Обложка Кошки, люди и щепотка магии

Кошки, люди и щепотка магии

Юстина Южная

0% прочитано
Стандартный
Юстина Южная

Кошки, люди и щепотка магии

Мау воплощенная

Я — Бастет, звезда утреннего неба, несущая веселье. Я — дочь Ра, дарующая силу и радость сердца, я — дочь Хатор, крадущаяся при луне. Я — вечная кошка и мать жизни. Я — великая мау, око солнца и хранительница домашних очагов. Я…

— Мам, а мам!

Я вздохнула, спускаясь с вершины пирамиды, расточая туман древности вокруг себя, еще слыша приветственные возгласы смуглых полуобнаженных жрецов и ощущая запах их курений, опустила глаза и наткнулась взглядом на Махи. Мой первенец, самый непоседливый из выводка, полосатый, как фараонов немес.

— Махи, — Я лизнула его лобастую головенку и большое острое ухо. — Ты готов отвечать? Я же дала вам минуту на раздумье.

— Ну да, да! Когда сидишь на коленях у Человека и он тебя гладит, надо урчать ровно три минуты, потом мурлыкнуть и сделать так, чтобы Человек коснулся твоего живота один раз.

— И это…

— И это приманит к нему удачу, которая поможет желанию сбыться.

— Умница, Махи. Только мурлыкнуть нужно не раз, а два. А если ты взобрался к нему на плечо?

— Ой, это мы еще не проходили, ты не объясняла!

— А если подумать?

— Ну ма-а-ам!

Остальные четверо отпрысков завозились, норовя сбежать с урока и раздербанить новую мышь, пахнущую пылью и кошачьей мятой.

— Идите, — снова вздохнула я.

Дети прыснули в разные стороны. Задержался лишь полосатый первенец, напал на мой хвост и попытался ухватить за кончик.

— Махи, ты ведь понимаешь, это самое важное, что ты можешь сделать в жизни, — промурлыкала я, изящно уводя хвост прямо из-под его черного носа. — Мы — самая древняя магия, мы призываем богов, чтобы исполнять мечты Людей. Когда ты вырастешь, ты научишься сам слышать великую Кошку-Мать. Ты выберешь своего Человека и поможешь его желаниям сбыться. Но для этого надо знать все ритуалы, а их очень много, ведь ты же не хочешь…

— Ага, — сказал он и, бросив мой хвост, взобрался на штору. Довольно ловко, надо признать.

О, Бастет, дай мне терпения!

Я услышала, что идет моя Женщина, обернула хвостом лапы. Ну вот, сейчас самое время показать им.

Женщина со вздохом, не уступающим моему, сняла Махи со шторы и села на диван. Я кивнула первенцу, смотри, мол. Вспрыгнула к Женщине на колени.

— А, Бася, это ты, — Женщина провела рукой по моей спине.

Я потопталась — ровно пятнадцать раз, — улеглась и заурчала. Три минуты. Если она, конечно, даст мне это время. Люди так нечувствительны к тем, кто им помогает.

Минуты шли, я урчала. Закрыв глаза, я вновь чуяла запах благовоний и слышала шуршание калазирисов, подушечки моих лап касались гладкой бронзы статуй и прохладных каменных плит. Я — Бастет львиноголовая, я спокойствие и безмятежность, я — целительница, возлюбленная миллионами...

А где-то за этой древностью, за сонмом жрецов и мурчанием Кошки-Матери, я видела себя. Такой, какой была когда-то — десять лет назад? Сотню? Две? Тысячу? — прежде чем вернулась в мир в этом теле. Женщина, обычная женщина, как та, на коленях которой я сейчас сижу. Очень грустная женщина.

Ведь чужие мечты исполняют те, кто когда-то не смог исполнить свои.

Март, однако

Ася из третьего подъезда любит Васю из пятого. А Вася, соответственно, любит Асю. И все бы хорошо, только эти два дурака не знают, что друг в друга влюблены. Они, блин, «любили так долго и нежно… но как враги избегали признанья и встречи» — всё строго по Лермонтову. Ходят, страдают, вздыхают, выходят на балкон «подышать свежим воздухом» и аж пополам перегибаются, заглянуть — как там возлюбленный, не мелькает ли его мутный силуэт за синтетической шторкой в цветочек.

Но стоит им столкнуться на улице или в магазине… «Здравствуй, Вась», «Привет, Ась». И пошли гаврики, носы задрали.

Они-то не знают. Зато знаю я. И вовсе не потому, что такой наблюдательный. Живу, видимо, так неудачно. В четвертом подъезде, аккурат между их квартирами, на пятом этаже. За что на меня такое проклятье свалилось, не представляю, но факт остается фактом: сижу как-то субботним утром на своем любимом подоконнике — у нас подоконники широкие, одеялко шерстяное еще постелено, удобно, — так вот, сижу, а за окном март, ручьи текут, птички поют. Слушаю щебет, ловлю запахи весны и вдруг СЛЫШУ! «Васенька, котенок мой, солнышко кудрявое, блондинчик ненаглядный. А глазки-то, глазки голубые. Так бы и смотрела в них всю жизнь. Ах, Васенька, пошто ж ты меня не замечаешь?»

Поперхнулся я, чуть с подоконника не свалился. Это как же я могу ее слышать? У нас дом новый, звукоизоляция ого-го, завидуйте, хрущевки! Орет она там, что ли? Дык нет, не орет ведь. Я ее по-другому слышу... прямо... прямо в голове, ага.

Перепугался, конечно. А она не замолкает! «Как же быть? Как же быть? Может, самой... да нет, ну как я сама. Он в мою сторону и не смотрит даже. Ах, котенок ты мой сла-а-а-адкий...» И всхлипывать принялась. Ася женщина добрая, не раз забегала со мной посидеть. Так, по-соседски. Молока приносила из магазина… Мне ее жалко стало. Но это же не повод разговаривать в моей голове, да еще с подвываниями.

Ну ладно, угомонилась вроде. Сижу дальше, никого не трогаю, уже начинаю верить, что все это мне померещилось. И вдруг… «Асечка, Асечка, кисочка моя, опять ты сегодня мимо меня прошла, внимания совсем не обратила. Носик свой курносый в сторону повернула, так и прошла. А я бы этот носик целовал бы каждый день и ручки нежные, и шейку, и это… да, вот это я бы ух как целовал… Киска моя неласковая».

Да блин! Опять голоса в башке! Что за телепатия такая? Неужто я навроде радио теперь? Межквартирного.

Пошел прогулялся по комнате... вроде попустило. А вечером накрыло опять.

Так и повелось. Каждый божий день слышу этих идиотов. «Ах, мой котеночек», «Ах, моя кисочка». Тут со своими бы кисками разобраться, а у меня эти два гаврика в голове. Совсем мне жизни не стало. Март на дворе, птички поют, а я даже с дамой встретиться не могу. Только начнешь нежности всякие на ушко шептать, включается радио… Бывало, наслушаешься стенаний, ляпнешь даме: «Васенька, любимый», и всё, нету дамы.

Терпел я это, терпел. Не выдержал наконец. Решил, раз уж я превратился в радио, превращусь-ка и в ретранслятор. И вот как только начались опять охи со вздохами, собрал я всю силу воли и промурлыкал в эфир соседней квартиры: «Она тебя любит, котеночек ты эдакий! Хорош уже сопли жевать! Быстро оторвал зад от стула, встал, пошел купил ей цветов, да покрасивше, подкараулил у двери и подарил. Понял?!» Ответом мне было долгое: «Э-э...» Потом голос в голове неуверенно спросил: «А если она не того... не самого?» «Того, того, - подтвердил я. Даже не сомневайся. Действуй, котик боевой! Она в это время как раз за молоком выходит, уж я-то знаю».

Дождался пока гаврик допрется в цветочный киоск на углу и направил в третий подъезд радиограмму содержания простого: «Ася, кисочка моя, а не одеться ли тебе показистее. Платьице там какое, пальтошку новую. Ну ту, в которой ты последний раз к нам забегала. Ну и что, что просто в магазин идешь. Давай, действуй! Вдруг именно сегодня тебя ждет твоя судьба!» Через некоторое время в голове отзеркалило: «Вдруг сегодня ждет меня моя судьба...»

Отлично, я аж сам мурлыкнул, как всё здорово складывалось.

Подкрался к двери, слушаю... Идет, идет мой «котеночек», армейские боты по лестничной клетке грохочут. А навстречу она, на каблучках, как раз дверь распахивает.

«Вася?»

«Ася?»

Ну и пошли всякие муры-амуры. А в голове у меня блаженная пустота…

Слава тебе, Господи, отпустило!!!

Уж не знаю, зачем ты, дорогое мироздание, надо мной так пошутило, но давай дальше обойдемся без телепатии, ладно?

Я уселся на окно, поднял заднюю лапу и принялся вылизываться.

Не нужны такие испытания бедному, несчастному коту. Во всяком случае, уж в марте точно больше не надо. Всю малину мне испортило это ваше радио.

Валька и Графомания

Мальчишка поднял руку и постучал в дверь. Робко, негромко.

Дверь осталась запертой и молчаливой — ни шороха, ни скрипа. Валька стрельнул глазами по сторонам, на всякий случай оглянулся, тронул карман рубашки. В кармане что-то зашуршало.

Дом еще допотопный, наверное. Холодная лестничная площадка, тусклая лампочка под обшарпанным потолком почти ничего не освещает. Краска на стенах — гордые Кордильеры и бесконечные Марианские впадины. Ну и место для встречи, бр-р! Мальчишка передернул плечами, постучал снова, на этот раз громче.

Дверь наконец-то дрогнула, отворилась. В щели показался нос, длинный и заостренный.

— Северус Снейп жив, — еле слышно прогундосил нос.

— Воистину жив. И свет Элендиля да пребудет с ним, — так же тихо отозвался Валентин.

Нос нырнул обратно в тень, дверная щель расширилась.

— Проходи.

Валька не без внутреннего трепета переступил через порог. В прихожей было темно, он споткнулся о чьи-то ботинки и чуть не грохнулся на пол. Его вовремя поймали, но мальчишка ощутил себя виноватым за собственную неловкость.

— Прости, — прошептал он.

— Гесер простит. Иди в зал.

Валентин пробрался меж трехногой табуретки, подставки для зонтов, замызганных кроссовок, лаковых туфелек на каблучках и шагнул за стеклянные дверцы «зала». Комната, погруженная в полумрак, производила гнетущее впечатление. По углам пряталась древняя икеевская мебель: шифоньеры, гардеробы, диваны и кресла, но внимание привлек лишь овальный стол в центре комнаты. На нем, расставленные через равные промежутки, горели три высоких белых свечи, возле подсвечников покоились книги в старинных переплетах.

Валька с благоговением узрел на обложках деву в бронелифчике из знаменитейшей фэнтези-саги и треугольный имперский крейсер из новеллизации культового фильма. Черных пистолетов, растекающихся под головами кровавых луж, смеющихся женщин с мопсами на руках тоже было достаточно. Мальчишка расслабился — он среди своих.

За столом сидело четверо, все подростки. Их бледные, сразу видно — книжные, лица выделялись в мерцающем свете свечей. Кареглазый паренек лет четырнадцати, еще один мальчик помладше в угольно-черном плаще и полосатом красно-желтом шарфе, красивая светловолосая девочка, даже, пожалуй, девушка, лет пятнадцати и совсем юная шатеночка, с зажатым в пальчиках покетбуком Хмелевской. Рядом с ними на соседний стул плюхнулся носатый мальчишка, открывавший дверь.

— Толкиен велик… — заученной фразой приветствовал Валька сидящих.

— …и Перумов пророк его, — подхватили ребята.

Только теперь Валентин рискнул пройти к столу и опуститься на единственный свободный табурет.

— Ну что, — сказал носатый, поднимаясь. — Все в сборе, не будем откладывать. Мы приходим сюда каждую пятницу, дабы познать непознаваемое и вкусить запретных плодов просвещения.

Ребята одобрительно загомонили.

— Сегодня среди нас новичок. Конечно, он давно уже душой был в наших рядах, но благодаря Наде, — кивок в сторону шатенки, — окончательно присоединился к обществу Будущих Авторов Ярких Новелл. Возложите на него руки, друзья, проведем обряд посвящения нашего нового брата.

Стулья задвигались, мальчишки и девчонки встали, торжественно кладя ладони на Валькины плечи.

— Во имя бессмертной Насти Каменской, неувядающего Фродо Бэггинса, вековечного Пола Атридеса, незабвенных Слепого и Бешеного… — начал председатель, — посвящаем тебя, Валентин Науменский, в нареченные акулы пера, рыцари клавиатуры и лидеры голосовой записи. Помни три заповеди общества БАЯН: много читать, много писать и передавать накопленный опыт таким же, как ты, будущим авторам. Тебе предстоит много трудов, но надеемся, в конце концов ты станешь достойным сего высокого звания и призвания. ППКС.

— ППКС, — согласился Валька.

— Что ж, от всего сердца поздравляю тебя.

Ребята обнялись сдержанно, но очень тепло.

— Петь, а когда начнем-то? — поинтересовалась Надя у носатого председателя.

— Сейчас уже, сейчас. Не торопись, я соблюдаю повестку дня!

Он на секунду исчез во мраке — в дальнем углу подозрительно звякнуло, — затем появился около стола и водрузил на него огромную фарфоровую тарелку с синенькими гвоздичками по ободу. Следом на столе оказался ватман (огромный круг и написанные готичным шрифтом буквы внушили Вальке почтение), два зеркала, ножницы и красная лента.

Петя откашлялся.

— Как вы знаете, в наше время совсем не осталось хорошей литературы. Сухие справочники по филологии, словари обязательных к употреблению слов и последняя инструкция, одобренная фразеологической партией, окончательно загнали славное искусство владения языком в Жизненно-Обусловленное Первозданное Убежище. Однако мы, горстка несогласных, взяли на себя нелегкую миссию возрождения былого величия письменной речи. Да не посрамим честь столпов прошлого на сём поприще. И Лукьяненко нам в помощь.

— Лукьяненко в помощь! — послышалось со всех сторон.

— Да, мы учимся писать старинным способом, как завещали знаменитые мастера, используя лишь накопленные знания и силу собственного воображения. Но сегодня нас ждет нечто совершенно особое, — Петя сделал паузу, обвел всех горделивым взором. — Слово предоставляется Сёмке… тьфу, Семену Привалкину.

Встал кареглазый.

— Спасибо. Итак, все в курсе, что почетное слово «графомания» ныне совершенно извращено, а ведь раньше оно обозначало всего лишь «страсть к сочинительству». Недалекие врачи-психиатры, для которых нет ничего святого, стали называть этим благородным термином болезнь. Тогда как графомания — это муза писательства. Она — та, кто вдохновлял Стивена Кинга и Александру Маринину, Анджея Сапковского и Марию Семенову. Она — светлый луч в закомплексованном царстве теперешнего узколобого писательства… а, «писательства» я уже говорил, повтор… — Он почесал затылок, на лице не сразу, но все же отразился инсайт: — Теперешней узколобой беллетристики.

Семен вытер со лба пот и, обернувшись к Петьке, попросил с видом абсолютно умоляющим:

— Петь, слушай, можно я не буду высоким штилем, а? Сил уже никаких нету.

Носатый председатель милостиво кивнул. Мальчишка выдохнул.

— Короче, сейчас мы будем вызывать дух графомании!

— Чего? — Валька открыл рот и сидел так, пока Надя не хлопнула его по нижней челюсти.

— Дух. Графомании, — пояснил Сёма.

Петька кинулся раскладывать ватман, светловолосая девушка, которую Надя называла то Ларисой, то Лялей (в честь одной известной писательницы), приладила тарелку и маркером начертила на ней черную полоску. Сверху тарелки положили книжку, меж страниц спрятали ножницы и обмотали переплет ленточкой, чтобы те не вывалились. По сторонам ватмана закрепили два зеркала.

— Вот, кажется, всё…

— А я не верю в духов, — сообщила Вальке Надя, наклонившись к самому его уху. — Но все равно интересно.

— Зачем мы его вызываем? — шепотом спросил мальчишка.

— Ну как же! Дух может дать нам талант. Настоящий, без дураков. Сможем писать крутые шедевры. Надо только слова правильные знать. Петька сказал, что знает, где-то вычитал.

Валька скептически покосился на председателя.

— Всем дотронуться до тарелки… или книжки. Кто как хочет.

Тарелку проигнорировали. И то правда, если вызываешь дух графомании, кому нужна фарфоровая тарелка?

Валькины пальцы случайно коснулись Надиных, и он счастливо замер.

Петька задул две из трех свечей. Стало совсем темно. Тоненький лепесток огня дрожал, словно сам боялся грядущего действа.

— Ну… с Ктулху, — Петр посмотрел на застывших товарищей, вздохнул и продолжил громко: — Я вызываю дух графомании. Дух графомании, приди! Заклинаю тебя именем Дарьи Донцовой и Александра Бушкова, явись!

В комнате стояла гробовая тишина. Тарелка лежала на столе, не шелохнувшись.

— Дух графомании, зову тебя. Приди, приди в блеске своих аллюзий и множестве нарративов. Яви нам свет своих дактилей и амфибрахиев. Покажи, что такое истинная ономастика и топонимика…

Лепесток огня вдруг вытянулся в струнку, на миг превратился в маленький оранжевый кинжал, а затем медленно начал вращаться вокруг фитиля. Пришла в движение и книга. Валька чуть было не отдернул руки, когда редчайшее русское издание «Гарри Поттера» не в богопротивном переводе Литвиновой, приподнялось над тарелкой и лениво закружилось в воздухе.

Зеркала покрылись инеем, из них потянулись вверх две струйки белесого тумана. Над книгой струйки сомкнулись, и туман принялся ткать полупрозрачную дымную фигуру.

Ребята сидели не шевелясь. Только ни с того ни с сего начал икать мальчик в полосатом шарфе.

Фигура росла, увеличивалась. Вот уже показались складки платья, мощные плечи, проступило и налилось здоровым румянцем лицо: глаза духа взирали на собравшихся сквозь толстые бойницы век и тонкие стекла пенсне в золотой оправе, щеки волнами ниспадали к шее. На торсе обрисовалась… грудь. И какая! Дым на голове сам собой сплелся в тяжелый пучок волос.

Дух обрел плоть и кровь внушительной тетки (во избежание Валька решил называть ее дамой) и завис над столом.

— Ну, — пробасил он. Точнее, она. — Чего надо, гаврики?

— Э-э… кхм…

Первым пришел в себя Петька.

— О, великий дух великой графомании… ой, вечной графомании, спасибо, что посетил нас…

— Чего надо, спрашиваю?

Петька огляделся в поисках поддержки, но кроме затравленных физиономий сообщников ничего не выглядел.

— Мы этого…

— Скорее, того, — дух поводил пальцем у виска.

— Ага. Мы того… — председатель набрался храбрости и выпалил: — Хотим стать талантливыми!

— Молодыми талантливыми? — уточнил дух.

— Угу.

— Ясно. Произведения с собой?

— Какие п-произведения?

— Ваши! Как я, по-твоему, должна оценить масштаб работы? Вдалбливаешь вам, вдалбливаешь, бездари несчастные.

— А, это есть, вот!

Ребята отцепились от книжки и судорожно полезли за телефонами и планшетами. Лариса достала старый айпад. Валька, немного стесняясь, вынул из кармана три листочка в клеточку. Но зря боялся, подростки, поглощенные созерцанием привидения, не обратили внимания на эту эксцентрическую причуду.

— Читай, — велела дама Петьке.

— Ночь была темной и мрачной, дождь лил, как из ведра. Амациус, тысячелетний вампир, притаившись за углом дома, высматривал жертву для своего сегодняшнего пиршества. Он потянул носом, наконец почуяв столь приятный для него запах крови. Его губы раздвинулись, из-за рта торчали ужасные клыки…

Дух расхохотался.

— Что? Что-то не так?

— А сопли из-за носа у него не торчали? Следующий! — Дама указала на паренька в черном плаще.

— Давай, Димка, не трусь, это нестрашно, — подбодрила его Лариса.

Трясущимися руками Дима поднял нетбук, открыл рот.

— Супруги Ивановы, проживающие в доме номер десять по улице Васильковой, гордились тем, что они очень обычные люди…

Послышался страдальческий стон.

— О-о, синекдоха и литота! Могла бы и не спрашивать, по твоему дурацкому шарфу и так все ясно, — Дама сурово сдвинула брови, цитируя по-английски: — «Mr. and Mrs. Dursley, of number four, Privet Drive, were proud to say that they were perfectly normal, thank you very much».

Дима снова икнул.

— Так, тебя я знаю — дух развернулся к Ларисе. — Ты меня уже вызывала с месяц назад. Оригинальная зарисовочка, как же, помню-помню: «Ее рука нежно поглаживала внутреннюю сторону левого бедра…»

Лариса смущенно опустила ресницы и покраснела. Дама поправила пенсне, обратилась к Вальке.

— А у тебя что? «Эскалатор полз медленно, натужно»?

— Не… нет. У меня…

Валька, торопясь, развернул листочек и принялся читать с выражением:

— Существует тучка зрения, что корки и альфы антагонистичны изначально, поэтому и воюют между собой вот уже много веков. Однако мы вам раскроем (по большому секрету, разумеется) настоящую причину старинной вражды. Давным-давно, когда Средизубье только явилось из небытия, корки и альфы обитали рядом друг с другом и были добрыми соседями. Тогда корки еще не приобрели своих ужасных черт лица и отвратительного характера, а альфы — своей неземной красоты и… отвратительного характера. Поэтому нет-нет, да и случались меж ними бараки. Что еще больше скрепляло узы двух народов…

— Юмор, — понимающе хмыкнула дама. — Постмодерн. Неактуальненько, но посмотрю на досуге. Может, из тебя что и выйдет. В будущем. Далеком, — уточнила она.

Не дожидаясь очередного чтения вслух, тетка заглянула в айпады Сёмы и Нади. Продекламировала:

«Вот утро пришло, солнце тоже проснулось,

Но капает мокрое что-то с ресниц.

А там, за окном все весной захлебнулось,

И песней любви заливается птиц!»

Задумчиво прищурила глаз.

— Ладно, мои дорогие, все с вами ясно. Пойду-ка я, пожалуй.

Вскочил Петька.

— Э, а как же талант? Нас же так просто не издадут. Я… я слова нужные знаю! Вот! Графомания наша, сущая в рукописях, да аллегоризируется имя твое, да придет орфоэпия твоя, да будет воля твоя и в наших файлах, как в уже изданных романах. Буквы насущные дай нам днесь, и прости нам орфографию нашу, как и мы прощаем пунктуацию врагов наших, и не введи нас во искушение эвфемизмами, но избавь нас от речевых штампов. Ибо твоя есть проза и поэзия, и драматургия во веки. ППКС.

Взгляд дамы потеплел, приобрел некоторую мечтательность и снисходительность. Дымный образ поплыл, изменяясь. Теперь над столом висел мужик в рубахе и лаптях с длинной, не сильно чесаной бородой.

— Талант… Эх, мои милые, я смотрю, вы все Бронзовый век читаете. А ведь был еще Серебряный. Золотой! Какие люди, какие графы! А француз один, душка, не чета вашим «бронзовым», более тысячи романов и драм… вот это производительность. Трудитесь, мои милые, трудитесь, и все у вас будет.

— Так что, таланта не дадите? — обиженно спросил Петька.

Мужик над столом нахмурился и стремительно превратился обратно в толстуху. Потушенные свечи вспыхнули сами собой, зажглась даже электрическая лампа на потолке, и вдруг стало светло. Тетка выхватила откуда-то метлу, настоящую, дворницкую, из прутиков, и со всего размаху огрела ею Петьку по голове.

— Таланта! Я тебе дам таланта! Догоню и еще раз дам. Ишь, халявы захотели!

И дама понеслась по комнате, дубася метлой всех, кто подворачивался под руку. Девчонки с визгом полезли под стол, Димка рыбкой нырнул следом. Для Сёмы места не нашлось, и он с воплем понесся к шкафу, попытавшись с разгону взлететь на полку, но застрял и огреб по мягкому месту.

— Издадут их… Писать надо лучше! Поняли! Лучше! Писать! — дама разбушевалась не на шутку. — Придумали тоже. Да как вы посмели тревожить мой покой! Раньше-то какие люди были, какие конкурсы! А вы, мелюзга… Научитесь сначала компиляцию от контаминации отличать, потом вызывайте!

Вакханалия духа могла бы продолжаться до бесконечности, но тут Валька, скорчившийся на диване и прикрывающий голову ладонями, увидел перед собой ветхий орфографический словарь. Наверное, он завалялся с прошлого сборища, но Вальке некогда было об этом думать. Мальчишка выскочил на середину комнаты и, выставив словарь перед собой, заорал что было сил:

— Именем выделения деепричастного оборота и написания «жи-ши» через «и», дух графомании, ИЗЫДИ!

Толстая баба нежданно просветлела лицом, улыбнулась.

— Находчивый мальчик, — произнесла она, ласково взъерошив ему волосы. — Далеко пойдешь.

И, сменив гнев на милость, растворилась в воздухе.

Несколько мгновений в комнате царила тишина.

Девчонки с опаской выглянули из-под стола.

— Фу-у… кончилось, что ли?

Сёма рискнул вынуть башку из шкафа.

— Вроде, да.

Ребята полезли наружу из укрытий.

— Как ты догадался? — принялся допытываться у Вальки председатель, потирая ушибленную метлой макушку.

Тот позыркал по сторонам, убедился, что изгнанный дух точно нигде не маячит, пожал плечами.

— Да я наудачу. Словарь увидел, подумал: Графомания, она же опытная, ее никакой архитектоникой не напугаешь. А простейшие правила самое то. Азами ее надо, азами.

Сёма уважительно пожал Вальке руку.

— Молодец!

Расходились быстро, даже не попив чаю, но пообещав друг другу через неделю собраться вновь. Дело литературы не должно погибнуть, несмотря на выпавшие на их долю суровые испытания.

Валька покидал квартиру последним.

— А давай подучимся, романчик в соавторстве напишем и через годик еще раз попробуем, а? Ну, Графоманию вызвать, — спросил Петька. — Маститые уже будем, может тогда она нам поможет.

Валька, занесший было ногу над порогом, остановился.

— Слушай, — сказал он, кладя ладонь на Петькино плечо. — Я тебя очень прошу, оставь ее в покое. Сами как-нибудь.

Песня механической птицы

Мне не нужно с волнением ждать завтрашнего дня. Это сын шорника или дочь крестьянина с замиранием сердца встречают свое четырнадцатилетие. День, когда к порогу дома приходит посланец Горы Оракулов и с поклоном — будь даже это поклон нищему оборванцу, у которого и дома-то нет — вручает механическую птицу, сделанную руками одного из жрецов-предсказателей. Как они находят всех подростков царства, до сих пор не знает никто, включая моего отца. Впрочем, наш остров не так уж велик.

Посланец крутит ключик, и птица начинает петь. Песней она объявляет будущую судьбу человека. Ни один не может ей противиться, ибо Оракулы провидят все. Кто бы ни пытался обмануть песню механической птицы — ни у кого не вышло.

Но они ждут. Ждет девочка-пряха, ждет мальчик-служка. А вдруг! Вдруг птица принесет им другую судьбу, не ту, что предназначена самим течением жизни. И пряха выйдет замуж за богатого купца, а служка пойдет на войну и вернется с нее всеобщим героем.

Они ждут… Я давно не жду ничего. Моя судьба известна и прописана еще до моего рождения. Я — сын царя. И стану царем после моего отца. Так предначертано. Это жизнь. Какой Оракул может это изменить?

И вот я просыпаюсь утром от тихого стука в дверь. Я выхожу на балкон и — как каждый день до этого — смотрю на море. Наверное, у моря тоже есть свое предначертание. Интересно, может ли оно его изменить? Может ли удержать на волнах корабль, если высшие силы приказали его утопить? Может ли открыть свои подводные сокровища, если боги сокрыли их? Может ли оно разрешить одному мальчику подружиться с собой, если… если мальчик очень хочет подружиться с ним?

Не многого ли хочет этот мальчик?

Я совершаю омовение, одеваюсь и спускаюсь вниз. Посланец уже там. В его руках птица, поблескивающая бронзой. Мой отец, моя мать, придворные — все здесь. Еще бы, великий день. Но почему мать бледна так, что не могут скрыть даже щедро нанесенные румяна?

Я киваю. Ключ поворачивается, и птица открывает крошечный клювик.

«Нет предназначения выше, чем править народами мира… — поет она. Придворные с умилением внимают. — Но когда зовет море, кто устоит перед его зовом? Плыви, рожденный моряком. Старые корабли и новые гавани — вот твоя жизнь отныне и до смерти».

Птица умолкает. Теперь бледнеет отец, а мать падает в обморок. «Не может быть! Он мой единственный сын! — в нарастающем гневе восклицает царь, и придворные валятся ниц. — Такое может быть, только если…» Царь смотрит на мать. Та пришла в себя.

«Он… он был моряком, — она, распластавшись, лежит перед отцом. — Помнишь, я отдыхала на побережье, в доме родителей. Тогда это и случилось. Он — его сын».

Я хочу спасти свою мать. Я знаю, что ей грозит. И я попробую. Хотя теперь я никто.

Но, мама, не волнуйся за меня. Я ничего не ждал, а сейчас я счастлив. Ведь моя судьба — не быть царем. Боги свидетели — я всегда мечтал о свободе. О море. И, мама, я заберу тебя с собой.

Кошки лета

— Привет, кот, — сказала я, открывая глаза. — Ну что, сегодня?

Полосатый кот сидел на подоконнике, спиной ко мне, и лишь шевельнул ухом, мол, я тебя слышу, ага. Я осторожно приподнялась на кровати. Вроде голова на месте и стены не спешат пуститься в пляс. Что ж, видимо, не сегодня.

Вы спросите, чего это я в свои шестьдесят четыре уже о смерти и дверях думаю? А сосуды, знаете ли, такая вещь: сейчас ты живчик, бодро дочитываешь книжку и прыгаешь с авоськой (боже, какие я слова помню!) до магазина, а потом раз и здороваешься со своим вторым инсультом. Так что — думаю. И кот у меня есть.

У нас почти каждый старик держит кошку или собаку. Все знают, что когда наступает «осень жизни», то в час смерти хозяина, даже если это произошло далеко от дома, кот или пес могут открыть ему дверь. И тогда ты попадешь в лето. В тот летний день твоего детства, когда трава была самой зеленой, а небо самым голубым, когда полуденный зной лениво тек над широким лугом и воздух звенел, натянутый тоньше струны. Когда под ногами стрекотали кузнечики, а над головой с жужжанием проносились блестящие жуки, когда с пальца взлетала божья коровка, чтобы принести нам хлеба, и где-то высоко со звонким «тр-р» играли в салки ласточки. Когда ветер с реки и рисунок на песке… Там ты и будешь жить, молодой, веселый, с теми, кого любил или полюбишь еще. Ведь они всегда там, в твоем лете.

Но не все животные умеют открывать дверь, лишь некоторые. Из тех, что ходят между мирами. Только вот не отличить их друг от друга по внешнему виду никак. Поэтому у нас так много бабок-кошатниц с двадцатью «хвостами» в однушке. Вдруг хоть один да сработает! А если не сработает… говорят, просто уходишь в забвение. Тихо, спокойно… спишь.

За размышлениями я не заметила, как сделала себе гренки и выпила кофе. И впрямь надо бы в магазин, сливки совсем закончились. Я вздохнула, не без удовольствия покряхтела и, собравшись, вышла на лестничную площадку. Там оно и случилось.

Стены провернулись разок-другой, в глазах стало темно, а в голове больно. Кажется, я плюхнулась на пол, с той самой авоськой в руке.

Немеющие пальцы задел полосатый хвост. Как? Я ж его в квартире заперла. Ох, нет, дверь-то отворена. В последний год совсем рассеянная стала.

Взглянула в желто-зеленые кошачьи глаза. А вдруг? Но нет, самые обычные глаза. Ошиблась я с котом, ошиблась. Ну что ж, значит, вот сейчас и помру.

Кажется, так я и сделала.

— Сегодня, кот? — спросила я, открывая глаза.

— Да, — ответил кот. — Посмотри, дверь-то отворена.

Из-за двери тянуло легким ветром с реки.

Те, кто за пеленой

Девушка Марина умирает, глядя на морские волны.

Она пока здесь. Стоит на краю, босыми пальцами сгребая камушки под ногами. Свежий утренний ветер треплет темные волосы, они прядками мечутся перед глазами. Шепчет что-то лениво-сонное рябь прозрачных волн. Девушка Марина еще здесь, но она уже умирает. И я не могу этому помешать.

Она смотрит вниз. В глазах — рассветное солнце. Перед ней только край высокого берега. Она шагает вперед.

Я кричу, я бьюсь в мягко пружинящую стену, но стена не пропускает меня. Как всегда. Девушка Марина уходит туда, куда неделю назад — нелепая случайность, авария — ушла почти вся ее семья. Мне до нее уже не дозваться.

Я сижу, опустив глаза. Не смог, не справился. Не спас. Никогда до этого не работал с женщинами.

С женщинами сложно. Они не такие. Мужчина может отвлечься, сосредоточиться на деле и не думать. Отключиться. На это время боль уходит, ее будто нет для него. А когда возвращается, она уже иная. Чуть меньше, чуть слабее. Женщина помнит всегда. Она пишет свой диссер, развешивает на балконе белье, читает лекцию об исторической лингвистике, утирает ребенку раскровяненный нос, выжимает под сотню на мотике, ныряет с головой в рискованный бизнес-план, смотрит в звездное небо, сидя на остывающем песке пляжа — и помнит. Всегда. Ее боль здесь. Ее слёзы в одном вздохе от глаз. Тоску не унять. Не объяснить.

А мы умеем утешать. Для этого, наверное, и созданы. Мы чувствуем беду, приходим и помогаем. Мы рядом с людьми, но они нас не замечают. Нет, мы не ангелы и не эльфы, шепчущие на ухо слова ободрения. Кто мы? Люди. Но за тонкой пленкой, отделяющей нас от остального мира. Тени? Образы? Не знаю. Однажды я очнулся здесь, где бы ни было это «здесь», осознал себя, увидел свое текучее, меняющееся тело, вспомнил (вспомнил ли?) что-то из прежней (а была ли она?) жизни, удивился, испугался, смирился. А потом встретил других таких же. Иногда мы с ними были вместе, иногда в нашем кругу появлялся кто-то новенький, иногда кто-то исчезал без следа. Они стали моими наставниками, помогли найти смысл в моем странном существовании, научили спасать от непоправимого. Спасать людей. Потому что нет иной цели, нет иного высшего смысла. Лишь жизнь. Жизнь не должна умирать. И мы — кем-то назначенные — за этим следим.

Мы можем быть мужчинами, женщинами, детьми. Кем угодно — ради вас. Мы — голоса в вашей голове. Мы говорим вам, что жить это не так уж плохо. Уж точно лучше, чем быть за пеленой.

Я вижу столик в летнем кафе. За столиком — женщина. Я смотрю на нее и понимаю — следующая. Примет ли она таблетки, спрятанные в сумочке, ляжет ли в теплую ванну с бритвой в руке, пойдет ли на тот самый мыс у моря, вслед за девушкой Мариной — но она готова. Я вздрагиваю. «Только не женщина», — шепчу я. Оглядываюсь — может, кто-то из других рядом? Нет, никого. Я иду к ней.

Она крутит пальцем завиток рыжеватых волос, разговаривает с кружкой. «Понимаешь, — говорит она, — я его люблю, так получилось. Он женился, так получилось». Я сажусь рядом, кладу руку на ее ладонь. Она меня не видит, но сейчас я — она. Две тридцатисемилетние женщины сидят друг напротив друга и смотрят куда-то вглубь себя. Неожиданно понимаю — снова не смогу. Как тогда. Мне нечего ей сказать. «Все будет хорошо», «Ты еще встретишь кого-нибудь»? Ха-ха.

Теперь я — ее дочь. Обнимаю ее. «Живи ради меня». Нет, не то! Она любит меня-дочь, но сейчас тот самый хрупкий момент, когда нет ничего, кроме боли. Боль огромна, она везде, внутри, вокруг — нет места, где бы ее не было. Боль — черная дыра. Сейчас в эту дыру уходит вся ее жизнь, радость, воздух…

Она обводит пальцем край своей кружки, вдыхает прилетевший с побережья горьковато-свежий запах соленой воды и йода, встает и уходит. Мыс. Все-таки мыс.

Я бегу за ней, хватаю за руки, падаю на колени. Она стоит на краю, смотрит на заходящее солнце. Я вижу ее. Вижу. В этом моем странном состоянии, я могу видеть человека таким, какой он есть. Я вижу — и хочу стать для нее не сестрой, не дочерью.

Она не слабая, она не будет цепляться за кого-либо всю жизнь. Просто сейчас ей нужно помочь. И просто я… хочу быть с ней?

Она делает шаг. «Нет! Только не ты!» Я ору и… разрываю эту вечную пелену перед собой. Хватаю женщину за плечи. «Нет! — говорю я твердо. — Жди меня. Я приду».

Покачнувшись, она останавливается, резко отдергивает ногу от края.

У меня кружится голова, я проваливаюсь в темноту. Когда открываю глаза, я в больничной палате. Через два часа профессор медицины стоит над моей кроватью и качает головой: «Удивительный случай. Два года в коме, и надо же — полное исцеление».

Полное? Я еле могу пошевелиться. Но мне надо.

Я помню морской бриз и помню свое обещание.

Моя милая девочка

Вообще-то я взял ее не из жалости, она мне, правда, понравилась. И пусть остальные язвят. Может, у меня извращенный вкус, но ведь хорошенькая же! И по хозяйству справно все делает. Ну, подумаешь, с готовкой не заладилось, так многие бабы этим не блистают. Зато у нее кожа такая нежная и глазки чудные, хоть и непривычно большие.

— Мося!

Вот, зовет меня. Завтрак, наверное, готов.

***

Людина накрыла на стол, поставила миску, положила ложку. Как же трудно готовить для привередливого мужа. Капусту он не ест (даже брокколи), кашами брезгует, лапшу не уважает, разве только картошку... А так — все мясо, мясо ему подавай. Одно слово — мужчина. И с варкой-жаркой проблемы. Уж как она старается, а все равно ему не нравится. Он хороший, конечно, виду не подает, но видно же, как после Людиночкиного завтрака к соседке Тинке забежит да у нее наестся от пуза.

По первости Людина волновалась, думала, никак у Моси шашни с этой разбитной девахой. Но нет. Подглядела пару раз — вроде только кушает, остального ни-ни, хотя Тинка, зараза, Мосиным выбором недовольна, нет-нет да и намекнет, что не на той он женился. А что значит, не на той?! Очень даже на той. Она здесь самая красивая, что бы в поселке не говорили. А готовка... освоим и это когда-нибудь.

Женщина поправила хвост — мужу хвост нравился, говорил, что так она хоть на других баб похожа, пусть этот хвостик и не совсем там, где надо, — и крикнула Мосю. За стол, мол, пора.

Тот появился незамедлительно, как всегда улыбающийся, сел за стол. Посмотрел на миску грустновато, но половину съел, даже поблагодарил. «Любит он меня все-таки», — умилилась Людина. Ну и что, что опять насвинячил. С ложкой у него проблемы — разбрызгивает. Ничего, уберу, чай не впервой.

— Ты на работу? — спросила женщина, подавая мужу инструменты.

— Да, дорогая.

Мося принял от жены пояс с кучей прикрепленных к нему нужных вещей. Людина с гордостью полюбовалась на мускулистую фигуру любимого, перетянутую кожаным ремнем. Это она придумала все инструменты на поясе разместить — тут тебе и мешочек для сыпучего, и кольцо для длинных предметов и еще всякое. А то все же в руках таскал, неудобно!

***

Я вышел из дома немного голодный. Да не страшно, по ходу дела поем. Сегодня вроде работенка не пыльная будет. Не, у нас бывает иногда неспокойно, но вообще лесникам в наших краях вольготно, не то что дальним соседям, есть время и на перекус.

К Тинке не пойду больше, она меня против Людиночки моей настраивает. А я ее не брошу. Сами посудите, как я ее могу бросить? Нашел в лесу, перепуганную, плачущую. Да она и меня испугалась, лишь увидела. Заблудилась, сразу ясно. И не местная. Лопочет что-то на непонятном языке, руками закрывается, мол, не бей, дяденька. А как ее такую ударишь? Худая, как щепка, глазищи огромные, хвост этот странный, сама дрожит… Ну да, обязан я с нарушителями расправляться, так это с мужиками, не с бабой же воевать.

Привел ее домой, то есть принес, если уж точно — она в обморок хлопнулась, едва я к ней подошел. Потом ничего, отошла. Глазищами хлопает, боится. Пришлось накормить ее, напоить. Не всю нашу еду она ест, но кое-что наскреб по сусекам, когда в жестах ее разобрался.

После хочешь не хочешь, а своим, поселковым, надо показать. Старосте уж обязательно. Ворчали они, конечно, не приняли по началу. Да я за нее поручился. Поскрипели зубами, разрешили.

А там она, глядь, и по-нашему быстро научилась говорить. Скоро ее понимать все стали. Ну я и женился. Говорю ж, приглянулась она мне. Она-то робела, над предложением моим думала долго, но согласилась-таки.

Я почесал лохматый бок. Так, пора вепря завалить, что-то жрать охота!

Нет, не жалею я, что женился. Ну да, она мясо все время сварить норовит, хоть я сырым люблю. Ну, мехом не покрыта, так это что. Может, поживет с нами и шерстью обрастет, и готовить научится. Что поделать, не орк она, чужая… моя милая девочка.

***

Люда Светлова вновь поправила хвостик на голове, выглянула в окошко, затянутое бычьим пузырем, нет, не разглядеть ничего. Придется на улицу выходить, мужа смотреть. Не идет ли он, ее хвостатенький? Нет, не видно пока.

Ах, как же она его любит. Ведь если б не он, пропадать ей в том лесу, куда ее забросило из родного Архангельска. А все друг ее, физик недоделанный — путешествие в иные миры, путешествие в иные миры… Он-то не полез в эту воронку, а она оступилась, не удержалась и вот…

А тут и имя ей переделали, и сырятину есть заставляют. Впрочем, и здесь жить можно. Был бы мужчина любимый рядом.

Свободен

Я вынуждена быть жестокой. Мое сердце рвется на части, растянутое на дыбе. Душа исцарапана и изорвана внутренним зверем. Мысли бьются зашуганными птицами. Но я вынуждена.

— Уходи. Я тебя отпускаю!

Ты смотришь на меня испуганными глазами. Ты не понимаешь, что происходит. Столько времени мы вместе, столько раз твое сердце билось возле моего. Столько раз я обнимала и баюкала тебя, когда ты чувствовал себя плохо. Столько раз мы были рядом: работали, возились, играли и просто валялись на солнышке во дворе. Столько раз мы смотрели друг на друга и понимали с полувзгляда.

Столько раз… А теперь я тебя прогоняю.

Я должна. Я обязана.

Я не имею права больше держать тебя в клетке. Не в настоящей, нет. Разве я посмела бы сажать тебя в клетку? Мы живем в моем доме на равных, ты ничем не связан, не ограничен. Я всегда тебе доверяла, а ты всегда доверял мне. Но все равно это клетка.

Ты другой. Ты не принадлежишь мне. Ты должен уйти. Ты еще этого не понимаешь, но ты должен. Как и я должна, должна тебя отпустить.

И я отпускаю. Но ты не уходишь. Стоишь в углу, и в твоих глазах непонимание и мольба. Что это? Почему так? Ты меня разлюбила? Я тебе больше не нужен?

Да что ты! Конечно, не разлюбила! Конечно, нужен! Но ты должен уйти. Так надо, понимаешь? Ты не можешь вечно оставаться возле меня. Тебе нужно расти, развиваться. Тебе нужно стать тем, кем ты должен стать. А если я буду рядом, так не получится. И в какой-то момент ты станешь терзаться двойственностью своей натуры. Одна часть будет звать тебя на свободу, другая — тянуть в дом. Ты постепенно будешь сходить с ума. И однажды совершишь непоправимое, ты убьешь меня. Не потому что захочешь, нет! Просто на миг вырвется из под контроля твоя сущность, твой глубинный зов.

Ты создан не для меня, не для этого дома. Твое предназначение не здесь. И я вынуждена быть жестокой, чтобы ты ушел.

Я люблю тебя, но ты не мой.

Вот ты делаешь робкий шаг. Еще один. Ты оглядываешься. Все еще не веришь, что я так могу поступить с тобой. Не могу. Я должна. Я просто должна.

Уходи. Уходи, мой хороший. Я дала тебе все, что могла. Научила тебя всему, что может тебе пригодиться. Теперь ты сам, один.

И пусть у тебя все получится!

— Эй, Ивонна! Ну как?

Женщина залезла в кабину джипа.

— Он уходит. Уже в саванне. Поехали.

Мужчина вынырнул из недр машины, вгляделся вдаль. Среди высокой серо-желтой травы мелькнуло гибкое пятнистое тело.

Леопард уходил на свободу.

Дыхание света

Последний мазок лег на холст легко и уверенно, словно здесь и был. Я бросила кисть в банку с растворителем, вытерла руки и отступила назад.

Картина. Рубиновые пятна — сарафаны девушек, бегущих к морю, насыщенная лазурь и опалово-белесые перья — полуденное южное небо, сапфировые штрихи и капли цвета индиго — лениво набегающие волны. Игра света и тени. Концентрированные, взрывающие сознание цвета. «Ни с чем не сравнимый и несравненный стиль Елизаветы Арбент…» Мой стиль.

Я подошла к влажной от масла картине. Макетный нож был не очень острый, но для моих целей годился. Двумя взмахами крест-накрест я разрезала полотно. Новенький холст поникшими крыльями обвис на деревянной раме.

Всё. Конец. Заголовки газет… «Яркая звезда на небосклоне современного импрессионизма закатилась», «Последняя картина Малиновой Лиз», «Клод Моне может спать спокойно».

Это действительно всё. Я больше не умею писать. Я не могу нарисовать даже школярский натюрморт, не говоря обо всем остальном. Я потеряла свой свет.

Он дышал, он двигался в моих картинах. Он заставлял неискушенную и искушенную публику глотать застрявшие в гортани слова, в немом упоении замирать перед полотном. Неотрывно следить за дрожанием крыла тонконогой бабочки, падением капли с переполненного влагой изумрудного листа, вздохом женщины, посланным вдогонку белой черточке паруса.

Это была я. Это был мой свет. Это были мои картины. А теперь ничего нет. Все исчезло.

Я сделала несколько шагов назад, опустилась в плетеное кресло. Пятна солнца — теплые кусочки шали легли за плечи. Потянулась за сигаретами, закурила.

Что-то неудобно ткнулось в спину. Мобильник. Уже набирая номер и слушая длинные гудки, я поняла, кому звоню. Мария… Машка… Пусть так. Давно пора было рассказать ей.

Телефон заговорил.

— Алло…

— Маш, привет, это я.

Пару секунд в трубке раздавалось лишь невнятное сопение.

— Лиз?

— Она самая. Как дела?

— Э-э… нормально… наверное… Хорошо, что ты позвонила. Я собиралась, но все как-то не получалось.

— Да, я тоже собиралась.

Я выпустила изо рта струйку дыма. Семь месяцев молчания, семь месяцев отчуждения, семь месяцев погружения в себя. Но я рада слышать ее голос. И совершенно не хочется сейчас разговаривать о погоде и прочих трафаретках.

Но все-таки мы о них поговорили. Нельзя не общаться с человеком, а потом позвонить и вывалить на него миникатастрофу. Лишь когда я поняла, что больше не нахожусь на грани срыва в истерику, произнесла:

— Маш, со мной кое-что произошло. Я тебе сейчас расскажу, только сделай одолжение, не впадай в каталептическое состояние. Мне нужно с тобой посоветоваться.

Мария молчала, ждала. Умница.

— Это случилось. То, чего я боялась. Чего мы все боялись. Как всегда и бывает. Маш… мой свет ушел. Совсем. Я больше ничего не могу создать. Все, что пишу — сплошное дерьмо. Я потеряла свет. Это правда.

В трубке послышался не то стон, не то всхлип. Интересно, это мобильник хрипит или Машка приняла так близко к сердцу?

— Лиз…

Ее песочный, осипший голос заставил меня вздрогнуть. Я отложила сигарету, спина, до того согнутая вопросительным знаком, выпрямилась сама собой.

— Я, — всхлип, — я ведь не пою… Уже полгода. То есть пою, но… ничего нет. Понимаешь, вообще ничего. Я не знала, что ты тоже. А еще Володька… он мне звонил. Он…

Чего мне сейчас не хотелось, так это чьих-то блажных рыданий. Не стальная ведь, могу не выдержать.

— Так, Маш, спокойно. Вовчик тебе звонил, и что? Он тоже? Я правильно понимаю?

— Правильно.

— А Мирослав?

— Он не звонил, не знаю. И я ему не звонила. Лиз… что с нами происходит?

Я вздохнула, снова взялась за сигарету.

— Понятия не имею, Маш. Надо встречаться. И чем скорее, тем лучше, хватит прятаться по углам. Завтра, часов в одиннадцать, в нашей кафешке. Идет?

— Идет, — Машка шумно втянула в себя воздух, нос жалобно хлюпнул.

— Тогда я звоню остальным.

Золотые росчерки лучей делили столик на четыре неравные части. Небольшой навес уличного кафе не спасал от яркого майского солнца. Мы сидели на пленэре. Двое: я и Мария.

Машка теребила бумажную салфетку, выстукивала ложечкой арию Тореадора, нервно отхлебывала из тонкой пиалы земляничный чай со сливками. Я смотрела на нее, сто лет знакомую, двести лет близкую, и вспоминала, как все начиналось…

Хрупкая девушка с волосами цвета мокрой соломы; канареечное платье и нелепые накладные плечи. Робко переминаясь, стоит на пороге Гнесинского музыкального училища. «Я не поступлю. Ох, я не поступлю… Приехала, как дура, и не поступлю». Рядом невзрачная русоволосая девчонка с мольбертом под мышкой и новыми красками в полиэтиленовом пакете. «Все будет хорошо, вот увидишь. Я же слышала, как ты поешь!» Забавный пухлячок встревает в разговор: «Не дрейфь, старушка! Ты будущая звезда эстрады!» «Почему только эстрады? — возмущается девушка. — Я потом на джазовое пойду». Все хохочут. «Поступишь ты. Ничего не бойся, — ласково произносит долговязый нескладный парень. — Феноменально красиво сейчас распевалась».

Вокруг них много народа, да и сами они впервые видят друг друга. Один пришел поддержать подругу-абитуриентку, другая проходила мимо и из любопытства вклинилась в студенческую тусовку, третий просто назначил здесь встречу, не подозревая, что как раз сегодня начинается прослушивание и весь двор будет забит сопранами, баритонами, кларнетами и скрипками, четвертая — единственная, кто попал сюда по прямому назначению. Но теперь эти четверо уже не принадлежат толпе. У них свой круг, и никто даже не заметил, как это получилось. Им по пятнадцать, они стоят, болтают, забыв о встречах, подругах и даже поступлении, и превращаются в блистательную четверку, о которой через восемь лет заговорят в городе, а еще через два года — по всей стране.

— Здорово, старушки! Как жизнь молодая?

Володька. Пролетел ураганом, чмокнул меня в щеку, Машку в нос. Плюхнулся на стул.

— Лизетта, какая блузочка! Пикассо лично расписывал? Безумно идет к твоим восхитительным очам. Мария! А ты у нас нынче платиновая блондинка? Поздравляю, ты снова в моем вкусе. Ну что, девочки, мы вместе? Обиды забыты, скелеты вытащены из гардеробов, обмыты и похоронены?

Я рассмеялась. Если кто из нашей компании совершенно не изменился, так это он. Все те же средней потертости джинсы, клетчатая рубашка навыпуск и чувство юмора, которое не покинет его даже в Сахаре в компании берберских львов.

— Нет, Вовчик, обмениваться скелетами мы будем прямо сейчас, для того и собрались. Но без Славки не начнем, так что заказывай свой эспрессо и поддержи беседу о метеорологических сводках.

— Лиз, красавица, ты еще помнишь, что мне нравится эспрессо? Она никогда ничего не забывает, а, Машка? За то я ее и люблю.

Мария заерзала на стуле, отхлебнула из пиалы.

— Не дури голову, Володь. Никого ты не любишь, кроме себя.

— Маш…

— Ничего, Лизетта, не вступайся. Я не гордый, переживу.

Володька откинулся на спинку стула, подозвав официанта, сделал заказ.

Мы болтали о каких-то пустяках, обсуждали новости и мыли кости нашим общим знакомым. Оказалось, это не так уж сложно — смотреть друг другу в глаза после того, что произошло. Интересно, почему? Потому, что прошло время, и память безжалостно выкинула подробности — колкости и гадости, которые мы наговорили? Потому что утих гнев? Произошел перелом? Переоценка ценностей? Или потому, что мы так хотели снова быть вместе? Потому что не смогли друг без друга жить?

За Володькиной спиной неслышно возник Славка.

— Привет!

— Ага, а вот и наш апологет, — радостно констатировал Вовчик. — Добро пожаловать.

Мирослав пожал протянутые руки и занял последний, четвертый стул.

И вот он был честен и прям. Как всегда.

— Ребят, как же я по вам соскучился, — вздохнул Славка, оглядывая нас троих.

Вовчик, собиравшийся было высказать очередную бравурную сентенцию, вдруг заткнулся, опустил глаза. Рядом неожиданно громко всхлипнула Машка.

— А я тоже, я так рада всех видеть, — шепнула она. — Полгода ведь…

Две теплых прозрачных капли стекли с ее носа и булькнули в земляничный чай. Я полезла в сумку за сигаретами.

— Э-э, солнышко, не плачь, — Володька погладил сжатый Машкин кулачок. — Мы же собрались… смотри, наплевали на все обиды и собрались. И это здорово.

Он принял от официанта кофе, бросил туда три кусочка коричневого сахара и достал слегка помятую пачку «Davidoff».

— Ну что, обойдемся без долгого вступления? — спросила я, уже понимая, что кроме меня начать предстоящий разговор некому.

Машка кивнула, Володька выпустил вверх одно за другим три аккуратных колечка. Славка, отвлекшись на секунду заказать себе эрл грей с лимоном, взглядом дал понять, чтобы я говорила.

Мой капучино в чашке давно остыл. Маленький глоток показался ледяным.

— Думаю, основное я уже сказала по телефону. Могу только повторить. В общем, вчера убедилась, что разучилась рисовать. Нет, я по-прежнему все умею: брать рискованный ракурс, пользоваться раздельными мазками, создавать рефлекс, мои любимые отцветы неба. Но света на холсте больше нет. Я пишу как старательный подмастерье, хорошо, грамотно и… бездушно.

За столиком воцарилась тянущая тишина. В глаза опять никто друг другу не смотрел, будто все разом потеряли что-то очень ценное и теперь пытались найти это ценное под столом. Впрочем, почти так оно и было, потеряли.

Тяжелый разговор, но нужный. Потому что нет больше сил держать все в себе, и у ребят — украдкой обвожу их взглядом — тоже.

— Я понимаю, — наконец прошелестела рядом Машка. — У меня так же. Беру чистейшие ноты, добавляю роскошных обертонов, а выходит тускло, мерзопакостно. Сначала заметила сама, через месяц — концертмейстер, теперь… теперь я вообще не могу петь, потому что слышат все.

Володька бросил окурок в пепельницу. Качнулся на стуле, хмыкнул.

— И меня запишите. Ваяю полную хрень. «Время сетовать» — Лиз, ты читала начало, помнишь? — сдал, звоню издателю. Он мне: «Володь, ты в запое это писал? Иди, отдохни, отоспись и выдай что-нибудь приличное, в твоем стиле». Может, и правда надраться в сосиску? Мысль пойдет.

— Так пробовал уже наверняка, — мрачно буркнула Машка.

— Пробовал — не идет. Смотрю в экран, выключаю комп, иду спать. Просыпаюсь, включаю, смотрю в экран, выключаю. И так три месяца. А думал, чего проще — работай, Нео, вдохновения не существует. Ну написал, ну переломилось. И что? Сушняк. Каждое слово в отдельности — бриллиант, мастерпис, а вместе — сборник дешевых анекдотов.

Он зажег следующую сигарету (Машка поморщилась), не глядя на Славика, бросил:

— Ты у нас единственный по этой части, давай, как-нибудь объясни, что происходит?

Я взглянула на Славку. Причудливая серебристая бледность медленно заливала его лицо.

Он всегда был самым странным из нас. Когда Мария поступала в Гнесинку, я — в художку, а Володя в полиграф, Славка сдавал экзамены в Московскую духовную семинарию — в то время уникальное заведение. Затем последовали заочные библейские курсы и что-то еще. А потом он стал известным. Как все из нашей четверки. Журналисты называли его апологетом, иногда апостолом, но для нас он остался Славкой… Славкой, подарившим свет.

Это произошло как-то незаметно, само собой. Каждый из нас жил своей жизнью, учился, работал. Каждый из нас шел к своей тайной мечте. Каждый из нас хотел стать великим, единственным, лучшим в своем деле. Каждый из нас верил только в себя и еще... в дружбу. В дружбу, которая связала нас крепче смерти. Но все мы смотрели на Славика и видели в нем то, чего не хватало троим из нас. Тот самый необъяснимый свет.

Мирослав действительно был другим, не таким, как я, или Машка, или Вовка, или любой из наших знакомых. Не таким, как все. Спустя какое-то время «не такими» стали и мы. Отразилось ли в нас Славкино сияние или мы приобрели собственное, но это время было самым чудесным. Правда.

А потом... не знаю, что случилось. Мы просто жили, и эта жизнь выживала из нас свет. Он еще держался, он не позволял рассыпаться самому дорогому, что мы имели. До поры.

Мы трое смотрели на Славку, молчали и ждали. Чего? Очередного увещевания? Молитвы? Чуда? Только одно желание ныло в опустевшем сердце — вернуть утерянное дыхание света.

— Это началось семь месяцев назад, я прав? — голосом глухим, словно шум дальнего дождя, спросил он. — В тот день, когда мы все поссорились?

Я оглянулась на Марию, Володьку.

— Да.

— Из-за чего мы тогда переругались? — недоуменно покачала головой Машка. — Глупо вышло.

Да, глупо. Память упорно не желала возвращаться в тот день, но ее забывчивым прихотям и так были подарены семь месяцев. Хватит.

Мирослав отставил в сторону чашку, опустил лоб на скрещенные руки. Бледность проступила еще сильнее.

— Простите меня, это я виноват, — прошептал он.

— Что?!

От удивления Вовчик выронил из пальцев сигарету, уже не стал поднимать, раздавил тлеющий кончик.

— Я слишком хорошо помню, из-за чего мы поссорились, — прошептал Мирослав. — Из-за моего «везденоссующего Бога». Так вы его назвали? Неважно. Тогда все и случилось.

Да, я тоже помнила. И Вовка, и Мария. Дурацкий день, дурацкая ссора. Но закономерная. Мы шли к ней долгие годы, и пришли: первое по-настоящему страшное непонимание, по-настоящему убийственное противостояние.

Я нашла в себе силы не отвести взгляда, но Мирослав не отнимал рук от лица.

— Я решил, что больше не потревожу никого из вас, — сказал он. — Что никогда не произнесу ни слова о своих делах. Я был уверен, это правильно. Решил, что все кончено. Если за двадцать лет я не смог показать вам настоящий свет, а не его отголоски, то и в следующие двадцать ничего не изменится. И я оставил вас. Перестал молиться, перестал верить в вас. Верить в нас. В нас четверых. А теперь… тоже потерял свой свет.

Лучи солнца, пробравшиеся под навес, скрылись за широким пером облака.

— Ты не мог лишиться света. Только не ты, — пробормотала Машка. — Потому что, если и ты тоже, тогда всё, конец. Мы же не можем без тебя, вообще ни без кого не можем, мы же четверка…

Мирослав поднял глаза — и я обожглась о его взгляд, будто об язык пламени.

— Каждый несет в себе дыхание Бога. Каждому Он дает свой свет. Каждый может принять или отвергнуть Его дар. Моим даром были не слово, не песня, не цвет. Моим даром была любовь к вам. Но я сам этого не знал до вчерашнего дня. Я думал о великом Свете и забыл свет малый. Когда позвонила Лиз, все встало на свои места, точнее, все рухнуло. После той ссоры свет потерял свою силу, и я не знаю, как его восстановить. Простите меня.

Во рту появился привкус крови. Я с удивлением обнаружила, что нещадно искусала себе губу. Машка сидела, опустив нос к полу, Вовчик ковырял кофейной ложкой потушенный окурок.

Наверное, то, о чем мы сейчас говорили, это бред. Бред для любого, кто мог нас слышать. Для любого непосвященного. Для любого, кто никогда не дышал полной грудью и не пробовал писать, петь, творить и любить с сиянием в сердце.

Но мы-то понимали. И не имели оправдания. Потому что однажды коснулись света и ощутили на себе его вздох. Но не сохранили… Случившееся теперь было просто следствием, и Мирослав здесь совершенно ни при чем.

Он потерял даже больше всех нас.

Я отодвинула стул, встала. Зеленые глаза смотрели на меня устало и печально. Я положила руки Славке на плечи, заглянула в самую глубину зрачков.

— Нет, Слав. Ты веришь в нас, раз пришел сегодня. Машка права, твой свет всегда с тобой. И мы будем ждать. Как ждали тогда, двадцать лет назад. Может быть, он вернется. И может быть, на этот раз мы не ограничимся лишь его легким дыханием.

Четыре золотистых луча прорезали бледно-молочное облако и упали на наш столик. Я глубоко вздохнула.

Хэппи-энд

Дисклеймер: 1. это нуарный трэш; рассказ был написан в 2011 году на фантлабовский конкурс. Разумеется, тогда я не знала про коронавирусную эпидемию; 2. автор не симпатизирует ГГ.

И тогда она решила всех убить. В этот самый момент. Когда поняла, что умрет.

С мороженым было проще. Джек предлагал сыграть в «кто быстрее», и все принимались поглощать куски сладкого льда, давясь, роняя капли на асфальт и выдыхая холодный пар. Только Марта сидела в сторонке и не торопясь лизала верхушку. Она делала вид, что играет, но не играла. Она хотела быть последней. Через пять минут у всех кончится мороженое, а у нее останется. У нее одной. И все посмотрят на нее: у них нет, а у нее есть.

Последнее мороженое в кругу друзей, последний бросок в баскетбольное кольцо, последнее слово в споре. Она всегда остается последняя… и выигрывает.

В третью пятницу января Марта поняла, что умрет. Ей было пять. Она стояла рядом с матерью на похоронах бабушки. Бабушка лежала в гробу желтая и страшная, ее окружали искусственные цветы. Черное и отвратительное — вот, что было вокруг. И Марта поняла, что умрет. Однажды она так же будет лежать в этом глупом гробу, а возле будут стоять люди. Другие люди. Много других людей. Ее не будет, а они будут. Она не станет последней. Она никогда не станет последней.

Тогда она и решила всех убить.

Естественно, она никому не сказала. Марта была умной девочкой.

Она росла, училась в школе, занималась в институте, изучала химию, физику и биологию (особенно вдумчиво), ходила на работу. Она сняла помещение на окраине города, приспособив его под лабораторию. Она делала дело.

Свой первый миллион Марта устранила с помощью мутировавшего штамма гриппа. Это оказалось проще, чем она думала. К несчастью, скоро изобретенная вакцина остановила шествие пандемии. Но Марта не унывала, она уже поняла, что план осуществим, и поехала на Ближний Восток. Арабы почему-то ей нравились меньше остальных. Через три года там вспыхнула эпидемия краснухи. Разумеется, не известной медицине разновидности.

Дальний Восток и Тихоокеанское побережье захлестнула волна землетрясений и цунами. Австралия вымерла от ядовитых газов, невесть как появившихся в атмосфере. Вы же помните, Марта изучала физику. Геофизику в том числе. К тому времени на нее работала целая команда. Что она им сказала, что пообещала, осталось неясным. Они ей поверили. Зря, конечно. Впрочем, они не знали.

После Австралии Марта на некоторое время вернулась в Европу. Нужно было немного отдохнуть.

С Йоханной она познакомилась в уличном кафе Акурейри в день независимости Исландии. Заплаканная женщина с пухлыми щечками, белыми овечьими волосами и курносым носом сидела за соседним столиком и роняла слезы в маленькую чашечку с кофе. Вместо сливок, очевидно.

Марта закурила.

— Жизнь — дерьмо? — спросила она, выпуская дым изо рта.

Женщина подняла глаза. С минуту глядела на Марту.

— Полное.

Марта вынула сигарету, воткнула ее стоймя в горстку пепла.

— Расскажешь?

Йоханна поднялась со стула, взяла свою кофейную чашку и села за столик Марты.

Брошенка, конечно. Любила. Сильно. Думала, что навсегда. Судя по тому, что спустя два года все еще пыталась быть другом, полезным для новой семьи, собиралась стяжать лавры Сонечки Ростовой. Недавно хотела отравиться, но струсила. Сейчас вот ужинает в кафе, плачет, разговаривает с Мартой…

Марта кивнула.

Улетая из Исландии, она забрала с собой Йоханну и запустила процесс в Эйяфьядлайёкудле — отпуск закончился.

Индия и Китай погибли из-за свирепой оспы. Северную Америку трясло. Южная вымирала медленно, но верно — нашествие ядовитых гадов и исчезновение пригодной для питья воды. Противоядий не находилось. Европа держалась, но лишь потому, что еще была нужна.

С каждым днем Марте становилось все скучнее. Йоханна плакала, думала, что это наказание миру за грехи. Про Марту не догадывалась.

С Азией Марта разобралась через пять лет, с Европой еще через три. Америка продержалась чуть дольше. Пришлось перенести лабораторию в Африку. Для Африки настала жаркая пора. Континент завалило песками и СПИДом. Те, кто не умер сразу, вымерли от голода.

Теперь людей почти не осталось, и пришел черед команды Марты. Йоханна наконец-то поняла.

Она вошла в лабораторию, когда там умирал Джек, последний из друзей Марты.

— Зачем? — спросила она.

Марта пожала плечами.

Йоханна сползла по стене, закрылась ладонями.

— Может, это еще не все? Может, кто-то выжил?

Марта покачала головой.

— А… может… может, мы сами, а? Мы же женщины. В лаборатории замороженная сперма, зародыши… Мы сможем, выносим… родятся новые люди.

Марта хмыкнула.

Год прожили вдвоем. Датчики по всему миру говорили о полном отсутствии человека и малом присутствии животных. Через год Йоханна вышла на прогулку и нашла на заднем дворе дома Бомани Акуанго. Он был живой.

Не без трепета она привела конголезца к Марте. Та нахмурилась, но не сказала ни слова. Марта знала, что это закончится и даже знала как.

Йоханна нашла смысл жизни. Снова. Полюбить молчаливого Бомани оказалось очень просто и естественно. Она боялась за него, но Марта безмолвствовала, и Йоханна успокоилась. Так прошли полгода — спокойно и скучно, а затем на планете обнаружился еще один выживший. Девочка-монголка шестнадцати или семнадцати лет, маленькая, страшненькая на лицо. Почему-то в Египте. Марта слетала за ней на своей маленькой «Сесне», привезла в африканский дом. Монголку звали Навчаа. Теперь их стало четверо.

Спустя пять месяцев произошло два события: Йоханна забеременела, а Бомани ушел к Навчаа. Юная пара отделилась от двух женщин, переселившись в отдельный домик в дне пути. Йоханна опять стала много плакать.

В день, когда она покончила с собой, Марта принесла мороженое.

Они давно не ели мороженого, и Марта решила за ним слетать. Когда она вернулась, в ванне лежала Йоханна, мокрая и мертвая.

Марта оставила мороженое на кухне, вытащила Йоханну, положила ее на кафель. Вынула затычку, спустила воду и вымыла ванну с дезсредством. Потом она вырыла могилу под старой акацией и похоронила беловолосую Йоханну. Та была похожа на пухленькую овечку, уснувшую в тени дерева.

Затем Марта проверила смазку своего ружья, вложила в стволы патроны, и пошла в дом к Бомани и Навчаа.

— Ты убил мою подругу, — сказала она мужчине.

Выстрелила в голову.

Девушка испугалась, побежала прочь, крича и умоляя не убивать. Марта прицелилась, нажала на спусковой крючок второй раз. Спина Навчаа стала того цвета, какого пару часов назад была ванная Марты.

Марта вернулась домой, достала из холодильника мороженое и уселась на веранде. Медленно, без улыбки, лизнула верхушку. Африканский вечер нес с собой ароматы амариллисов, монтбреций, гербер и чуточку — дифосгена.

Приключения Мэйвина Мудрого

Этот рассказ — стилизация под кельтское сказание, ирландскую сагу. Поскольку многие не читали раньше ничего подобного, немного расскажу об этом.

Кельтские, в частности, ирландские сказания — часть древней традиции, хранителями которой были друиды, филиды (поэты) и, впоследствии, монахи. Устная традиция превратилась в письменную именно благодаря трудам монахов после крещения Ирландии в V веке — они записали и обработали сказания, которые дошли до нас.

Сказаниям свойственно отражение особенностей кельтской души. Они проникнуты глубоким идеализмом, определенной «матриархальностью», уважением к храбрости и некоторой наивностью по отношению к окружающему миру. Одной из наиболее распространенных тем является встреча с женщиной из Иного Мира. Внешними признаками принадлежности к этому миру служат, например, предметы из светлой бронзы (обувь, лодка) или белая лошадь.

Ирландская сага по языку неприхотлива, проста, иногда «темна» и грубовата. Но встречаются, например, пространные описания одежды и внешности героев и точное географическое указание мест, где происходили те или иные события.

Исходя из этого, трудно было отделить стиль ирландского сказания от самой Ирландии, от ее традиции, от ее культуры и мифологии. Поэтому все события рассказа происходят именно там, в древнем Эрине. Отчасти использована классическая кельтская мифология, отчасти взяты новые, нетрадиционные мотивы.

В общем, вот вам очень странное (но, слава Мананнану, короткое) фэнтези. :)

О том, что со мной произошло, я прочитал в «Книге Рыжей Коровы» — переводе манускрипта седьмого века. И не удивился этому. Хотя нет, удивился, конечно. Но все же чего-то подобного я ожидал. Поэтому не стал писать историю сам, как собирался, а просто взял в библиотеке текст, отсканил и выложил на своем сайте. Просто так. Как древнюю ирландскую сагу. Ведь никто не знает, что в ней написано обо мне.

Вот она, во всей своей ирландской простоте.

Повесть о Мэйвине, вышедшем из сида, женщине из Страны Юности и великом копье Луга рассказана здесь.

Когда Мэйвин вышел из холма, он не знал, что это фея-сида привела его. Но он не испугался, сразу встал и пошел на север, и увидел женщину в странном одеянии. Женщина была такова. На ней было зеленое платье с заколкой с яркими самоцветами, красный плащ, вытканный золотой нитью, и сандалии из белой бронзы; ожерелье из блистающего золота было на ней; желтые волосы восхитительны, заплетены, голубые глаза на лице; белоснежное, ровное, высокое тело, крепкие бедра и стройные светлые ноги. Прекрасна была эта женщина, вечножеланна и совершенна.

— Откуда пришла ты? — спросил Мэйвин.

Женщина ответила:

— Я пришла из Страны Юности с Равнины Блаженств, где нет ни смерти, ни преступления, а лишь пиры и наслаждение.

— Ты знаешь, как я оказался здесь? — спросил он.

— Да, знаю. Это я позвала тебя, чтобы ты помог мне.

Мэйвин удивился.

— Хорошо, — сказал он, — я помогу тебе, если ты вернешь меня в мой дом.

А он был взят из далекой страны и через холм Народа Сидов приведен на высоты Уснеха, что в благословенном Эрине.

— Я верну тебя, если ты поможешь мне, — сказала женщина.

— Как мне звать тебя? — спросил Мэйвин

— Настоящего имени моего тебе не узнать. Но зови меня Мойной, — отвечала она

— Что мне нужно сделать? — спросил он.

— Слушай. У меня есть противник, который хочет поселиться в моем сиде. И если ему это удастся, я стану вечной странницей и буду скитаться по холмам Эрина. И если только великий Мананнан, король Страны Юности не примет меня в своем доме из белого серебра, то не будет мне ни сна, ни отдыха. Чтобы спасти меня, пойди к Мананнану и попроси у него копье Луга. Им срази моего противника, и я верну тебя домой.

— Я пойду, — ответил Мэйвин.

Женщина открыла ему дорогу и сказала:

— Я кладу на тебя гейс, чтобы ты не ел пищи и не пил воды, пока сам Мананнан не накормит тебя из своего котла и не позволит взять копье Луга.

С этим Мэйвин пошел по указанной дороге. И шел два дня. Он не ел и не пил, так как лежал на нем зарок. На третий день возле высокого холма пал на равнину и лес окрест большой туман. И увидел Мэйвин, что посреди холма стоит дом из белого серебра, крытый крыльями птиц. Рядом был источник, из которого вытекало пять ручьев, в которых резвились пять лососей. Звук же от этих ручьев был нежнее звуков арфы. И подходили люди и пили из этого источника. Но он знал, что пить ему нельзя.

Он вошел в дом. Там внутри сидел могучий воин. Внешность его была такова: на нем было пурпурное одеяние с золотой застежкой, венец из серебра, на поясе его висел меч; стать его сообразна, а лицо красиво и мужественно.

По правую руку от воина стоял котел, и в него был опущен наконечник огромного копья.

Невидимые руки омыли ноги Мэйвина. Они сели за стол, и перед Мэйвином была положена его доля.

— На мне гейс, — сказал он. — Я не буду есть никакой пищи, пока сам Мананнан не накормит меня из своего котла и не даст мне копье Луга, чтобы я мог исполнить обещание, данное женщине из Народа Сидов.

— Мананнан сделает, как ты просишь, если ты пойдешь к пяти ручьям и ответишь на пять вопросов пяти лососей, — ответил воин.

Мэйвин пошел к источнику. Люди, что там были, расступились перед ним. С орешника, что рос над пятью ручьями, упало в воду пять орехов. Первый лосось взял один орех и, вынырнув, положил его к ногам Мэйвина. Раскрыв орех, Мэйвин увидел зеленый лист, на котором было написано: «Нет во всем Эрине, и во всех землях, и в Стране Юности, и на небесах большей вещи, чем эта».

— Это любовь, — ответил Мэйвин.

Тогда подплыл второй лосось со вторым орехом. И в орехе снова лист с надписью: «Крылья, которыми крыт серебряный дом, уносятся ветром и каждый раз их надо класть заново. Почему так?»

Мэйвин сказал:

— Это тщетность людских замыслов. Сказал Бог, подул ветер, и нет их.

После этого третий лосось дал ему третий орех. На листе же было написано: «Источник с пятью ручьями, который перед тобою, не иссякает никогда, и многие люди приходят пить к нему, и каждый пьет из своего ручья. Что ищут люди в них?»

— Различные умения и ремесла. Чтобы было разнообразие на земле, — сказал Мэйвин.

К нему подплыл четвертый лосось с четвертым орехом и листом внутри него. Там была надпись: «Пять лососей служат тебе сейчас, но и ты служишь им. Почему так?»

Мэйвин ответил:

— Потому что это пять проявлений мудрости. Она служит мне, но прежде мне надо послужить ей.

И тогда пятый лосось положил перед ним пятый орех. И на листе внутри него было написано: «Кто тот воин, что принимает тебя в доме из белого серебра?»

— Это сам Мананнан, к которому меня послала Мойна, чтобы я ел из его котла и взял у него копье Луга, — сказал Мэйвин.

И уплыли пять лососей, а люди вновь стали подходить к источнику и пить из него. Мэйвин тоже выпил из него и потом вошел в дом. И они снова сели с воином за стол. Теперь Мэйвин мог есть и пить.

— Почему Мойна послала меня? — спросил Мэйвин у Мананнана.

— Потому что в тебе есть сила, чтобы удержать копье Луга, и есть сострадание, чтобы помочь Мойне, — ответил воин. — Вот я даю тебе это копье, но держи его в мешке, пропитанном ядом из котла, в котором оно сейчас хранится. Если не усыпить копье ядом, оно будет убивать всех, кого встретит на своем пути, и лишь сам Луг сможет его укротить. Когда настанет время, сними мешок с наконечника, и копье само повергнет твоего противника. А потом снова набрось его, и оно заснет.

Мейвин сделал все так, как сказал Мананнан. На следующий день он вышел из его дома и отправился к женщине из Страны Юности. Два дня он шел и на третий день увидел ее сид и ее саму. Она воевала со своим противником. Тот был сильный и высокий воин и побеждал. Фея-сида ничего не могла сделать.

Она отдала Мэйвину свой меч, и он бросился на врага. Они сражались целый час, пока противник не стал одолевать Мэйвина. Тогда Мэйвин изловчился и убежал за дерево, там он освободил от мешка копье, данное Мананнаном, и направил его на противника. Копье само вырвалось из рук Мэйвина и погналось за врагом, и поразило его так, что он упал и умер на месте.

Но копье еще не насытилось убийством и погналось за Мойной. Мэйвин еле поймал и удержал его. А удержал он его только потому, что был рожден в затмение. Он снова обернул наконечник мешком, и копье уснуло.

— Спасибо тебе, — сказала фея-сида. — За то, что ты был в доме Мананнана и ответил на пять вопросов пяти лососей, ты будешь прозван Мэйвином Мудрым. А я теперь буду зваться не Мойна, но Сорка. И я верну тебя домой, ибо лежит на мне этот гейс.

Женщина привела Мэйвина на свой холм и открыла ему путь домой. А сама осталась жить в своем сиде.

Такова вся история Мэйвина Мудрого».

Вот так все и было. Конечно, зовут меня не Мэйвин, Миша. Не прижилось, видать, русское имя на почве благословенного Эрина. И с Мойной я препирался куда дольше, чем здесь описано. А вы представьте себя на моем месте! Ну и два дня не жрать, знаете ли, то еще удовольствие. Но есть я не мог. Просто не мог, хотя живот сводило так, что готов был кору с веток жевать. Удивительное ощущение, и в голове абсолютно четко — съем или выпью что-нибудь, умру. Загадки тоже… Четыре часа у ручья сидел! И, кстати, народ мне подсказывал. До сих пор вспомнить не могу без содрогания. И до сих пор не уверен, что ответил правильно. Может, они меня просто пожалели? Или вопросы подразумевали множественность ответов?

С противником Мойны мы сначала имели долгую беседу. Не хотелось, знаете ли, вот так запросто взять и убить человека. Но он не человеком оказался — дух. И довольно злобный, паршивец…

Как эта история стала известной, не знаю. Никаких летописцев с пером наперевес я рядом с собой не видел. Если только сама Мойна не заманила потом к себе какого-нибудь филида и не заставила его слушать повесть об удивительных приключениях глупого русского… то есть ирландского юноши.

Нет, я никому не скажу, что все это случилось со мной. Я просто буду знать.

Я буду помнить.

Примечания:

Сид (или "ши") — чудесный холм, где обитают боги и феи — Народ Сидов

Страна Юности, Равнина Блаженств (или Тир На Н-Ог) — Обетованная страна, Иной мир, где живут боги и прочие бессмертные существа

Высоты Уснеха — местность в центральной области Ирландии

Эрин (или Эйре) — древнее название Ирландии

Мананнан — божество кельтского пантеона, король Страны Юности

Копье Луга — волшебное оружие, одно из череды мифологических военных предметов, по легенде принадлежало Лугу — божеству кельтского пантеона

Мойна — древнее ирландское имя, означающее "застенчивая, робкая"

Сорка — ирландское имя, означающее "яркая, блестящая, веселая"

Лосось — олицетворение мудрости, тайного знания

Спасибо за чтение

Вернуться к книге