней ищет меня в Англии. Если я не сумею сообщить ему хотя бы название города…
Она умолкла. При мысли о том, что муж может узнать о её смерти раньше, чем о похищении, к глазам подступили слёзы.
— Я постараюсь, — тихо ответил Патрик.
— Спасибо.
Она отвернулась к стене, надеясь, что юноша не заметит, как ей трудно справиться с волнением. Перед глазами возникло последнее утро в Эшфорд-Парке. Эдвард стоял возле окна, опираясь на трость. Он был раздражён, она — обижена, и ни один не пожелал уступить другому. Теперь Эмма охотно отдала бы всё на свете, лишь бы вновь оказаться в той библиотеке. Как же глупо мы расстались, дорогой… Они ведь могли поговорить спокойно. Она непременно объяснила бы мужу, как много для неё значит возможность увидеть собственную книгу напечатанной. Он выслушал бы её, признал, что был несправедлив, а затем они оба посмеялись бы над своей ссорой. Ей хотелось верить, что когда-нибудь это ещё произойдёт.
— Миледи, вам нехорошо? — обеспокоенно спросил Патрик.
Эмма поспешно вытерла слёзы.
— Нет. Я просто вспомнила мужа.
Юноша деликатно отвернулся.
— Мы ведь только в июне поженились, — продолжила она после короткого молчания. — Мне иногда до сих пор трудно поверить, что я действительно стала его женой.
При воспоминании о венчании она невольно улыбнулась.
— Представляете, полковник Эшфорд, который участвовал в стольких сражениях, волновался перед алтарём так, что едва сумел надеть мне кольцо. А потом уверял, будто ему просто мешали перчатки.
Патрик улыбнулся. Но улыбка Эммы быстро исчезла.
— Я так и не сказала ему, что встреча с издателем прошла удачно. Хотела сделать сюрприз, когда вернусь…
Она замолчала, стараясь сдержать слёзы.
— Мне страшно, Патрик, — призналась наконец. — Я ведь могу больше никогда его не увидеть.
Юноша осторожно взял её за здоровую руку.
— Доктор непременно вам поможет, миледи.
Эмма слабо кивнула. Она не стала возражать, хотя прекрасно понимала, что Патрик не может этого знать. Ей хотелось жить. Прежде ей никогда не приходилось задумываться, насколько сильно она любит привычные мелочи: утренний чай, собственные книги, прогулки по саду, вечера, проведённые с мужем. Теперь она боялась лишиться всего этого прежде, чем успеет по-настоящему насладиться своим счастьем.
— Постарайтесь поспать, миледи, — попросил юноша.
Она закрыла глаза. На этот раз ей удалось задремать, хотя даже во сне Эмма продолжала беспокойно сжимать обручальное кольцо.
***Уотерфорд. Ирландия.
К рассвету «Мэри Энн» прибыла в Уотерфорд. Раненую перенесли с судна в небольшой дом неподалёку от пристани. Эмма почти не помнила дороги: после бессонной ночи она была настолько слаба, что едва могла держать глаза открытыми.
Врач появился менее чем через час. Это был пожилой хирург с седыми бакенбардами и внимательным взглядом. Узнав, что пациентка ранена выстрелом в живот, он немедленно распорядился принести горячей воды, чистого белья и дополнительные свечи.
— Мне придётся осмотреть рану, миледи, — предупредил он, присаживаясь возле кровати. — Боюсь, это будет неприятно.
Эмма слабо улыбнулась.
— После последних суток, сэр, мне трудно представить, чем ещё можно меня удивить.
Хирург посмотрел на неё с невольным сочувствием.
— Тогда постараемся обойтись без новых неприятных открытий.
Осмотр оказался мучительным. Молодая графиня несколько раз вскрикнула и, несмотря на все старания сохранить самообладание, не смогла сдержать слёз. Врач действовал осторожно, однако даже лёгкие прикосновения возле раны причиняли сильную боль. Наконец он закончил перевязку и позволил пациентке немного отдохнуть.
— Пуля прошла навылет, — сообщил хирург. — По расположению раны можно предположить, что она не проникла глубоко в брюшную полость. Если это действительно так, у нас есть основания рассчитывать на ваше выздоровление.
Эмма с надеждой посмотрела на него.
— Значит, я не умру?
Врач не стал обещать того, в чём не был уверен.
— Пока опасность сохраняется, миледи. Но ваше состояние несколько лучше, чем я опасался, когда узнал о ранении. Вам необходим полный покой. Если не возникнет воспаления, через несколько дней мы сможем судить гораздо определённее.
Она закрыла глаза с облегчением. Это была первая надежда, основанная не на чужом желании утешить, а на заключении человека, понимавшего, о чём говорит. Когда хирург собрался уходить, Эмма осторожно коснулась его рукава.
— Сэр, простите, но я должна попросить вас ещё об одном.
— Я слушаю, миледи.
Она убедилась, что дверь закрыта.
— Люди, которые привезли меня сюда, похитили меня в Англии.
Врач нахмурился.
— Похитили?
— Да. Я возвращалась из Лондона с тётушкой, когда на нашу карету напали. Меня увезли силой. А человек, который стрелял, — один из похитителей.
Хирург некоторое время смотрел на неё.
— Кин утверждал, что вы пострадали в результате несчастного случая.
— В таком случае он намеренно ввёл вас в заблуждение. — Эмма попыталась говорить спокойно, хотя воспоминание о Мерфи заставило её вздрогнуть. — Мой муж — граф Дашвуд, полковник Эшфорд. Если вы сообщите властям, где я нахожусь, он непременно приедет за мной.
Врач задумался.
— Это весьма серьёзное дело, миледи.
— Я понимаю. И готова повторить всё сказанное перед магистратом. Только прошу вас, не предупреждайте Кина. Он немедленно увезёт меняещё куда-нибудь.
Мужчина помолчал.
— Я сделаю всё, что смогу.
Эмма благодарно сжала его руку. Однако надежды на скорое освобождение не оправдались.
…
На следующий день хирург вновь приехал осмотреть пациентку, но на этот раз Кин находился в доме и явно не собирался оставлять их наедине. Врач несколько раз просил его выйти, ссылаясь на необходимость перевязки, однако похититель лишь после настойчивого требования согласился подождать за дверью. Эмма не стала расспрашивать при нём. Лишь когда хирург закончил осмотр, она тихо спросила:
— Вам удалось поговорить с кем-нибудь?
Мужчина покачал головой.
— Боюсь, миледи, это оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал.
— Почему?
Он помедлил.
— У людей, которые вас сопровождают, есть влиятельные знакомые. Мне дали понять, что любое вмешательство будет иметь последствия.
Эмма почувствовала, как от разочарования сжимаются пальцы.
— Значит, вы не можете мне помочь?
— Я могу лечить вас и настаивать, чтобы вас не перевозили, пока это опасно. Но большего пока обещать не стану.
Она опустила глаза. Ей было тяжело признать, что даже порядочный человек, искренне желавший помочь, не в силах защитить её от похитителей.
…
Несколько дней Эмма провела в постели. Первое время у неё поднимался жар, а по ночам она просыпалась от кошмаров. Несколько раз ей снилось, что Мерфи снова стоит перед ней с пистолетом, и она вскакивала с криком, забыв о ране. Пожилая женщина, присматривавшая за больной, терпеливо успокаивала её и оставалась рядом, пока та не засыпала. Постепенно состояние молодой графини улучшилось. Она снова смогла есть, жар уменьшился, а хирург с осторожностью признал, что непосредственная опасность стала меньше. Именно тогда Кин объявил о предстоящем отъезде.
— Завтра утром мы продолжим путешествие.
Эмма подняла на него глаза.
— Вы, должно быть, шутите.
— Нисколько, миледи.
— Врач запретил мне даже вставать без посторонней помощи. Как же вы намерены везти меня через половину Ирландии?
— Для вас приготовят удобную карету. Мы будем ехать медленно.
— Как предусмотрительно! Не сомневаюсь, несколько подушек совершенно избавят меня от последствий огнестрельного ранения.
Похититель нахмурился.
— Мне жаль, что приходится причинять вам неудобства.
— Неудобства? — Эмма посмотрела на него с возмущением. — Меня похитили, избили, ранили, а теперь собираются везти неизвестно куда вопреки распоряжению врача. Если всё это вы называете неудобствами, боюсь, нам трудно будет прийти к взаимопониманию.
Кин не ответил. Эмма отвернулась к окну.
— Когда-нибудь вам придётся отвечать за всё, что вы сделали, — произнесла она уже тише. — И я надеюсь, что при этом вы проявите такое же терпение, какого требуете от меня.
На следующее утро её увезли из Уотерфорда.
***Графство Корк. Южная Ирландия. Несколько дней спустя. Август 1816 года.
Путешествие заняло почти два дня. Несмотря на все приготовления, дорога давалась Эмме тяжело. Каждый сильный толчок кареты причинял боль, а к вечеру первого дня она настолько обессилела, что едва смогла подняться по лестнице постоялого двора. Патрик не раз просил кучера ехать медленнее, помогал ей удобнее устроиться и предлагал воду, однако облегчение наступало лишь во время остановок. К концу дня молодая графиня уже с трудом сдерживала слёзы и мечтала только о том, чтобы наконец лечь и немного отдохнуть.
— Ещё немного, миледи, — говорил он всякий раз, когда пленница с трудом устраивалась на подушках. — Мы скоро остановимся.
— Вы уже несколько раз говорили, что осталось немного, — устало произнесла Эмма, поморщившись от очередного толчка кареты. — Скажите лучше, сколько нам ещё ехать?
Юноша смущённо улыбнулся.
— Простите.
— Не извиняйтесь. Вы хотя бы пытаетесь сделать это путешествие сносным.
Временами ей удавалось немного задремать, но сон был беспокойным. Она видела Эдварда, слышала его голос, а проснувшись, обнаруживала перед собой чужие лица и незнакомые стены.
…
К утру второго дня Эмма почти перестала разговаривать. Сильная усталость и боль не оставляли ей сил даже для привычных замечаний в адрес Кина. Когда карета остановилась, Эмма не сразу открыла глаза. Она боялась, что это очередная короткая остановка, после которой вновь придётся терпеть мучительную тряску. За последние двое суток графиня так устала, что даже собственные мысли казались ей бессвязными. Иногда она ненадолго засыпала, но просыпалась при первом сильном толчке и ещё несколько минут пыталась справиться с болью.
— Приехали, миледи, — негромко произнёс Патрик.
Молодая женщина повернула голову к окну. За стеклом виднелся большой двухэтажный дом из серого камня. Высокие узкие окна, крутая крыша и отсутствие каких-либо украшений придавали ему несколько суровый вид. В Англии Эмма приняла бы подобное строение за жилище состоятельного приходского священника. Здесь же возле ворот стояли вооружённые мужчины, а на крыльце появился пожилой ирландец, который при виде кареты поспешно скрылся в доме. Насколько графиня могла судить, до ближайшего селения было далеко. По обе стороны дороги тянулись пастбища, а за каменной оградой начинался небольшой сад с давно не подстриженными кустами.
— Это дом мистера О’Доннелла? — спросила она.
— Нет, миледи. Он здесь останавливается.
— У кого же?
Патрик замялся.
— Вам лучше отдохнуть. Я сейчас позову людей.
Эмма устало закрыла глаза. После стольких дней общения с похитителями она уже привыкла к тому, что самый обыкновенный вопрос вызывал у них затруднения, словно требовал разглашения государственной тайны. Снаружи послышались шаги, затем грубый мужской голос. Незнакомец говорил по-ирландски, быстро и сердито. Кин ответил ему на том же языке. Графиня не понимала ни слова, однако по интонациям догадалась, что её прибытие вызвало далеко не всеобщее удовлетворение. Затем кто-то резко перешёл на английский:
— Что? Выстрелил?
Эмма невольно вздрогнула.
— На судне, — ответил Кин. — Мерфи напился. Она попыталась бежать.
Последовала такая брань, что молодая женщина почувствовала, как от возмущения у неё теплеют щёки.
— Дурак! — проревел незнакомец на английском с тяжёлым ирландским акцентом. — Я сказать: привезти женщина живая. Целая! Что тут трудно?
— Она жива. Мы задержались в Уотерфорде, чтобы её осмотрел хирург.
— А если умерла бы? Что я тогда делать?!
Кин что-то возразил по-ирландски. В ответ мужчина заговорил ещё громче. Его речь состояла из коротких резких фраз, между которыми слышались ругательства. Эмма различила имя Мерфи, несколько раз повторённое с особенной яростью, но смысл остального разговора остался для неё недоступен.
Вскоре дверца кареты распахнулась. Перед ней стоял крупный мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с тяжёлым подбородком и седеющими тёмными волосами. Сюртук хорошего сукна был небрежно застёгнут, ворот рубашки помят. На его грубом лице выделялись глубоко посаженные глаза, в которых при виде пленницы не появилось даже обычного человеческого участия. Он бесцеремонно оглядел её с головы до ног.
— Эта?
— Леди Дашвуд, — ответил Кин.
Незнакомец презрительно хмыкнул.
— Леди… — Он произнёс титул так, словно счёл его чем-то непристойным.
Эмма заставила себя выпрямиться. Получилось не слишком удачно: боль в животе сразу усилилась, и ей пришлось опереться на подушки.
— Кто вы, сэр?
— Конор О’Доннелл.
Ни поклона, ни иных признаков знакомства не последовало. Графиня помедлила.
— Вы распорядились привезти меня сюда?
Ирландец не ответил. Вместо этого он резко откинул край её плаща, словно хотел убедиться, что Кин не преувеличил серьёзность ранения. Эмма отшатнулась.
— Не прикасайтесь ко мне!
Конор поднял глаза.
— Что?
— Я не давала вам разрешения.
Он рассмеялся — коротко и неприятно.
— Разрешения? — повторил мужчина, затем обернулся к Кину и произнёс что-то по-ирландски.
Тот ответил с мрачной усмешкой. Молодая женщина почувствовала себя униженной. Она не знала, что именно было сказано, но прекрасно понимала, над кем смеются.
— Я требую объяснить, почему меня здесь удерживают, — произнесла она.
О’Доннелл снова посмотрел на неё.
— Ты много требовать, англичанка.
— Меня похитили, ранили и привезли в незнакомую страну. Полагаю, у меня есть основания задавать вопросы.
— Вопросы потом. Сейчас — в дом.
Он отступил и крикнул что-то слугам. Эмма увидела, что мужчины несут носилки. При мысли о необходимости снова двигаться у неё закружилась голова.
— Подождите, — попросила она. — Я должна знать хотя бы одно. Мой муж…
При упоминании Эдварда ирландец резко повернулся.
— Что — муж?
— Я хочу отправить ему письмо. Он не знает, где я нахожусь. Позвольте сообщить, что жива.
О’Доннелл приблизился к дверце.
— Муж твой узнает, когда надо.
— Но он наверняка меня ищет!
— Пусть ищет.
Она смотрела на него с растущим ужасом.
— Вы не понимаете. Мой супруг будет опасаться самого худшего. Он…
— Я понимать! — рявкнул Конор. — Ты думать, мне жалко твой английский полковник? Он потерял жена — хорошо. Может, узнает, как это!
Эмма побледнела.
— Эдвард никогда не причинил вам зла.
Взгляд ирландца стал особенно тяжёлым.
— Британский мундир носит?
— Да, но…
— Тогда хватит.
Он грубо оборвал её жестом.
— Вы, англичане, много говорить про честь. Про законы. Про милосердие. А когда наши люди голодать, когда солдаты ваши в дома приходить, где ваша милость?
Графиня растерялась. Она не знала, о каких именно событиях говорил этот человек, и не собиралась защищать всё, что когда-либо совершали британские власти. Но его ненависть была столь откровенной, что стало ясно: никакие разумные доводы сейчас не помогут.
— Я не отвечаю за поступки всех английских солдат, — тихо произнесла она.
— А мне плевать, за что ты отвечать.
Он кивнул в сторону Кина.
— Забирай. И чтобы доктор смотреть сегодня. Мне она мёртвая не нужна.
Эмма почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Вы говорите обо мне так, словно я вещь.
О’Доннелл повернул голову.
— А ты думать, зачем привезли? В гости?
Она замолчала. От этого грубого ответа стало страшнее, чем от самых длинных угроз. Ирландец больше не удостоил её вниманием. Он заговорил с Кином по-ирландски, быстро отдавая распоряжения. Графиня слышала, как тот несколько раз возражал, а затем нехотя согласился. Когда мужчины подняли носилки, Эмма закрыла глаза. Ей было больно, страшно и стыдно за собственную беспомощность. Но сильнее всего мучило сознание, что человек, встретивший её в Ирландии, даже не пытается скрыть своего презрения. Господи, Эдвард, только бы ты не попал к ним в руки…
…
Комната, в которую её принесли, находилась на втором этаже. Здесь было чисто, хотя обстановка отличалась почти монастырской простотой: широкая кровать, комод, умывальный столик, два кресла и небольшой письменный стол возле окна. Плотные занавеси немного выцвели, однако постельное бельё оказалось свежим. Эмма едва успела осмотреться, когда к ней подошла полноватая женщина в тёмном платье и белом чепце.
— Я миссис Келли, миледи. Мне велели позаботиться о вас.
— Благодарю, — с трудом ответила графиня.
Служанка осторожно помогла ей снять плащ. Увидев, в каком состоянии находится дорожное платье, она покачала головой, но ничего не сказала. Лишь когда Эмма попыталась приподняться, чтобы расстегнуть лиф, женщина мягко остановила её.
— Не надо, дорогая. Я сама.
Молодая графиня послушно опустила руки. За последние дни ей довелось испытать столько унизительных обстоятельств, что даже помощь с переодеванием порой причиняла почти физическую неловкость. Но теперь у неё не осталось сил сопротивляться. Миссис Келли осторожно сняла платье и замерла при виде повязки.
— Святые угодники…
Эмма отвела глаза. Она не хотела снова слышать, как страшно выглядит её рана. Однако женщина не стала ни ахать, ни расспрашивать. Лишь помогла надеть чистую ночную сорочку и поправила подушки.
— Теперь немного лучше?
— Да. Спасибо вам.
— Я принесу воды. Доктор скоро будет.
Служанка уже направилась к двери, когда графиня остановила её:
— Миссис Келли…
— Да, миледи?
Эмма помедлила.
— Вы давно здесь живёте?
— Довольно давно.
— И хорошо знаете этого человека? О’Доннелла?
Женщина насторожилась.
— Вам лучше сейчас не думать о нём, дорогая.
— Боюсь, это затруднительно, когда он распоряжается моей жизнью.
Миссис Келли опустила глаза.
— Я не могу ничего изменить. Но пока вы здесь, постараюсь, чтобы вам было легче. — Ответ был произнесён так просто, что Эмме неожиданно захотелось плакать.
Она с трудом улыбнулась.
— Вы уже сделали для меня больше, чем можете представить.
Женщина осторожно коснулась её плеча.
— Постарайтесь отдохнуть.
Когда служанка вышла, снаружи повернулся ключ. Эмма медленно посмотрела на закрытую дверь. Она уже знала, что её запрут, и всё-таки не сумела справиться с обидой. Даже сейчас, когда могла лишь с трудом повернуться в постели, похитители не собирались оставлять ей ни малейшей свободы. Графиня осторожно устроилась на спине и закрыла глаза.
Перед мысленным взором вновь возникло лицо ирландца — тяжёлый взгляд, презрительная усмешка, грубые пальцы, которыми он откинул её плащ. Теперь она не сомневалась, что оказалась среди людей, для которых её собственная жизнь представляла ценность лишь как средство добиться чего-то от Эдварда. Но чего именно? И почему О’Доннелл так сердился на Кина из-за ранения, если одновременно совершенно не заботился о её страданиях?
Эмма попыталась вспомнить разговор у кареты. Незнакомец не раз упоминал чьи-то распоряжения, хотя большую часть времени говорил по-ирландски. Было очевидно, что решение о похищении принимал не один человек. Но кто стоял за ним, молодая женщина пока не знала.
Она повернула голову к окну. За оградой темнели деревья, а возле ворот прохаживался вооружённый караульный. Если Эдвард сумеет разыскать меня здесь, что они сделают с ним? При этой мысли ей стало дурно. Муж не принадлежал к людям, которые позволят шантажировать себя без сопротивления. Он мог быть упрямым до крайности, иногда несправедливым в пылу спора, но всегда оставался верен собственным убеждениям. И Эмма знала: ни ради неё, ни ради кого-либо другого полковник не совершит поступка, который сочтёт бесчестным.
Однако она не сомневалась и в другом — ради её спасения Эдвард способен подвергнуть себя смертельной опасности. Она прикрыла лицо ладонью. Ей так хотелось домой! Не к книгам и привычным занятиям, не к удобствам Эшфорд-Парка, по которым она успела истосковаться за время путешествия. Больше всего хотелось увидеть мужа.
Вспомнилось последнее утро перед отъездом. Эдвард стоял у библиотечного окна, всё ещё сердитый после их размолвки, а она намеренно не подошла к нему на прощание. Тогда ей казалось, что достаточно вернуться из Лондона и спокойно обсудить всё, с чем они не сумели согласиться. Теперь Эмма отдала бы многое, лишь бы снова оказаться в той библиотеке. Дорогой, если бы я только могла сказать тебе, как сильно люблю тебя… Она отвернулась к подушке и тихо заплакала.
Через некоторое время послышались шаги. Миссис Келли вернулась с пожилым господином, державшим небольшой дорожный саквояж.
— Леди Дашвуд? — Он почтительно склонил голову. — Я доктор О’Ши.
Эмма поспешно вытерла щёки.
— Простите меня, сэр.
Врач посмотрел на её лицо, затем осторожно придвинул стул.
— Вам совершенно не за что извиняться, миледи. Мне сообщили, что вас ранили несколько дней назад. Скажите, кто делал последнюю перевязку?
Она ответила на его вопросы, стараясь говорить спокойно. Узнав, что в Уотерфорде хирург исследовал рану и не обнаружил признаков повреждения внутренних органов, О’Ши заметно посерьёзнел.
— Это обнадёживает. Но я должен сам вас осмотреть.
Эмма кивнула. Миссис Келли придвинулась ближе и осторожно взяла её за руку.
— Я здесь, дорогая.
Молодая графиня благодарно сжала её пальцы. Впереди её ждали долгие дни выздоровления, и она понятия не имела, что собираются предпринять похитители. Но сейчас, пока доктор осторожно снимал повязку, у неё оставалось только одно желание: пережить эту ночь и набраться достаточно сил, чтобы однажды покинуть страшный дом.
Глава 10. Дорога к свободе.
Графство Корк. Шесть дней спустя.
В то утро миссис Келли застала свою подопечную возле окна. Эмма стояла, опираясь ладонью о подоконник, и с таким вниманием рассматривала двор, словно перед ней находился пейзаж, достойный изучения художником. На самом деле за последние шесть дней она уже успела запомнить расположение хозяйственных построек, время смены караульных и даже привычки одного из конюхов, который неизменно опаздывал к завтраку.
— Миледи! Что же вы делаете?
Графиня обернулась.
— Смотрю, куда ведёт дорожка за конюшней.
— Вам следовало бы смотреть, как поскорее добраться обратно до кровати.
— Боюсь, в таком случае мне придётся обратиться к вам за помощью.
Миссис Келли поставила поднос и поспешила к ней. Девушка действительно переоценила свои силы. Первые несколько шагов дались легко, однако возле окна закружилась голова, а боль внизу живота заставила остановиться. Теперь она с благодарностью приняла предложенную руку и позволила усадить себя в кресло.
— Неужели вам так трудно немного поберечь себя? — спросила служанка, поправляя подушки.
— Доктор разрешил мне ходить.
— С моей помощью.
— Кажется, эту часть его распоряжения я запомнила недостаточно хорошо.
— Ничего, теперь запомните.
В другие времена Эмма, вероятно, продолжила бы спор, но сегодня усталость оказалась сильнее желания отстоять собственную правоту. Она приняла чашку чая.
— Простите. Мне следовало вас позвать.
Миссис Келли посмотрела на неё с удивлением, затем смягчилась.
— Ах, дорогая, разве я сержусь? Просто страшно смотреть, как вы мучаетесь.
Молодая графиня опустила глаза. Пожилая женщина была права. Рана заживала, однако Эмма по-прежнему быстро уставала, а после ночей, когда из-за боли почти не удавалось уснуть, порой едва находила силы подняться к завтраку. Доктор О’Ши уверял, что при отсутствии осложнений она постепенно оправится, но требовал покоя, хорошего питания и полного отказа от поездок. Ни одного из этих требований О’Доннелл, по-видимому, не принимал всерьёз. За шесть дней он навестил пленницу лишь однажды. Не спросил о самочувствии, не позволил отправить письмо и, раздражённый её просьбами, велел Кину больше не допускать разговоров с прислугой без необходимости.
К счастью, миссис Келли относилась к подобным распоряжениям с гораздо меньшим почтением, чем можно было ожидать от человека, прожившего в этом доме столько лет.
— Сегодня опять приезжал тот господин, — негромко произнесла она, отставляя чайник.
Эмма подняла голову.
— Какой господин?
— Что уже дважды привозил письма для Конора. Молодой, с рыжими усами.
— Вы знаете, от кого письма?
— Нет, миледи.
— А почему рассказываете мне об этом?
Миссис Келли помедлила.
— После его приезда хозяин распорядился приготовить экипаж. На завтра.
Графиня почувствовала, как у неё неприятно сжался желудок.
— Для кого?
Служанка не ответила. Эмма медленно поставила чашку.
— Меня снова собираются увезти?
— Я не слышала вашего имени. Но Кин велел приготовить дорожные подушки и проверить лошадей.
Молодая женщина отвернулась к окну. Она слишком хорошо помнила дорогу из Уотерфорда: каждый толчок кареты причинял боль, а к концу второго дня она настолько обессилела, что не смогла самостоятельно выйти из экипажа. Теперь её собирались вновь куда-то увезти, хотя после огнестрельного ранения она всё ещё с трудом передвигалась даже с помощью миссис Келли. И ни место назначения, ни продолжительность предстоящего путешествия ей не были известны. О’Доннелла, по-видимому, это нисколько не беспокоило.
— Доктор запретил мне ездить, — тихо произнесла Эмма.
— Знаю, дорогая.
— И О’Доннеллу это прекрасно известно.
Миссис Келли тяжело вздохнула. Графиня посмотрела на неё.
— Могу я попросить вас об одном одолжении?
— Конечно.
— Если доктор приедет сегодня, скажите ему о завтрашнем отъезде. Я не рассчитываю, что Конор послушается, но мне хотелось бы хотя бы знать, насколько опасна новая дорога.
— Я сама собиралась с ним поговорить.
Эмма благодарно коснулась её руки.
— Вы очень добры ко мне.
Женщина смущённо отвела глаза.
— Вы лучше позавтракайте, миледи. И не вздумайте снова вставать к окну, пока меня нет.
Графиня пообещала. Но едва служанка вышла, её взгляд вновь обратился к хозяйственным воротам. Если завтра её увезут, следовало хотя бы попытаться узнать, куда ведёт дорожка за конюшней.
…
Кин положил перед Конором письмо, доставленное утром из Дублина. Разговаривали они по-ирландски, поэтому в присутствии пленницы Эмма всё равно не смогла бы понять ни слова.
— Графиню приказано перевезти до конца недели. Для неё уже приготовлено другое место.
О’Доннелл раздражённо отодвинул письмо.
— А её муж? Нам нужен этот проклятый полковник.
— Именно поэтому желательно получить письмо, написанное её рукой. Если Дашвуд убедится, что жена жива, у нас будет больше возможностей заставить его согласиться на встречу.
— А если она снова откажется?
— Тогда придётся обойтись без письма. Но оставлять её здесь дольше опасно. Англичане уже разыскивают женщину, которую привезли из Уотерфорда.
Конор выругался и поднялся из-за стола.
— Сначала я сам поговорю с этой упрямой сучкой.
…
Незадолго до полудня за дверью Эммы послышались шаги. Сначала она решила, что вернулась миссис Келли, но вместо осторожного стука раздался скрежет ключа, и в спальню вошёл О’Доннелл. Кин следовал за ним. Молодая женщина отложила книгу. Она не пыталась подняться. Слишком хорошо помнила последнюю встречу с ирландцем, чтобы рассчитывать на любезность, и не видела причины приветствовать его как обычного гостя. Конор осмотрел комнату, задержав взгляд на недопитом чае.
О’Доннелл вошёл без стука и остановился возле кресла, в котором сидела Эмма. Несколько мгновений он разглядывал её с откровенным недовольством, затем что-то резко приказал Кину по-ирландски. Тот положил на стол письменные принадлежности.
— Письмо мужу. Писать будешь.
При упоминании Эдварда графиня невольно подалась вперёд. Неужели ей наконец позволят сообщить, что она жива? Однако Конор уже протягивал сложенный лист.
— Это переписать. Своей рукой.
Эмма развернула бумагу. Письмо начиналось вполне обыкновенно, с заверений в её благополучии, но дальше следовало требование, чтобы граф Дашвуд явился один на встречу с неизвестными людьми. Последние строки заставили её похолодеть: любое обращение к властям грозило супругам окончательной разлукой.
Она медленно опустила лист.
— Я не могу этого написать.
О’Доннелл нахмурился.
— Почему нет?
— Здесь неправда. И вы требуете, чтобы мой муж подверг себя опасности.
— Муж хочет жена обратно? Тогда он делать, что сказано.
— Вы не знаете Эдварда, — ответила она, стараясь сохранить спокойствие. — Он не станет исполнять подобные требования.
Конор резко обернулся к Кину и разразился сердитой тирадой по-ирландски. Графиня не поняла ни слова, но, услышав собственный титул, произнесённый с явным презрением, невольно крепче сжала письмо.
— Довольно, — вмешался Кин, обращаясь уже к ней. — От вас требуется лишь переписать текст. Не стоит осложнять своё положение.
— Мне предлагают обмануть мужа. Неужели вы всерьёз рассчитываете на моё согласие?
О’Доннелл выхватил у неё лист.
— Ты здесь никто! — рявкнул он на своём неуклюжем английском. — Не ты решать! Перо бери!
Эмма вздрогнула. Она помнила, на что оказались способны его сообщники, и перспектива снова испытать чужую жестокость приводила её в ужас. Но подписать письмо означало собственноручно отправить Эдварда к этим людям.
— Нет, — тихо произнесла она.
Конор с силой ударил ладонью по столу, затем схватил пленницу за запястье и потянул к письменным принадлежностям.
— Ты слышать меня?!
— Пустите! — Эмма попыталась высвободиться, но он держал слишком крепко.
При резком движении боль пронзила нижнюю часть живота. Она невольно согнулась, судорожно ухватившись свободной рукой за подлокотник. На мгновение ей показалось, что рана вновь открылась.
— Пожалуйста… — едва слышно выговорила графиня. — Не надо…
О’Доннелл даже не посмотрел на её лицо.
— Мне надо письмо, не твои жалобы!
— Конор! — Кин поспешно приблизился и заговорил по-ирландски.
Тот огрызнулся, не ослабляя хватки. Между мужчинами завязалась короткая, раздражённая перепалка. Кин указал на побелевшую от боли пленницу и произнёс ещё несколько слов.
Наконец ирландец разжал пальцы.
Эмма откинулась на спинку кресла. Её тошнило, запястье болезненно ныло, а перед глазами всё ещё мелькали тёмные пятна. Она боялась даже пошевелиться, но ещё сильнее — вновь услышать приказ взять перо.
Конор постоял над ней, тяжело дыша.
— Завтра увезти тебя, — процедил он. — Там не будет добрая старуха. Не будет доктор каждый день. Может, тогда понять.
Графиня подняла на него испуганные глаза. Он заметил её страх и, по-видимому удовлетворённый произведённым впечатлением, грубо оттолкнул кресло от стола.
— До утра думай.
Затем бросил Кину несколько слов по-ирландски и вышел, даже не взглянув на женщину, которую оставил дрожащей от боли. Эмма слышала, как за ним закрылась дверь. Только тогда она осторожно прижала ладонь к животу и попыталась глубже вдохнуть. Завтра её увезут. И никто не скажет куда. Она посмотрела на испачканную чернилами бумагу. Страх никуда не исчез, но одного она знала совершенно твёрдо: письма, способного погубить Эдварда, он от неё не получит. Кин задержался.
— Вы напрасно его злите, миледи.
Эмма подняла на него глаза.
— Я не просила меня сюда привозить.
— Это уже не имеет значения.
— Для вас — возможно.
Он раздражённо сжал губы.
— Я пытался предупредить.
Когда похититель ушёл, молодая женщина осталась одна. Несколько минут она сидела неподвижно, глядя на испачканные чернилами листы. Потом осторожно поднялась, добралась до кровати и опустилась на подушки. Только тогда у неё потекли слёзы. Не от сожаления об отказе. Если бы пришлось отвечать снова, она сказала бы то же самое. Но О’Доннелл действительно мог сделать с ней что угодно, и теперь Эмма уже не пыталась утешать себя надеждой, что он хотя бы будет соблюдать внешние приличия.
Мой дорогой, только не приходи к ним один… Она прижала ладонь к губам. Ей необходимо было предупредить Эдварда. Каким угодно способом. До завтрашнего утра.
***
Уотерфорд. Несколькими днями ранее.
В Уотерфорде Эдварду и Уильяму удалось подтвердить, что похитители действительно прибыли на «Мэри Энн». Но известия, которых они так настойчиво добивались, оказались куда страшнее прежней неизвестности.
Разысканный ими хирург рассказал, что несколько дней ухаживал за молодой англичанкой, получившей огнестрельное ранение в живот. Пуля, к счастью, не задела внутренних органов, однако значительная кровопотеря сильно ослабила пациентку. Несмотря на возражения врача, сопровождавшие её мужчины настояли на отъезде.
Эдвард выслушал всё молча. Лишь оказавшись на улице, он остановился, не в силах сразу продолжить путь. Уильям не торопил зятя: известие о ранении сестры потрясло его самого. Однако оба понимали, что медлить нельзя.
Следующие несколько дней принесли больше разочарований, чем ответов. Похитители меняли экипажи, пользовались чужими именами, а показания кучеров и хозяев постоялых дворов нередко противоречили друг другу. Дважды офицеры отправлялись по ложному следу, прежде чем выяснили, что карета с раненой светловолосой женщиной, вероятнее всего, направилась в сторону Корка.
…
Корк. Гостиница «Белый олень». Вечер.
К вечеру они вернулись в гостиницу после очередного дня безрезультатных поисков. Уильям положил на стол карту, а Эдвард остался возле окна. Повреждённая нога мучительно ныла после долгой ходьбы, но отдыхать он не собирался.
— Что сказал хозяин конюшни? — спросил полковник.
— Ничего определённого. Помнит карету с несколькими пассажирами, но женщин среди них не заметил.
— Значит, опять напрасно.
В голосе Эдварда прозвучала такая усталость, что майор невольно посмотрел на него внимательнее.
— Завтра проверим дорогу на запад. Возможно, они остановились в одном из загородных домов.
— А если уже уехали?
Уильям помедлил. После нескольких дней бесплодных расспросов он и сам опасался подобного исхода.
— Тогда продолжим искать.
Эдвард отвернулся к окну. С тех пор как хирург рассказал о ранении жены, его мучила не только неизвестность, но и мысль, что каждый потерянный день мог оказаться для неё роковым.
— Она ведь даже не знает, что мы добрались до Ирландии, — произнёс он после долгого молчания.
Майор опустил взгляд на карту.
— Не знает, — согласился он. — Но мы уже здесь, Эдвард. И прекращать поиски не собираемся.
***
Окрестности Корка. Уединённый каменный дом. Тем же вечером.
Доктор О’Ши приехал ближе к вечеру. К этому времени Эмма уже несколько часов лежала в постели, стараясь не шевелиться без необходимости. После столкновения с О’Доннеллом боль усилилась, а запястье, которое он так грубо сжимал, заметно припухло. Пожилой врач сразу обратил внимание на её бледность. Во время осмотра он заметил и багровые следы на руке, однако в присутствии Кина, оставшегося у двери, расспрашивать пациентку не стал. Лишь когда похититель наконец вышел, О’Ши осторожно взял её за запястье.
— Это случилось сегодня?
Эмма кивнула.
— Мистер О’Доннелл остался недоволен моим отказом написать письмо мужу.
Врач нахмурился, но воздержался от замечаний. Он уже достаточно хорошо знал ирландца и едва ли нуждался в объяснениях.
— Рука поболит несколько дней, — произнёс он после осмотра. — К счастью, ничего серьёзного. А теперь позвольте взглянуть на рану.
Миссис Келли помогла приподнять край сорочки. Эмма отвернулась к окну, привычно стиснув зубы. Как бы бережно доктор ни менял повязку, некоторые прикосновения по-прежнему причиняли сильную боль.
— Сегодня было небольшое кровотечение, — заметил он, осматривая повреждённые ткани. — Вам пришлось много двигаться?
— Не по собственной воле.
О’Ши поднял глаза, но продолжать расспросы не стал. Закончив перевязку, он помог графине удобнее устроиться на подушках и попросил миссис Келли принести воды.
— Рана постепенно заживает, миледи. Однако вы ещё слишком слабы, и всякая излишняя нагрузка может свести на нет достигнутое улучшение.
Эмма помедлила.
— В таком случае мне следует предупредить вас, доктор. Завтра меня собираются увезти.
Он недоверчиво посмотрел на неё.
— Завтра? Но это совершенно невозможно!
— Боюсь, мистер О’Доннелл придерживается другого мнения.
— Он хоть представляет, в каком вы состоянии?
— Полагаю, да. Сегодня у него была возможность убедиться лично.
Врач нахмурился ещё сильнее. Эмма заметила, как он взглянул на её запястье.
— Я поговорю с ним, — произнёс О’Ши. — Вы не должны отправляться в дорогу, пока не окрепнете.
Графиня была благодарна ему за участие, но после дневного происшествия не питала особенных надежд.
— Прошу вас только не ссориться с ним из-за меня.
Доктор посмотрел на пациентку с невольным сочувствием.
— А вы, миледи, постарайтесь пока отдохнуть.
Он оставил миссис Келли необходимые указания и вскоре ушёл. Некоторое время служанка молча складывала чистое бельё. Эмма заметила, что та несколько раз собиралась заговорить, но всякий раз останавливалась, прислушиваясь к шагам за дверью.
— Вы хотите мне что-то сказать? — наконец спросила графиня.
Миссис Келли подошла ближе.
— Патрик сегодня вернулся из Корка с любопытными известиями.
— Какими?
— В городе появились двое английских офицеров. Расспрашивают о женщине, которую привезли из Уотерфорда.
Эмма перестала поправлять одеяло.
— Обо мне?
— Похоже на то, дорогая.
— Но кто они?
— Патрик говорит, что один из господ ходит с тростью.
Молодая женщина резко подняла голову. Вслед за внезапной надеждой пришёл страх ошибиться. Офицеров с повреждённой ногой в Англии было немало, особенно после недавней войны. И всё же…
— Миссис Келли, — произнесла она после короткой паузы, — попросите Патрика прийти ко мне. Пожалуйста.
Женщина не стала задавать вопросов. Юноше удалось незаметно подняться в спальню, пока караульный ужинал внизу. Он вошёл с явной неохотой, опасливо оглянулся на дверь и остановился возле комода.
— Миссис Келли сказала, вы хотели меня видеть, миледи.
— Вы сегодня были в Корке?
— Да.
— И видели двух англичан, разыскивающих женщину из Уотерфорда?
Патрик кивнул.
— Возле гостиницы «Белый олень». Они разговаривали с кучером. Один спрашивал, не возил ли тот раненую леди.
Эмма почувствовала, как сильно забилось сердце.
— Опишите их.
— Один высокий, темноволосый, с тростью. Немного прихрамывает. Второй помоложе, тоже похож на военного.
Она невольно прикрыла глаза. Эдвард. Уильям. Слишком много ночей она представляла, как муж ищет её, чтобы теперь безоговорочно поверить случайному известию.
— Вы слышали, как они обращались друг к другу?
— Нет, миледи.
— А где они остановились?
— Кажется, в той самой гостинице. Я видел, как они вошли туда после разговора с кучером.
Графиня медленно перевела дыхание. Если это действительно были её муж и брат, значит, они сумели проследить путь похитителей до Корка. Возможно, даже узнали о ранении. От последней мысли стало мучительно тяжело. Она представила Эдварда, вынужденного слушать рассказ незнакомого врача о том, что его жену подстрелили на судне. Зная характер мужа, нетрудно было догадаться, как он воспринял подобное известие.
— Миледи? — осторожно позвал Патрик.
Эмма подняла глаза.
— Думаю, это мои родные.
Юноша некоторое время смотрел на неё, затем невольно улыбнулся.
— Значит, они всё-таки добрались сюда.
— Возможно. Но мне необходимо убедиться.
Она немного помолчала.
— Вы могли бы узнать, действительно ли среди постояльцев есть граф Дашвуд или майор Хартвелл?
Патрик перестал улыбаться.
— Если Кин узнает, что я расспрашивал об англичанах…
— Я понимаю.
Эмма опустила взгляд на руки. Она уже собиралась отпустить юношу, когда тот добавил:
— Мне сегодня ещё раз нужно в город. За лекарствами, которые велел привезти доктор.
Она снова посмотрела на него.
— Тогда, может быть, вы сумеете хотя бы передать записку?
Патрик молчал. Графиня прекрасно понимала причину его колебаний. Он сам участвовал в её похищении, а после происшествия на судне Кин и без того относился к нему с подозрением. Если О’Доннелл узнает о попытке связаться с английскими офицерами, юношу едва ли спасут какие-либо объяснения.
— Я не стану требовать от вас этого, — тихо произнесла Эмма. — Но завтра меня увезут. Возможно, гораздо дальше от Корка. И если это действительно мой муж… — Голос дрогнул.
Она замолчала, досадуя на собственную слабость. Ей не хотелось выпрашивать помощь слезами, тем более у человека, которому она всё ещё не могла полностью доверять. Патрик посмотрел на её забинтованное запястье, оставшееся поверх одеяла.
— Это Конор сделал?
Эмма машинально прикрыла руку.
— Не имеет значения.
— Имеет, миледи.
Он опустил голову. Некоторое время молчал, затем произнёс:
— Я передам письмо.
Графиня не сразу ответила.
— Вы уверены?
— Нет, — признался юноша. — Но я знаю, где гостиница. Если удастся поговорить с ними без свидетелей, передам.
Эмма почувствовала такое облегчение, что едва сумела сохранить спокойствие.
— Благодарю вас, Патрик.
Он смущённо отвернулся.
— Лучше напишите поскорее, пока меня не хватились.
Миссис Келли принесла бумагу, чернила и небольшую дощечку, чтобы графине не пришлось пересаживаться за письменный стол. Эмма положила лист на колени и взяла перо. Но вместо того чтобы сразу начать, несколько мгновений смотрела на чистую бумагу. За время плена она мысленно написала мужу десятки писем. В одних рассказывала обо всём пережитом, в других просила не совершать глупостей ради её спасения. Иногда воображала, что просто пишет ему из Лондона, как собиралась прежде, и что никакого похищения никогда не было.
Теперь же нужно было успеть сообщить самое важное, не зная даже, попадёт ли письмо в нужные руки. Наконец она начала.
«Мой дорогой Эдвард!
Не знаю, получил ли ты уже какие-нибудь известия обо мне. Я жива и нахожусь в доме неподалёку от Корка. Здесь распоряжается человек по имени Конор О’Доннелл. Патрик, который передаст тебе это письмо, знает дорогу.
На судне меня ранили, но теперь я поправляюсь. За мной ухаживает врач, так что прошу тебя не тревожиться больше необходимого.
Завтра утром меня собираются перевезти в другое место. Я не знаю куда. О’Доннелл пытался заставить меня написать тебе, чтобы ты приехал один по его указанию. Я отказалась. Что бы тебе ни передали от моего имени, не соглашайся на такую встречу.
Мне очень хочется увидеть тебя, дорогой. Я так скучаю по тебе, что не могу выразить этого несколькими строками.
Люблю тебя.
Твоя Эмма».
Она перечитала написанное и задержала взгляд на последних словах. Ей хотелось добавить ещё что-нибудь, но в коридоре послышались шаги. Патрик поспешно приблизился.
— Мне пора, миледи.
Графиня сложила письмо и передала ему.
— Если названных мною господ в гостинице не окажется, никому другому не отдавайте.
— Понимаю.
Он осторожно спрятал лист за подкладку куртки.
— Постараюсь вернуться прежде, чем Кин заметит моё отсутствие.
У двери юноша обернулся. Несколько мгновений он смотрел на Эмму, словно хотел что-то сказать.
— Что такое, Патрик?
— Ничего, миледи.
Он помедлил.
— Я видел, как тот господин с тростью разговаривал с кучером. Очень сердился, когда получил ответ, но второй его успокоил.
Молодая женщина почувствовала болезненный укол. Это было так похоже на Эдварда и Уильяма, что теперь сомнения почти исчезли.
— Да, — тихо произнесла она. — Думаю, это действительно они.
Патрик кивнул и вышел. Лишь когда его шаги стихли, Эмма позволила себе откинуться на подушки. Она была слишком измучена, чтобы радоваться без оглядки. До сих пор всё, на что она надеялась, оборачивалось новым испытанием, и страх очередной неудачи никуда не исчез. Но теперь у неё появилась возможность передать мужу собственное письмо. Если только Патрик сумеет его доставить… Она осторожно коснулась пальцами пустого места возле подушки, где ещё недавно лежал сложенный лист. Впервые за многие дни ожидание следующего утра не казалось ей совершенно безнадёжным.
***
Корк. Гостиница «Белый олень». Поздний вечер.
Эдвард вновь изучал карту, когда в комнату постучали. Хозяин гостиницы сообщил, что внизу ожидает молодой ирландец с письмом для графа Дашвуда.
— Проводите его сюда, — немедленно распорядился полковник.
Несколько минут спустя на пороге появился Патрик. Он заметно нервничал и, прежде чем заговорить, оглянулся на закрывшуюся дверь.
— Вы граф Дашвуд, милорд?
— Да.
Юноша достал из кармана сложенный лист.
— Ваша супруга просила передать это лично вам.
Эдвард узнал почерк Эммы с первого взгляда. Развернув письмо, он поспешно прочёл его, но на последних строках задержался. Столько дней он не знал, жива ли жена, и теперь с трудом мог поверить, что держит в руках написанные ею слова.
— Она жива, Уильям, — произнёс он наконец, передавая письмо шурину. — И находится где-то неподалёку.
Майор быстро прочёл послание.
— Слава Богу… — выдохнул он, затем повернулся к Патрику. — Вы видели мою сестру сегодня?
— Да, сэр.
— Как она?
— Ей немного лучше. Доктор приезжает каждый день, но рана ещё болит. Ходит она с трудом.
Эдвард помрачнел.
— Откуда вам всё это известно?
— Я сопровождал её из Уотерфорда, милорд.
Полковник медленно поднял голову.
— Значит, вы были на «Мэри Энн»?
Патрик кивнул.
— И тогда когда в неё стреляли?
— Да, сэр. Я пытался помешать Мерфи, но не успел.
Эдвард резко отвернулся. Ему потребовалось немалое усилие, чтобы не потребовать немедленного объяснения всего произошедшего.
— Сейчас важнее узнать, где Эмма, — вмешался Уильям, хотя сам едва сдерживал негодование. — Вы можете показать нам дом?
Юноша приблизился к столу и указал место на карте.
— Здесь. Старое каменное здание недалеко от моря. За садом есть тропа к бухте, но она очень крутая. С дороги к дому лучше не подходить: там охрана.
— Кто распоряжается в доме? — спросил майор.
— Конор О’Доннелл. Завтра он собирается перевезти леди Дашвуд в другое место.
Эдвард вновь взглянул на письмо.
— Значит, времени у нас до утра.
— Боюсь, да, милорд.
Уильям запомнил указанные ориентиры и свернул карту. Патрик торопился вернуться, пока его отсутствие не вызвало подозрений, и майор не стал задерживать юношу. О его участии в похищении они ещё успеют поговорить. Оставшись вдвоём, офицеры некоторое время молчали.
— Мы должны ехать, — произнёс Эдвард.
— Согласен. Я знаю человека, который проведёт нас к бухте. Если обойти усадьбу со стороны моря, возможно, удастся выяснить, как освободить Эмму.
Полковник взял трость и плащ.
— Тогда не будем терять времени.
Они отправились к побережью, намереваясь осмотреть дом до рассвета. Ни один из них не подозревал, что Эмма уже готовится покинуть его самостоятельно.
***
Каменный дом на побережье Корка. После полуночи.
Патрик так и не вернулся к Эмме, и она не знала, получил ли муж её письмо. Между тем до назначенного отъезда оставалось всего несколько часов. Когда в доме наконец стихли голоса, графиня осторожно поднялась с постели. При движении боль внизу живота усилилась, но она заставила себя надеть приготовленный плащ. Вскоре дверь приоткрылась, и в комнату вошла миссис Келли.
— Все легли, миледи. Задний выход свободен.
Миссис Келли осторожно закрыла за собой дверь и поставила свечу на туалетный столик. Эмма уже стояла возле кровати, одетая в простое тёмное платье, которое кухарка принесла ей днём. Волосы были убраны под чепец, поверх плеч лежал шерстяной плащ.
— Вы уверены, миледи? — едва слышно спросила женщина. — Ещё не поздно отказаться.
Графиня покачала головой.
— Если останусь, завтра меня увезут. А я даже не знаю куда.
— Но доктор запретил вам спускаться по лестнице без посторонней помощи. Как же вы доберётесь до деревни?
Эмма посмотрела на неё. Она и сама не знала ответа. Всего несколько часов назад ей понадобилась помощь, чтобы дойти от кровати до кресла, а теперь предстояло одной преодолеть незнакомую дорогу к морю.
— Попытаюсь, — произнесла она. — Другого выхода у меня нет.
Миссис Келли с тревогой взглянула на её бледное лицо.
— Тогда слушайте внимательно. Через сад пройдёте вдоль западной стены. За старыми яблонями есть калитка, а сразу за ней начинается тропа. Не сворачивайте к мельнице. Держитесь левее, пока не увидите море. Дальше дорожка спускается к рыбацкой бухте. И не подходите близко к краю утёса. После дождя там очень скользко.
Кухарка достала из кармана небольшой свёрток.
— Здесь хлеб и немного сыра. А ещё фляга с водой. Вряд ли вам захочется есть, но возьмите.
Эмма приняла свёрток, чувствуя неожиданное желание расплакаться. За последние недели ей так редко встречалась простая человеческая доброта, что забота пожилой женщины тронула её сильнее, чем можно было ожидать.
— Вы и без того слишком многим рискуете ради меня.
— Я старая женщина, миледи, но ещё не настолько старая, чтобы спокойно смотреть, как издеваются над больным человеком.
Она помогла графине застегнуть плащ и поправила воротник.
— Я останусь на кухне. Если кто-нибудь проснётся, скажу, что готовлю всё необходимое к завтрашнему отъезду. В моём возрасте мало кто удивится, что я поднялась раньше остальных.
Эмма нахмурилась.
— А если они поймут, что вы мне помогли?
Миссис Келли отвела взгляд.
— Постараюсь не дать им повода.
— Но…
— Не тревожьтесь обо мне сейчас, дорогая. Вам нужно думать о собственной безопасности.
Она взяла свечу.
— Я провожу вас до задней двери. Дальше придётся идти одной.
Эмма молча кивнула.
Они вышли в коридор. На втором этаже было тихо. За закрытой дверью соседней комнаты кто-то тяжело похрапывал, внизу изредка слышался треск догоравших поленьев. Миссис Келли двигалась уверенно, безошибочно обходя скрипучие половицы. Графиня следовала за ней, придерживаясь рукой за стену. У лестницы пришлось остановиться. Эмма посмотрела вниз и почувствовала неприятную слабость. Ступеней было не так уж много, но после нескольких дней, проведённых преимущественно в постели, даже обычное движение требовало усилий.
— Держитесь за перила, — прошептала кухарка. — Я пойду впереди.
Первые ступени дались терпимо. Затем боль внизу живота усилилась, и графиня невольно остановилась, судорожно ухватившись за деревянную стойку.
— Миледи?
— Сейчас…
Она прижалась плечом к стене, пережидая приступ. От напряжения на лбу выступил холодный пот. Миссис Келли вернулась на две ступеньки выше.
— Дайте руку.
— Если я упаду, мы разбудим весь дом.
— Тогда не падайте, — неожиданно строго ответила женщина. — И не пытайтесь спешить.
Несмотря на страх, Эмма невольно улыбнулась. С помощью кухарки ей удалось преодолеть оставшиеся ступени. Внизу женщины прошли через узкий коридор, миновали кладовую и остановились у двери, ведущей в хозяйственный двор.
Миссис Келли осторожно приоткрыла её. Снаружи было темно. После вечернего дождя воздух оставался сырым, пахло мокрой землёй и морской солью. Возле конюшни тускло светился фонарь, но человека рядом с ним не было видно.
— Караульный обычно устраивается под навесом, — прошептала кухарка. — Сейчас он, должно быть, спит. Идите вдоль стены, потом повернёте за сарай.
Эмма кивнула. Женщина вложила ей в ладонь небольшой ключ.
— От садовой калитки.
Графиня сжала его пальцами.
— Миссис Келли…
— Что, дорогая?
Эмма неожиданно обняла её. Осторожно, чтобы не потревожить рану, но с такой искренней благодарностью, что кухарка растерялась.
— Я никогда этого не забуду.
Миссис Келли погладила её по волосам.
— Вы только доберитесь до своих, миледи.
Они отстранились друг от друга.
— Теперь ступайте, — прошептала женщина. — И ради Бога, берегите себя.
Эмма вышла во двор. За её спиной осторожно закрылась дверь. Миссис Келли осталась в доме, где её обычные ночные хлопоты не должны были вызвать подозрений.
Графиня была одна. Несколько мгновений она стояла неподвижно, прислушиваясь к далёкому шуму прибоя и собственному учащённому дыханию. Потом крепче запахнула плащ и направилась к саду. До калитки оказалось дальше, чем представлялось по объяснениям кухарки. Ей пришлось обойти сарай, пройти между влажными кустами и несколько раз остановиться, чтобы справиться с головокружением. Наконец под пальцами оказалась холодная поверхность каменной ограды.
Эмма нашла замок, вставила ключ и с трудом повернула его. Старые петли негромко скрипнули. Она замерла, прислушиваясь. Никто не окликнул её. Графиня осторожно вышла за калитку, притворила её за собой и сделала несколько шагов по узкой дорожке. Только теперь она по-настоящему осознала, что покинула усадьбу. Но радоваться было рано. Впереди начинался крутой спуск к морю.
***
Каменистый утёс за усадьбой. Ночь.
Дорожка сперва проходила между низкими деревьями, затем постепенно сужалась. Почва становилась каменистой, под ногами попадались мокрые корни и выступающие из земли обломки скал. Эмма шла медленно, иногда останавливаясь, чтобы восстановить дыхание. Каждый шаг отзывался болью внизу живота, а слабость после кровопотери и продолжительного вынужденного покоя давала о себе знать всё сильнее. Она пыталась считать шаги, но вскоре сбилась.
В какой-то момент деревья расступились, и впереди открылось море. Графиня остановилась. Под облачным небом темнела широкая полоса воды. Внизу, у основания утёса, белел прибой. Чуть дальше виднелись несколько слабых огоньков — вероятно, рыбацкие дома, о которых говорила миссис Келли. Нужно только добраться туда.
Эмма осторожно ступила на первый каменный уступ. Спуск оказался гораздо труднее, чем она ожидала. Тропа шла вдоль склона, местами была не шире двух шагов, а после дождя гладкие камни стали особенно скользкими. Графиня придерживалась за скальные выступы. Один раз ей пришлось опуститься на колени, чтобы безопасно преодолеть высокий камень; подняться после этого удалось лишь со второй попытки. Она прислонилась спиной к скале. От боли подступала тошнота. Господи, только бы не потерять сознание.
Несколько мгновений Эмма стояла с закрытыми глазами, дожидаясь, пока головокружение немного ослабнет. Затем осторожно коснулась живота поверх платья. Под повязкой неприятно тянуло, но ничего похожего на прежнюю страшную боль после выстрела она не ощущала.
Пока ещё можно было идти. Она заставила себя продолжить.
…
Каменный дом на побережье Корка. Глубокая ночь.
Прошло около получаса с тех пор, как Эмма покинула усадьбу. Караульный поднялся на второй этаж, намереваясь проверить комнату пленницы. Заметив приоткрытую дверь, он недовольно выругался: кто-то из прислуги опять забыл повернуть ключ. Однако, заглянув в спальню, мужчина замер. Постель была пуста. Он поспешно осмотрел комнату, заглянул за ширму, затем подошёл к окну. Нигде ни следа англичанки. Исчезли также её платье и дорожный плащ.
— Чёрт побери!
Караульный выбежал в коридор и бросился вниз по лестнице.
— Кин! Англичанка сбежала!
Через несколько минут в доме поднялась суматоха. Разбуженные мужчины торопливо одевались, хватали оружие и выбегали во двор. Кин первым направился на кухню, где миссис Келли занималась приготовлениями к завтрашнему отъезду. Женщина стояла возле стола, заворачивая хлеб в чистую ткань. Услышав быстрые шаги, она невольно стиснула полотенце, но заставила себя продолжать работу.
— Где англичанка? — потребовал Кин.
Кухарка подняла голову.
— У себя, полагаю. А что случилось?
— Её нет в комнате.
Миссис Келли медленно положила свёрток на стол.
— Как это нет?
— Не заставляйте меня повторять, женщина. Когда вы видели её в последний раз?
— Вечером. Принесла ужин, помогла лечь. Она была совсем измучена.
— И больше к ней не поднимались?
— Нет.
Кин приблизился.
— Кто запирал дверь?
— Не помню, кто из ваших людей дежурил. Я, как обычно, вышла после того, как убрала поднос.
Похититель пристально смотрел на неё, пытаясь уловить хотя бы малейшее замешательство. Миссис Келли выдержала его взгляд, хотя чувствовала, как часто бьётся сердце.
В коридоре послышались тяжёлые шаги. На пороге появился О’Доннелл. Он успел натянуть брюки и рубашку, но сюртук держал в руке. Узнав о случившемся, ирландец обрушился на сообщников с такой яростью, что даже Кин предпочёл не перебивать его.
— Какого дьявола вы делали, пока она выбиралась из дома?! — проревел Конор по-ирландски.
— Проверяем выходы, — ответил Кин. — Далеко она уйти не могла.
— Тогда почему вы всё ещё здесь?!
О’Доннелл ударил ладонью по дверному косяку.
— Взять фонари! Проверить конюшни, сад, дорогу к мельнице. И спуск к морю тоже! Кто найдёт англичанку, пусть немедленно зовёт остальных.
Он повернулся к кухарке.
— А ты оставайся здесь.
Миссис Келли побледнела.
— Разумеется, сэр.
— И если я узнаю, что кто-нибудь помог ей…
Он не закончил угрозу. Лишь задержал на женщине тяжёлый взгляд, после чего вышел вслед за остальными. Кухарка продолжала стоять возле стола. За окнами мелькали огни фонарей, во дворе слышались мужские голоса, скрипела дверь конюшни. Ей отчаянно хотелось подойти к окну, посмотреть, в какую сторону отправились преследователи. Но она боялась привлечь внимание. Вместо этого миссис Келли вернулась к приготовлению дорожной провизии. Пальцы дрожали так сильно, что с первого раза не удалось завязать тесёмку. Она знала, насколько тяжело давался графине даже спуск по лестнице. Несколько часов назад Эмма едва смогла самостоятельно надеть платье, а теперь находилась одна на незнакомой каменистой дороге. Господи, только бы она добралась до берега раньше них.
***
Каменистый утёс за усадьбой. После полуночи.
Эмма услышала первый крик, когда добралась примерно до середины спуска. Она остановилась у скального выступа, пытаясь перевести дыхание. После выхода из сада тропа становилась всё круче, а камни под ногами — всё более скользкими. Несколько раз графине приходилось опускаться на корточки, чтобы безопасно преодолеть высокий уступ. При каждом подобном движении внизу живота возникала боль, и теперь она уже едва могла распрямиться без посторонней помощи.
Впереди темнело море. Далеко внизу виднелись огоньки рыбацких домов, на которые велела ориентироваться миссис Келли. Девушка смотрела на них с мучительной надеждой. До берега оставалось ещё немало, но она действительно выбралась из дома. Никто не остановил её возле калитки, не схватил во дворе, не заставил вернуться в запертую комнату. Она осторожно коснулась ладонью живота, переждала очередной приступ боли и собиралась продолжить путь, когда сверху раздался мужской голос.
— Проверьте дорогу к морю!
Графиня подняла голову. Высоко на склоне, среди деревьев, мелькнул огонёк фонаря. Затем ещё один. Вскоре она различила несколько фигур, торопливо спускавшихся от усадьбы.
— Она не могла далеко уйти! — крикнул Кин.
У Эммы похолодели руки. Нашли. Несколько мгновений она стояла неподвижно, не в силах отвести взгляда от приближающихся огней. Графиня судорожно огляделась. Впереди тропа уходила за каменный выступ, но до него ещё нужно было добраться. Спрятаться на открытом склоне было негде. Она невольно попятилась, надеясь, что мужчины пройдут мимо, не заметив её Один из мужчин поднял фонарь повыше. Свет скользнул по каменной стене и на мгновение осветил открытый участок тропы.
— Вот она! Внизу!
Эмма бросилась вниз по склону, совершенно забыв о предостережениях доктора. Одной рукой она придерживала подол платья, другой старалась нащупать опору на неровной каменной поверхности. Ноги скользили по влажному гравию, несколько раз приходилось хвататься за скальные выступы, чтобы не упасть. Она понимала, насколько опасно бежать здесь даже здоровому человеку, но мысль о том, что похитители снова схватят её, пугала гораздо сильнее возможного падения. Первые несколько шагов графиня почти не ощущала боли. Она слышала за спиной мужские голоса, торопливый топот башмаков и собственное тяжёлое дыхание.
— Стой!
Эмма не обернулась. Впереди, за большим скальным выступом, находился поворот. Если удастся добраться до него раньше преследователей, они хотя бы ненадолго потеряют её из виду. Возможно, там получится спрятаться или отыскать другой спуск к берегу. Она попыталась бежать быстрее, но почти сразу почувствовала резкую боль внизу живота. Миссис Эшфорд невольно вскрикнула, прижала ладонь к повязке и на мгновение согнулась. Остановиться хотелось невыносимо. Перед глазами появились тёмные пятна, дыхание сбилось, а от напряжения и страха её начало подташнивать. Нет. Только не сейчас…
Графиня с трудом выпрямилась и продолжила бежать. Она несколько раз наступила на подол платья, едва не запутавшись в нём. Капюшон сполз с головы, светлые волосы растрепались и прилипли к вспотевшим щекам. На одном из поворотов она поскользнулась, ударилась плечом о скалу, но сумела удержаться на ногах. Позади топот становился всё отчётливее. Эмма рискнула на мгновение обернуться и увидела, что ближайший преследователь находится уже значительно ближе. Она снова повернулась к спуску и побежала из последних сил.
— Англичанка! Стой!
О’Доннелл. Эмма узнала его голос и в ужасе прибавила шаг. Она слишком хорошо помнила, чем закончилась предыдущая попытка бегства: мокрую палубу «Мэри Энн», верёвочную лестницу, грубые пальцы Мерфи, схватившего её за руку, и выстрел, после которого она оказалась на полу, истекая кровью. Нет. Только не снова.
Позади продолжали кричать. Графиня слышала, как мужчины бегут следом, и понимала, что долго опережать их не сможет. В отличие от неё, преследователи были здоровы, хорошо знали местность и не испытывали затруднений при спуске по каменистой тропе. С каждым мгновением их шаги становились всё отчётливее.
Эмма не выдержала и оглянулась через плечо. Ближайший караульный находился уже совсем близко. Она испуганно повернулась обратно, но не успела заметить выступающий из земли камень. Носок башмака зацепился за него, и графиня споткнулась. Она отчаянно взмахнула руками, пытаясь удержаться, однако потеряла равновесие и с силой упала сначала на колени, а затем на вытянутые ладони.
От удара Эмма вскрикнула и несколько мгновений не могла нормально вдохнуть. Она почувствовала, как саднит содранная кожа на ладонях, как болезненно пульсируют ушибленные колени. Но гораздо сильнее болел раненый живот. При падении она резко напрягла мышцы, и теперь любое движение причиняло мучительную боль. Графиня невольно согнулась, прижимая руку к повязке. Перед глазами потемнело, к горлу подступила тошнота. Она попыталась глубже вдохнуть, но лишь тихо застонала и опустила голову.
Позади слышались приближающиеся шаги. Эмма с трудом приподнялась на локте и оглянулась. Караульный стремительно приближался. Она попыталась подтянуть под себя ногу, чтобы встать, но от резкой боли снова опустилась на землю. Графиня судорожно вдохнула, упёрлась окровавленными ладонями в камни и попыталась хотя бы отползти подальше.
— Ах… Господи…
Эмма попыталась подняться, но ноги дрожали настолько сильно, что ей не удалось даже выпрямиться. Она упёрлась ладонями в мокрую землю, попробовала перенести вес на правую ногу и вскрикнула от резкой боли внизу живота. Пришлось снова опуститься на колени.
Позади послышался громкий крик:
— Вон она!
Графиня испуганно оглянулась. Ближайший караульный находился всего в нескольких десятках шагов. Он торопливо спускался по склону, почти не замедляя бега на неровных участках. За ним следовали остальные. До поворота оставалось совсем немного.
Эмма предприняла ещё одну попытку встать, но едва приподнялась, как почувствовала сильное головокружение. Она поспешно оперлась на руки, боясь снова упасть. Её тошнило, внизу живота мучительно болело, а от напряжения она едва могла нормально вдохнуть.
Не могу… Господи, я больше не могу… От этой мысли стало ещё страшнее. Если похитители настигнут её, всё повторится. Её снова запрут в комнате, а утром увезут неизвестно куда. И тогда она может больше никогда не увидеть Эдварда. Эмма прикусила губу, пытаясь сдержать рыдания. Она не могла подняться, но ещё могла двигаться. Опираясь на содранные ладони, графиня поползла к повороту.
С каждым движением она испытывала мучительную боль. Приходилось осторожно подтягивать ноги, стараясь не напрягать повреждённые мышцы живота. Острые камешки впивались в колени, и вскоре она совсем перестала различать, где болит сильнее. Несколько раз Эмма задевала коленями длинный подол платья, рискуя окончательно запутаться в нём. Она тяжело дышала, временами не в силах сдержать всхлипы, но упрямо продолжала ползти. Ещё немного… Только бы за поворот… Позади послышались быстрые шаги.
— Стой, тебе говорят!
Эмма обернулась. Караульный был уже в нескольких шагах. Она в панике попыталась отползти быстрее, цепляясь окровавленными пальцами за неровности камней. Но мужчина настиг её и схватил за край плаща. Он резко дёрнул ткань назад. Ворот плаща туго сдавил ей горло, заставив запрокинуть голову. Эмма судорожно схватилась за застёжку, пытаясь освободиться, но пальцы дрожали и скользили от крови и грязи.
— Пустите! — прохрипела она.
Караульный потянул сильнее. Графиня закашлялась и обеими руками принялась искать застёжку у горла. Она почти не могла дышать. Наконец ей удалось нащупать металлический крючок, но расстегнуть его с первой попытки не получилось. Мужчина снова рванул плащ.
— А ну, хватит дёргаться!
Эмма почувствовала, как её тянут назад по камням. От боли в животе она невольно вскрикнула и, собрав последние силы, отчаянно потянула застёжку обеими руками.
— Попалась!
— Нет!
Эмма рванула ткань с такой силой, что застёжка наконец раскрылась. Она выскользнула из плаща, упала на бок и снова поползла к каменному выступу. Мужчина выругался.
— Стой, дрянь!
Она добралась до большого валуна, ухватилась за него окровавленными пальцами и попыталась подтянуться. Раздался выстрел. Пуля ударила в скалу чуть выше тропы, осыпав землю мелкими осколками. Эмма вскрикнула и инстинктивно закрыла голову руками. Звук оказался настолько похож на выстрел Мерфи, что на мгновение она перестала различать окружающее. Перед глазами вновь возникла палуба корабля: мокрые доски, край борта, направленный на неё пистолет. Она помнила тот внезапный удар в живот, падение и кровь, которую никак не удавалось остановить. Опять стреляют. Они опять стреляют…
— Не стрелять в неё, идиот! — яростно закричал Кин.
Кто-то ответил по-ирландски. Затем послышался голос О’Доннелла:
— Взять живой! Она нужна живой!
Эмма с ужасом посмотрела назад. Конор уже находился неподалёку. В руке он держал пистолет, лицо его было искажено яростью. Увидев пленницу на земле, ирландец презрительно усмехнулся.
— Ну что, англичанка? Бегать больше не можешь?
Графиня попыталась отползти. Правая ладонь скользнула по мокрому камню, оставив кровавый след. Руки дрожали так сильно, что она едва могла на них опираться.
— Пожалуйста…
— Теперь просить? Поздно!
Конор приказал одному из своих людей поднять беглянку. Караульный отбросил её плащ и приблизился. Эмма попятилась, но спиной наткнулась на скальный выступ. С одной стороны поднималась каменная стена, с другой начинался крутой склон. Она оказалась в ловушке. Мужчина нагнулся и схватил её за плечо.
— Поднимайся!
— Пустите!
Девушка отчаянно забилась, пытаясь вывернуться. От резкого движения живот пронзила такая боль, что она почти перестала видеть. Перед глазами расплылись тёмные пятна, в ушах появился неприятный звон. Караульный грубо потянул её вверх. Она вскрикнула.
— Мне больно! Не надо!
Он не обратил внимания. Графиня попыталась ударить его свободной рукой. Окровавленные пальцы лишь скользнули по грубой ткани сюртука. Неужели всё? После стольких дней плена, после мучительного спуска, после отчаянной попытки спастись — снова оказаться в руках этих людей? Эмма уже почти не различала отдельных голосов. Она лишь чувствовала, как чужие пальцы сжимают плечо и как от каждого движения усиливается боль. И вдруг за поворотом ниже по тропе раздался резкий мужской голос:
— Отпустите девушку!
Караульный обернулся. На тропе стояли трое вооружённых мужчин. Впереди — высокий офицер в тёмном дорожном плаще. За ним двое солдат с ружьями. Один уже держал на прицеле человека, удерживавшего пленницу.
— Я сказал, отпустите её!
Мужчина замешкался.
— Она наша! Не вмешивайтесь!
Офицер сделал шаг вперёд.
— Немедленно.
Эмма с трудом подняла голову. Этот голос… Она знала его. Сколько раз слышала в детстве — в саду, на конюшне, в библиотеке отцовского дома. Он звал её с другого конца поля, сердился, когда она забиралась слишком высоко на деревья, смеялся над её упрямством. На мгновение ей показалось, что от боли и страха она начала бредить.
— Уилл?..
Офицер резко повернул голову. Его взгляд остановился на женщине, распростёртой среди камней, с разорванным платьем, окровавленными руками и растрёпанными светлыми волосами.
— Эмма?..
Уильям Хартвелл не сразу узнал сестру. Последний раз он видел её в Эшфорд-Парке — рассерженную, гордую, решительно настроенную отстоять свою независимость. Теперь перед ним находилась измученная женщина, едва способная держать голову, а один из похитителей продолжал удерживать её за плечо. Несколько мучительных секунд майор не мог совместить эти два образа. Затем выражение его лица резко изменилось.
— Уберите от неё руки!
Караульный разжал пальцы и попятился, заметив направленное на него ружьё. Эмма осела на землю. Уильям бросился к сестре и опустился рядом на колени.
— Эм…
Она подняла голову. На этот раз сомнений не осталось. Перед ней действительно был брат. Эмма попыталась протянуть к нему руки. Губы задрожали, по грязным щекам потекли слёзы.
— Уилл…
Хартвелл осторожно подхватил её за плечи. Графиня вцепилась в его сюртук и попыталась прижаться к нему. Она уже не могла сдерживать дрожь и прерывистые всхлипы, но даже плакать было больно.
— Эмма, дорогая… — Он осёкся, почувствовав, как тяжело она дышит.
Сестра попыталась поднять лицо. Несколько мгновений её взгляд оставался растерянным, словно она хотела убедиться, что действительно находится рядом с братом. Потом пальцы, сжимавшие его одежду, внезапно разжались.
— Эм?
Голова графини бессильно опустилась ему на плечо. Уильям успел подхватить сестру, прежде чем она окончательно обмякла в его руках.
— Эмма?!
Она не ответила. Майор осторожно опустился на колени и уложил её возле скального выступа, поддерживая голову и стараясь не задеть раненый живот. Лицо графини было мертвенно-бледным, глаза закрыты, руки безвольно лежали вдоль тела.
— Эм, милая, ты меня слышишь?
Он осторожно коснулся её щеки, но сестра не пошевелилась. Несколько мучительных секунд Уильям не мог разглядеть даже слабого движения её грудной клетки. Испугавшись, что она перестала дышать, он наклонился ближе. Наконец он почувствовал её дыхание. Жива. Слава Богу, жива.
Майор проверил пульс на шее. Сердце билось часто, кожа была холодной и влажной. Он осторожно убрал с лица сестры спутанные волосы и только теперь сумел как следует рассмотреть её. На щеке виднелась ссадина, ладони были покрыты кровью и грязью, на коленях платье оказалось разорвано.
Заметив тёмное пятно в нижней части платья, Уильям побледнел ещё сильнее. Ткань возле повязки пропиталась кровью. О ранении сестры он знал ещё со слов хирурга в Уотерфорде. Но одно дело — слушать объяснения врача, пытаясь убедить себя, что самое страшное позади, и совсем другое — увидеть Эмму без сознания, с кровью на одежде, после того как её едва не утащили обратно похитители.
Уильям осторожно взял её окровавленную ладонь. Ему мучительно хотелось услышать её голос, увидеть, как она откроет глаза, пусть даже тут же начнёт спорить с ним за излишнюю тревогу. Но Эмма оставалась неподвижной.
— Господи, сестрёнка… — едва слышно произнёс он.
— Сэр! — окликнул один из солдат.
Уильям поднял голову. По тропе спускался О’Доннелл в сопровождении Кина и двух вооружённых сообщников. Заметив английских солдат, ирландец остановился. Затем увидел неподвижную графиню возле скалы.
— Какого дьявола здесь происходит?!
Хартвелл осторожно опустил руку сестры на землю и поднялся, заслонив её собой.
— Ни шагу дальше.
Конор перевёл взгляд на Эмму. Он явно не ожидал, что пленница окажется в руках англичан, и от этого разозлился ещё сильнее.
— Убирайтесь! Женщина идёт с нами!
— Нет.
— Вы не знать, во что вмешиваться, англичанин!
Уильям достал пистолет.
— Отойдите.
Вместо ответа О’Доннелл резко обратился к Кину по-ирландски. Тот указал на узкий уступ справа, и один из караульных осторожно направился туда, стараясь обойти офицеров.
— Сержант, не подпускайте их ближе! — приказал Уильям, заметив движение справа. — Рядовой, следите за тем человеком на уступе! Не дайте ему зайти нам за спину!
Солдат поднял ружьё.
— Стоять!
Ирландец замер, но не отступил. Конор тем временем вытащил пистолет и направил его на Уильяма.
— Убери оружие!
Хартвелл прицелился в ответ.
— Попробуйте заставить меня.
Несколько секунд они стояли неподвижно. Майор внимательно следил за противником, понимая, что тот достаточно разъярён, чтобы выстрелить, не задумываясь о последствиях. Всего в нескольких шагах позади лежала Эмма, и любое столкновение могло закончиться для неё новым ранением. Кин что-то резко сказал Конору по-ирландски, но тот даже не повернул головы.
— Заберите англичанку! — приказал он сообщникам.
Один из караульных вскинул ружьё.
— Берегитесь, сэр!
Уильям едва успел пригнуться. Пуля попала в скалу возле его плеча. Мелкие осколки ударили по рукаву сюртука, один болезненно оцарапал шею. Почти одновременно сержант выстрелил в ответ. Нападавший вскрикнул, схватился за предплечье и поспешно отступил, выронив оружие. Майор немедленно обернулся к сестре. Эмма лежала там, где он её оставил. От выстрелов она даже не пошевелилась. Он заметил едва различимое движение её грудной клетки и почувствовал краткое облегчение, но при виде крови на платье снова похолодел. Она должна быть у врача, а не здесь.
— Нужно унести её, — произнёс Хартвелл, обращаясь к сержанту. — Вы с рядовым прикроете нас.
— Есть, сэр!
Майор уже собирался вернуться к Эмме, когда второй солдат внезапно окликнул его:
— Сэр! Справа!
Ирландец, которого они заметили раньше, воспользовался перестрелкой и успел пробраться по уступу значительно ближе. Теперь его отделяли от лежавшей графини считаные шаги. Уильям резко повернулся. Мужчина спрыгнул с каменного выступа и бросился к Эмме.
— Прочь от неё!
Хартвелл шагнул наперерез, но караульный успел схватить графиню за руку и попытался оттащить от скалы. Её голова беспомощно повернулась набок. Даже от грубого движения она не очнулась. Уильям почувствовал такую ярость, что на мгновение перестал замечать остальных противников.
— Отпустите её!
Ирландец выхватил пистолет. Майор выстрелил первым. Мужчина вскрикнул, выпустил руку Эммы и отшатнулся, схватившись за бедро. Пытаясь удержаться на ногах, он оступился и упал возле каменной стены. Хартвелл бросился к сестре, осторожно подхватил её за плечи и оттащил за широкий выступ. Она не реагировала.
— Эм…
Он коснулся её щеки. Кожа оставалась холодной и влажной, дыхание — слабым. На несколько секунд майор задержал руку у её лица, пытаясь справиться с собственным испугом. Он едва успел. Ещё мгновение — и похититель утащил бы сестру обратно под защиту вооружённых сообщников. Сверху послышался яростный голос О’Доннелла. Конор осыпал людей проклятиями и требовал продолжать нападение.
— Ублюдки! Их всего трое!
Кин схватил его за рукав.
— Двое наших уже ранены! — резко произнёс он по-ирландски. — Ты хочешь потерять остальных?!
— Заткнись!
Конор грубо оттолкнул сообщника и снова поднял пистолет. Сержант, который заканчивал перезаряжать ружьё, заметил движение.
— Сэр, берегитесь!
О’Доннелл выстрелил. Уильям успел заслонить сестру собой, но пуля попала в камень совсем рядом. Осколки осыпали его плечо и волосы. Один оцарапал кисть руки. В ту же секунду сержант поднял ружьё.
— Бросайте оружие!
Конор поспешно укрылся за скалой. Майор посмотрел на кровь, выступившую на собственной руке, затем на Эмму. Сестра по-прежнему лежала без сознания, и он с ужасом подумал, что не знает, сколько времени она уже находится в таком состоянии. Продолжать перестрелку было бессмысленно. Даже если удастся задержать О’Доннелла, графине могли понадобиться часы лечения, которые они сейчас теряли.
— Отступаем, — приказал Уильям. — Сержант, прикрывайте нас. Рядовой, помогите мне спуститься.
Он убрал разряженный пистолет и опустился рядом с сестрой. Бережно подхватив её на руки, майор выпрямился, стараясь не задеть раненый живот. Голова Эммы бессильно склонилась к его плечу.
Уильям задержал взгляд на её бледном лице. Ещё недавно он боялся не успеть спасти сестру от похитителей. Теперь его пугало, что она может умереть от ранения, даже оказавшись в безопасности. Господи, только бы успеть к врачу. Он поправил положение Эммы на руках и направился вслед за рядовым. Сержант остался позади, наблюдая за вооружёнными преследователями. Они начали спускаться. Один солдат шёл впереди, предупреждая о скользких участках и помогая преодолевать каменные уступы. Сержант оставался позади, наблюдая за преследователями.
Уильяму приходилось двигаться медленно. После дождя камни были мокрыми, в нескольких местах тропа сужалась настолько, что он проходил боком, почти прижимаясь плечом к скале. Нести сестру становилось всё тяжелее, однако останавливаться надолго он не решался. На очередном уступе майор оступился. Подошва скользнула по камню, и он невольно качнулся в сторону крутого склона.
— Сэр!
Рядовой успел схватить его за локоть. Уильям резко прижался плечом к скале, крепче удерживая Эмму. От неожиданного движения она слабо застонала. Майор замер. На мгновение ему стало трудно дышать. Ещё немного — и он мог упасть вместе с сестрой.
— Держитесь за меня, сэр, — произнёс солдат. — Здесь можно пройти только боком.
Хартвелл коротко кивнул. Он дождался, пока сможет уверенно поставить ногу, и осторожно преодолел опасный участок. Лишь оказавшись на более широкой части тропы, майор позволил себе взглянуть на сестру. Эмма чуть нахмурилась, словно от боли, но глаз не открыла.
— Эм? — негромко позвал он.
Она не ответила. Уильям почувствовал, как усиливается тревога. В последние минуты он уже несколько раз ожидал, что она придёт в себя, пусть даже ненадолго. Но состояние графини не менялось. Он осторожнее перехватил её под коленями и продолжил спуск.
Сверху снова послышались крики. О’Доннелл не отказался от преследования. Оставив раненых с Кином, он отправил ещё одного человека вслед за англичанами и сам двинулся за ним. Сержант первым заметил приближающиеся фигуры.
— Они идут за нами, сэр!
Уильям обернулся. До нижнего поворота оставалось немного, но преследователи двигались быстрее.
— Продолжайте спуск, — распорядился он. — Я не могу бежать с ней на руках.
Солдат кивнул и поспешил вперёд, чтобы помочь майору преодолеть следующий уступ. Позади раздался выстрел. Пуля попала в камень над тропой.
— Укройтесь! — крикнул сержант.
Хартвелл отступил за широкий выступ и опустился на одно колено, стараясь заслонить Эмму собственным телом. От резкого движения графиня слабо вздрогнула. Он осторожно поправил её положение.
— Прости, Эм…
Майор посмотрел на сестру и почувствовал, как от волнения пересохло во рту. Она по-прежнему не открывала глаз. Он боялся, что кровотечение усилилось, что первоначальное ранение оказалось серьёзнее, чем предполагал хирург, что после такой нагрузки организм просто не выдержит.
А наверху всё ещё находились вооружённые люди, готовые схватить её при первой возможности. В нескольких шагах позади сержант выстрелил, заставив ближайшего преследователя укрыться.
— Сэр! Теперь можно идти!
Уильям осторожно поднялся, стараясь не потревожить сестру. От долгого напряжения у него ныли руки, но останавливаться он не решался. Эмма по-прежнему не приходила в сознание, и майора всё сильнее тревожило её состояние. Придерживая голову девушки у своего плеча, Хартвелл последовал за рядовым, который помогал ему выбирать наиболее безопасные участки спуска.
За следующим поворотом склон был уже не таким крутым. До подножия оставалось совсем немного. Уильям рассчитывал встретить Эдварда возле экипажа и как можно скорее отправиться в Корк. Он не знал, что полковник, услышав стрельбу, уже поднимался им навстречу.
…
Нижняя часть утёса. Незадолго до рассвета.
Первый выстрел Эдвард услышал у подножия склона, возле рыбацких домов. Он остановился, пытаясь определить, откуда стреляют. Когда спустя несколько мгновений раздался второй, полковник уже направлялся вверх по тропе, тяжело опираясь на трость.
— Милорд, позвольте мне идти впереди! — окликнул проводник. — Здесь очень скользко после дождя!
— Тогда поторопитесь! Узнайте, что произошло!
Ирландец поспешил вперёд. Эшфорд последовал за ним, насколько позволяла повреждённая нога. На каменистом склоне приходилось особенно сильно опираться на трость, а при подъёме боль становилась всё ощутимее. Несколько раз граф едва не поскользнулся, но останавливаться не собирался. Ещё недавно он ожидал известий у рыбацких домов, понимая, что из-за старого ранения будет только задерживать Уильяма и солдат. Теперь же, услышав стрельбу, не мог оставаться внизу. Он не знал, добрались ли они до Эммы и не оказалась ли жена среди вооружённых людей.
Сверху донеслись крики, затем ещё один выстрел. Полковник невольно прибавил шаг, но наконечник трости соскользнул с мокрого камня. Мужчина успел упереться свободной ладонью в скальный выступ и удержал равновесие. Резко заболела повреждённая нога. Он стиснул зубы, выпрямился и продолжил подъём.
— Милорд! — позвал проводник из-за поворота. — Они здесь!
Эдвард поднял голову. Первым навстречу спускался рядовой, внимательно осматривая неровную тропу. Следом появился Уильям. Майор нёс на руках сестру. Граф узнал её светлые волосы прежде, чем сумел разглядеть лицо.
— Эмма!
Он поспешил навстречу, но, оказавшись совсем рядом, остановился. Голова жены безвольно склонилась к плечу брата. Глаза были закрыты, на щеке виднелась ссадина, а волосы спутались и местами прилипли к коже. Эдвард заметил грязь и кровь на её ладонях, затем опустил взгляд ниже. Платье возле повязки было пропитано кровью.
— Господи… Уильям…
Полковник побледнел и протянул руку к супруге, но на мгновение замер, не решаясь прикоснуться к ней.
— Она жива, — сразу произнёс Хартвелл. — Но потеряла сознание. Нам нужно скорее доставить её к врачу.
Эдвард осторожно коснулся щеки жены.
— Эмма, милая…
Никакой реакции. Он наклонился ближе и только спустя несколько секунд сумел различить её слабое дыхание.
— Что произошло? — спросил граф, не отрывая взгляда от супруги.
— Когда мы добрались до неё, один из караульных пытался утащить её обратно. Она лежала на камнях, почти не могла двигаться. Я успел подхватить её, но она сразу потеряла сознание.
Уильям осторожнее перехватил сестру на руках.
— Я не знаю, насколько серьёзно она пострадала. Посмотри, сколько крови на платье.
Эдвард уже смотрел. Особенно его пугали холодная кожа, выраженная бледность и то, что жена не реагировала даже на прикосновения.
— Дай мне её, — попросил он.
Майор покачал головой.
— Ты не сможешь безопасно спуститься с ней на руках. Эдвард, у тебя самого больная нога.
Полковник хотел возразить, но взглянул на скользкие камни под ногами и промолчал. Рисковать новым падением Эммы он не имел права.
— Тогда идём. Я помогу тебе.
Он повернулся к проводнику.
— Бегите к экипажу. Скажите кучеру, чтобы подъехал как можно ближе к началу тропы. Мы сейчас спустимся.
Ирландец немедленно направился вниз. На следующем уступе Эдвард поддержал шурина за локоть, пока тот осторожно проходил по узкому участку. От движения графиня слабо застонала и нахмурилась. Полковник резко повернул голову.
— Эм?..
Она не открыла глаз. Уильям заметил, как изменилось лицо зятя.
— Осторожнее, здесь ещё один камень, — негромко предупредил он, прежде чем сделать следующий шаг.
Эдвард молча помог ему преодолеть неровный участок. Немного позади шёл сержант, время от времени оглядываясь в сторону верхнего поворота. Голоса преследователей ещё были слышны, однако никто из людей О’Доннелла больше не приближался. Солдат не опускал ружья, пока остальные продолжали спуск.
Когда тропа стала положе, Хартвелл смог идти увереннее. Полковник держался рядом, готовый помочь, если майор оступится. Сам он уже почти не обращал внимания на боль в ноге. На последнем каменистом участке Эмма снова слабо пошевелилась. Её голова немного повернулась, и Уильяму пришлось осторожно поправить положение сестры.
Эдвард немедленно приблизился.
— Милая, ты слышишь меня?
Ответа не последовало. Он коснулся её холодных пальцев и с трудом заставил себя отпустить руку. Больше всего полковнику хотелось немедленно оказаться в Корке, рядом с врачом, который смог бы определить, насколько опасно её состояние.
— Уильям, прошу тебя…
Майор посмотрел на зятя. Он видел, как сильно тот побледнел, как сжимал трость, стараясь не показать дрожь в руках.
— Уже близко, Эдвард.
За следующим поворотом начиналась дорога к рыбацким домам. Возле неё их ожидала карета.
Полковник пошёл впереди, проверяя, насколько безопасно можно пройти последние несколько шагов. Затем обернулся и протянул свободную руку шурину, помогая ему спуститься с невысокого уступа. Когда оба наконец оказались на ровном участке, Эдвард снова посмотрел на жену. Она по-прежнему была без сознания.
— Скорее к экипажу, — произнёс он.
На этот раз Хартвелл не стал ничего отвечать. Они направились к ожидавшей карете.
***
Дорога в Корк. Незадолго до рассвета.
У подножия склона их ожидала карета. Эдвард распахнул дверцу и, отложив трость, помог Уильяму перенести сестру в экипаж. Майор поддерживал её под спину и колени, пока зять устраивал приготовленные подушки. Когда Эмму осторожно опустили на сиденье, она слабо застонала. Мужчины невольно замерли. Графиня болезненно нахмурилась, но глаз не открыла.
— Скорее, — негромко произнёс полковник, укрывая жену своим сюртуком. — Ей нужен О’Ши.
Хартвелл задержался у открытой дверцы. После трудного спуска он тяжело дышал, на виске виднелась ссадина, а на рукаве остались следы крови.
— Я поеду следом. Нужно помочь раненому солдату и убедиться, что люди О’Доннелла прекратили преследование.
Эдвард заметил повреждённый рукав шурина.
— Тебя тоже задело?
— Царапина. Со мной всё в порядке.
Майор посмотрел на неподвижную сестру, затем на зятя.
— Отправляйтесь. Я скоро буду.
Полковник коротко кивнул.
— Береги себя, Уильям.
Хартвелл сжал его плечо на прощание и закрыл дверцу.
— В Корк! — распорядился граф. — Поезжайте осторожно, она тяжело ранена.
Кучер тронул лошадей. Эдвард устроился возле супруги, придерживая её при толчках. После дождя дорога была разбита, и даже при медленной езде избежать ухабов удавалось не всегда. На одном из особенно неровных участков Эмма болезненно поморщилась.
— Да осторожнее же! — не выдержал полковник.
Он стиснул зубы, стараясь справиться с раздражением. Кучер делал всё возможное, и мужчина прекрасно это понимал. Но наблюдать за страданиями жены, ничем не имея возможности помочь, было невыносимо. Только теперь, в полумраке экипажа, Эдвард как следует рассмотрел её израненные руки. На ладонях виднелись глубокие ссадины, под ногтями оставалась грязь. Он невольно вспомнил, как часто видел эти пальцы перепачканными чернилами, когда супруга засиживалась над очередной рукописью.
Полковник осторожно взял её за руку. Ещё несколько дней назад он не знал, где искать Эмму, и боялся, что никогда больше её не увидит. Теперь жена находилась рядом, но после всего пережитого была настолько слаба, что не могла даже самостоятельно изменить положение.
Мужчина поднёс её пальцы к губам, пытаясь справиться с волнением. При очередном повороте графиня пошевелилась и ненадолго открыла глаза.
— Эд… — едва слышно произнесла она.
Эдвард сразу наклонился ближе.
— Я здесь.
Несколько мгновений светловолосая женщина смотрела на него рассеянным взглядом. Затем попыталась что-то сказать, но болезненно поморщилась.
— Не нужно говорить, — тихо попросил муж. — Мы скоро будем в гостинице.
Её пальцы слабо сжали его руку. Почти сразу глаза вновь закрылись. Полковник замер, ожидая, что супруга снова посмотрит на него. Но Эмма больше не шевелилась. Он проверил её дыхание и с усилием выдохнул, убедившись, что она продолжает дышать. Только бы успеть. Остаток пути граф почти не менял положения. Он придерживал жену при толчках, временами поглядывая на её бледное лицо. Хотелось поскорее услышать мнение врача, убедиться, что кровотечение остановилось и ей больше ничего не угрожает. Однако после того, что он увидел на утёсе, полковник уже не позволял себе преждевременных надежд.
Когда впереди появились первые дома Корка, Эдвард выпрямился и посмотрел на дорогу. До «Белого оленя» оставалось совсем немного.
***
Корк. Гостиница «Белый олень». Раннее утро.
Едва карета остановилась возле гостиницы, Эдвард распахнул дверцу.
— Носилки! Скорее!
Хозяин «Белого оленя», предупреждённый посыльным, уже вышел навстречу. Двое слуг поспешили к экипажу, а граф вернулся к жене. Эмма по-прежнему не приходила в сознание. Он помог осторожно переложить её на носилки и последовал за мужчинами. На лестничном повороте один из слуг неловко переступил через ступеньку. Графиня слабо застонала, и полковник немедленно остановил их.
— Осторожнее, прошу вас!
Последние слова он произнёс тише, заметив испуганное лицо молодого слуги. Тот не был виноват, что раненую женщину приходилось поднимать по узкой лестнице. Однако Эдвард едва сдерживался, видя, какую боль причиняют супруге даже необходимые перемещения.
…
В спальне девушку уложили на постель. Эшфорд попросил горничную принести тёплую воду и чистое бельё, затем попытался расстегнуть испачканное платье. С мелкими крючками никак не удавалось справиться. Он раздражённо выдохнул, попробовал ещё раз и только тогда заметил, что у него дрожат пальцы.
— Позвольте мне, милорд, — негромко предложила служанка.
Мужчина отступил, уступая ей место. О’Ши прибыл несколькими минутами позже. Увидев графиню, пожилой хирург заметно побледнел.
— Господи… Как давно она без сознания?
— Больше часа. В карете ненадолго очнулась, узнала меня, но почти сразу снова закрыла глаза.
Врач подошёл к постели, проверил пульс и внимательно осмотрел пациентку.
— Что произошло с повязкой?
— Не знаю. Уильям нашёл её на каменистой тропе, когда похитители пытались вернуть её обратно. Она уже не могла подняться самостоятельно.
О’Ши осторожно прикоснулся к области ранения. Эмма болезненно поморщилась и тихо застонала. Полковник невольно шагнул ближе, но остановился, увидев, что доктор продолжает осмотр.
— Мне понадобится больше света, милорд. Распорядитесь принести ещё две лампы.
Эдвард немедленно выполнил просьбу. Пока горничная помогала освободить повреждённую область от одежды, он стоял неподалёку, с трудом удерживаясь от желания подойти к жене.
Хирург снял пропитавшуюся кровью повязку. Граф впервые увидел огнестрельное ранение супруги.
Из письма хирурга в Уотерфорде он знал, что пуля не проникла в брюшную полость. Ему объясняли, что при надлежащем уходе Эмма должна поправиться. Все последние дни он старался убедить себя, что самое страшное уже позади. Но сейчас, увидев воспалённые края раны, повреждённые ткани и следы кровотечения, полковник с ужасом осознал, насколько серьёзно пострадала жена. Он побледнел и крепко ухватился за спинку кресла.
Доктор приступил к обработке. При одном из прикосновений графиня слабо вскрикнула и попыталась повернуться. Горничная бережно придержала её за плечо. Эдвард невольно подался вперёд, но заставил себя остаться на месте.
Он понимал, что О’Ши делает всё необходимое. Однако слышать, как жена стонет от боли, и не иметь возможности облегчить её страдания оказалось невыносимо.
— Насколько всё серьёзно? — спросил он, когда хирург закончил осматривать повреждение.
— При падении она, по всей видимости, травмировала заживающую рану. Кровотечение возобновилось, хотя сейчас оно уже незначительное. Меня больше беспокоит её общее состояние. После предыдущей кровопотери подобное перенапряжение могло оказаться чрезвычайно опасным.
— А то, что она до сих пор не пришла в себя?
О’Ши поднял голову.
— Я пока не могу назвать точную причину. Она чрезвычайно истощена, потеряла кровь, испытывает сильную боль. Однако исключать другие осложнения было бы преждевременно.
Полковник посмотрел на неподвижное лицо супруги.
— Доктор… — Он запнулся, затем всё-таки произнёс: — Она выживет?
Пожилой хирург помолчал.
— Я сделаю всё возможное, милорд. Сейчас нет признаков сильного продолжающегося кровотечения. Но я не стану скрывать от вас, что её состояние остаётся тяжёлым.
Эдвард медленно кивнул. Ему хотелось потребовать более определённого ответа, услышать, что жена непременно поправится. Но он понимал, что врач не станет давать обещаний, пока сам не убедится, что опасность миновала.
Пока О’Ши накладывал новую повязку и обрабатывал ссадины, Эшфорд молча подавал необходимые принадлежности. Один раз хирург попросил чистое полотно, и граф не сразу отозвался: он смотрел на Эмму, пытаясь заметить хотя бы малейшее изменение в её состоянии. Закончив, доктор вновь проверил пульс.
— Я пока останусь в гостинице. Через некоторое время осмотрю её снова.
— Благодарю вас.
О’Ши задержал взгляд на измученном лице полковника.
— Вам тоже следует отдохнуть, милорд.
Эдвард посмотрел на жену.
— Позже.
Врач не стал настаивать. Граф придвинул кресло к постели и сел, с трудом вытянув повреждённую ногу. При следующих осмотрах он молча освобождал хирургу место, а затем возвращался к супруге. Иногда девушка едва заметно шевелилась, болезненно морщилась, но на обращения почти не реагировала.
…
Ближе к полудню О’Ши сообщил, что пока не наблюдает дальнейшего ухудшения. Полковник поблагодарил его, однако облегчение оказалось слишком слабым. Он по-прежнему не знал, чего ожидать.
Эдвард почти не замечал обычного утреннего шума гостиницы. Из коридора доносились разговоры прислуги, внизу хлопали двери, кто-то поднимался по лестнице. Он смотрел на жену, вспоминая, в каком состоянии впервые увидел её на руках у Уильяма. Тогда графу показалось, что он опоздал.
Перед отъездом в Лондон они поссорились. Полковник был слишком раздражён, чтобы первым подойти к супруге, и совершенно не сомневался, что после её возвращения они смогут спокойно поговорить. Он даже представлял, как встретит её в Эшфорд-Парке, обнимет, несмотря на взаимные обиды, а затем попросит выслушать.
Теперь ему было страшно вспоминать тот день. Он позволил ей уехать, даже не поцеловав на прощание. Не попытался остановить, когда она вышла из комнаты, хотя прекрасно понимал, насколько сильно обидел её своими словами. А потом несколько недель не знал, жива ли она вообще.
Эдвард посмотрел на перевязанные руки супруги. Ему мучительно хотелось вернуться в то последнее утро, подойти к ней, обнять, удержать возле себя ещё хотя бы на несколько минут. Но теперь даже прикоснуться к жене он боялся, чтобы не причинить новой боли. Если бы Уильям опоздал хотя бы на несколько минут… Полковник зажмурился, не желая представлять, что могло произойти. Эмма лежала рядом, такая бледная, что мужчина вновь наклонился, проверяя дыхание. Убедившись, что она дышит, он осторожно взял супругу за неповреждённые пальцы и поднёс их к губам.
— Моя дорогая…
Эдвард поцеловал её в лоб и на несколько секунд задержался рядом. За долгие годы военной службы он научился сохранять самообладание при виде тяжёлых ранений и смерти. Сейчас же, глядя на жену, с трудом сдерживал слёзы. Полковник опустил голову и остался сидеть возле постели, не выпуская её руки.
***
Гостиница «Белый олень». Вторая половина дня.
Уильям вернулся в гостиницу вскоре после полудня. Убедившись, что раненому солдату оказали необходимую помощь, майор поднялся на второй этаж. Возле спальни сестры он встретил доктора О’Ши, который только что закончил очередной осмотр.
— Доктор?
Пожилой хирург остановился.
— Пока без ухудшений. Кровотечение не возобновилось, пульс немного лучше. Но она чрезвычайно истощена.
— Приходила в себя?
— Ненадолго. Сейчас спит. Я бы предпочёл, чтобы её не тревожили.
Хартвелл кивнул.
— Я только взгляну на неё.
Врач не возражал. Майор тихо вошёл в спальню. Эдвард сидел возле кровати, вытянув повреждённую ногу. Услышав шаги, Эдвард поднял голову. Уильям вошёл с перевязанной кистью и сразу направился к постели сестры. Полковник молча отодвинул кресло, уступая ему место. Он подошёл к постели. Эмму переодели в чистую ночную сорочку, спутанные волосы осторожно расчесали, повреждённые ладони перевязали. Однако лицо оставалось настолько бледным, что майор невольно вспомнил, как нёс сестру по утёсу и несколько раз останавливался, пытаясь различить её дыхание. Он присел рядом и бережно убрал с её щеки выбившуюся прядь.
— Ну что же ты, сестрёнка… — едва слышно произнёс Хартвелл.
Девушка не пошевелилась. Уильям провёл пальцами по её волосам и выпрямился. Ещё вчера он надеялся лишь найти сестру живой. Теперь, когда она находилась в безопасности, ему хотелось невозможного — чтобы она открыла глаза, улыбнулась и принялась возмущаться его излишней опекой.
Майор посмотрел на зятя. За последние сутки граф заметно осунулся. Он всё ещё был в дорожной одежде, воротник рубашки оставался расстёгнутым, а на подбородке появилась щетина.
— Тебе бы тоже не мешало отдохнуть.
— Позже.
Уильям не стал спорить.
— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли поесть.
Полковник хотел возразить, но шурин уже направился к двери.
— И не смей утверждать, будто не голоден, — добавил Хартвелл. — Я тебя слишком хорошо знаю.
Эдвард устало усмехнулся.
— Несносный человек.
— Семейная черта.
На мгновение оба замолчали. Обычно подобный обмен замечаниями закончился бы улыбкой, но сейчас они невольно посмотрели на кровать. Уильям тихо вышел, оставив супругов одних.
***
Гостиница «Белый олень». Вечер.
Ближе к вечеру Эмма вновь пришла в сознание. Сначала она услышала мужские голоса за дверью и невольно напряглась. Несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь. Кто-то остановился в коридоре, негромко ответил другому человеку и удалился.
Графиня открыла глаза. Светлый полог над кроватью, чистое бельё, запах лекарств… Она не узнавала комнату. Последним отчётливым воспоминанием были мокрые камни под ладонями, грубая хватка караульного и собственные отчаянные попытки освободиться. Где я?.. Девушка попробовала приподняться, но от резкой боли внизу живота невольно вскрикнула и снова опустилась на подушку.
— Эмма?
Она повернула голову. Рядом сидел Эдвард. Полковник подался вперёд, однако остановился, заметив испуг на лице жены.
— Дорогая…
Графиня смотрела на него широко раскрытыми глазами. Тёмно-каштановые волосы были растрёпаны, воротник рубашки расстёгнут, на подбородке появилась щетина. Муж выглядел измученным, совсем не таким, каким она привыкла видеть его дома.
— Эдвард?.. — прошептала блондинка.
— Да, Эм.
Она медленно протянула руку. Он наклонился, позволяя коснуться своей щеки. Эмма провела пальцами по короткой щетине, задержала ладонь возле виска. От знакомого прикосновения к глазам подступили слёзы.
— Господи… — Она судорожно вдохнула. — Мне столько раз снилось, что ты приехал…
Эдвард замер. Он не ожидал услышать подобное и с трудом представлял, сколько раз жена переживала разочарование, просыпаясь в плену.
— А потом я открывала глаза, — прошептала Эмма, — и тебя не было…
Полковник осторожно прижался щекой к её ладони. От этих слов ему стало невыносимо больно за супругу.
— Теперь я здесь, дорогая.
У Эдварда мучительно сжалось сердце. Он наклонился и поцеловал её пальцы, стараясь справиться с собственным волнением. Ещё несколько часов назад жена лежала на руках у Уильяма без сознания. Теперь она узнавала его, разговаривала, сама тянулась навстречу.
— Я так хотела домой, — выговорила графиня сквозь слёзы. — К тебе…
Она попыталась приподняться, желая обнять мужа, но сразу вскрикнула от боли.
— Тише, Эм.
Полковник бережно поддержал её за плечи и помог снова лечь. Затем наклонился так, чтобы она могла обнять его за шею, не напрягая повреждённый живот. Девушка прижалась щекой к его плечу и заплакала. Эдвард осторожно гладил её по волосам. Он чувствовал, как сильно она дрожит, и с трудом подавлял желание прижать супругу крепче. После стольких дней разлуки даже простое объятие требовало осторожности.
— Я так боялась… — прошептала Эмма.
Полковник закрыл глаза. Он столько раз представлял их встречу, думал, что скажет, как попросит прощения за последнюю ссору. Теперь же, слыша плач жены, совершенно не знал, что произнести.
Спустя некоторое время графиня немного успокоилась и позволила помочь себе устроиться на подушках. В коридоре послышались шаги. Эмма мгновенно замолчала и повернула голову к двери. Её пальцы крепко сжали рукав мужа. Полковник заметил перемену.
— Эм?
Она не ответила. Прислушивалась, пока человек за дверью не удалился, и лишь тогда осторожно выдохнула.
— Я знаю, что это прислуга, — тихо произнесла девушка, заметив его взгляд.
Эдвард молча погладил её по руке.
— Просто… — Графиня смутилась. — Там я всё время пыталась угадать, кто идёт по коридору. Иногда останавливались возле моей комнаты. Я никогда не знала, откроют дверь или нет.
Она опустила глаза.
— А ночью боялась заснуть. Вдруг придут, а я не услышу…
Полковник почувствовал, как напряглись мышцы челюсти. Ему было мучительно представлять раненую супругу одну, вынужденную прислушиваться к каждому шагу.
— Я так устала бояться, Эдвард…
Девушка снова заплакала. Муж наклонился и бережно обнял её. На этот раз он не пытался ничего объяснять или успокаивать словами. Просто оставался рядом, пока она понемногу не справилась с собой. Когда Эмма отстранилась, граф заметил, что она совсем измучена.
— Давай я помогу тебе лечь.
Она кивнула, но руку не отпустила.
— Уильям?..
— Был здесь днём. Очень хотел тебя увидеть.
Графиня с облегчением выдохнула.
— Я помню его на тропе. Совсем немного…
Она помолчала, затем невольно коснулась шеи. Снова вспомнила, как караульный схватил её за плащ и потянул назад. Эдвард заметил движение.
— Эмма?
— Я почти задохнулась, — прошептала девушка. — Он тянул меня за плащ, а я никак не могла расстегнуть застёжку.
Полковник резко поднял голову. Она смотрела перед собой, не замечая его реакции.
— Руки были в крови… Я пыталась освободиться, но он уже тащил меня обратно.
Голос дрогнул.
— Я думала, всё повторится.
Эдварду пришлось несколько секунд молчать. Утром он видел ссадины на ладонях жены, но только теперь начал понимать, при каких обстоятельствах она их получила. Ему хотелось узнать, кто именно посмел так обращаться с супругой. Однако, заметив, как побледнела Эмма, мужчина не стал расспрашивать. Он осторожно коснулся её щеки.
— Дорогая, не нужно…
Она покачала головой. Несколько секунд графиня пыталась успокоить дыхание. Потом посмотрела на мужа.
— Побудь со мной.
Эдвард наклонился и поцеловал её в висок.
— Конечно.
Он подал воду. После нескольких маленьких глотков девушка устало откинулась на подушки. Когда полковник потянулся поставить стакан на столик, она неожиданно удержала его за рукав.
— Не уходи…
Муж остановился. Эмма проследила за его движением, заметила стакан в руке и смущённо опустила глаза.
— Прости. Я…
Эдвард поставил воду и снова сел рядом.
— Иди ко мне, — тихо произнёс он.
Графиня осторожно протянула руку, позволяя ему взять её пальцы. Несколько минут они молчали. Затем девушка посмотрела на него и призналась:
— Я очень по тебе скучала.
Полковник поднёс её руку к губам и задержался на несколько секунд, пытаясь справиться с волнением.
— И я по тебе, любимая.
Эмма устало закрыла глаза. Вскоре она задремала, продолжая держать мужа за руку.
…
Когда пришёл О’Ши, граф рассказал о пробуждении супруги и боли при попытке приподняться. Хирург проверил повязку и пульс, после чего выразил осторожное удовлетворение.
— Это обнадёживает, милорд. Но на сегодня ей достаточно впечатлений.
Эдвард кивнул. В течение вечера жена несколько раз беспокойно шевелилась во сне, особенно когда в коридоре проходили люди. Полковник не будил её, лишь оставался рядом. Той ночью ему впервые удалось поспать несколько часов.
***
Гостиница «Белый олень». Следующее утро.
Эмма проснулась ближе к девяти. Услышав разговор в коридоре, она привычно напряглась, но почти сразу узнала голос мужа. Эдвард беседовал с горничной, принёсшей лёгкий завтрак. Заметив, что супруга открыла глаза, он отпустил служанку и подошёл к кровати.
— Доброе утро.
— Доброе…
Графиня внимательно посмотрела на мужа. Он успел переодеться и побриться, однако заметно осунулся. Опускаясь в кресло, полковник невольно поморщился и вытянул повреждённую ногу.
— Ты ведь почти не спал, — тихо заметила она.
— Под утро удалось немного отдохнуть.
— Эдвард…
— Не смотри на меня так тревожно, дорогая.
— А как мне ещё смотреть? Ты совсем себя не бережёшь.
Муж невесело улыбнулся.
— Пожалуй, сейчас мы оба не в лучшем состоянии.
Эмма осторожно протянула руку. Полковник придвинулся ближе, и она коснулась его щеки.
— Я не хочу, чтобы ты из-за меня заболел.
— Не заболею, — мягко ответил он. — Но обещаю сегодня отдохнуть.
Она попыталась улыбнуться, но быстро устала даже от короткого разговора. Муж помог ей устроиться повыше и подал немного тёплого бульона. Графиня сделала несколько глотков, после чего попросила убрать чашку.
— Достаточно.
Полковник не стал настаивать. Некоторое время девушка молчала, наблюдая, как он убирает поднос.
— Моё письмо… — произнесла она наконец. — Патрик успел?
— Да. Передал лично.
Эмма с облегчением закрыла глаза.
— Я боялась, что его поймают.
— Он очень рисковал.
Она посмотрела на супруга.
— Я ведь почти ничего не написала. Постоянно прислушивалась, не идёт ли кто-нибудь, а потом пришлось торопиться…
— Этого оказалось достаточно.
Эдвард сел рядом.
— Я перечитывал его всю дорогу.
Графиня замолчала. Она знала, насколько опасным было её положение в доме О’Доннелла, но до сих пор почти не представляла, через что проходил муж во время поисков.
— Я надеялась, что ты придёшь, — тихо произнесла она.
Полковник осторожно взял её руку.
— Не было дня, когда бы я тебя не искал.
Эмма почувствовала, как к горлу подступает комок. Она смотрела на его осунувшееся лицо и впервые ясно представляла, сколько бессонных ночей провёл Эдвард, пытаясь выяснить, куда исчезла жена.
— Боже, что я заставила тебя пережить…
Граф нахмурился.
— Эмма.
Она подняла глаза.
— Ты ничего не сделала, за что должна передо мной оправдываться.
Девушка опустила взгляд, стараясь справиться со слезами. Муж наклонился и поцеловал её ладонь. Некоторое время они молчали.
…
Уильям пришёл ближе к полудню. Открыв дверь спальни, он остановился на пороге. Накануне сестра так и не проснулась в его присутствии, а теперь лежала, приподнявшись на подушках, и смотрела прямо на него.
— Уилл…
Майор невольно улыбнулся. Он так долго ждал возможности снова услышать её голос, что на мгновение растерялся.
— Здравствуй, Эм.
Хартвелл подошёл к постели и наклонился, чтобы поцеловать сестру в щёку. Но девушка осторожно обняла его за шею, и он замер, боясь задеть раненый живот. Пришлось опуститься на край кровати, чтобы ей не нужно было тянуться.
— Я так рада тебя видеть, — прошептала графиня.
Уильям прижал губы к её волосам. После вчерашнего ему было трудно поверить, что они снова могут вот так сидеть рядом.
— И я тебя, сестрёнка.
Когда Эмма немного отстранилась, она заметила повязку на его кисти.
— Ты тоже ранен…
— Задело на утёсе. О’Ши уже перевязал.
Она нахмурилась, внимательно рассматривая его руку. Майор не стал отшучиваться и позволил ей самой убедиться, что повреждение не слишком серьёзное.
— Я помню, как увидела тебя, — тихо произнесла блондинка. — Ты поднимался по тропе… А потом всё исчезло.
— Ты почти сразу потеряла сознание.
Графиня опустила глаза.
— Мне показалось, что я тебя придумала. Я уже так плохо соображала…
Хартвелл посмотрел на её перевязанные ладони. Он помнил, как подхватил сестру на руки, как её голова безвольно склонилась к его плечу. Тогда он отчаянно хотел, чтобы она хотя бы открыла глаза, произнесла его имя. Но Эмма не реагировала даже во время трудного спуска.
— Уилл?
Майор поднял голову.
— Что?
— Ты так смотришь на меня…
Он попытался улыбнуться, но не смог. Вместо этого осторожно коснулся её щеки.
— Ты очень меня напугала, Эм.
Она смотрела на брата, и постепенно её глаза наполнились слезами. Уильям всегда был рядом, когда ей требовалась помощь, даже если она сама упорно отказывалась её принимать. Но прежде девушка никогда не видела его таким подавленным.
— Прости, — прошептала она.
Хартвелл покачал головой.
— За что же, глупенькая?
Эмма не нашла ответа. Она снова потянулась к нему, и майор бережно обнял сестру.
Некоторое время они молчали. Уильям чувствовал, как она дрожит, и старался не думать о том, что могло произойти, если бы они добрались до утёса несколькими минутами позже.
Когда графиня устала, он помог ей опуститься на подушки, но не сразу отпустил её руку.
— Посиди ещё немного, — попросила она.
— Конечно, Эм.
Он остался возле постели. И впервые после спасения позволил себе немного успокоиться, слушая, как сестра рассказывает о самочувствии, иногда запинаясь и делая паузы, чтобы перевести дыхание.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем графиня осторожно потянулась к брату.
Хартвелл наклонился и обнял её, стараясь не задеть раненый живот.
— Я думала, что больше вас не увижу, — прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу.
Майор закрыл глаза. Ему хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но сейчас он сам едва справлялся с пережитым. Поэтому лишь поцеловал сестру в волосы и некоторое время молча придерживал её. Когда Эмма немного успокоилась, Уильям помог ей снова устроиться на подушках.
— О’Ши велел мне не задерживаться. Не хочу, чтобы из-за меня тебе стало хуже.
Она слабо улыбнулась. Потом вдруг нахмурилась.
— Миссис Келли…
Майор внимательно посмотрел на сестру.
— Та женщина, что помогла тебе выбраться?
— Да. Она осталась там, Уилл. Если Конор догадается…
Графиня запнулась, заметно побледнев.
— Я не могу просто забыть о ней.
Хартвелл осторожно взял её за руку.
— И не придётся. Я уже поговорил с местными властями. Пока никто не знает, что она помогала тебе.
— Ты найдёшь её?
— Постараюсь. Но действовать придётся осторожно.
Эмма благодарно кивнула.
— Она очень рисковала ради меня.
— Я понял, сестрёнка.
Перед уходом майор ещё раз поцеловал её в лоб.
Уже возле двери он услышал:
— Уилл?
Хартвелл обернулся.
— Спасибо, что нашёл меня.
Несколько секунд он молчал. Затем вернулся к постели, осторожно коснулся волос сестры.
— Выздоравливай, Эм.
На этот раз он не попытался пошутить.
***
Гостиница «Белый олень». Несколько дней спустя. Вечер.
За следующие дни Эмма немного окрепла. Доктор О’Ши убедился, что кровотечение не возобновилось, выраженной лихорадки нет, а края раны постепенно заживают. Однако боль и слабость ещё мешали самостоятельно вставать, и возвращение в Англию пришлось отложить.
Графиня проводила большую часть дня в постели. Иногда просила почитать вслух, но быстро уставала. По ночам несколько раз просыпалась от тревожных снов, а при незнакомых шагах в коридоре по-прежнему невольно прислушивалась. Эдвард старался находиться поблизости. Он не расспрашивал жену о плене без необходимости, хотя замечал, как резко меняется её выражение лица при упоминании О’Доннелла.
В тот вечер после осмотра врач позволил пациентке ненадолго посидеть, прислонившись к подушкам. Когда О’Ши ушёл, полковник вернулся в кресло с книгой, которую так и не успел дочитать. Некоторое время они молчали.
— Эдвард?..
Он отложил книгу.
— Да, дорогая?
Эмма опустила глаза.
— Ты всё ещё сердишься на меня?
Муж удивлённо посмотрел на неё.
— За Лондон, — пояснила девушка. — За то утро.
Полковник помолчал.
— Нет, Эм.
Она медленно выдохнула.
— Я столько раз вспоминала, как мы расстались. Думала о том, что могла бы сказать иначе… Что могла бы просто подойти к тебе.
Эдвард пересел ближе.
— Я тоже.
Графиня подняла на него глаза.
— Правда?
— Боюсь, в тот день я вёл себя не лучшим образом.
Она невесело улыбнулась.
— Мы оба были ужасно упрямы.
— Но я был несправедлив к тебе.
Эмма замолчала. Полковник осторожно взял её за руку.
— Мне не следовало требовать, чтобы ты оставила писательство.
Она внимательно посмотрела на мужа.
— Ты действительно изменил своё мнение?
— Да.
— А если я снова начну работать над романом?
— Полагаю, мне придётся привыкнуть к тому, что у меня весьма талантливая и невероятно упрямая жена.
Графиня улыбнулась, но затем посерьёзнела.
— Я ведь не хотела ничего от тебя скрывать.
— Знаю.
— Просто боялась, что ты заставишь выбирать.
Эдвард осторожно провёл большим пальцем по её ладони.
— Я не должен был ставить тебя перед таким выбором.
Она долго смотрела на него. За годы брака девушка хорошо изучила характер супруга. Граф редко признавал ошибку, особенно когда уже успел составить твёрдое мнение. И сейчас его слова значили для неё гораздо больше, чем он, вероятно, предполагал.
— Мне тоже жаль, что я уехала, почти не попрощавшись, — тихо призналась Эмма.
Полковник наклонился и бережно поцеловал её.
— Мне тоже, любимая.
Она осторожно коснулась его щеки.
— Я так тебя люблю…
Эдвард задержал её ладонь возле своего лица.
— И я тебя.
Некоторое время они молчали. Затем графиня устало откинулась на подушки, продолжая держать мужа за руку.
— Мы ведь ещё поговорим обо всём?
— Когда ты немного окрепнешь.
Она кивнула. На этот раз ей не хотелось продолжать спор или требовать немедленных обещаний. Из коридора донеслись мужские голоса. Эмма вздрогнула и резко повернула голову к двери. Полковник заметил, как она побледнела.
— Эм?
Девушка не ответила сразу. Прислушивалась к шагам, пока мужчины не удалились.
— Там меня каждую ночь запирали, — произнесла она наконец.
Эдвард нахмурился.
— В доме О’Доннелла?
Графиня кивнула.
— Караульный приходил вечером, забирал лампу, проверял окно… А потом поворачивал ключ снаружи. Иногда я просыпалась и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Пыталась выйти, но дверь была заперта.
Она замолчала, сжав край одеяла. Муж смотрел на неё, с трудом сдерживая возмущение. Он знал, что похитители держали супругу под охраной, но до сих пор не представлял, насколько тяжело она переносила даже обычные ночные проверки.
— Когда Уильям уходил сегодня, — продолжила девушка, — он просто прикрыл дверь. А я ещё какое-то время ждала, что кто-нибудь повернёт ключ.
Она попыталась улыбнуться, но не смогла. Полковник поднялся, подошёл к двери и немного приоткрыл её.
— Так лучше?
Эмма посмотрела в сторону коридора.
— Да. Спасибо.
Эдвард вернулся к постели. Он не стал убеждать жену, что теперь ей нечего бояться: после пережитого подобные слова едва ли могли сразу успокоить её. Она осторожно взяла его за руку.
— Иногда мне до сих пор кажется, что я снова проснусь там. Особенно когда засыпаю.
Муж погладил её по волосам.
— Тогда я останусь здесь.
Графиня подняла глаза.
— Ты и так почти не отходишь от меня…
— Значит, ничего не изменится.
Она слабо улыбнулась.
— Только обещай, что сам немного поспишь.
— Обещаю.
Эмма устроилась на подушках, но спустя несколько мгновений снова посмотрела на мужа.
— Эдвард?
— Мм?
— Мне всё ещё страшно.
Он осторожно коснулся её щеки.
— Иди ко мне.
Графиня потянулась к нему, и полковник бережно обнял её, позволяя ненадолго прижаться щекой к своему плечу.
Спустя некоторое время девушка снова легла и закрыла глаза. От усталости она уже едва могла поддерживать разговор, но продолжала держать мужа за руку. Эдвард остался рядом. Он понимал, что супруге потребуется ещё немало времени, прежде чем она сможет спокойно вспоминать пережитое. Иногда ей становилось лучше, иногда она снова пугалась обыкновенных звуков или просыпалась среди ночи в слезах. Полковник не собирался требовать, чтобы она поскорее забыла о плене.
…
Ближе к полуночи Эмма ненадолго проснулась. Муж дремал в кресле возле постели, слегка откинув голову на спинку. Она осторожно коснулась его пальцев, затем повернула голову к двери. Между створкой и косяком оставался небольшой просвет. Графиня ещё несколько секунд прислушивалась к шагам прислуги в коридоре. Никто не остановился возле её комнаты и не повернул ключ в замке. Эмма снова посмотрела на спящего супруга, осторожно сжала его руку и закрыла глаза. Вскоре она снова уснула.
Эпилог.
Спустя три года и два месяца после событий в Ирландии.Хэмпшир. Эшфорд-Парк. Октябрь 1819 года.
За несколько лет супружеской жизни леди Дашвуд успела пересмотреть немало прежних убеждений, хотя по-прежнему считала себя женщиной весьма постоянной в своих взглядах. Она сохранила независимость, которую так ревностно защищала до замужества, продолжала писать и распоряжаться унаследованным поместьем. К тому же обстоятельства сложились настолько благоприятно, что теперь ей почти ежедневно представлялась возможность спорить с человеком, мнением которого она дорожила больше всего. Эдвард находил подобное положение вполне удовлетворительным.
В пятницу утром Эмма намеревалась закончить рассказ, над которым работала последние несколько недель. Накануне они с мужем провели почти два часа, обсуждая заключительную сцену, и расстались каждый при своём мнении. Полковник считал, что последние объяснения героини излишни, графиня же решительно отстаивала каждую строчку. Сегодня, перечитав написанное, она с некоторой досадой обнаружила, что муж, возможно, был прав. Признание это далось ей нелегко. Однако Эмма обладала достаточным благоразумием, чтобы отличать собственное неудовольствие от литературного недостатка, и потому ещё до завтрака вычеркнула почти целый абзац. Оставалось выяснить, что скажет Эдвард.
Она нашла мужа в библиотеке за утренней корреспонденцией. Полковник сидел возле окна, разбирая письма, и при появлении супруги отложил одно из них.
— Ты уже закончил с бумагами? — спросила Эмма.
— Почти. Уильям подтвердил, что приедет завтра. На этот раз обещает провести у нас все выходные.
— Надеюсь, ничто ему не помешает. Элеонора будет счастлива.
— Твой брат, по всей видимости, намерен привезти ей очередной подарок.
— Не сомневаюсь. Однажды нам придётся выделить отдельную комнату для всего, что он считает необходимым приобрести своей племяннице.
Эдвард улыбнулся и заметил исписанные листы в руках жены.
— Ты принесла окончание?
— Я его переделала. Прочти, пожалуйста.
Полковник взял рукопись, а графиня устроилась в кресле напротив.
На седьмом месяце беременности ей уже приходилось считаться с некоторыми неудобствами. Подолгу сидеть за письменным столом стало трудно, по вечерам нередко болела поясница, а прогулки, которыми она прежде наслаждалась часами, теперь требовали большей умеренности. Эмма переносила всё это достаточно терпеливо, хотя не могла не сожалеть о прежней свободе движений. Пока муж читал, она рассматривала сад за окном. На дорожках лежали опавшие листья, возле южной террасы двое садовников занимались кустарником. Несмотря на середину осени, день был солнечным и почти безветренным. Графиня надеялась после обеда ненадолго выйти на воздух вместе с дочерью. Эдвард закончил чтение и вернулся к началу последней страницы.
— Ты оставила её у дверей дома?
— Да. Мне показалось, что дальше объяснять уже нечего. Читатель и без того знает, какое решение она приняла.
— Теперь окончание мне нравится гораздо больше.
Эмма с удовлетворением протянула руку за рукописью.
— Я убрала почти весь последний абзац. Вчера мне казалось, что без него сцена получится слишком резкой, но сегодня увидела, что лишь повторяю уже сказанное.
— Насколько помню, вчера ты весьма решительно его защищала.
— Именно поэтому сегодня мне особенно неприятно признавать твою правоту.
Взглянув на мужа, она заметила, что он старается скрыть улыбку.
— Можешь не притворяться таким великодушным, Эдвард. Я прекрасно понимаю, какое удовольствие ты получаешь.
— Уверяю тебя, дорогая, мне доставляет гораздо больше удовольствия читать твои рассказы, чем выигрывать наши споры.
— Какое счастье, что одно не исключает другого.
Эдвард рассмеялся. Графиня ещё раз просмотрела исправленный текст и отложила страницы.
— Пожалуй, теперь действительно закончу. Мистер Хьюз уже дважды спрашивал, когда получит рукопись.
— И что ты ему ответила?
— Что работа почти завершена.
— Когда?
— В начале сентября.
Полковник посмотрел на жену.
— Тогда я начинаю понимать его нетерпение.
— Не сомневаюсь. Мужчины всегда проявляют удивительное единодушие, когда речь заходит о чужих обязательствах.
Она произнесла это с таким невозмутимым видом, что Эдвард предпочёл не продолжать.
Эмма давно привыкла обращаться к мужу за мнением о написанном. Когда-то подобная мысль показалась бы ей совершенно невероятной. Ещё несколько лет назад каждое его возражение она была склонна воспринимать как попытку вмешаться в её занятия. Теперь же полковник не только внимательно читал рукописи, но и помнил характеры героев, замечал противоречия и порой предлагал решения, которые сама писательница упускала. При этом она вовсе не считала необходимым неизменно с ним соглашаться. Именно такая свобода суждений была ей особенно дорога.
***
Первый сборник рассказов вышел весной 1817 года. Эмма тогда наконец отказалась от прежнего псевдонима Эммет Хартли и разрешила издателю напечатать на титульном листе своё настоящее имя. Некоторые знакомые встретили известие о литературных занятиях графини Дашвуд с удивлением, другие — с неодобрением, однако читатели приняли книгу благосклонно. За прошедшее время она получила немало писем, в том числе от женщин, для которых её рассказы оказались неожиданно близкими. Этими письмами Эмма особенно дорожила.
Теперь она готовила второй сборник. Публикация собственной книги больше не казалась ей невероятным событием, но прежнее волнение при мысли о том, что незнакомые люди будут читать её произведения, всё ещё сохранялось.
— Ты сегодня долго работала? — спросил Эдвард, собирая письма.
— С самого утра. Но теперь могу хотя бы несколько дней не думать об этом рассказе.
— Боюсь, мне трудно в это поверить.
— Какая несправедливость! Неужели я произвожу впечатление женщины, неспособной отдохнуть от собственных занятий?
Полковник поднял глаза.
— Ты действительно хочешь, чтобы я ответил?
Графиня рассмеялась.
— Нет, пожалуй, не стоит.
В этот момент из коридора послышались шаги, а вслед за ними — радостный детский голос:
— Ма-ма!
На пороге появилась Мэри с маленькой Элеонорой. Девочка немедленно потянулась к матери, но, заметив отца, передумала и протянула руки к нему.
— Па-па!
Эдвард поднял дочь.
— Доброе утро, моя хорошая. Чем же ты сегодня занималась?
Элеонора что-то оживлённо залепетала, затем показала ему маленькую деревянную собачку, которую держала в руке.
— Какая красавица, — с должной серьёзностью заметил полковник.
Малышка осталась довольна такой оценкой и позволила отцу рассмотреть игрушку. Однако уже через мгновение снова потянулась к матери.
— По-моему, тебя пригласили сюда исключительно для того, чтобы передать мне нашу дочь, — заметила Эмма.
— В таком случае я выполнил поручение безукоризненно.
Графиня приняла малышку, которая устроилась у неё на коленях и тотчас заинтересовалась лежавшими на столике листами.
— Нет, милая, это мамина работа.
Элеонора посмотрела на бумагу, затем решительно протянула руку.
— Дай!
— Боюсь, сегодня тебе придётся довольствоваться собственными книжками.
Девочка недовольно нахмурилась. Эдвард забрал рукопись и положил её на верхнюю полку.
— Думаю, здесь она будет в большей безопасности.
— Благодарю, дорогой. По крайней мере, один человек в этом доме принимает мои литературные занятия всерьёз.
Полковник бросил взгляд на дочь.
— Не уверен, что она согласна с твоим мнением.
Впрочем, Элеонора уже забыла о недоступных страницах. Она повернулась к отцу и протянула деревянную собачку, явно требуя, чтобы он немедленно продолжил игру.
…
Маленькая Элеонора появилась на свет весной 1818 года и с тех пор успела совершенно преобразить привычный распорядок Эшфорд-Парка. Теперь девочке было около полутора лет. От матери она унаследовала светлые волосы, от отца — большие голубые глаза. Что же касалось характера, мнения родственников значительно расходились. Уильям неизменно утверждал, что племянница чрезвычайно напоминает ему сестру.
Эмма предпочитала не торопиться с выводами. В особенности потому, что майор любил сопровождать подобные замечания воспоминаниями о её собственном детстве, которые графиня далеко не всегда считала уместными.
Элеонора уже довольно уверенно ходила, хотя на неровных дорожках ещё нуждалась в помощи няни. Она знала несколько слов, любила рассматривать картинки и с необыкновенной настойчивостью добивалась желаемого. Элеонора особенно любила проводить время с отцом. Стоило Эдварду появиться в детской, как девочка тянулась к нему, просилась на руки и с удовольствием устраивалась у него на коленях. Полковник, прежде не имевший большого опыта общения с маленькими детьми, обнаружил в себе терпение, которого едва ли от него ожидали окружающие. Он охотно позволял дочери устраиваться у себя на коленях, рассматривал вместе с ней книги и выслушивал продолжительные объяснения, состоявшие преимущественно из жестов и отдельных слов.
Графиня иногда с улыбкой вспоминала первые дни после рождения Элеоноры. Тогда полковник, привыкший уверенно обращаться с оружием и лошадьми, совершенно растерялся перед собственной новорождённой дочерью. Ему потребовалось некоторое время, чтобы научиться брать её на руки, не опасаясь причинить вред неловким движением. Теперь же малышка чувствовала себя у него совершенно свободно. Мэри между тем принесла голубой капор и тёплую шаль.
— Миледи, я хотела бы немного погулять с мисс Элеонорой, пока стоит хорошая погода.
— Конечно, Мэри. Я присоединюсь к вам немного позже.
Увидев знакомую шаль, девочка сразу заинтересовалась предстоящей прогулкой.
Эмма помогла няне одеть дочь, поцеловала её в щёку и проводила до дверей.
— Гуляй, моя хорошая.
— Ма-ма!
— Да, дорогая. Я скоро приду.
Элеонора позволила Мэри взять себя за руку и отправилась по коридору, то и дело оглядываясь. Графиня ещё некоторое время наблюдала за дочерью, затем вернулась к окну. Внизу малышка осторожно спускалась по ступенькам, придерживаясь за руку няни. Оказавшись на дорожке, она сразу направилась к цветнику.
— Мэри рассказывала, что сегодня утром Элеонора почти всю галерею прошла сама, — заметила Эмма.
Эдвард остановился рядом.
— А ведь совсем недавно боялась отпустить её руку.
— Теперь, кажется, она готова отправиться на прогулку без нашего сопровождения.
Они ещё немного понаблюдали за дочерью. Вскоре графиня вернулась к креслу. Последние месяцы беременности заставили её отказаться от привычки подолгу стоять, и возможность немного посидеть была весьма кстати. Эдвард, заметив, что она устроилась не совсем удобно, придвинул небольшую скамеечку для ног.
— Благодарю, дорогой.
Он сел рядом и взял со столика одно из писем.
— Кстати, Грей прислал вчерашние счета из Хартвелл-Лоджа. Я оставил их в твоём кабинете.
— Я уже просмотрела. Он предлагает заняться ремонтом дорожки возле старого сада до зимы.
— Ты согласилась?
— Да. Если отложить до весны, расходы будут только больше. Я написала ему сегодня утром.
Эдвард кивнул. Графиня по-прежнему внимательно следила за делами унаследованного поместья. Хотя теперь она большую часть года проводила в Эшфорд-Парке, Хартвелл-Лодж оставался ей особенно дорог. Именно там прошли её детство и юность, там она впервые начала писать и много лет занималась хозяйством после смерти отца. По условиям брачного соглашения поместье сохранялось в её собственности, и супруг никогда не пытался изменить установленный порядок.
— Весной мне непременно нужно будет туда съездить, — произнесла Эмма.
— Когда ребёнок немного подрастёт?
— Вероятно. Я давно обещала тётушке провести там хотя бы несколько недель.
Она на мгновение задумалась.
— Интересно, насколько миссис Фостер изменит свои планы, когда узнает, что мы собираемся приехать с двумя детьми?
— Подозреваю, немедленно распорядится приготовить ещё одну детскую.
— И непременно найдёт повод выразить неудовольствие тем, как её устроили.
Эдвард улыбнулся. Впрочем, сама миссис Фостер вскоре предоставила им возможность убедиться, что её привычки остались неизменными.
…
Тётушка прибыла в Эшфорд-Парк после полудня. Она намеревалась провести у племянницы несколько дней и привезла с собой столько вещей, что Эмма невольно поинтересовалась, не собирается ли та остаться до Рождества.
— Дорогая, ты прекрасно знаешь, что я не люблю путешествовать без всего необходимого, — ответила миссис Фостер.
— Разумеется, тётя. Я лишь опасаюсь, что нам понадобится ещё один экипаж, когда ты соберёшься домой.
Миссис Фостер сделала вид, что не расслышала замечания. Едва устроившись в отведённых покоях, она принялась интересоваться приготовлениями к приезду остальных родственников. Экономка заверила её, что комнаты готовы, постельное бельё проверено, а на кухне уже позаботились о завтрашнем обеде. Однако тётушка сочла необходимым лично убедиться хотя бы в некоторых из этих обстоятельств. Эмма не стала препятствовать. Она слишком хорошо знала миссис Фостер, чтобы ожидать от неё иной формы участия в семейных делах.
…
За ужином тётушка подробно расспросила племянницу о самочувствии, предстоящих родах и приготовлениях в детской. В конце концов разговор перешёл к Уильяму, и графиня с облегчением обнаружила, что её беременность наконец перестала быть главным предметом обсуждения.
— Я решительно не понимаю, почему твой брат до сих пор не женился, — заявила миссис Фостер. — В его возрасте следует гораздо серьёзнее относиться к подобным вопросам.
— Уильям относится к браку весьма серьёзно, тётя. Полагаю, именно поэтому он и не торопится.
— Мужчины всегда находят убедительные объяснения собственной нерешительности.
— Боюсь, если ты скажешь ему это завтра, он воспользуется твоими словами как ещё одним поводом не жениться.
Эдвард благоразумно не вмешивался. Ему было известно, что попытки миссис Фостер устроить семейное счастье майора продолжались уже не первый год и пока не принесли сколько-нибудь заметного результата.
***
На следующее утро первыми приехали Марианна и Генри Лейси с детьми. Десятилетняя Эмили ещё до остановки экипажа выглянула в окно, стараясь разглядеть, не встречает ли их тётя. Артур, её младший брат, гораздо больше интересовался дорожным сундуком, в котором лежал новый игрушечный лук. Мальчик всю дорогу опасался, что слуги по ошибке отнесут его вместе с остальным багажом. Эмма встретила гостей в холле.
— Наконец-то! — воскликнула Марианна, заключая старшую сестру в объятия. — Не представляешь, как я рада снова тебя видеть!
— Мы ведь не встречались всего два месяца, Мари.
— Именно. Целых два месяца.
Рыжеволосая женщина отстранилась и окинула сестру внимательным взглядом.
— Ты изменилась с нашей последней встречи.
— Надеюсь, ты не собираешься сообщить мне, насколько заметно я поправилась?
— Я собиралась сказать, что тебе очень идёт это платье.
Эмма недоверчиво приподняла брови.
— И только?
— Разумеется. Хотя, признаюсь, теперь я гораздо лучше понимаю, почему ты просила прислать выкройки из Бата.
Сёстры рассмеялись. Марианна знала о беременности графини уже несколько месяцев и с тех пор исправно снабжала её советами, образцами тканей и сведениями о лучших портнихах. Эмма относилась к подобной заботе с благодарностью, хотя иногда подозревала, что младшая сестра получает от этих хлопот едва ли не больше удовольствия, чем от приготовления собственного приданого много лет назад. Пока женщины разговаривали, Эмили почтительно поздоровалась с тётей, после чего не удержалась от вопроса:
— А где Элеонора? Можно мне к ней?
— Конечно, дорогая. Она в гостиной с Мэри.
Девочка немедленно повернулась к матери, ожидая разрешения идти.
— Ступай, — сказала Марианна. — Только не забудь сначала снять дорожную накидку.
Артур между тем уже успел убедиться, что его драгоценный свёрток находится в полной сохранности, и теперь с облегчением доверил его одному из слуг.
— Дядя Эдвард разрешит мне упражняться с луком? — спросил он.
— Если пообещаешь не стрелять в окна, — ответила Эмма.
Мальчик посмотрел на неё с некоторым достоинством.
— Я никогда не стреляю в окна, тётя.
— Тем приятнее это слышать.
Генри усмехнулся.
— Боюсь, дорогая свояченица, тебе предстоит выслушать ещё немало рассуждений о меткости. Артур увлечён этим занятием уже вторую неделю.
— И весьма успешно, — немедленно добавил мальчик.
— Разумеется, — согласился отец. — Особенно если не принимать во внимание судьбу садовой изгороди.
Артур нахмурился, но спорить не стал. В гостиной Элеонора сначала отнеслась к появлению родственников с некоторой настороженностью. Она стояла возле Мэри, крепко придерживая няню за юбку, и внимательно рассматривала гостей. Эмили не стала сразу приближаться к кузине. Сняв перчатки и накидку, девочка присела неподалёку и достала из дорожной сумочки маленькую книжку с цветными картинками.
— Посмотри, что я тебе привезла, — ласково произнесла она.
Элеонора заинтересовалась. Сперва малышка сделала несколько осторожных шагов, затем протянула руку к книге. Эмили раскрыла её на изображении лошади.
— Видишь? Лошадка.
— Ля! — радостно отозвалась Элеонора.
Марианна, наблюдавшая за ними, улыбнулась.
— Как же она выросла! Весной совсем ещё крошкой была.
— Теперь у нас каждый день новое достижение, — ответила Эмма. — Вчера решила, что уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно спуститься с лестницы.
— Надеюсь, ей не позволили?
— Мэри едва успела её остановить.
Девочки тем временем устроились на ковре возле окна. Эмили показывала кузине картинки, терпеливо повторяя названия животных. Артур присоединился к ним ненадолго, однако вскоре объявил, что книжки для маленьких детей его совершенно не интересуют, и отправился разыскивать Генри.
— Какой важный стал, — заметила графиня.
— Ещё бы! — Марианна покачала головой. — Теперь ему необходимо, чтобы все считали его почти взрослым. Особенно когда рядом Эмили.
— А она?
— По-прежнему уверена, что имеет полное право распоряжаться младшим братом.
Эмма рассмеялась.
— Значит, некоторые семейные обычаи остаются неизменными.
Она прекрасно помнила, как в детстве сама пыталась руководить Марианной, неизменно встречая с её стороны самое решительное сопротивление. После того как гости расположились, сёстрам удалось немного поговорить наедине. Марианна рассказывала о жизни в Бате, занятиях детей и новых знакомых, появившихся у Генри благодаря службе. Финансовое положение семьи постепенно улучшалось, хотя супруги по-прежнему были вынуждены соблюдать разумную бережливость. Эмма с удовольствием замечала перемены в младшей сестре.
Прежде Марианна охотно предоставляла мужу все денежные заботы, предпочитая не интересоваться неприятными подробностями. Теперь она знала, сколько стоит содержание дома, внимательно относилась к расходам и гораздо увереннее говорила о делах, которые ещё несколько лет назад казались ей совершенно непонятными.
— Генри недавно предложил мне самой вести записи о крупных покупках, — сообщила она.
— И ты согласилась?
— Конечно. Теперь, когда мы наконец начали исправлять прежние ошибки, мне совсем не хочется повторять их.
Эмма посмотрела на сестру с теплотой.
— Я рада, Мари.
Та улыбнулась.
— Я знаю. И Генри тоже.
Несколько мгновений они молчали. Потом младшая заметила лежавшую на кресле незавершённую детскую сорочку.
— Это для малыша?
— Да. Хотя, признаться, я почти не успела к ней притронуться.
— Тогда прекрасно, что я привезла несколько готовых.
— Марианна!
— Не спорь. Мне доставило удовольствие их выбрать.
Графиня улыбнулась.
— В таком случае благодарю тебя.
— Кроме того, я нашла очень красивую ткань для крестильного платья. Покажу после обеда.
Эмма покачала головой.
— Полагаю, ты уже приготовила для ребёнка всё необходимое.
— Не всё, — совершенно серьёзно ответила сестра. — Но я ещё успею.
…
Уильям прибыл около полудня. Его появление вызвало особенное оживление среди детей. Эмили поспешила показать дяде привезённую книжку, Артур немедленно заговорил о своём луке, а маленькая Элеонора, узнав знакомого гостя, радостно заулыбалась и потянулась к нему. Майор едва успел снять перчатки.
— Боже мой! Неужели мне не позволят хотя бы поздороваться с вашей матерью?
Эмили отступила в сторону.
— Простите, дядя Уильям.
— Тебя это вовсе не касается, дорогая. Я говорил главным образом об этой юной особе.
Он поднял Элеонору на руки. Малышка немедленно заинтересовалась его воротником, а затем попыталась достать небольшую коробочку, которую майор держал в другой руке.
— Дай!
— Вот как! — Уильям рассмеялся. — Значит, ты уже знаешь, зачем я приехал?
Эмма подошла ближе.
— Ты ведь сам приучил её ожидать подарков.
— Согласен. И не имею ни малейшего намерения исправляться.
Он поцеловал сестру в щёку.
— Рад тебя видеть, Эм.
— И я тебя, Уилл.
Майор несколько мгновений рассматривал её, после чего улыбнулся.
— Кажется, с последней нашей встречи произошло немало перемен.
— Неужели? А я надеялась, что ты ничего не заметишь.
— Боюсь, дорогая, это было бы весьма трудно.
Эмма рассмеялась. Уильям уже давно знал, что сестра ожидает второго ребёнка. Известие обрадовало его не меньше, чем когда-то рождение Элеоноры, хотя он не сразу избавился от тревожных воспоминаний о событиях в Ирландии.
Однако за прошедшие годы майор успел убедиться, что постоянными расспросами лишь раздражает Эмму, и потому научился проявлять заботу несколько сдержаннее. Впрочем, его привязанность к племяннице нисколько не уменьшилась. Он открыл коробочку, извлёк маленькую деревянную лошадку и вручил её Элеоноре. Малышка пришла в полный восторг.
— Какая прелесть! — заметила графиня.
— Я увидел её в лавке по дороге сюда. Не смог пройти мимо.
— Когда-нибудь нам придётся объяснить дочери, что дядя Уильям приезжает не исключительно ради того, чтобы пополнять её собрание игрушек.
— Предлагаю отложить подобные объяснения хотя бы до её совершеннолетия.
Эмма улыбнулась. Её брат всегда отличался особенной щедростью по отношению к детям, и теперь, когда военная служба больше не требовала продолжительных разлук с семьёй, он охотно пользовался каждой возможностью навестить родственников. Артур тем временем наконец дождался подходящего случая и решительно обратился к майору:
— Дядя Уильям, а вы умеете стрелять из лука?
— Немного.
— А из настоящего?
— Приходилось.
Мальчик посмотрел на него с восхищением.
— Тогда вы можете показать мне, как правильно целиться?
Уильям улыбнулся.
— Если твоя мать разрешит, непременно займёмся этим после полудня.
Артур немедленно отправился разыскивать Марианну. Эмма проводила племянника взглядом.
— Боюсь, ты уже не сможешь отказаться.
— Уверяю тебя, мне приходилось выполнять обещания и более трудные.
Некоторое время спустя, когда остальные родственники разошлись по дому, Уильям нашёл сестру в библиотеке. Эмма как раз разбирала книги, оставленные на письменном столе.
— Не помешаю?
— Вовсе нет. Ты что-нибудь искал?
— Собственно, да. Мне нужен ещё один экземпляр твоего первого сборника.
Графиня обернулась.
— Для кого на этот раз?
— Для одного приятеля. Он слышал о твоих рассказах и попросил привезти книгу.
— Надеюсь, ты не слишком усердствовал с похвалами?
Майор улыбнулся.
— Я лишь сказал, что моя сестра пишет лучше многих людей, чьи произведения мне доводилось читать.
— Уильям!
— Что? Разве ты предпочла бы, чтобы я рекомендовал ему какого-нибудь посредственного автора?
Эмма покачала головой, не сумев скрыть улыбку. Она достала с полки чистый экземпляр и села за стол, чтобы сделать надпись.
— Как зовут твоего приятеля?
Брат назвал имя. Графиня раскрыла книгу, обмакнула перо в чернильницу и начала выводить посвящение. Уильям стоял рядом, рассматривая знакомый переплёт.
— Знаешь, я до сих пор иногда удивляюсь, когда вижу твоё имя на книге.
Эмма подняла глаза.
— Неужели это настолько необычное зрелище?
— Для меня — нет. Но отец пришёл бы в восторг.
Она остановилась. Несколько мгновений графиня смотрела на незаконченные строки, затем отложила перо.
— Да, — тихо произнесла она. — Думаю, ему бы понравилось.
Уильям улыбнулся.
— Помнишь, как он однажды прочёл твой рассказ и заявил, что героиня поступила бы гораздо разумнее, если бы сразу рассказала правду?
Эмма невольно рассмеялась.
— Конечно. Я тогда ужасно обиделась.
— И весь вечер доказывала, что он совершенно не понимает характера твоей героини.
— А на следующий день переписала почти половину рассказа.
— Признаюсь, этого я не знал.
— Разумеется. Я никому не позволила бы узнать, что последовала его совету.
Майор рассмеялся. Эмма снова посмотрела на книгу. Ей вспомнился отец, сидевший возле камина с её тетрадью в руках. Он всегда относился к литературным занятиям дочери с большей серьёзностью, чем она сама порой осмеливалась ожидать. Не все его замечания были справедливы, но он никогда не высмеивал её желания писать. Именно поэтому ей так мучительно не хватало его весной 1817 года, когда первый готовый экземпляр привезли из Лондона.
— Мне бы очень хотелось показать ему эту книгу, — призналась она.
Уильям перестал улыбаться.
— Знаю, Эм.
Она с трудом справилась с волнением.
— Иногда я всё ещё думаю, что должна рассказать ему о чём-нибудь важном. А потом вспоминаю…
Графиня не закончила. Брат осторожно положил ладонь ей на плечо.
— Мне тоже его не хватает.
Эмма подняла глаза. Некоторое время они молчали. В этих немногих словах было достаточно понимания, чтобы не продолжать разговор. Потом Уильям взял со стола книгу.
— И всё-таки я уверен, что он бы тобой гордился.
Она улыбнулась, хотя глаза ещё оставались влажными.
— Спасибо, Уилл.
Майор перелистал первые страницы и остановился на посвящении. «Памяти моего отца, который первым поверил в мой талант». Он прочёл его молча. Эмма тем временем закончила надпись для его приятеля и аккуратно промокнула чернила.
— Вот. Теперь можешь передать.
Хартвелл принял экземпляр.
— Благодарю. Надеюсь, вскоре мне удастся получить и второй сборник.
— В таком случае тебе придётся проявить некоторое терпение.
— Не сомневаюсь. Я достаточно давно знаком с автором.
Графиня рассмеялась.
— Какая дерзость!
— Боюсь, дорогая сестра, близкое родство даёт мне некоторые преимущества.
Она проводила его до дверей. Уильям уже собирался выйти, но задержался у дверей и обернулся к сестре.
— Береги себя, Эм.
— Непременно, Уилл.
Он поцеловал её в щёку. Эмма успела заметить в его взгляде прежнюю нежность, смешанную с беспокойством, но на этот раз брат не стал ничего добавлять. Из коридора донёсся нетерпеливый голос Артура:
— Дядя Уильям! Вы обещали!
Майор рассмеялся.
— Боюсь, меня уже разыскивают.
— Тогда поспеши. Ты ведь знаешь, насколько серьёзно дети относятся к обещаниям.
— Особенно твои племянники, дорогая.
Эмма проводила брата с улыбкой и вернулась к письменному столу. Майор поцеловал её в лоб и отправился разыскивать Артура, которому обещал помочь с луком.
…
Во второй половине дня все собрались в саду. Солнце ещё освещало южную террасу, хотя на дорожках уже лежало немало опавших листьев. После нескольких прохладных дней погода неожиданно порадовала теплом, и миссис Фостер, уступив настойчивым просьбам Эмили, согласилась ненадолго присоединиться к прогулке.
Артур вместе с Уильямом устроился на лужайке вдали от окон. Майор показывал племяннику, как правильно держать игрушечный лук, а Генри наблюдал за ними, время от времени добавляя собственные замечания.
Марианна гуляла с мужем по дальней дорожке. Позднее к ним присоединилась миссис Фостер, решившая обсудить приготовления к Рождеству.
Эмма устроилась на скамье неподалёку от цветника. Элеонора тем временем собирала опавшие листья. Эмили помогала маленькой кузине выбирать самые красивые и складывать их в небольшую корзинку, которую няня принесла из дома. Полковник подошёл к супруге и сел рядом. Некоторое время они наблюдали за детьми.
— Артур, кажется, окончательно завладел вниманием твоего брата, — заметил Эдвард.
Эмма посмотрела на Уильяма, который как раз поправлял положение руки мальчика.
— Боюсь, к вечеру майор пожалеет о своём обещании.
— Сомневаюсь. Он выглядит вполне довольным.
— Уильям всегда прекрасно ладил с детьми. Даже когда мы были маленькими, он охотнее устраивал игры для меня и Марианны, чем занимался собственными делами.
Графиня вспомнила, как однажды брат соорудил для сестёр целое укрепление из старых ящиков и провёл почти весь день, обучая их защищать крепость от воображаемого противника.
— Марианна сдалась через четверть часа, — рассказала она. — А я категорически отказалась признавать поражение, даже когда Уильям объявил, что крепость захвачена.
Эдвард улыбнулся.
— В этом я нисколько не сомневаюсь.
Эмма бросила на него выразительный взгляд.
— Надеюсь, ты не собираешься делать какие-либо выводы о моём характере?
— Я бы не осмелился, дорогая.
— Очень благоразумно с твоей стороны.
Она рассмеялась.
Вскоре Элеонора заметила родителей и направилась к ним, крепко сжимая в руке большой жёлтый лист. Мэри шла следом, готовая поддержать малышку, если та оступится на дорожке.
— Ма-ма!
— Иди сюда, моя хорошая.
Эмма протянула руку, и девочка с явным удовольствием вручила ей свою находку.
— Какой красивый! Ты сама его нашла?
Элеонора довольно заулыбалась. Графиня помогла дочери устроиться рядом на скамье. Малышка некоторое время рассматривала материнское платье, затем положила ладошку на округлившийся живот, словно повторяя движение, которое уже не раз видела у родителей. В тот же миг ребёнок шевельнулся. Элеонора от неожиданности отдёрнула руку. Она подняла голову и вопросительно посмотрела на мать. Эмма невольно рассмеялась.
— Что такое, милая? Удивилась?
Малышка снова осторожно прикоснулась к животу. Эдвард придвинулся ближе. Через несколько мгновений последовал ещё один толчок, и девочка изумлённо вскрикнула:
— Ой!
Она немедленно повернулась к отцу, словно рассчитывала получить объяснение столь необычному происшествию. Полковник улыбнулся.
— Да, моя хорошая. Там малыш.
Элеонора, разумеется, едва ли поняла его слова. Однако происходящее чрезвычайно её заинтересовало, и она ещё некоторое время держала ладошку на материнском животе, время от времени поглядывая на родителей. Эмма осторожно погладила светлые волосы дочери. Ей вдруг вспомнилось, как полтора года назад Эдвард впервые взял новорождённую Элеонору на руки. Тогда она была настолько маленькой, что почти терялась среди кружев пелёнок, а теперь самостоятельно ходила, произносила первые слова и с каждым днём всё настойчивее проявляла собственный характер. Через несколько месяцев в детской появится ещё одна колыбель.
Графиня подумала о предстоящих бессонных ночах, о хлопотах с двумя маленькими детьми и о том, что Элеонора, вероятно, далеко не сразу примирится с появлением младенца. Но стоило ей представить маленького ребёнка на руках у мужа, как все эти заботы уже не казались столь утомительными. Элеонора тем временем потеряла интерес к материнскому животу. Увидев Эмили, девочка потянулась к ней, требуя продолжения прогулки. Эмма помогла дочери спуститься на дорожку. Старшая кузина осторожно взяла малышку за руку, и обе отправились к цветнику. Полковник проводил их взглядом.
— Надеюсь, они будут дружны, — произнёс он.
— Кто?
— Элеонора и её брат или сестра.
Графиня посмотрела на мужа.
— Я тоже.
Она немного помолчала.
— Мы с Марианной в детстве ссорились почти ежедневно. Иногда мне казалось, что мы никогда ни в чём не сумеем договориться.
— И что же изменилось?
— Пожалуй, мы просто выросли.
Эмма улыбнулась.
— Хотя, если спросить Уильяма, он непременно скажет, что я по-прежнему считаю себя правой во всех спорах.
— И будет совершенно несправедлив, разумеется.
Графиня бросила на мужа притворно возмущённый взгляд.
— Эдвард!
Он рассмеялся.
Некоторое время супруги сидели рядом, наблюдая за родственниками. Эмма с удовольствием отмечала, как непринуждённо общаются дети, как оживлённо Марианна разговаривает с мужем и с каким неподдельным терпением Уильям объясняет Артуру очередную тонкость стрельбы. Она не видела в этих событиях ничего необыкновенного. И всё же именно подобные семейные встречи теперь особенно радовали её.
С дальней дорожки донёсся голос Марианны, которая звала детей к дому. Солнце уже опускалось ниже деревьев, и после нескольких тёплых часов воздух начал заметно холодеть.
Элеонора немедленно выразила неудовольствие необходимостью заканчивать прогулку. Мэри попыталась отвлечь её разговорами о предстоящем чае, однако малышка продолжала упрямо тянуться к кузине.
— Боюсь, вечером нас ожидают некоторые трудности, — заметила Эмма.
— Почему?
— Наша дочь совершенно не желает расставаться с Эмили.
Полковник поднялся и предложил супруге руку.
— Тогда, полагаю, нам придётся проявить всё доступное родительское терпение.
— Какое счастье, что ты говоришь об этом с такой уверенностью.
Эдвард помог ей подняться со скамьи. Вместе они направились к дому.
…
Вечером, после обеда, семейство собралось в гостиной. Миссис Фостер занимала кресло возле камина и обсуждала с Марианной предстоящее Рождество. Генри рассказывал Уильяму о знакомых из Бата, а Артур, которому предстояло вскоре отправиться спать, пытался убедить отца позволить ему ещё немного побыть со взрослыми.
Эмили расположилась возле окна с книгой, привезённой из дома. Временами она откладывала чтение, чтобы ответить на лепет Элеоноры, которая устроилась на ковре неподалёку с новой деревянной лошадкой.
Эмма наблюдала за детьми из кресла возле мужа. После насыщенного дня она чувствовала усталость, но не спешила уходить. Ей нравилось видеть родных вместе. За последние годы у каждого из них произошло немало перемен. Марианна стала увереннее, Генри — рассудительнее в делах, Уильям постепенно привык к спокойной жизни вдали от военной службы. Даже миссис Фостер, несмотря на неизменную склонность распоряжаться чужими заботами, казалась теперь гораздо спокойнее. Впрочем, вскоре тётушка вновь принялась рассуждать о необходимости женить майора.
— Уильям, я по-прежнему считаю, что тебе следует внимательнее присмотреться к дочери миссис Уиткомб.
Хартвелл, разговаривавший с Генри, поднял голову.
— Неужели, тётя?
— Прекрасная молодая женщина. Воспитанная, образованная, из хорошей семьи.
— Не сомневаюсь.
— И, между прочим, весьма недурна собой.
Майор улыбнулся.
— Тогда мне остаётся лишь надеяться, что она встретит достойного поклонника.
Эмма едва сдержала смех. Миссис Фостер покачала головой.
— Ты совершенно неисправим.
— Боюсь, тётя, в этом отношении мы с Эммой весьма похожи.
— Только не пытайся втянуть меня в свои затруднения, — немедленно отозвалась графиня.
— Видите? — Уильям обратился к остальным. — Родная сестра отказывается поддержать меня в столь трудную минуту.
Марианна рассмеялась.
— Я бы охотно тебя поддержала, Уилл, но тётушка, боюсь, права хотя бы в одном: ты действительно слишком придирчив.
— В таком случае мне особенно приятно, что вы с Генри уже избавлены от необходимости искать друг другу подходящую партию.
Генри улыбнулся, а миссис Фостер решительно объявила, что продолжит этот разговор при более удобном случае. Эмма переглянулась с братом и едва заметно покачала головой. Впрочем, вскоре внимание всех присутствующих отвлекла Элеонора, которая поднялась с ковра и, крепко прижимая к себе книжку с картинками, направилась к отцу.
— Па-па!
Полковник принял её на руки.
— Что, моя хорошая?
Девочка протянула ему книгу. Эдвард раскрыл её на первой странице, но прежде, чем он успел начать читать, малышка потребовала перевернуть лист.
— Дай!
Он позволил дочери самостоятельно перелистнуть несколько страниц. Элеонора остановилась на изображении лошади и радостно что-то залепетала. Уильям наблюдал за происходящим с явным удовольствием.
— Эдвард, полагаю, теперь тебе придётся признать, что твоя дочь умеет добиваться своего не хуже матери.
Графиня повернулась к брату.
— Уилл, если ты намерен продолжать подобные замечания, я всерьёз подумаю, стоит ли приглашать тебя на Рождество.
— Дорогая, ты ведь понимаешь, что для Элеоноры это будет весьма жестоким наказанием?
Эмма рассмеялась. Малышка тем временем окончательно завладела вниманием отца и теперь требовала, чтобы он снова показал ей лошадку. Полковник терпеливо исполнил просьбу. Графиня смотрела на них с такой нежностью, что на несколько мгновений забыла о происходившем вокруг.
…
К девяти часам детей уже увели наверх. Эмили, пожелав взрослым спокойной ночи, отправилась в отведённую ей комнату. Артур последовал за сестрой значительно менее охотно, однако обещание завтрашней прогулки с дядей Уильямом помогло ему примириться с необходимостью ложиться спать. Элеонора же совершенно не желала расставаться с кузиной.
Сперва она пыталась последовать за Эмили, затем потребовала оставить возле кроватки новую деревянную лошадку и наконец согласилась переодеться лишь после того, как отец пришёл в детскую.
Эдвард устроился в кресле рядом с кроваткой, а графиня осталась неподалёку. Он начал читать знакомую сказку, показывая дочери картинки. Малышка внимательно слушала лишь первые несколько страниц. Постепенно её веки стали тяжелеть, а маленькая ладонь, придерживавшая край отцовского рукава, расслабилась.
Когда полковник закончил читать, Элеонора уже спала. Эмма подошла ближе и поправила одеяло. Светлые волосы дочери рассыпались по подушке. Во сне малышка выглядела совсем маленькой, и графиня невольно вспомнила первые недели после её рождения, когда могла часами сидеть возле колыбели, прислушиваясь к тихому дыханию. Теперь Элеонора с каждым днём становилась самостоятельнее. Эмма испытывала одновременно радость и лёгкую грусть при мысли о том, как быстро растут дети. Эдвард осторожно закрыл книгу и поднялся. Они пожелали няне спокойной ночи и вышли в коридор.
Некоторое время супруги шли молча. Затем графиня остановилась возле окна, из которого открывался вид на тёмный сад.
— Какой долгий сегодня был день, — произнесла она.
— И довольно приятный, если не считать попыток твоей тётушки женить Уильяма.
Эмма рассмеялась.
— Боюсь, она никогда не оставит этой затеи.
— Твой брат, кажется, не слишком обеспокоен.
— Он давно научился отвечать так, чтобы тётушка не могла ни на что пожаловаться.
Полковник улыбнулся. Эмма немного помолчала, затем посмотрела на мужа.
— Знаешь, я рада, что все приехали.
— Я тоже.
— Иногда мне кажется, что мы слишком редко собираемся вместе. У каждого свои заботы, а потом внезапно обнаруживается, что прошло уже несколько месяцев.
Эдвард кивнул. Ему было понятно, о чём она говорит. За последние годы они оба научились особенно дорожить временем, проведённым с родными. После пережитого в Ирландии Эмма долго не могла привыкнуть к мысли, что опасность действительно осталась позади. Выздоровление потребовало немалого терпения, а воспоминания о плене ещё долго тревожили её, особенно по ночам.
Теперь многое изменилось. Она больше не просыпалась от каждого незнакомого звука, могла спокойно оставаться одна и уже не испытывала прежнего страха перед закрытыми дверями. Иногда тяжёлые воспоминания возвращались, но больше не определяли каждый её день.
Эдвард тоже постепенно избавился от привычки постоянно тревожиться за супругу, хотя временами прежняя осторожность вновь давала о себе знать, особенно в последние месяцы.
Впрочем, графиня знала, что муж старается не проявлять излишней опеки, и была ему за это благодарна.
— Эдвард? — негромко произнесла она.
— Да, дорогая?
— Ты когда-нибудь думал, какой станет Элеонора, когда вырастет?
Полковник улыбнулся.
— Довольно часто.
— И что же?
— Полагаю, она будет весьма самостоятельной молодой леди.
— Разумеется, ты снова намекаешь на мой характер.
— Я лишь надеюсь, что она унаследует от тебя и некоторые другие качества.
Эмма посмотрела на него с любопытством.
— Например?
— Умение добиваться своего. Верность людям, которых любишь. И достаточно смелости, чтобы не отказываться от того, что считаешь правильным.
Графиня неожиданно смутилась. Она привыкла к сдержанности мужа и знала, что подобные слова он произносит не ради любезности.
— А я надеюсь, что ей достанется хотя бы часть твоего терпения, — ответила она после небольшой паузы.
Эдвард улыбнулся.
— Боюсь, пока она не проявляет особенной склонности к этому качеству.
Эмма рассмеялась. Она взяла мужа под руку, и они направились к лестнице. У дверей своей спальни графиня вдруг вспомнила о рукописи, оставленной утром в библиотеке.
— Совсем забыла! Я так и не убрала рассказ в папку.
— Неужели это нельзя сделать завтра?
Эмма остановилась. Поразмыслив несколько мгновений, она неожиданно согласилась.
— Пожалуй, можно.
Полковник посмотрел на неё с таким удивлением, что графиня рассмеялась.
— Прошу тебя, не придавай этому слишком большого значения. Завтра я могу передумать.
Эдвард открыл перед ней дверь.
— Постараюсь воспользоваться столь редким случаем.
Позднее, когда горничная помогла графине приготовиться ко сну, Эмма устроилась в кресле возле камина. Эдвард задержался у письменного стола, заканчивая письмо. Она наблюдала за ним некоторое время, затем взяла с лежавшего рядом столика книгу, которую намеревалась дочитать ещё накануне. Но сосредоточиться на чтении не удалось. Графиня невольно вспоминала прошедший день: радостные объятия Марианны, оживлённые разговоры детей, неожиданно тронувшие её слова Уильяма об отце. Она подумала о том, как много изменилось за последние несколько лет. Когда-то Эмма была уверена, что больше никогда не выйдет замуж. После разорванной помолвки ей казалось, что любовь неизбежно приносит разочарование и что гораздо благоразумнее посвятить себя поместью и литературным занятиям.
Затем в её жизни появился Эдвард Эшфорд. Поначалу граф Дашвуд казался ей чрезмерно строгим, самоуверенным и совершенно невыносимым. Она не раз спорила с ним, раздражалась на его замечания и едва ли могла представить, что однажды станет его женой. Теперь мысль об этом вызывала улыбку. За прошедшие годы в каштановых волосах полковника появились первые серебристые пряди, а возле глаз стали заметнее морщинки. Однако Эмма по-прежнему хорошо помнила их первые встречи и то чувство смущения, которое испытывала, когда он неожиданно обращал на неё внимание. Эдвард закончил письмо и подошёл к супруге.
— Ты ещё не ложишься?
— Через несколько минут.
Он сел рядом. Заметив её улыбку, полковник вопросительно поднял брови.
— О чём задумалась?
— Вспомнила, как однажды сказала Марианне, что никогда не выйду замуж за человека, который считает собственное мнение единственно верным.
Эдвард усмехнулся.
— Должно быть, ты не оставила мне никаких надежд.
— Напротив. Я тогда ещё не подозревала, насколько настойчивым ты окажешься.
— Полагаю, ты тоже не сразу согласилась изменить своё мнение обо мне.
— Разумеется. Мне потребовались весьма убедительные доказательства.
Он взял её руку.
— И я всё-таки сумел их представить?
Графиня улыбнулась.
— В достаточном количестве, чтобы я согласилась провести с тобой остаток жизни.
Эдвард рассмеялся и поцеловал её пальцы. Некоторое время супруги молчали. Эмма смотрела на мужа и вспоминала, как много произошло с тех пор, как они впервые встретились. В их жизни были серьёзные разногласия, страх, боль и месяцы, которые она предпочла бы никогда не переживать. Но были и счастливые дни, первые шаги Элеоноры, радость от собственной книги и множество обыкновенных семейных мелочей, которыми она теперь особенно дорожила.
Они оба изменились. Эдвард научился внимательнее прислушиваться к мнению жены, а она перестала видеть в каждом проявлении заботы попытку ограничить её самостоятельность. И хотя супруги по-прежнему нередко спорили, теперь им гораздо легче было понимать друг друга. Графиня осторожно положила ладонь на живот. Малыш шевельнулся. Эмма улыбнулась.
— Кажется, сегодня он совсем не собирается спать.
Эдвард придвинулся ближе.
— Снова?
— Да. Весь вечер напоминает о себе.
Полковник осторожно прикоснулся к её животу и через несколько мгновений ощутил лёгкий толчок. Эмма наблюдала за ним с нежностью. Ей нравилось видеть, как он радуется этим движениям, хотя уже давно привык к ним.
— Надеюсь, у нас хватит сил на двоих детей, — произнесла она с улыбкой.
— Полагаю, выбора у нас немного.
— Какое утешительное замечание.
Эдвард рассмеялся. Графиня тоже улыбнулась. Несколько мгновений спустя она протянула ему руку.
— Иди ко мне.
Он поднялся и помог ей встать. Эмма обняла мужа, осторожно прижавшись к его груди.
— Я люблю тебя, — тихо произнесла она.
Эдвард поцеловал её в волосы.
— И я тебя, дорогая.
Она ещё немного постояла рядом с ним, наслаждаясь привычной близостью. Потом отстранилась и посмотрела на мужа.
— Знаешь, я всё-таки должна признаться тебе кое в чём.
Полковник вопросительно поднял брови.
— В чём же?
— Завтра я собираюсь ещё раз перечитать окончание рассказа.
Он покачал головой, не скрывая улыбки.
— Я так и думал.
Эмма рассмеялась.
— Но обещаю ничего не менять, если не обнаружу серьёзной причины.
— Надеюсь, ты будешь столь же благоразумна, как сегодня утром.
— Не слишком на это рассчитывай, дорогой.
Эдвард снова рассмеялся. Графиня поцеловала его и направилась к постели. За окнами давно стемнело. В детской спала Элеонора, в гостевых комнатах отдыхали родственники, а через несколько месяцев в Эшфорд-Парке должен был появиться ещё один ребёнок. Эмма подумала о предстоящей зиме, о новом сборнике, который надеялась закончить до родов, и о том, как скоро им с Эдвардом снова придётся привыкать к бессонным ночам и заботам о младенце. Она не сомневалась, что впереди их ожидает немало трудностей. Впрочем, графиня никогда не считала счастливую жизнь непременно беззаботной. Гораздо важнее было иметь рядом человека, с которым можно разделить и радости, и тревоги, не опасаясь потерять собственную свободу или право оставаться собой. Эдвард погасил свечи, оставив лишь одну возле кровати.
— Спокойной ночи, Эм.
Она улыбнулась.
— Спокойной ночи, дорогой.
Устроившись рядом с мужем, леди Дашвуд с удовольствием подумала, что завтра ей предстоит немало приятных забот: завтрак с родными, прогулка с дочерью и, возможно, ещё несколько страниц нового рассказа.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
