Обложка Родная нечисть

Родная нечисть

Валерий Тиничев

0% прочитано
Стандартный
Валерий Тиничев

Родная нечисть

Сказка первая

В этих краях на севере Вологодской области в глухой белозерской тайге я провёл всё своё детство. Времена тогда такие были, родители работали, а нас на лето отправляли в деревню, чтобы не шлялись без дела, да под присмотром были. У крестного с крестной в Панинской большое хозяйство было: корова, телушка, овец с десяток. Сенокос ставить некому, своих детей бог не дал, вот и приезжали племянники на подмогу: и при деле и под присмотром.

Давно это было, больше тридцати лет минуло с той поры.

Сейчас середина августа, самое благодатное время в тайге: грибы, ягоды. Дни стоят тёплые, но не жаркие, ночами прохладно, однако не холодно. Вот и решил я наведать те самые места моего детства. Отправился я рано утром в сторону нашей делянки, где много лет назад мы косили траву и "считали гаки". До покоса идти пешком километров шесть, а крестный любил пошутить, мол, не далеко, километра три с гаком будет.

Местность изменилась до неузнаваемости. Некогда богатейший в районе колхоз "Родина" давно развалился, вместо просторных полей деревеньки, в которых теперь только две-три старые бабки доживали свой век, теперь окружал молодой густой лес. Тропинок и дорог нет, ходить-то некому. Охотники, что приезжают сюда из области, предпочитают в другую сторону отправляться, на Ухтомярье. Заблудиться я не боялся, места знакомые, хоть и изменились, да и навигатор с собой, современная техника спасёт, если что.

Шагал я по едва видимым звериным тропинкам в нужном мне направлении и вспоминал детство. Вот этот ручеёк гордо именуется Панинской речкой, берега болотистые, в дожди и не пройдёшь просто так, а сейчас едва сквозь траву проглядывет, воробью по колено. А дальше -- Становая роща. Название только и осталось. Раньше берёзки тут росли, да грибов белых видимо-невидимо было, а теперь ёлки стоят., а вместо белокурых красавиц бурелом непролазный.

Через полкилометра начинается Мариничева Нива, а вот здесь ничего не изменилось: редкие вековые деревья, а между ними низенькая тонюсенькая травка, в которой притаились особенные красноголовики. Такая ядовито-красная шляпка встречается только в этом месте, метров через сто уже не найдёшь. Так всё и осталось, вот они, красавчики, так и просятся в кузов. Бросил несколько крепышей, вечером грибной супчик организую.

Потом пришлось задержаться возле болота под названием "Долгий Мост". Метров двести в поперечнике, но топкое, множество невидимых глубоких ям, "бачаг", просто так не пройдёшь. Нарубил жердей и организовал переправу. К вечеру едва добрался да Разбоева болота, хотя всего-навсего двенадцать километров прошёл. Пока гать сооружал, да и дороги толком нет, бурелом сплошной. Здесь, на горушке перед самой топью, была чудесная полянка с ручейком, как раз то, что требуется для хорошего отдыха и ночлега.

* * *

Странно... Горы нет, есть поляна. И деревья и кусты как-то вдруг сторонятся, обрамляя некоторую территорию. Виден ухоженный огород, а на дальнем краю стоит избушка, ну прямо как в сказке: без окон и дверей и на курьих ножках. "Курьи ножки" - это смолёные столбы, вкопанные в землю. Не куриные они, а "окуренные", отсюда и название. Дом показался мне странным, я обошёл вокруг него. Не понятно. Глухой сруб с крышей, крытой дранкой не первой свежести. Интересно, а как хозяева внутрь попадали? Как-то не вяжется это с чистыми, прополотыми грядками, сверкающими стройными рядами зелени и овощей. И тропинок не видно, да и изгороди нет. Чудной огород среди тайги. Чем-то мне всё это напомнило старые добрые сказки, даже для себя самого неожиданно я произнёс: "избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом". Естественно, ничего не произошло, в сказки мы давно верить перестали.

Я огляделся и заглянул в навигатор. Судя по нему, я был на месте. Возможно за те три десятка лет всё тут поменялось, но домик выглядел намного старше. Ладно, не в том суть. Заночевать и тут вполне можно, даже без шалаша обойдусь, от дождя скрыться и под строением нормально, а костерок вот здесь соображу. Натаскал хвороста, надрал бересты.

И тут сзади раздался скрипучий старческий голос:

-- Ишь, чего удумал, супостат ты этакий! А коли избу мне спалишь?

-- Ой, - я едва не подпрыгнул от неожиданности и оглянулся на звук, - здравствуйте, бабушка!

Я застыл с отвисшей челюстью: передо мной стоял дом с новой крышей, резными ставнями на чистых широких окнах, белёной трубой и широким крыльцом.

-- Чё замер, как неживой? - старушка вывела меня из ступора, - гаси огонь-то да проходи в светёлку, гостем будешь. Да, и дровишек прихвати, раз уж заготовил, не пропадать добру-то, а то у меня ревматизм разыгрался, туго тяжести-то подымать на старости лет.

Ничего мне не оставалось, как собрать сучья и проследовать вслед за хозяйкой. Надо сказать, что старушка оказалась весьма колоритной особой. Латаный-перелатаный, но очень чистый сарафан, кирзовые стоптанные сапоги, на голове выцвевший, некогда очень яркий, платок. Слегка косоглазит, на длинном крючковатом носу бородавка. И хромает, опираясь на суковатый костыль. Прям, ну Баба Яга из сказки.

Яга скептически оглядела меня, проворчала что-то вроде: "ой, бесовские одёжи" и достала из сундука одежду.

-- Ты вот что, милок, - она протянула мне свёрток, - по обычаю нашему иди-ка ты в баньку, помойся-попарься с дороги, а я какой-никакой снеди сготовлю. Там и поговорим.

-- А где...

-- А вот как с крыльца спустишься, направо и иди, меж двух берёзок, чай не заблудишься, - бабка не дала мне договорить, - баенный-то у меня мастак по пару да жару, вмиг все хвори выгонит. Как новенький будешь. Только ты говори-то правильно, чтоб в избу попасть.

-- А что я не так сказал? Вроде всё, как в сказках.

-- Так люди всё сокращают да перевирают. Во-первых, говорится так: " Избушка, избушка, встань по старому, как мать поставила, к лесу задом ко мне передом", ну, а во-вторых, старая она у меня, глуховата стала, громче баять-то надобно.

Спорить я не стал. Действительно, русская баня по-чёрному со свежим берёзовым веником и купанием в прохладной воде чистого лесного озера (откуда только оно здесь взялось? Впрочем, я почему-то уже не удивлялся.) творит настоящие чудеса.

А в светёлке за широким столом, покрытым расшитой белоснежной скатертью, меня ждал ужин. Огурчики свежепросольные, капуста квашеная с клюквой, грибочки солёные, горячие пирожки и яичница-глазунья из одного яйца. Вот тут мне стало не по себе. Это яйцо, должно быть, динозавр снёс: жаренина занимала всю сковородку, да такую, что руками и не обхватить.

-- Чего глядишь-то, глядками сыт не будешь, - Яга присела напротив и наполнила стопки прозрачным самогоном, - не боись, это не мутант какой-нибудь. Избушка у меня хоть и старенькая, а несётся исправно. Здрави будь, добрый молодец, с лёгким паром!

-- Спасибо, - ответил я и осушил бокал. Как ни странно, после выпитого в голове прояснилось, я действительно поверил, что попал в гости к настоящей Бабе Яге, яичница с соленьями, кстати говоря, весьма удалась, о чём я сказал хозяйке и удосужился похвалы, - а вот скажите: как вам тут живётся, вдали от цивилизации? Водопровода нет, отопления тоже, да и электричества.

-- А почто нам это всё? - Яга задумчиво жевала огурец, - мы ведь по-старинке привыкли, так оно сподобнее. Вот у вас там все блага есть, а что вы имеете? Ничего. Злато да серебро счастья-то и не добавит.

-- Согласен. А не скучно здесь?

-- Да уж что и говорить, - вздохнула хозяйка, - теперь уж не те времена, не былинные. Добрые молодцы давно ко мне не захаживали, почитай, ты первый за сто лет. А из наших кто тут остался? Леший да Кикимора. Эти опять же вдрызг разругались, по очереди ходят мне жалиться друг на дружку. А я им кто, сердечных дел доктор? Ох, и не говори! Кощей уж лет двести, как в Сибирь подался, там злата да каменьев самоцветных видимо-невидимо, а ему только то и подавай. Да и вашего роду-племени там редко встретишь. Да и змей в море-океан перебрался. Теперь на острове живёт, на необитаемом. Нет-нет, да и покажется, вы и кричите потом, мол, динозавры объявились. Да чего всё обо мне-то? Ты-то что тут ищешь?

-- Да ничего, собственно, - я рассказал о цели своего похода сюда.

-- Зню, милок, знаю, - бабка пошамкала губами, - сорока на хвосте весть ещё утром принесла, а я погадала на котле со снадобьями. То и приветила тебя. Хороший ты человек, зла в сердце не держишь. По грибам да ягодам есть у меня специалист, сговорюсь сутра, хоть и не жалует он ваше племя. Да и ты мне службу сослужишь. Чай, не откажешь старухе?

-- Да нет, конечно, всенепременно, чем только смогу.

-- Сможешь, супостата одолевать не придётся, да и меч-кладенец я лет сто назад Кощею подарила на юбилей, аккурат три тысячи ему стукнуло тогда. Ну давай почивать, - Яга показала на сундук, на котором была заслана постель, - ты тут поспи, а я уж на печи, косточки свои старые теплом побалую.

* * *

Утро бывает разным, оно у каждого своё. Я по типу "жаворонок", просыпаюсь рано, но не до такой же степени... Часа четыре утра, край рассвета едва коснулся горизонта, а бабуля уже подняла меня, мол, пора и за дело браться. И было за что. Могу поклясться чем угодно, но вчера этой горы берёзовых чурбаков не было! В моём распоряжении оказался весьма увесистый колун. Миссия ещё та!

-- Ты уж потрудись, милок, а я мигом обернусь и завтрак приготовлю, - сказала мне на прощание хозяйка и скрылась в густых зарослях ивы.

Мне показалось, что дрова колол я целую вечность, куча никак не уменьшалась, хотя другая росла, пусть и медленно.

-- Ой, спасибо, добрый молодец, - бабка возникла неожиданно, а я только рад был передышке, - не на одну зиму наколол, согрел старуху на старости годов. А у меня и шаняшки поспели, пойдём в избу. Да и гость скоро прибудет.

Я умылся возле умывальника во дворе, а Яга вынесла мне полотенце и тот самый свёрток с одеждой:

-- Уважь уж меня, оболокись, как молодцу подобает, - поклонилась она, - потом спасибо скажешь. Твоя-то одёжа вскоре гнильём порастёт, а моей сносу не будет.

Не знаю почему, но я без сопротивления переоделся в расшитую рубаху, широкие полотняные штаны и обулся в яловые сапоги, которые пришлись впору. Как-то даже уютнее в этой одежде и обуви стало, от удовольствия я даже притопнул ногами, едва в пляс не пустился, нашей армейской камуфляжке далеко до такого качества.

Только я присел на лавку, как в горницу вошёл дед.

-- Лексей Дормидонтович, - протянул он мне свою суковатую ладонь.

-- Очень приятно, - я тоже назвался, - будьте гостем, добро пожаловать.

-- А не рано ли ты потчевать начинаешь? - гость ехидно ухмыльнулся, - без году неделя в наших краях, а уже командуешь.

-- Чья бы корова мычала, а твоя бы помолчала, Леший, - Яга споро накрывала на стол, - уж раз похмелье одолевает, так нечего пить без умолку. Не смущай парня!

-- А я чо? Ничо, - отмахнулся дед, - гость у тебя справный. Вон, воза четыре наколол, не меньше.

-- Дак уж не ты, - парировала старуха, - от тебя-то, пня трухлявого, и сучка корявого не дождёшься! Ты лучше гостю почёт да уважение окажи, угости грибочками, волнышами да груздями.

-- Осинеси, сама знаешь, - покачал головой дед, - неурожай был.

-- Прошлогоднего нам недадобно, ты свежинки дай.

-- Ладно, карга ты старая, дай здоровье поправить, а там поглядим на твоего молодца.

Была у меня с собой бутылка коньяку прихвачена, я и решил угостить лесника. Напиток деду понравился, пару раз даже повторил, а потом и говорит:

-- Уважил ты старость, мил человек, ценю. Да и я в долгу не останусь. Провожу тебя в места заветные, одному мне ведомые. Вот только к болоту не суйся, Кика уж больно лютует, совсем озверела баба! Так что, довольствуйся рыжиками да груздями, хоть этим и рано.

-- Рыжики это цари грибов, хорошо бы набрать.

-- А ну, показывай свой кузовок, - леший скептически осмотрел мой рюкзак и хмыкнул, - выкинь железный гроб этот, только, чур, не в моём лесу, - старик почесал затылок и подмигнул мне, - а я тебе, так и быть, пестерень выделю. Осилишь? Ладно, пособлю, будь по твоему.

* * *

После завтрака я водрузил за спину плетёный из ивы "пестерень", на мой взгляд, размером с солидную бочку, литров, этак, на триста, никак не меньше, да ещё и свой короб тащить придётся. Баба Яга собрала в дорогу узелок с харчами и всплакнула на прощание, будто с родным прощалась. Если честно, то и у меня защемило в груди.

-- Карга старая, совсем ума лишилась и памяти, что ли -- старик почему-то ворчал.

-- Ой, батюшки-светы, - бабка хлопнула руками по бёдрам и убежала в избу. Вернулась через минуту с тремя тонкими ивовыми прутиками.

-- Дай сюда, - Леший властно отобрал у неё веточки, - сам объясню, чай не лыком шиты, а то ты, колода гнилая, всё переврёшь.

Шли мы не долго, старик мастерски выбирал ровную дорогу в обход бурелома. Всего лишь за три часа на его потаённых делянках я накидал полный пестерень чистых и крепких рыжиков. Для груздей ещё срок не настал, как мне объяснил Леший, но я и не был в претензии. Присели отдохнуть и развязали узелок. Пироги оказались ещё тёплыми, а холодный квас приятно бодрил и освежал.

-- Вот, - дед довольно крякнул и вытер усы, - теперь наши дорожки расходятся. Каждому в свой дом пора. Вот тебе три итвины. Первая, что с листочками -- твоя. Всегда путь покажет, только гляди, куда листочки кажут, туда и путь держи. Другая для Змея, это и мне и бабке надобно. Теперь ведь знаешь, сильно-то не полетаешь, радары да ракеты разные понатыкали, а эта покажет ему дорогу. Да он и сам поймёт, ты только передай, не откажи.

-- А где же я его найду-то?

-- Э, братец, да ты у нас тугодум, не иначе. А инвина на что тебе дадена, а?

-- Понял, ущучил. Постараюсь. А третья веточка?

-- Бабе на покой пора, а не может, пока дар да знания свои не передаст. Девица нужна, чтобы воспринять. Нельзя чудеса терять.

-- Опять итвина поможет?

-- Обязательно. Только захоти от всего сердца своего, всё и сбудется. И о нас не забывай. Путь-дорога тебе пусть лёгкой скатертью стелется. Прощевай, не поминай лихом.

Леший исчез, будто и не было вовсе его. Я водрузил за спину свою ношу и достал навигатор. Опс... А батарея-то села. Вот и надейся на технику после этого! Я попытался сориентироваться по солнцу, а сам вертел в руках ивовый прутик с тремя листочками на верхушке. Листья упорно клонились в сторону густых зарослей смородины. И солнце туда же указывает, а почему бы нет? Я продрался сквозь кустарник и... выбрался из него в саду собственного дома.

* * *

За окном лютует январь, дома тепло и уютно. На столе картошка и солёные рыжики от самого Лешего, сдобренные сметаной. А на подоконнике в хрустальной вазе стоят три ивовые веточки. Только на одной из них, несмотря на лютый мороз, зеленеют три листочка. Я присмотрелся. На второй итвине набухли почки, уже показываются зелёные глазки. Значит, пора мне в путь-дорогу собираться, данный завет исполнять.

Сказка вторая

"Идёшь на день, собирайся на неделю". Так говорила ещё моя бабушка, а глупости она не посоветует, это уж точно. Собрался я только к весне, когда под окнами уже весело журчали ручейки, съедая остатки рыхлого снега. В рюкзак сложил всё для похода, ведь не известно, где окажусь и насколько задержусь. Прихватил, естественно, деньги и документы. А вот еду завернул в узелок, что когда-то нам с Лешим баба Яга дала. Не простая это тряпица оказалась: тёплое в ней оставалось тёплым, а холодное -- холодным, даже хлеб неделями не черствел и оставался свежим. И стирать и гладить можно. На вид это простое домотканое льняное полотенце, а такими свойствами обладает, что любой холодильник от зависти лопнет. Оделся я по-современному, чтобы не привлекать в городе особого внимания, хотя бабкины сапоги обул, очень уж они удобные: яловые, мягкие, ноги в них не устают, в жару прохладно и в стужу согревают не хуже валенок.

Итвинка моя клонилась листочками к югу. Ну правильно, баба Яга говорила, что Змей Горыныч на необитаемый остров подался, наверно где-нибудь в Океании и обосновался. Следуя за указателем, я оказался на краю Ковыринского парка, как раз там, где пустырь, заросший палками прошлогоднего борщевика. Ну куда только коммунальщики смотрят! Посреди города целое поле отравы благоухает, а тут, между прочим, дети гуляют. Впрочем, ладно, я не о том. Листья указывали как раз на это безобразие. Я осмотрелся. Вроде, никто внимания на меня не обращает, и полез в заросли. Жалко, перчаток не взял, впрочем, ладно, справлюсь и так.

* * *

Вышел я из не менее густых кустов чертополоха. Прямо передо мной монотонно катило неспешные волны озеро, берега которого обрамляли унылые холмы. Кое-где проглядывала зелёная травка, редкими клочками сиротливо выглядывая между валунов. Странно, на знойный юг уж точно не похоже, хотя теплее, чем у нас. Навигатор сообщил мне пренеприятнейшее известие: моё местоположение оказалось в Шотландии, на берегу озера Лох-Несс. Упсс... А визы-то нет, да и заграничный паспорт дома остался. Надо аккуратнее быть, местным на глаза лучше не казаться. А где Горыныча искать? Он же не мышка какая, в траве не спрячется.

И тут сзади раздался громогласный бас, как будто кто-то хором говорил в рупор: "This is a private area, you should immediately leave her". Я, конечно же, понял смысл сказанного, но говорившего выдавал сильный "рязанский" акцент, поэтому ответил:

- Да брось ты, Горыныч, какая тут частная территория, сам, небось, на птичьих правах живёшь. Или в охранники к лорду местному нанялся?

-- Чего припёрся, - уже на русском ответил мне хор голосов, - биться удумал, что ли?

-- Не, я поклон тебе привёз да посылочку. От бабы Яги и Леший велел кланяться.

-- Чую, русским духом пахнет, - голоса стали мягче, тон сменился, - ладно, проходи, но не балуй, а то я скор на расправу, мигом проглочу, не помилую.

Я развернулся и пошёл на голос, снова углубившись в заросли чертополоха. На этот раз передо мной предстал свод пещеры. Небольшой, метра два в поперечнике. Интересно, а как трёхголовый дракон сюда залезает? Внутри сумрака пещеры показался хозяин. И тут я прыснул, не сдержав порыв смеха. Передо мной возник Змей Горыныч, вовсе не сказочный гигант. Из под клетчатой шотландской юбки, килта, торчат две тоненькие кривые ножки с редкой растительностью, ручки такие же. Объёмное пузо перетянуто широким кожаным поясом, на трёх жиденьких длинных шеях болтаются ящероподобные головёнки. Всё это чудо-юдо грязно-болотного цвета было чуть-чуть выше меня, ну максимум метр восемьдесят.

В ответ на мой смех глаза Змея полыхнули недобрым светом, из пастей вырвались струи пламени, как из паяльной лампы, а за спиной расправились перепончатые крылья. Он решил показаться больше и солиднее, но только ещё больше рассмешил меня. Наконец мне удалось справиться с собственными эмоциями. Я поклонился ему по русской традиции и сказал:

-- Прости, хозяин, гостя неразумного, не думал я над тобой потешаться.

-- Да ладно, - махнул рукой Горыныч, - нынешнее поколение не знает своих героев. Проходи, присаживайся, рассказывай с чем пожаловал. Разносолами потчевать не могу, сам тут на птичьих правах, денег мне никто не платит, да и пенсиона не имею. Рыба вот только, не побрезгуй.

-- Перекусим, чем бог послал, - я извлёк из рюкзака свёрток с продуктами, вот уж не думал, что этого хватит на обед вместе со сказочным гигантом, каким я представлял себе Змея Горыныча.

* * *

-- О, мяском попахивает, - одна из голов принюхалась, другая сглотнула, а средняя говорила, - еда казённая, но наша, русская, а вот тряпицу узнаю, Яга ткала да белила. Так чего старуха передать-то велела?

-- Так вот, подарок тебе прислала, говорит, соскучилась, в гости зовёт, - это трёхголовому хорошо было разговаривать, один из ртов всегда свободен, а мне, чтобы ответить, сначала прожевать пришлось. Я достал из внутреннего кармана куртки веточку с тремя молодыми листочками и протянул собеседнику.

-- Опять что-то случилось? - голос Горыныча приобрёл тревожные нотки, - помнится, в прошлый раз пришлось самолёт супостата сбивать, он её избу бомбить надумал. Тогда бабка ещё в Белой Руси жила, места-то там благодатные, климат, опять же, мягкий, не то, что ваш север. Вот только вороги всегда туда лезли. Мне тогда тоже не сладко пришлось, вражина мне в самый хвост угодил, - Змей продемонстрировал длинный хвост с треугольным наконечником на конце, - до сих пор к погоде ломит, альни сил нету. Только я теперь не тот, чтобы с самолётами биться, вон как быстро нынче летают, да и ракет развелось, глазом моргнуть не успеешь, как в клочья разлетишься. Не, я больше летать не стану, боязно, знаешь ли.

-- Да нет, всё у них там в порядке, я лони гостил, - словечко это, означающее "прошлым летом" как-то само собой ввернулось в мою речь, - только Леший с Кикиморой поругались.

-- Да они отродясь мирно-то и не жили, - хозяин грустно вздохнул, продолжая задумчиво вертеть итвину в руках. Листочки при этом упорно смотрели в одну сторону, к выходу из пещеры, - ох, не знаю, что и баять. Зовёт меня карга старая, приглашает. Я-то и раньше не раз собирался, да вот никак не сподоблюсь. Это раньше летал вольготно, а потом перекинешься добрым молодцем, да и пойдёшь. Теперь времена не те, кругом деньги давай, да паспорта предъявляй. А откуда они у меня? Вот и сижу тут, развлекаю туристов ради собственного удовольствия, почитай. Понаедут на автобусах, в бинокли посмотрят, меня, типа, ищут, иногда и покажусь для затравки, чтоб, значится, интерес не пропадал, а они потом полушки свои в воду кидают. Тем и живу. Только монетки-то всё мелкие, а цены нынче дорогие стали, на хлеб едва наскребаю, да это в сезон, а зимой совсем тоска, хоть волком вой с голодухи.

Всё же Горыныч согласился навестить родные земли, но при условии, что я с ним отправлюсь. Меня такой расклад вполне устраивал, отправиться решили по русскому обычаю, с утра, а сейчас сидели возле коптящего очага и беседовали. Вернее, рассказывал он, а я просто слушал новые версии старых былинных историй.

-- А вот пишут в ваших сказках, что меня одолели богатыри, да и я, якобы, гигантом был, чуть ли не до небес. Да не так всё было! Вот ты скажи мне: когда молодой был, из-за девок-то дрался с парнями? Да? Да, небось, и стенка на стенку хаживал, - я согласно кивнул, вспоминая собственную юность, - так вот, была тогда девка одна, Марфа её звали. Это уж потом Искусницей нарекли, а тогда девка и девка. Красавица, скажу я тебе. Вся округа за ней ухлёстывала. Ну и я тоже. Землица родная русская силу давала, я добрым молодцем оборачивался, да и ходил в село. Хотя, меня там все знали, можно было бы и не прятаться, но на трёхголового девица и взглянула бы. Вот. И было у меня два соперника: Никитка, Добрынин сынок да Колюха из села. Последний без роду и племени, так его Селяниновичем и прозвали. Силушки-то у обоих немеряно, а умом бог обидел. Ну, это так, к слову. Вот и дрались мы за девку. Всё по-честному было, на кулачках. Это уж потом летописцы ваши наврали, из уст в уста передавая историю. Из меня монстра сделали, а те двое, вроде как, герои народные, освободители. Тьфу!

-- Дак девица-то кому предпочтение отдала? За кого замуж вышла?

-- Выплыл тут, пока мы бодались, да юшку размазывали по носам, Ванька-дурак. Ни рожи, ни кожи, рябой к тому же. Дрищ, одним словом. Так уродец этот сынком царским оказался, Марфушу нашу и окрутил, подарками богатыми да речами сладострастными голову девке задурил. Ладно, дело прошлое. Хотя сказочников бы этих я бы поймал и перья-то ихние повставлял бы... везде.

Всю ночь я слушал байки и истории о злоключениях бедного трёхголового безвестного героя всея Руси.

* * *

Итвинка вывела нас на заветную полянку. Теперь, зная заклинание и особенности избушки, я громко прокричал заветные слова. Мгновенно из под домушки вывалились два огромных яйца и мне показалось, что она даже присела, будто испугалась. Со страшным скрипом избушка повернулась и перед нами на резном широком крыльце появилась хозяйка.

-- Чего орёшь, как оголтелый, супостат ты этакой! - Яга потрясала зажатым в руке помелом, - как отхожу сейчас батогом по харе твоей бесстыжей, будешь знать, как кровинушку мою пугать!

-- И тебе не хворать, бабушка, - поприветствовал я, видя её сияющие добрым светом глаза.

-- А тут-то кто к нам пожаловал? - баба Яга подслеповато прищурилась и расплылась в широкой улыбке, - уж неужто сам Горыныч! Добро пожаловать, Змеюшко, милый ты мой! Сколько лет, сколько зим!

-- Здорово, карга! - дружным хором гаркнули все три головы, отчего избушка снесла ещё одно яйцо, но хозяйка не обратила на это внимания, - всё, что есть в печи, на стол мечи, встречай гостя дорогого!

-- Встречу-привечу, как подобает. Только идите-ка вы в баньку, помойтесь да попарьтесь с дорожки, а тем временем и остальные прибудут. Пир сегодня устроим, не хуже шабаша на Лысой горе, как в былые времена бывало. Только ты, Горыныч, переоденься, не позорь старуху, вот, с добра молодца пример бери, а то вырядился в юбку, как баба распутная, - надо сказать, что перед отправкой в пещере я переоделся в подаренную бабкой одежду, а вот Змей так в килте до колена и остался.

Едва мы скинули одеяния в предбаннике и вошли внутрь, как Горыныч заорал:

-- Баянный, прохвост, а ну, поддай парку, веники давай, да квасу неси холодного!

-- А фигу с маслом в нос не желаешь, мутант зелёный? - невесть откуда появился низкорослый, "метр с кепкой", бородатый мужичок с ковшом и петлёй веников, - молод ещё командовать, поживи сначала с моё-то!

Что ни говори, а дело своё баянный знал. Каменка трещала от жара, хлебный и берёзовый дух заполнил всё вокруг. А вот интересно, откуда у него свежие веники, когда на дворе апрель? В городе только-только снег сходит, а тут ещё и весной не пахнет. Впрочем, удивляться нечему, я же среди волшебства нахожусь, вон, парюсь со Змеем Горынычем и ничего. Отхаживал нас Еремей, как звали начальника парилки, знатно. Сначала мне показалось даже, что веники прямо по костям хлещут, дышать невозможно, лёгкие буквально разрывает жаром, а тот знай себе наяривает, да парку подкидывает. Минут через двадцать мы пулей вылетели на улицу и с размаху бухнулись в сугроб, едва ли не с головой зарывшись в пушистый снег. Пар от нас валил, как от головешек, сунутых в воду. Не знаю, так же мы шипели или нет, не до того было. Я наивно думал, что садистская процедура завершена. Как бы не так! Еремей по поверью считал, что в бане семь потов должно сойти, то есть, мы ещё шесть раз оказывались на экзекуции. Я, конечно же, частенько парился в бане, но никогда и представить себе не мог, как эта процедура выглядит на самом деле. Зато вышли мы помолодевшими и полными сил. Долго сидели на завалинке и деревянными ковшиками черпали холодный хлебный квас прямо из бочонка. Благодать!

* * *

Когда мы вошли в избу, Горыныча встретил дружный хор радостных голосов, нас уже ждали. Из всех присутствующих я знаком был лишь с Лешим. Миловидная старушка с гривой зелёных волос, уложенных в замысловатую причёску, напоминающую воронье гнездо, оказалась его женой, Кикиморой, напротив меня сидел циклоп. Странное создание неопределённого вида и пола с единственным глазом посередине лба. Я догадался, что это и есть Лихо Одноглазое, поэтому в глаз старался не смотреть, от греха подальше. Рядом степенно восседал высокий худой старик восточной наружности, но одетый в русскую косоворотку.

-- Што, не пришнал? - прошепелявил он, поймав мой любопытный взгляд, - да я это, я, Шоловей Рашбойник, как бают в людях.

После поднятых здравиц за гостя дорогого долгожданного да хозяйки хлебосольной родная нечисть пустилась в воспоминания. Каждый рассказывал, как жил последнее время, вспоминали и былые подвиги и свершения. У меня сложилось впечатление, что эти рассказы предназначались исключительно мне, каждый из гостей время от времени бросал на меня любопытный взгляд, будто ждал моей реакции, не была исключением и сама хозяйка. А сказать мне, собственно, и нечего было. Я просто молча сидел, слушал их и гладил большого чёрного кота, который со всей кошачьей наглостью забрался ко мне на колени, громко мурлыкал и изредка выпускал когти прямо мне в ногу. Больно, конечно, но я знал, что это он не со зла, а от удовольствия.

После полуночи устроили и обещанный шабаш, скромный, конечно, но тут надо учитывать возраст участников. Баба Яга выполнила несколько пируэтов в ступе при лунном свете, тут и "мёртвая петля", и "горка", и "бочка", даже крутое пике. Я переживал за неё, но зря, мастерство старухи с годами никуда не делось. Полетал и размял крылья Горыныч, устроив нам огненное шоу. Соловей Разбойник после давнего инцидента с Ильёй Муромцем свистеть уже не мог, зубов не хватало, но ветер он поднял нешуточный. А леший заставил танцевать берёзки. Красиво смотрелось.

Вскоре гости разошлись спать, никто при этом домой не ушёл, крохотная избушка на курьих ножках оказалась "резиновой", всем места хватило и тесно не было.

* * *

Наутро я встал с первыми лучами солнца, Яга уже вовсю колдовала возле жаркой печки, остальные пока спали. Умывальник был возле дома, к нему я и направился. Стоило закончить умывание, как возле меня появилась бабуля с расшитым льняным полотенцем.

-- Вот теперь, милок, - говорила она, пока я вытирался, - все проверки ты прошёл, все экзамены выдержал. Отныне и есть ты -- добрый молодец. Вчерась кот Баюн тебя проверял. Он человеческую натуру до мозга костей чует, не обманешь его. А коли заприметил бы в тебе мысли злые аль недобрые, вмиг бы ты уснул сном беспробудным, от которого никто ещё не просыпался. Ан нет, полюбился ты ему. Теперь пошли к столу, ждёт тебя нечисть лесная да болотная.

В результате я стал обладателем неразменной монеты, веера ветряного, метёлки-самочистки и лаптя для домового. Перед уходом я положил лапоть возле порога и произнёс заветные слова: "домовой, домовой, пошли жить со мной". Не особо верилось во всё это, но лыковая обувь вдруг оказалась значительно тяжелее.

- Ту уж про девицу-то не запамятуй, милок, - сказала мне на прощание баба Яга, - а в лес приходи хошь днём, хошь ночью, ты теперь свой тут.

Сказка третья

«Домовой, домовой, приходи жить со мной, на масло, на кашу, да береги домину нашу!»

Я произнёс заветные слова и оставил лапоть на кухне. Баба Яга баяла, что домовому надо самому оглядеться, чтобы не мешал ему никто, а в качестве угощения надобно тарелку со сметаной на столе оставить, так и определишь, станет ли он тут жить, по душе ли ему изба. Квартира, конечно, но у нечисти свои наименования жилищ.

Поселился домовой, как я догадался, за газовой плитой, в самом укромном уголке. По ночам слышались шорохи и трески, иногда вдруг падала посуда, а недавно тарелка упала и вдребезги разлетелась, будто топтались по ней. Правильно, недовольна нечисть была, сметана-то не свежая оказалась, да к тому же ещё и порошковая. Только вот контакт с ним я так и не смог установить. Прячется он. А уж уборку делать я совсем замучился.

Я сидел у неутбука и размышлял, когда неожиданно кто-то позвонил в дверь, а листочки на итвинке вдруг трепетно задрожали. За порогом оказался румяный парень в расшитой льняной рубахе, красных сафьяновых сапогах, широких полотняных штанах с торбой за плечами. Гость отвесил поясной поклон и неожиданно хором произнёс:

— Здравствуй, добрый молодец! Не пустишь ли путника обогреться?

— Блин, Горыныч, ну ты даёшь! — я распахнул дверь, — добро пожаловать! Какими судьбами?

— А судьбы-то теперь наши переплетены тесёмкою тесною, вот так, барин! — Змей по-хозяйски расположился на диване, — только учить и учить мне вас, молодёжь, ничего вы в жизни не понимаете.

— Ты о чём? — я накрывал на стол.

— Так вот про то и пожаловал. Никак вы общий язык не найдёте, только жалитесь друг на дружку, — если честно, я ни как не мог понять, о чём речь, но дракон всё объяснил, — домовой-то твой батьку бает, что впроголодь живёт, в пыли да в грязи, а ты тоже недоволен им.

— Про него не знаю, только посуду бьёт да шкафами по ночам гремит, а самого не видал ни разу, а уж грязи-то от него, никакой пылесос не справляется. Хотя, я-то, вроде как, ничего никому и не говорил.

— Ох, грехи мои тяжкие, -вздохнул Горыныч и принялся объяснять, — инвинка-то твоя не просто путеводная, она и связь с бабкой держит. Видишь, листочки привяли, а это уже сигнал. Да только не только твоя тут вина, — Змей громогласно и властно заорал в три глотки, — Сосипатр, а ну, выходи! А не так, дак и Евпатию нажалуюсь.

Дверь, которая никогда не скрипела, с зубодробящим звуком отворилась и на пороге комнаты возник ребёнок-мужичонка едва ли росточком достающий до моего колена, но с бородой и весьма серьёзным выражением лица.

— Чё сразу жалиться на меня-то, — проворчал он густым басом, — а на этого нет, да? Тебя бы так кормили, да за железной дверью держали, ты бы ещё не так взвыл! А готовить вообще нельзя, этот же сыра не ест! А как тогда, вдруг отравлю?

— Ты мне, пройдоха, зубы-то не заговаривай! Без году неделя в доме, а уж пакостишь, да ещё и претензии предъявляешь! Ишь, какой, прыткий больно! У меня не забалуешь! А ну, марш к печке, пол подмети, посуду намой, да блинов напеки. Живо, давай, поворачивайся!

Сосипатр насупился, что-то проворчал себе под нос, но возражать не посмел, зашаркал на кухню, через минуту оттуда донеслись шипение масла и грохот кастрюль. Интересно, справится ли он с электрической духовкой и микроволновкой? Хотя, с газовой плитой быстро освоился, за неделю два чайника мне спалил, поставив их на огонь без воды.

* * *

Не буду рассказывать, о чём мне говорил Горыныч, уча правилам общения с домовыми, скажу только, что каждое его слово сопровождалось громом посуды. Но, тем не менее, там всё шваркало и пахло очень вкусно.

Когда домовой подал блины и чай, разговор перетёк в другое русло, гость рассказал об истинной цели своего визита:

— Не пристало мне ужо по углам-то чужим ютиться да скитаться, на том и порешили мы. А тупым концом ставить-то надо. И зверобоя не забыть. Только паспорт сначала выправить потребно.

Когда Горыныч возбуждался, говорить начинали все три головы одновременно, причём, вразнобой, каждая вела свою мысль. А в результате — в голове слушателя полная каша. Пришлось вмешаться:

— Стоп, стоп, стоп! Говори нормально!

Змей чертыхнулся, сам себе отвесил подзатыльники крайним головам и уже нормально начал рассказывать:

— От рыку моего звериного избушка бабкина яйцо снесла, по закону неписаному моё оно, только высидеть надобно. Да не эдак, не курица же я безмозглая! Не перебивай. Надо сначала, чтобы избушка его высидела, тут аккурат по-куриному, а уж когда завязь появится, не зевай, ямку-то рой, да и постельку делай. Что посеешь, то и пожнёшь. Я уж и место приглядел, только собрались мы, значится, на шабаш, обсудить. А тут Яга-то и молвила, мол, надо нам поближе к людям быть, как раз повод есть. Так вот. Если помнишь, деревенька была в тайге, Конец Мондры именовалась, там уж давно никто не живёт, лет сорок. А дома-то остались. Старая, значит, огородик там устроила, ну, вроде как, жилое место, а я уж домушку-то выбрал, да и подпалил, а Леший крик поднял, да огнеборцев вызвал. Эти долго ехали, с самого уездного города, значит. К тому времени только головешки и остались. Бумагу мне дали, мол, все документы в пламени сгинули. Только, ишь, чо удумали эти мздоимцы, мол, сам пиши где родился, когда, а мы проверим. Я вот и написал тут, — Горыныч вытащил из сумки свиток и протянул мне.

«Челобитная. Посадскому воеводе града Белоозера. Мы, Змей Горыныч, урождённые, стало быть, всемями тремями головами в граде Китеж в лето шесть тысяч пятьсот двадцать четвёртое от сотворения мира...»

— Так, Змей, — я потряс его бумагой, — ты хоть сам-то понял, что написал? Бред. Да за такую «челобитную» тебя в «дурку» упекут «по самое не балуй». Если не понял, то это богадельня для умалишённых. Враньё полное.

— Никогда наше племя не занималось обманом, отродясь истину говорили, — при этих словах крайние головы исторгли клубы дыма, — а коль не верят, спалю я их, аки супостатов!

— Тебе сколько лет?

— Тысяча намедни минула.

— Люди столько не живут.

— Так я и не людь вовсе!

— Это я знаю. Китеж, между прочим, легендарный город и его нет на картах и в базах данных.

— А мне-то что? Там я родился, а уж коль вы потеряли, так про то не моя забота.

Потом мы долго спорили, когда я сочинил нормальное, с точки зрения современной действительности, заявление в миграционную службу.

— Коль уж так пошло, пиши мне год рождения одна тысяча девятьсот тридцать девятый от Рождества Христова, как положено.

— С ума сошёл? Ты же дальше пишешь, что партизанил в Белорусских лесах! А война-то началась в сорок первом. И что, ты в пелёнках поезда под откос пускал, а?

— Да тьфу на тебя, не угодишь. Альни хвост заломило. Пиши, как сам соображаешь, стерплю уж. А было мне тогда без малого тысячу лет. И свидетели есть. Хоть Яга, хоть Леший, а то и Кикимора с Лихом подтвердят.

— Тоже мне, нашёл свидетелей!

Долго ли, коротко ли, а добрую половину года Горыныч прожил у меня, решая свои проблемы с регистрацией.

* * *

А вот к исходу лета внезапно затрещал мой домашний телефон:

— Кто там на другом конце? Горынов тут. Алё? Змей я.

— Горыныч! — если сказать честно, я был в шоке, услышав такое.

Из всего несусветного бреда от трёх голов я понял только одно: меня приглашают на новоселье.

Пришлось задуматься по поводу подарка. Мобильная связь там не берёт, а вот спутниковую тарелку ему подарить с телевизором... да, пожалуй.

* * *

Я приехал в самую глубинку, а тут увидел царские хоромы в три этажа с резными тесовыми воротами. И маковки с куполами. И когда только он успел? Во дворе меня встретил волк, сразу же зарычавший.

— Серый, уймись, то гость мой дорогой, добрый молодец, — громкий рык осадил зверя.

Показавшийся на пороге хозяин сиял от удовольствия. А вокруг дома кипела жизнь, била ключом. Что-то жарилось, парилось, варилось. А из-за большого сарая раздавалось блеяние, хрюканье, мычание и кудахтанье. На мангале жарил шашлыки Соловей, этого я сразу узнал. Возле бани горел костёр, на котором была пристроена тарелка от спутникового телевидения, а возле неё крутился немолодой человек восточной внешности в халате и тюбетейке. Так она же сейчас прогорит!

— Нэт, казан хароший, — мужик в халате хитро улыбнулся мне, будто прочитав мысли, — пилау знатный будет, сладкий и жирный.

Вот тут я задумался о качестве собственного подарка: кто бы мог подумать, что нечисть дюралевую телевизионную тарелку вместо казана использовать станет?

Горыныч одобряюще хлопнул меня по плечу и показал своё подворье:

— Банька, стало быть, всё как у людей, светёлка, терем с хоромами, животина, опять же. Ты давай, проходи в горницу, с дороги притомился, небось, за стол усаживайся, чарку подними, да пирогов отведай. А я тем временем и другов представлю, о ком не ведаешь.

Вокруг стола уже крутились Баба Яга с Кикиморой, которые тепло приветствовали меня. Застолье только-только начиналось. Спутниковая тарелка с пловом оказалась в самом центре, а повар сиял, щуря свои узкие глаза, только однажды с ревностью взглянул на Соловья Разбойника, принесшего шашлыки. К моему удивлению за стол уселся волк, пристроившись рядом с котом. Баюна я уже знал, а вот зверя видел впервые. Огромная серая собака, сидящая напротив тебя на человеческий манер, если честно, выглядит не очень естественно.

— Моя Тугарина кличут, — представился повар, — Змий. Сильно-сильно с Горына-Ака дружил, битва вместе был, много-много.

— Должен был догадаться, — я протянул ему руку, — а плов и в самом деле знаменитый. Так вы, стало быть, родственники или тёзки?

— Не, — ответил Горыныч, — он из Тугар, а я из Китежа. Просто созвучны имена. Хотя, много мы вместе побузили. Я с Ильюхой, а он супротив Лёшки, сынка поповского. Ой, дело молодое и прошлое. Да это свой почти, наш, хоть и не русич. А вот и Серый Волк.

— Серый Волк, — как эхо повторил пёс и протянул через стол мне лапу, — знакомы будем, добрый молодец. Ты уж прости, что приветил недобро, но судьба моя такая, охраной я промышляю, супостата допустить никак нельзя.

Если честно, я подумал в первый момент, что пирожки-то бабкины с мухоморами были. А что бы вы подумали, если бы с вами волк заговорил? А тут ещё и кот масла в огонь долил:

— В корень, мрр, зреть надобно, в душу саму. Я тебе, Волчок, не раз баял, а ты котофеев умных не слушаешь.

Я потряс головой, но наваждение не пропало, волк с котом по-прежнему разговаривали, тут мне пришла в голову мысль сменить тему:

— А вот скажите мне, кого как по батюшке величать? Вы тут все старше меня, а я и отчеств не знаю.

— Я и есть Горына сын, кинежский, стало быть.

— У нас, однако, так и обзывают, тьфу, шайтан, называют. Тугарин моя, а Змий — прозвище.

— Забыл, чай? Дормидонтович я.

— Не у всех принято по батюшке-то. Вот, хоть у кота спроси, аль у волка, — Баба Яга хитро подмигнула.

— А вас как правильно?

— Меня-то? Да Окулишня я.

Моя отвисшая челюсть вызвала взрыв смеха. На память пришло моё детство, как раз в доме напротив жила старая бабка, все в округе звали её Окулишня. Для нас, малых детей, она и была как сама баба Яга.

— Правду-правду, — подтвердила старуха, — это моя сродственница. Вот только, дар наш не использовала, колдовство забыла. А так, с моего роду-племени была. Отродясь нас, кто колдовством балуется, по матери венчают. И меня, стало быть, и её. Окулиной нашу матку кликали. И тебя я помню и бабушку твою. А твоя соседка ушла, не передав дар свой. И что? Где могилка-то? Вот то-то и оно.

— А Лёнюшка?

— Да, был у неё сын. Непутёвый, правда. Дак нельзя колдовство передавать по мужицкой линии, не дело это. Потонул он, бают, да как есть пуляют. Теперь он у нашего Лексея, за Белозерьем присматривать подсобляет, леший он, стало быть. Вот так, батюшка добрый молодец. Мою-то просьбу не забывай, итвинку храни да приглядывай.

* * *

Вечер в кампании родной нечисти проходил на удивление тихо и спокойно, будто в семейном кругу. Шабаш, по общему согласию, решено было не устраивать, всё же простые люди рядом живут, могут и не понять.

А вот на утро я стал свидетелем весьма интересного разговора. Причиной тому послужил как раз мой подарок. Тугарин увидел его и обрадовался было, но кукиш Горыныча охладил его пыл. Установил и настроил я систему быстро, а после ушёл спать, слушать сказки кота Баюна.

— Ой, что деется! — головы Змея не говорили, а уже кричали, — Русь-матушку загубили, супостаты окаянные! Куды мир катится?!!

— От, ужо я им, — гневно кричала, по-моему, правая голова.

Дело в том, что шеи Горыныча в возбуждении так перекрутились, что теперь уже и самому ему было сложно определить, где которая из голов находится.

— Змий Тугарин, — орал кто-то из них, — ответ держи! Почто твои бузят супротив России?

— Моя бузу не бузит, моя сильно пилау готовит и кушает, — отвечал тот, спрятав шею в воротник халата, — сам попробуй, вкусно будет. А ассирийцы не мои, однако, Бухара, Самарканд — да, а так нет.

— Тюльку-то не гони, басурман, — грозный рык другой головы прервал его монолог, — швея из тебя никудышная.

— Это вы о чём? — я нарочито зевнул, хотя уже понял, что нечисть обсуждает новости одного из федеральных каналов.

Пришлось ещё раз пожалеть о качестве подарка, особенно вкупе с рекламой.

— Ой ты, гой еси, добрый молодец, иди-тко ты по добру-поздорову, — из глубины зала подала голос Яга, — тут дело сложное, нам разбираться надобно.

— И ты шеи-то свои распутай, а то аки баба распутная сидишь тут! — а это она уже к Змею обратилась, — шабаш собирай, Русь-матушка в беде, не говоря худого слова. Снадобье моё колдовское не закипело, а чугун-то раскалился докрасна. Недобрая весть.

— Тебя тоже позовём, — уже на прощание сказала мне старушка, — негоже силе нечистой дела творить без доброго молодца.

Сказка четвёртая

Итвинка путеводная распустилась неожиданно, хотя, честно говоря, я уже думать начал, что давно засох подарок бабы Яги. Только вот что-то странное было в тех едва проклюнувшихся листочках. Что не так, я сам не понял, только старуха как-то грустно на меня посмотрела и тяжело вздохнула, а Змей Горыныч напрочь отказался одного пускать, мол, не пойдёшь без меня и точка.

— Ты не понимаешь, — убеждал меня он, — нечисть нечисти рознь, хоть и наша, родная. А тут не кто-нибудь, а сам царь нечисти всея Руси, пусть и отрёкшийся от престола. Он вашего брата любит, особенно до хрустящей корочки зажаренных, да под кровавым соусом. А я с ним не первый век знаком, знаю всю его подлую душонку до последней косточки. Он же Бессмертный. Как ты с ним ладить собираешься, а? Вот то-то и оно. Иду с тобой и баста!

Веточка заветная привела нас в кромешную тьму. Слабый свет едва на три метра рассеивал её, а дальше сам терялся в непроглядной пустоте. Ни стен, ни потолка не видно, но чёткое ощущение замкнутого пространства, огромного, но давящего со всех сторон.

— Как-то не очень уютно тут, — поёжился я, осматриваясь, — хозяин-то хоть тут? Ау, Кощей, встречай гостей!

— Очередной Ванька-дурак припёрся. Чё надо? Проваливай, — скрежещущий голос раздавался где-то рядом, но в полной темноте говорившего было не видно, — злата не дам, смерть моя за три девять земель, меч-кладенец и самому сгодится. Не уйдёшь сейчас, на век тут останешься.

— Во-первых, меня зовут...

— Ванька-дурак ты, раз с этой старой перечницей связался, — перебил хозяин, — дурында костелапая опять за старое взялась. Нашла дурачка и подослала ко мне. Неймётся ей, богатства мои покоя не дают! А ты и уши развесил!

— Эй, костлявый, — подал голос Горыныч, — так-то ты нынче гостей встречаешь!

— А, и ты здесь! Совесть заговорила-таки! Должок отдавать пришёл?

— Я тебе ничего не должен!

— А вот и должен! А кто у меня целковые украл, а?

— Не украл! Я заработал. Три года твои богатства охранял, без сна и отдыха бдил, а ты не заплатил, как уговаривались.

— А ты плату-то всю проел да проспал! Гони монеты! Ты мне пять целковых должен. Золотых.

— Э, Кощей, не загибай! Четыре! И не должен.

— Пять! — Рявкнул из темноты Бессмертный, — мыто набежало! За пользование.

— Куркуль!

— Вор!

— Крохобор!

— Тать!

— Мздоимец!

— А хоть бы и так!

— Хм.., — прервал я их «милую семейную беседу», — Кощей, мы так-то по делу тут.

— Ясен пень, — усмехнулся хозяин, выходя в круг тусклого света, — без оного сюда никто не сунется добровольно.

Честное слово, такого Кощея Бессмертного я не ожидал увидеть. Так вот с кого Лукас срисовал магистра Йоду! Маленький, «метр с кепкой», сухонький, даже плюгавенький, старичок со сморщенной серо-зелёной кожей и длинными растопыренными ушами с кисточками на концах, ну вылитый магистр, только худющий до невозможности, про таких говорят: кожа да кости. Закутан в какой-то бесформенный балахон, опирается на палочку. Не впечатлил. Видимо, моя реакция крупными буквами у меня на лице отпечаталась.

— А ты чё увидеть хотел? На себя погляди! Ох, измельчал богатырь на Руси-матушке, ох измельчал... Ни стати, ни взора пылающего, ни силушки богатырской, дрищ безмозглый. Недоразумение ты, Ванька-дурак. Ладно, вещай давай, чего тебе надобно. Только имей ввиду: злата не дам, меч-кладенец самому нужен, остальное по моим расценкам.

Наконец-то мне дали слово. Я выдал заученный текст, Яга настаивала, чтобы говорил именно так, дословно, дескать, иначе смысл сакральный теряется:

«Русь-Матушка в беде великой. Клич кидаю, нечисть собираю по долам да весям на Шабаш Великий. Ой ты, гой еси, нечисть русская, силушка тёмная, вся, как есть, с болот топких, с углов тёмных, с подземелий глубоких, с лесов дремучих к Лысой Горе свой путь держи».

— Вон оно как.., — Кощей почесал в задумчивости подбородок, — с козырей карга зашла. С того и надо было начинать.

— Я бы и начал, да только ты слова вставить не давал.

— Не боись, гонца не трону. Что сказать — не ведаю, обмыслить надобно. Ты покуда тут оглядись, вон, в чертоги загляни, на злато-серебро подивись, да на каменья самоцветные.

— Не вздумай! — Вдруг зашипел Горыныч, больно сжав моё плечо, — коли жизнь дорога. Там колдовская ловушка для таких как ты стоит. Глянешь хоть одним глазком и вмиг окаменеешь, а у меня, как назло, живая вода кончилась. Так и будешь каменюкой навечно стоять. Там таких много у него.

— Да и не думал даже, — я поморщился и освободил плечо из лапищи Змея, — ты поосторожнее, сломаешь мне всё клешнёй своей. Тут вот какое дело, — я обратился уже к хозяину, — задание у меня есть от Яги. Личное. Может, ты поможешь?

— А-ха-ха, а-ха-ха, — Кощей затрясся в приступе неудержимого хохота, — говорю же: Ванька-дурак! Слушай сюда, недоразумение ходячее! Вот сколько себя помню, Яга всё время преемницу себе ищет. Зубы вот таким как ты заговаривает и отправляет красну девицу искать. Так ведь?

Мне оставалось только кивнуть, а Бессмертный продолжил:

— Только не преемницу она ищет, это для отвода глаз говорит, что не помрёт, покуда дар свой не передаст, а на самом деле конкуренток своих изводит. Насчёт смерти — это правда, вот только она пожить ещё намерена и очень даже долго. Тут как получается: находит она вот такого Ваньку-дурака, клубочек волшебный путеводный даёт, мозги запудрит легковерному деревенщине и в путь отправит. Найдёт тот искомую, может даже и отобьёт у кого или умыкнёт. Приведёт к бабке. А та сделает вид, что я, Кощей Бессмертный, ту девицу выкрал и в темнице запер. Дурачок опять выручать-спасать идёт. А Яга сама ту конкурентку со свету сживёт и мне подкинет. Ванька ко мне придёт, я его тут и прикопаю. Всё, концы в воду, никто ничего не узнает. Не веришь? Иди, вон, погляди, там, в дальней пещере, полно таких, как ты, только скелеты от них и остались. И девицы не лучше сохранились. Вот только клубочка я у тебя не вижу.

— Так нету, вот это есть, — я показал итвинку путеводную.

— Надо же, — ухмыльнулся хозяин, — разленилась бабка совсем. Раньше хоть пряжу пряла, нить волшебную заговаривала. А теперь сучок кривой с дерева взяла и всё. Эх, мельчает нечисть... Ладно, — Кощей махнул рукой, — а теперь проваливайте. Татей мне тут не надобно. Мне корону найти надо, негоже без неё на Шабаш Великий являться. Брысь отсель!

— А как выйти-то? Где у тебя выход наружу? — Я покрутил головой, но ничего не увидел, кроме каменных стен и сводов.

— Наружу, это туда, — Бессмертный ткнул пальцем в потолок, — тут добрая верста камня нерушимого да льдов вечных, а там, наверху, окромя медведей да лис и нету никого живого. Как пришли, так и проваливайте. Тебе что, Яга не сказала? Крест-накрест итвинкой махни перед собой.

* * *

Вернула нас итвинка путеводная не совсем туда. Места оказались знакомые, но до избушки бабы Яги километра четыре, решили прогуляться, погода к тому благоволила.

— Слушай, Горыныч, — спросил я, — а что за история у тебя с Кощеем? Ты не рассказывал.

— Так ты и не спрашивал. Да что за история. После войны с немчинами это было. Вы начали леса вырубать, пути-дороги строить, города да заводы. Нам, нечисти, считай, и места-то не осталось. Яга с Лешим сюда подались, Кощей своё логово уж давным-давно приготовил, а я неприкаянным маялся. Вот и уговорил он меня казну посторожить. А что, работёнка не пыльная, я и согласился. Уговорились на три года. Он меня кормит-поит, да по целковому за каждый год. И награду даст, если справно служить буду. Я честно всё исполнил, верь-не верь, а глаз не сомкнул. Врёт он, что я проспал службу. У меня ведь как: одна голова спит, другая бдит, третья сторожит. Вот, значит. А как срок-то подошёл, тут проныра этот и начал: за еду да кров за троих содрал. Мол, жрал в три глотки да храпел в три морды. А я ему: глотки-то три, а брюхо одно. А тот ни в какую, упёрся и всё. Ну, я дождался, покуда он по делам своим отлучился, плату сцапал, как уговор был, с наградой, и рванул когти. Это тут, на Руси, он себя царём всея нечисти величает, а за морем-океаном руки у него коротки. Там мы с тобой и повстречались.

— Да уж, скелетов в шкафу у вас хватает... А вот про бабу Ягу Кощей правду говорил? Ну, про девиц.

— Нашёл, кому верить. И вообще, нечисти верить — последнее дело, тут ухо востро держать надо. Суть у нас такая. А за Ягу я тебе так скажу: и да и нет. То, что бабка не помрёт, покуда дар свой не передаст, так истинная правда. Вот только помирать-то она не собирается. Так, время от времени зайдёт заскок и начинает преемницу искать. С дюжину уж насобирала.

— Куда ей столько?

— Так помирать-то не собирается. Да и девицы ей все не те: эта ликом не вышла, эта станом, у той характер скверный. Ну, бабы, понимаешь. Только вот не умерщвляет она их, а в сон колдовской погружает. До поры до времени. А где их хранить? Правильно, у Бессмертного в чертогах самое надёжное место. А молодцев не сама губила, тут Кощей постарался. Ну, как это говорят...

— Свидетелей убирала, — подсказал я, — значит, и меня в расход пустит, как её задание исполню?

— Не-не, — замотал всеми тремя головами Змей, — ты другое. Тут ведь как. Мы за землю русскую костьми ляжем, в не дадим ворогу. Вот только каждый за себя, стержня у нас нету. Вот для того добрый молодец и нужен. В конкретном случае — ты. Вот тебе пример. Когда сородичи Тугарина на Русь припёрлись, мы тоже шабаш собрали, да не смогли добра молодца найти. Триста лет искали, покуда Пересвет не повстречался.

— Это который Кочубея победил?

— Он самый, — кивнул Горыныч, — мы ему в том подсобили. Вот с той поры и началось освобождение.

— Так ведь он погиб тогда...

— Ну да, но тут дело такое, судьба богатырская.

— А ты говоришь — другое.

Не, это я пример неудачный привёл.

Оставшуюся часть пути мы прошли в тишине. Что было в голове у Змея Горыныча, я не знаю, а мне было о чём подумать.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге