«Сказание о батюшке Алексии, матушке Матрёне и Матери Природе Ирины»
Пролог: Село Нижние Пузыри
Если вы посмотрите на карту России и решите найти точку, где пересекаются святость, быт и полное отсутствие здравого смысла, вы попадёте пальцем прямо в село Нижние Пузыри.
Место это благодатное, но нервное. И сказочное. Расположено оно аккурат между трассой федерального значения и глухим лесом, где по слухам водится леший, но на самом деле просто живёт очень недовольный жизнью барсук. Впрочем, барсук этот не простой — он разговаривает. И, честно говоря, жалуется на жизнь он тоже вслух. Каждое утро. С восходом солнца. Пока его кто-нибудь не прогонит.
Да, Нижние Пузыри — село волшебное. Здесь даже животные разговаривают. Правда, не все и не всегда. Куры матушки Матрёны, например, молчат как партизаны — потому что боятся. А вот кот батюшки Алексия, архиерейский любимец по кличке Псалтырь, разговаривает много, охотно и исключительно цитатами из Писания. Что, впрочем, не мешает ему воровать сметану и потом с невинным видом заявлять: «Не укради, но кто старое помянет — тому глаз вон».
В центре села стоит храм — беленький, с голубыми куполами. Настоятель храма — батюшка Алексий.
Это человек святой души, но исключительной криворукости. Если батюшка берётся чинить крышу — жди дождя прямо в алтаре. Если он решает освятить новый трактор — трактор обязательно заведётся, но поедет задним ходом и без тормозов. Батюшка Алексий — это стихийное бедствие в рясе. Он вечно что-то роняет, ломает, разливает или случайно отпугивает прихожан кадилом. Но делает он это с такой искренней верой и детской непосредственностью, что ругать его язык не поворачивается. Умилительный катастрофа.
Однако есть тот, у кого язык поворачивается всегда.
Это матушка Матрёна.
Не жена батюшке Алексию, а сестра. Девушка монументальная, как фундамент сельсовета. Она знает всё про всех, ведёт хозяйство так, что курицы у неё несутся по расписанию, а огурцы в теплице растут строем. Матушка — это порядок, дисциплина и звук «ПШШШ» (это она выдыхает, когда видит очередной косяк брата). Она любит батюшку Алексия, конечно. Но её любовь измеряется в градусах кипения. «Алексий! Опять?» — это не вопрос, это приговор.
Даже гусь Матрёны, старый и злобный Гаврила, и тот понимает: когда матушка произносит это своё «ПШШШ», лучше не под клюв попадаться. Гаврила, кстати, тоже разговаривает. Но исключительно на повышенных тонах и преимущественно ругательствами. Батюшка Алексий считает, что гусь одержим. Матушка Матрёна считает, что гусь просто честный.
И есть третья сила, которая сводит их противостояние на нет.
Это мать природа Ирина.
Ирина — не просто местная знахарка или сумасшедшая. Она — аватар всего живого в Нижних Пузырях. Она говорит с ветром, её косы пахнут мятой и грозой, а глаза цветом как весенняя трава. Ирина живёт в избушке на краю леса, но появляется везде, где нужно защитить батюшку от гнева матушки.
Ирина — это хаос, но хаос милосердный. Она считает, что батюшка Алексий — идеален именно таким, какой он есть. Когда Матрёна замахивается на брата скалкой за то, что он случайно утопил в колодце её любимый ухват, из-за забора появляется Ирина. В воздухе пахнет озоном, скалка в руке Матрёны превращается в букет ромашек, а батюшка получает возможность сбежать.
— Иринушка, спасибо, — шепчет батюшка Алексий, прячась за её спиной. — Тише, батюшка. Матушка просто устала. Ты тоже устал. Давайте пить чай с мёдом, — говорит Ирина, и на её ладони вспыхивает светлячок.
Матушка Матрёна ворчит, но чай пьёт. Потому что против природы не попрёшь.
Именно в этом треугольнике и заваривается вся каша: Алексий творит добро, но косячит. Матрёна косячит с криком, но любит. Ирина любит и защищает.
А село Нижние Пузыри живёт своей жизнью, где обедня может закончиться пожаром, а пожар — всенощной. Где барсук судится с лешим за территорию, где кот цитирует апостолов, а гусь Гаврила знает такие слова, что даже Ирина краснеет. Где волшебство — обычное дело, а обычная жизнь — сплошное волшебство.
Дальше — больше. Мы расскажем вам о всех косяках и приключениях батюшки Алексия: как он случайно устроил крестный ход вокруг сельского туалета, как освящал новый самогонный аппарат и что из этого вышло, как учил барсука молитве «Отче наш», а барсук учил его жизни, и о многих других историях, где святость, быт и полное отсутствие здравого смысла сплетаются в один большой, тёплый и очень смешной клубок.
Добро пожаловать в Нижние Пузыри. Здесь чудеса — на каждом шагу. И чаще всего — под ногами у батюшки Алексия.
Глава 1: Сказание о батюшке Алексее, матушке Марье, святом борще и Матери Природе
В селе Нижние Пузыри стоял такой запах, что хоть святых выноси. А всё потому, что батюшка Алексий, известный в округе своим смирением и любовью к «Кагору», взял да и не сварил борщ.
Матушка Марья, женщина комплекции монументальной и нрава крутого, проснулась в дурном расположении духа. Солнце еще не встало, а она уже стояла посреди избы, скрестив руки на груди, как статуя Командора.
— Батюшка! — прогремела она на всю округу. — Где борщ?
Отец Алексий, который мирно читал в углу «Акафист» (и немного подрабатывал интерпретацией снов), вздрогнул.
— Матушка, я... это... молитву читал. За мир во всём мире. Свеча не гасла. Как-то не сподобилось, — пролепетал он, пряча глаза.
— Не сподобилось?! — Матушка Марья схватила ухват. — Я тебе сейчас такое сподоблю!
Она быстро организовала «суд чести» во дворе. Привязала батюшку к столбу для колки дров и объявила приговор:
— За отсутствие первого блюда, за неуважение к свекле и за то, что весь пост отлынивал от готовки, приговариваю: сначала выпороть, а потом посадить на кол! Чтобы другим неповадно было!
Батюшка побледнел. Он, конечно, знал, что Марья строгая, но чтобы сразу на кол — это она перегнула. В воздухе повисла трагическая пауза. Марья уже размахнулась крапивой, как вдруг...
Откуда ни возьмись, налетел ветер. Не просто ветер, а ураганный вихрь с запахом лаванды и свежескошенной травы. Тучи на небе разошлись, и с небес спустилась женщина. Она была одета в платье из живых цветов, волосы её колыхались, как пшеничное поле, а в руках она держала половник из чистого золота.
— Стоять! — голос у неё был как раскат грома, но мягкий, как перина. — Я — Мать Природа, Ирина! Кто тут у нас нарушает естественный ход вещей?
Матушка Марья застыла с занесённой крапивой.
— Так это... — растерялась она. — Порядок нужен. Борща нет. Мужик распустился.
Ирина строго посмотрела на батюшку.
— Алексий, это правда? Ты не сварил борщ?
— Виноват, — всхлипнул батюшка. — Каюсь. Но я говядину не купил, а без говядины какой борщ? Это будет просто суп из капусты.
Ирина вздохнула, покачала головой и взмахнула золотым половником. В тот же миг в котле, который стоял тут же во дворе, забурлило, закипело, и оттуда повалил густой ароматный пар. Запахло так, что даже куры упали в обморок от гастрономического восторга.
— Вот борщ, — сказала Ирина. — С говядиной, с пампушками и со сметаной. А ты, Марья, — она повернулась к матушке, — если будешь на кол сажать за каждую кулинарную неудачу, то у тебя в селе не останется ни одного попа, ни одного дьякона и даже ни одного звонаря. Природа не терпит пустоты, но и тирании не терпит.
Матушка Марья опустила крапиву. Батюшка Алексий облегчённо выдохнул и сразу же, не сходя с места, предложил Ирине отведать борща. Ирина попробовала, похвалила и, уходя, сказала:
— В следующий раз, отец Алексий, за не сваренный борщ я тебя превращу в крота. Будешь жить под землёй и есть червей. А ты, Марья, — добавила она, — будь добрее. Даже у природы есть чувство юмора, но не до такой же степени.
С тех пор батюшка Алексий варил борщ каждый день. Даже в пост. Даже когда болел. Даже когда уезжал в город. А Матушка Марья повесила над печкой икону Ирины Природной и каждое утро ставила ей свечку — на всякий случай.
Глава 2: Сказание о батюшке Алексее, рябых курах и воспитательной силе граблей
Батюшка Алексей был мужчиной благочестивым, но с ленцой, размером с телегу. И была у него обязанность — выгуливать кур. Не просто выпустить во двор, а водить их на лужок за околицей, чтобы травку щипали да жучков клевали.
Но в тот злополучный вторник батюшка Алексей обнаружил в сарае старую настойку на кедровых орешках. И как-то так вышло, что к обеду он уже спал на лавке, а куры — те самые рябые несушки — остались запертыми в курятнике. С курами шутки плохи: они орали так, что у соседей коровы сбивали молоко.
Матушка Марья, женщина нрава крутого, вернулась с огорода, услышала куриный бунт и всё поняла. В сенях стояли грабли. Обычные, железные, с деревянным черенком. И вот с этим инструментом она вошла в горницу, где храпел ничего не подозревающий батюшка.
— Алексей! — гаркнула она так, что с потолка посыпалась побелка. — А ну подъем, святой человек!
Батюшка открыл один глаз, увидел грабли и сразу понял — разговор будет не богословский. Он попытался встать, но Марья уже занесла орудие труда. Первый удар пришелся по мягкому месту с таким звуком, будто ударили в бубен.
— За кур! — приговаривала Марья. — За рябых! За то, что яиц нет! За то, что я тебя, дурня, причащать на Пасху не пущу!
Батюшка Алексей, забыв про сан, скакал по горнице, как молодой козел, и кричал:
— Марьюшка! Радость моя! Остановись! Я всё исправлю! Я их в храм пущу! Я им кадило дам!
Но Марья не унималась. Она гнала его вокруг стола, и грабли так и мелькали в воздухе. Батюшка уже трижды обещал построить новый курятник, дважды — прочитать проповедь о пользе прогулок для пернатых и один раз — постричься в монахи, лишь бы прекратился этот экзорцизм.
И тут, когда батюшка уже прижался к печке, готовый принять мученический венец, дверь отворилась.
На пороге стояла мать природы Ирина — женщина высокая, в платье из зеленого мха, с венком из ромашек и с кротким, но очень укоризненным взглядом.
— Что здесь происходит? — спросила она голосом, от которого затихли даже мухи под потолком.
Матушка Марья замерла с граблями в руках. Батюшка Алексей сполз по печке на пол и посмотрел на Ирину, как на ангела-хранителя.
— Он кур не выгулял! — отчеканила Марья.
— Ай-яй-яй, — сказала Ирина. — Но разве ж это метод? Грабли — инструмент для сена, а не для педагогики.
Она подошла к Марье, мягко, но уверенно взяла грабли и поставила их в угол.
— А ты, — обратилась она к батюшке, — за то, что настойку в пост пил и кур обидел, завтра с утра поведёшь их на дальний луг. И не только выгуляешь, а ещё и научишь команде «ко-ко-ко» по свистку.
Батюшка Алексей поклялся на иконе, на печке и на матушкином фартуке, что всё исполнит.
— А ты, Марья, — улыбнулась Ирина, — прости его. Он хоть и лентяй, но свой. Да и потом — кур-то я уже выпустила. Они сейчас в огороде твоём капусту щиплют.
Марья ахнула и выбежала во двор. Батюшка Алексей перекрестился и прошептал:
— Спасибо, мать-природа. Век буду помнить.
— Помни, — кивнула Ирина. — И грабли больше не прячь. На них, знаешь, не только жопа, но и совесть отлично воспитывается.
С тех пор батюшка Алексей выгуливал кур так исправно, что они за ним ходили гусиным шагом. А матушка Марья грабли держала на видном месте — для порядка. И только мать природы Ирина иногда заглядывала в деревню — проверить, как растет капуста и не забыл ли батюшка свои обещания.
Глава 3: Сказание о том, как батюшка Алексий гороховый суп варил, бабушкин половник утопил, матушка Матрёна скалкой грозила, а Мать-Природа Ирина всё исправила
В селе Нижние Пузыри наступила осень. Та самая, когда небо становится серым, как застиранная ряса, а по утрам туман стоит такой густой, что барсук Фрол, тот самый вечно недовольный жизнью философ, выходит на крыльцо своей норы и говорит в пустоту:
— Ну и мерзость. Даже ругаться не хочется.
Но если барсуку было просто тоскливо, то батюшке Алексию было не до тоски. Потому что матушка Матрёна уехала на три дня в райцентр — на съезд заготовителей огурцов и укротителей кур. И оставила брату строгий наказ:
— Алексий! Три дня. Всего три дня. Чтобы в доме был порядок, куры накормлены, гусь Гаврила не выпущен за калитку, а в пятницу — сваришь гороховый суп. По моему рецепту. Тому самому, который в тетрадке, завёрнутой в полотенце. И используешь для помешивания мой половник. Тот самый. Понял?
— Понял, матушка, — кивнул батюшка Алексий с таким смирением, что даже кот Псалтырь, сидевший на печке, приоткрыл один глаз и скептически произнёс:
— «Начало премудрости — страх Господень», но в данном случае — страх матушкин.
Батюшка не обратил на кота внимания. Он был полон решимости. Он был почти уверен. Он даже перекрестился.
Первые два дня прошли на удивление гладко. Куры были накормлены, Гаврила сидел на цепи и ругался исключительно матом, но не убегал. Батюшка даже дважды прочитал «Отче наш» — один раз для себя, второй раз для барсука Фрола, который пришёл к калитке и потребовал «хоть какой-то духовной пищи, раз уж жрать нечего».
Но в пятницу настал час горохового супа.
Батюшка Алексий достал тетрадку. Развернул полотенце. Нашёл страницу, где матушка Матрёна своим чётким, как приговор, почерком написала: «Горох замочить с вечера. Варить на медленном огне. Помешивать половником. НЕ ОТВЛЕКАТЬСЯ».
— Не отвлекаться, — повторил батюшка вслух. — Это я могу. Я вообще человек сосредоточенный. Когда хочу. Наверное.
Он зажёг лампадку, поставил кастрюлю на плиту, бросил туда горох, залил водой и взял в руки половник.
Половник был не простой. Матушка Матрёна получила его в наследство от бабки, которая, по слухам, была ведьмой, но доброй. Половник был деревянный, с вырезанными по ручке диковинными травами, и, если им помешивать суп с добрым сердцем, суп получался таким, что им можно было причащать ангелов. А если с недобрым — половник начинал нагреваться, и суп горчил.
Батюшка Алексий сердце имел доброе, но руки — исключительной криворукости.
Он помешивал. Помешивал. Помешивал. И так увлёкся процессом, что не заметил, как в окно влетел ветер, принёс запах лаванды и свежескошенной травы, а на пороге появилась мать-природа Ирина.
— Алексий, — сказала она мягко. — Ты почему дверь не закрыл? Сквозняк. Куры твои опять в огород матушкин полезли.
Батюшка вздрогнул. Обернулся. И в этот момент — роковой, нелепый, совершенно в его духе — половник выскользнул из руки и с тихим, почти извиняющимся «бульк» утонул в кипящем гороховом супе.
Батюшка замер. Ирина замерла. Даже кот Псалтырь перестал цитировать и просто сказал:
— Ой.
Батюшка Алексий опустился на колени перед кастрюлей. Он попытался достать половник ложкой. Ложка утонула. Он попытался достать его вилкой. Вилка погнулась. Он попытался просто вылить суп в таз, чтобы найти половник. Но суп был гороховый, густой, как цемент, и половник исчез в нём, как Атлантида.
— Иринушка, — прошептал батюшка. — Что делать? Матушка меня убьёт. Или хуже — посадит на кол. Она говорила, что этот половник — память бабушки. А бабушка была ведьмой. А ведьмы, знаешь, они не прощают.
Ирина вздохнула. В её глазах цвета весенней травы мелькнула искра одновременно и жалости, и смеха.
— Алексий, — сказала она. — Ты утопил половник в супе. Это не конец света. Это даже не конец Нижних Пузырей. Но матушка Матрёна, конечно, будет в ярости.
— В ярости? — переспросил батюшка. — Иринушка, это будет не ярость. Это будет конец времён. Это будет Апокалипсис. С граблями.
Матушка Матрёна вернулась на день раньше. Потому что, как она сама сказала, «сердце чувствовало». Сердце у неё, видимо, было размером с колокол и чуяло беду за версту.
Она вошла в дом. Поставила сумки. Принюхалась.
— Гороховым супом пахнет, — сказала она. — Хорошо. А где половник?
Батюшка Алексий стоял у печки, бледный, как просфора. Кот Псалтырь сидел на шкафу и делал вид, что он тут ни при чём. Гусь Гаврила, который каким-то образом оказался в доме, стоял в углу и с интересом наблюдал.
— Алексий, — повторила матушка Матрёна. — Где. Мой. Половник.
— Матушка, — начал батюшка. — Ты только не волнуйся. Он… он в супе.
Пауза была такая, что даже мухи, которые обычно вились под потолком, сели на стены и притворились мёртвыми.
— В супе, — повторила матушка Матрёна. Голос у неё был тихий. Слишком тихий. Опасный, как лёд в апреле.
— Он случайно, — пролепетал батюшка. — Я помешивал, а тут Ирина пришла, и куры в огороде, и сквозняк, и я…
— ТЫ УТОПИЛ БАБУШКИН ПОЛОВНИК В ГОРОХОВОМ СУПЕ?! — заорала матушка Матрёна так, что с потолка посыпалась побелка. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! ЭТО НЕ ПРОСТО ПОЛОВНИК! ЭТО ПАМЯТЬ! ЭТО ИСТОРИЯ! ЭТО…
Она схватила скалку. Батюшка Алексий попятился. Кот Псалтырь процитировал:
— «Гнев человека не творит правды Божией», но, кажется, сейчас будет не правда Божия, а правда матушкина.
— Матрёна, — раздался голос от двери. — Остановись.
На пороге стояла Ирина. В её руках был тот самый половник — мокрый, но целый, с вырезанными травами, которые, казалось, светились изнутри.
Матушка Матрёна замерла со скалкой в руке.
— Как… — прошептала она. — Он же утонул.
— Утонул, — согласилась Ирина. — Но гороховый суп — это тебе не море. Это, знаешь ли, субстанция живая. Я попросила его вернуть половник. Он согласился. Но с условием.
— С каким? — подозрительно спросила матушка.
— С условием, что ты не будешь убивать батюшку, — улыбнулась Ирина. — Ни скалкой. Ни граблями. Ни крапивой. Ни колом. Он, конечно, катастрофа. Но он твой брат. И он, представь себе, любит тебя. Даже когда ты орёшь.
Матушка Матрёна опустила скалку. Посмотрела на батюшку. Тот стоял, втянув голову в плечи, и вид у него был такой виноватый, что даже гусь Гаврила, старый и злобный, тихо сказал:
— Ну ладно. Живи.
— А суп? — спросила матушка Матрёна. — Суп-то хоть съедобный?
Ирина зачерпнула половником из кастрюли. Попробовала. Прикрыла глаза.
— Матрёна, — сказала она. — Это лучший гороховый суп, который я ела. Даже лучше, чем твой.
Матушка Матрёна недоверчиво взяла ложку. Попробовала. И вдруг — впервые за весь день — улыбнулась.
— Ну, — сказала она. — Ладно. Но половник я теперь буду прятать. В сейф. Под замок. От греха подальше.
— И от батюшки, — добавила Ирина.
— И от батюшки, — согласилась матушка.
Вечером они сидели за столом. Батюшка Алексий ел суп и нахваливал. Матушка Матрёна ела суп и делала вид, что всё ещё сердится, но глаза у неё были добрые. Ирина сидела рядом, и на её ладони светился светлячок.
А кот Псалтырь, сидя на печке, произнёс:
— «Вкусите и видите, яко благ Господь». Но гороховый суп — всё-таки лучше.
— Аминь, — сказал батюшка Алексий.
— ПШШШ, — сказала матушка Матрёна.
— Ко-ко-ко, — сказали куры во дворе.
И только барсук Фрол, сидя у своей норы, пробурчал:
— Ну и село. Даже половники тут волшебные. Даже суп — и тот с приключениями. Пойду поем. Может, хоть мне кто-нибудь нальёт.
Но ему, конечно, никто не налил. Потому что Нижние Пузыри — это село, где чудеса случаются каждый день. Но только для тех, кто в них верит. Или для тех, кто утопил половник в гороховом супе.
Конец главы. Но не конец истории.
Глава 4: Сказание о том, как Мать-Природа Ирина плюнула на всё и ушла в лес на тусу
В селе Нижние Пузыри выдался на редкость паршивый день. Не то чтобы совсем плохой — просто Ирина устала.
Она устала от того, что батюшка Алексий в очередной раз утопил что-то в очередном супе. Устала от того, что матушка Матрёна орала так, что у кур пропадала яйценоскость. Устала от того, что гусь Гаврила выучил новое ругательство и теперь повторял его даже во сне. Устала от того, что барсук Фрол жаловался на жизнь с рассвета до заката, а леший приходил раз в неделю с жалобой на барсука, и всё это нужно было как-то разруливать.
И ещё она устала от того, что все считали её всесильной. «Ирина, помоги!», «Ирина, рассуди!», «Ирина, преврати скалку в ромашки!» А кто, спрашивается, превратит в ромашки её собственную усталость?
— Всё, — сказала Ирина однажды вечером, стоя на крыльце своей избушки на краю леса. — Хватит.
Она сняла венок из ромашек, швырнула его на крыльцо, стянула платье из живого мха и надела обычные джинсы, футболку и косуху. Волосы, которые обычно колыхались, как пшеничное поле, она собрала в небрежный пучок. Глаза цвета весенней травы она спрятала за тёмные очки.
— Я не Мать-Природа, — сказала она вслух. — Я Ирина. И я иду в лес. На тусу.
С этими словами она развернулась и зашагала вглубь леса. Туда, где деревья стоят стеной, где туман стелется по земле, как ковёр, и где никто, совершенно никто не будет просить её превратить скалку в ромашки.
Лес встретил её тишиной. Потом — шорохом. Потом — голосом.
— Иринушка? — из-за дерева высунулась морда лешего. Леший был старый, бородатый, с глазами как спелые сливы и с вечной проблемой: барсук Фрол судился с ним за территорию. Но сейчас леший был не в суде, а в предвкушении.
— Не «Иринушка», — отрезала Ирина. — Сегодня просто Ирина. И сегодня я не работаю.
— А что ты делаешь? — осторожно спросил леший.
— Тусуюсь, — сказала Ирина. — У тебя тут есть что-нибудь... весёлое?
Леший задумался. Потом его лицо расплылось в улыбке, от которой у него на бороде заплясали светлячки.
— Есть, — сказал он. — У меня как раз сегодня гости. Енот Федя принёс кальян. Барсук Игорь — виски. А медведь Рома обещал показать новые танцевальные движения.
— Медведь Рома? — переспросила Ирина. — Тот самый, который в прошлом году случайно раздавил улей и потом три дня извинялся перед пчёлами?
— Он самый, — кивнул леший. — Но он исправился. Теперь он танцует. Говорят, у него неплохо получается.
Ирина вздохнула. Это было именно то, что ей нужно. Никаких проблем, никаких просьб, никаких «Ирина, помоги». Только лес, кальян, виски и медведь, который умеет танцевать.
— Веди, — сказала она.
Поляна, на которую привёл её леший, была освещена не луной, а светлячками. Их было так много, что казалось, будто кто-то рассыпал по воздуху звёзды. В центре поляны стоял старый пень, на котором сидел енот Федя. Федя был маленький, пушистый и с глазами, которые всегда смотрели так, будто он только что украл что-то, но не признается. В лапах он держал кальян — большой, с длинным шлангом, украшенным перьями.
— О, Ирина! — воскликнул Федя. — Ты пришла! Хочешь кальян? У меня сегодня особый — на травах с поляны лешего. Пахнет земляникой и... ещё чем-то. Не помню, чем. Но точно чем-то хорошим.
— Давай, — сказала Ирина и села на траву.
Она взяла шланг, затянулась. Дым был мягкий, сладкий, с привкусом земляники и ещё чего-то, что напоминало детство. Ирина закашлялась, но потом улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.
— А вот и виски! — раздался голос из кустов.
Из кустов выбрался барсук Игорь. Он был толстый, важный и с выражением лица, которое говорило: «Я знаю, что вы обо мне думаете, но мне плевать». В лапах он держал бутылку виски — настоящего, шотландского, с этикеткой, на которой был нарисован олень.
— Где ты это взял? — удивилась Ирина.
— Украл у батюшки Алексия, — гордо сказал Игорь. — Он всё равно не пьёт. А если пьёт, то не замечает. Так что это, можно сказать, спасение ценного напитка от бессмысленного существования.
— Логично, — согласилась Ирина.
Игорь разлил виски по кружкам — не по стаканам, а по кружкам, потому что стаканов у барсука не было. Ирина сделала глоток. Виски обжёг горло, но приятно. Она почувствовала, как напряжение уходит из плеч.
— А где медведь Рома? — спросила она.
— Тут я, — раздался низкий голос.
Из-за деревьев вышел медведь Рома. Он был огромный, коричневый, с добрыми глазами и смущённой улыбкой. На нём была надета жилетка — кажется, от какого-то туриста, — которая ему явно была мала. Но он всё равно её носил. Потому что она была стильная.
— Рома! — воскликнула Ирина. — Ты что, оделся?
— Ну, — смутился медведь. — Я подумал, что на тусе надо выглядеть прилично. А то все подумают, что я просто медведь. А я не просто медведь. Я медведь, который умеет танцевать.
— Покажи, — сказала Ирина.
Рома кивнул. Леший хлопнул в лапы, и откуда-то — кажется, из-за пня — заиграла музыка. Не громкая, не быстрая, а медленная, тягучая, как мёд. Медведь Рома закрыл глаза, поднял лапы и начал двигаться.
Это было... неожиданно. Медведь двигался плавно, мягко, почти невесомо. Его лапы описывали круги в воздухе, тело покачивалось в такт музыке. Он не танцевал — он плыл. Ирина смотрела и не могла отвести взгляд.
— Рома, — сказала она, когда он закончил. — Это было... красиво.
— Правда? — обрадовался медведь. — Я тренировался. Каждый день. По утрам. Пока барсук Фрол не проснулся и не начал жаловаться.
— Эй! — возмутился Фрол из кустов. — Я не жалуюсь! Я комментирую!
— Ты жалуешься, — сказал леший.
— Комментирую!
— Жалуешься!
— Комментирую!
— Мальчики, — вмешалась Ирина. — Давайте не будем. Сегодня туса. Сегодня никто не жалуется и не комментирует. Сегодня мы просто... отдыхаем.
Все замолчали. Потом енот Федя передал кальян Ирине. Барсук Игорь налил ещё виски. Медведь Рома сел рядом и осторожно, чтобы не раздавить, положил свою огромную лапу на плечо Ирины.
— Знаешь, — сказал он. — Ты тоже устала. Я вижу.
— Все видят, — вздохнула Ирина. — Но никто не предлагает мне кальян.
— Я предлагаю, — сказал Федя.
— И виски, — добавил Игорь.
— И танец, — сказал Рома. — Медленный. Если хочешь.
Ирина посмотрела на него. Потом на кальян. Потом на виски. Потом на светлячков, которые кружились в воздухе. И вдруг — впервые за долгое время — она рассмеялась. Громко, искренне, от души.
— Хочу, — сказала она. — Очень хочу.
Они курили кальян и говорили о всякой ерунде. Енот Федя рассказывал, как однажды украл у матушки Матрёны банку сметаны и потом три дня прятался в дупле, потому что боялся, что она найдёт его и превратит в половик. Барсук Игорь рассказывал, как судился с лешим за территорию и проиграл, потому что леший привёл свидетеля — того самого барсука Фрола, который, конечно, всё испортил. Леший рассказывал, как пытался научить Фрола молиться, но Фрол вместо «Отче наш» читал «Отче, дай пожрать».
А потом Рома встал и протянул Ирине лапу.
— Потанцуем? — спросил он.
Ирина встала. Взяла его за лапу. И они закружились в медленном танце под музыку, которую играл лес. Светлячки кружились вокруг них, как маленькие звёзды. Ветер шептал что-то на ухо. Луна улыбалась с неба.
— Знаешь, — сказала Ирина, прижимаясь к тёплой, мягкой груди медведя. — Я давно так не отдыхала.
— Ты слишком много работаешь, — сказал Рома. — Ты Мать-Природа. Но ты тоже живая. Тебе тоже нужно отдыхать.
— Я знаю, — вздохнула Ирина. — Просто все думают, что я могу всё. Что я всегда сильная. Что я всегда помогу.
— А ты не всегда, — сказал Рома. — И это нормально.
Ирина закрыла глаза. Музыка играла. Светлячки светились. Виски согревал изнутри. И где-то на краю сознания она подумала: «А ведь хорошо. Хорошо, что я ушла. Хорошо, что я здесь».
Когда наступило утро, Ирина лежала на траве, глядя в небо. Рядом спал медведь Рома, обняв свою жилетку. Енот Федя спал в дупле, свернувшись клубком. Барсук Игорь храпел так, что дрожали деревья. Леший сидел на пне и смотрел на рассвет.
— Ирина, — сказал он тихо. — Ты вернёшься?
— Куда? — спросила она.
— В село. К батюшке. К матушке. К барсуку Фролу, который, наверное, уже проснулся и жалуется.
Ирина улыбнулась. Она подумала о батюшке Алексии, который, скорее всего, уже что-то утопил в очередном супе. О матушке Матрёне, которая, скорее всего, уже машет скалкой. О гусе Гавриле, который, скорее всего, уже выучил новое ругательство.
— Вернусь, — сказала она. — Но не сегодня. Сегодня я ещё тут.
Она закрыла глаза. Ветер принёс запах лаванды и свежескошенной травы. Где-то вдалеке барсук Фрол, наверное, уже начал жаловаться на жизнь. Но Ирина этого не слышала. Она слышала только музыку леса. И это было хорошо.
К вечеру она всё-таки вернулась. В село, где батюшка Алексий как раз пытался освятить новый утюг, а матушка Матрёна грозилась посадить его на кол. Но это уже совсем другая история.
А пока — Ирина шла по лесу, улыбалась и думала о том, что иногда нужно плюнуть на всё. Уйти в лес. Покурить кальян с енотом. Выпить виски с барсуком. Потанцевать с медведем.
И тогда — может быть — ты вспомнишь, что ты не только Мать-Природа. Ты ещё и просто Ирина. Которая тоже имеет право на тусу.
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. Барсук Фрол, узнав, что Ирина ходила на тусу без него, обиделся и написал жалобу в сельсовет. Жалобу, конечно, никто не прочитал. Потому что в Нижних Пузырях жалобы читают только по большим праздникам. А тусы — это не праздник. Это образ жизни.
Глава 5: Сказание о жалобе барсука Фрола, сельсоветском приговоре и о том, как батюшка Алексий учил барсука уму-разуму
В селе Нижние Пузыри наступило утро, которое барсук Фрол ждал с особым нетерпением. Он не спал всю ночь. Не потому, что мучился бессонницей или совестью — совесть у Фрола была существо ленивое и появлялась редко. Нет, Фрол не спал потому, что писал.
Писал он жалобу.
Бумага была найдена в мусорной куче за сельсоветом — помятая, но чистая с одной стороны. Ручка была украдена у батюшки Алексия, который вечно терял всё, что плохо лежит, а плохо у него лежало всё. Чернила Фрол добыл, раздавив чернильницу, которую матушка Матрёна держала для записей рецептов. Чернильница была раздавлена случайно, но Фрол решил, что это знак свыше.
«В СЕЛЬСОВЕТ СЕЛА НИЖНИЕ ПУЗЫРИ», — вывел он печатными буквами, потому что писать прописью не умел, а учиться не хотел. «ОТ БАРСУКА ФРОЛА, ЖИТЕЛЯ ЛЕСА, НАЛОГОПЛАТЕЛЬЩИКА И ПОСТРАДАВШЕЙ СТОРОНЫ».
Слово «налогоплательщик» Фрол услышал однажды от заезжего инспектора и с тех пор использовал при каждом удобном случае, хотя никаких налогов никогда не платил.
«ЗАЯВЛЕНИЕ. Довожу до вашего сведения, что гражданка Ирина, известная как Мать-Природа, аватар всего живого и вообще главная по всему, что растёт и дышит, совершила противоправное деяние. А именно: организовала тусу в лесу без моего участия. Были приглашены: леший (свидетель), енот Федя (кальян), барсук Игорь (виски, украденное у батюшки), медведь Рома (танцы). Меня, барсука Фрола, коренного жителя леса, философа и борца за справедливость, не пригласили. Считаю это дискриминацией по видовому признаку, нарушением лесного устава и личным оскорблением. Прошу разобраться и вынести справедливое решение. С уважением, барсук Фрол. Дата. Подпись».
Подписи не было, потому что Фрол не умел писать своё имя. Он поставил крестик. Крестик получился кривой, но Фрол решил, что сойдёт.
Жалобу он положил в конверт, конверт — в почтовый ящик сельсовета. Ящик был старый, ржавый и висел на одном гвозде. Фрол трижды промахнулся, но с четвёртого раза попал. Потом он вернулся в лес, сел у своей норы и стал ждать.
Ждал он недолго. Сельсовет в Нижних Пузырях собирался по вторникам. В этот вторник как раз было заседание. Председатель сельсовета, Пётр Ильич, мужчина с усами как у таракана и голосом как у трактора, читал бумаги. Когда он дошёл до жалобы Фрола, он остановился. Перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел на членов сельсовета — а их было трое: баба Нюра, дед Матвей и почтальонка Люся, которая пришла просто потому, что ей было скучно.
— Тут это, — сказал Пётр Ильич. — Барсук жалуется. На Ирину. Говорит, на тусу не позвали.
Баба Нюра всплеснула руками.
— На Ирину?! На нашу Ирину?! Да она нас всех от засухи спасла! Да она батюшку от скалки матушкиной три раза спасала! Да она...
— Погоди, Нюра, — перебил дед Матвей. — А может, и правда? Может, и вправду несправедливость? Барсук тоже живой. Тоже, может, хочет на тусу.
— Он не хочет на тусу, — сказала Люся, не отрываясь от вязания. — Он хочет пожаловаться. Он всегда хочет пожаловаться. Это его образ жизни.
Пётр Ильич почесал усы.
— Ну, раз жалоба есть, надо решение вынести. По закону.
— По какому закону? — спросила баба Нюра. — У нас тут закон — Ирина. Что она скажет, то и закон.
— А вот и неправда, — возразил дед Матвей. — Есть ещё закон батюшки Алексия. И закон матушки Матрёны. И закон здравого смысла, хотя последний у нас в селе давно не ночевал.
Пётр Ильич подумал. Потом взял ручку и написал на жалобе резолюцию. Резолюция была короткая, но ёмкая:
«РАССМОТРЕНО. ПРИГОВОР: БАРСУКУ ФРОЛУ ОБЪЯВИТЬ ВЫГОВОР ЗА КЛЯУЗНИЧЕСТВО. ТУСУ ПРИЗНАТЬ ЗАКОННОЙ. ИРИНУ ОПРАВДАТЬ. ЖАЛОБУ ПОДШИТЬ В ДЕЛО. КОПИЮ ВЫДАТЬ НА РУКИ БАРСУКУ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СЕЛЬСОВЕТА ПЁТР ИЛЬИЧ. ПОДПИСЬ. ПЕЧАТЬ».
Печати не было, но Пётр Ильич поставил оттиск стакана, который случайно оказался на столе. Оттиск получился круглый и солидный. Почти как настоящая печать.
Копию решения Люся отнесла Фролу лично. Она нашла его у норы, где он сидел с видом оскорблённого достоинства. Люся протянула ему бумагу.
— Вот, — сказала она. — Сельсовет решил. Ты неправ. Ирина права. Туса законна. Выговор тебе.
Фрол взял бумагу. Посмотрел. Перевернул. Посмотрел ещё раз. Потом медленно, с чувством, порвал её на мелкие кусочки.
— Это, — сказал он, — не решение. Это произвол. Это коррупция. Это сговор. Я буду жаловаться выше. В район. В область. В Москву. В Гаагу. В...
Он не успел договорить, потому что из-за деревьев вышли леший, енот Федя, барсук Игорь и медведь Рома. Они шли молча, но как-то очень целенаправленно.
— Фрол, — сказал леший. — Ты зачем жалобу написал?
— Потому что вы меня не позвали! — закричал Фрол. — Я всё слышал! Вы курили кальян! Вы пили виски! Вы танцевали! А меня — меня! — не позвали!
— Мы тебя не позвали, — сказал енот Федя, — потому что ты бы весь вечер жаловался. Ты всегда жалуешься. Ты даже во сне жалуешься. Вчера я слышал, как ты во сне жаловался на то, что тебе снится плохой сон.
— Это не жалоба! Это комментарий!
— Фрол, — сказал медведь Рома. — Мы тебя не позвали, потому что ты испортил бы всю тусу. Ты бы сидел в углу и говорил, что кальян недостаточно кальянный, виски недостаточно виски, а мои танцы — это не танцы, а медвежьи потуги.
— Я бы сказал! — согласился Фрол. — Потому что это правда! Ты танцуешь как медведь!
— Я и есть медведь, — вздохнул Рома.
И тут Фрол совершил ошибку. Он сказал:
— И вообще, вы все мне должны. Я тут самый умный. Я тут самый главный. Я тут философ. А вы — вы просто компания бездарностей, которые не ценят настоящего интеллекта.
Пауза была долгой. Потом леший сказал:
— Ну, Фрол. Ты сам напросился.
Что было дальше — в сельсовете описывали по-разному. Баба Нюра говорила, что Фрола били всем лесом. Дед Матвей уточнял, что били не всем, а только теми, кто был в лесу. Люся, которая видела всё из окна почты, сказала, что били долго, методично и с чувством. Енот Федя кидался шишками. Барсук Игорь — желудями. Леший — ветками. Медведь Рома просто стоял рядом, и одного его вида хватало, чтобы Фрол понял: лучше не сопротивляться.
А потом пришёл батюшка Алексий.
Он шёл по лесу, потому что искал грибы для матушки Матрёны (она послала его за опятами, но он, конечно, заблудился). Увидев толпу, он остановился. Увидев Фрола, которого держали за шкирку, он вздохнул. Увидев, как леший замахивается веткой, он сказал:
— Стойте!
Все замерли. Батюшка Алексий подошёл к Фролу. Фрол посмотрел на него с надеждой. Батюшка был священник. Батюшка был добрый. Батюшка должен был спасти.
Батюшка снял с себя ремень.
— Фрол, — сказал он. — Я тебя сейчас буду воспитывать.
— Батюшка! — воскликнул Фрол. — Ты же святой человек! Ты же не можешь!
— Я человек, — сказал батюшка Алексий. — И я, представь себе, тоже устал. Устал от того, что ты каждое утро жалуешься. Устал от того, что ты пишешь жалобы. Устал от того, что ты судишься с лешим за территорию, а потом приходишь ко мне и просишь, чтобы я рассудил. Я, Фрол, священник. Я должен прощать. Я должен любить. Я должен быть милосердным. Но, Фрол, — батюшка вздохнул, — ты, честно говоря, заслужил.
И он выпорол барсука.
Не сильно. Не до крови. Но так, чтобы запомнилось. Фрол визжал, ругался, обещал написать жалобу в епархию, в патриархию, в Ватикан. Но батюшка Алексий не останавливался. Он приговаривал:
— За жалобу — раз! За кляузничество — два! За то, что Ирину довёл — три! За то, что лешего довёл — четыре! За то, что меня довёл — пять! А это — за бабушку, потому что она была ведьмой, а ведьмы, знаешь, не прощают!
Когда батюшка закончил, Фрол лежал на земле и тяжело дышал. Леший, енот, барсук и медведь смотрели на батюшку с уважением. Даже кот Псалтырь, который каким-то образом оказался тут же (он всегда оказывался там, где происходило что-то интересное), произнёс:
— «Кого Господь любит, того наказывает». Но, кажется, сегодня Господь любит Фрола особенно сильно.
— Аминь, — сказал батюшка Алексий и надел ремень обратно.
Фрол встал. Отряхнулся. Посмотрел на всех. Потом сказал:
— Я всё равно напишу жалобу.
— Кому? — спросил леший.
— Всем. Везде. Я буду жаловаться до конца своих дней. Это моё право. Это моя свобода. Это...
— Фрол, — сказал батюшка Алексий.
— Что?
— Замолчи.
Фрол замолчал. Впервые за долгое время.
Вечером в селе было тихо. Батюшка Алексий вернулся домой с пустой корзиной (грибы он так и не нашёл), но с чувством выполненного долга. Матушка Матрёна встретила его у порога.
— Где грибы? — спросила она.
— Матушка, — сказал батюшка. — Я был занят. Я воспитывал барсука.
— Кого?
— Барсука. Фрола. Он написал жалобу на Ирину. Сельсовет вынес приговор. А потом мы... ну, мы его немножко побили.
Матушка Матрёна посмотрела на брата. Потом на ремень. Потом снова на брата.
— ПШШШ, — сказала она. — Ладно. Хоть какая-то от тебя польза.
А Ирина, которая вернулась из леса как раз к вечеру, сидела на крыльце своей избушки и улыбалась. Она слышала всё. И про жалобу. И про сельсовет. И про то, как батюшка Алексий воспитывал Фрола. Она не стала вмешиваться. Потому что иногда, чтобы восстановить справедливость, не нужно быть Матерью-Природой. Иногда достаточно, чтобы кто-то другой сделал то, что давно нужно было сделать.
Барсук Фрол сидел у своей норы. У него болело всё: спина, лапы, достоинство. Он смотрел на закат и думал. Думал о том, что, может быть, иногда лучше не жаловаться. Может быть, иногда лучше просто пойти на тусу. Или хотя бы не писать жалобу в сельсовет.
Но потом он вспомнил, что у него осталась ещё одна бумага. И ручка. И чернила. И он подумал: «А может, написать жалобу на батюшку? За превышение полномочий?»
Он даже начал писать. Но потом посмотрел на лес. На светлячков. На луну. И вздохнул.
— Ну и село, — пробурчал он. — Даже пожаловаться нормально не дадут.
И пошёл спать. Потому что завтра — завтра он обязательно что-нибудь придумает. Но это уже совсем другая история.
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. Жалоба барсука Фрола на батюшку Алексия так и не была написана. Не потому, что Фрол передумал. А потому, что ручка сломалась, чернила высохли, а бумагу съела моль. Фрол подозревал, что это происки Ирины. Но доказать не смог. И это, пожалуй, было самое справедливое решение из всех.
Глава 6: Сказание о том, как батюшка Алексий в эмо подался, а матушка Матрёна и Мать-Природа Ирина его отговаривали
В селе Нижние Пузыри наступила весна. Та самая, когда снег сходит, обнажая не только прошлогоднюю траву, но и все грехи, которые батюшка Алексий пытался закопать ещё с осени. Солнце пригревало, куры матушки Матрёны неслись с удвоенной силой, а гусь Гаврила, старый и злобный, снова начал выходить за калитку и пугать детей.
Но не это тревожило матушку Матрёну.
Тревожило её то, что батюшка Алексий перестал есть. Не то чтобы совсем — он всё ещё наворачивал гороховый суп за обе щёки, когда никто не видел. Но при людях он стал грустным. Задумчивым. И, что самое страшное, — он начал носить чёрное.
Сначала матушка Матрёна решила, что это траур. Может, кто умер? Может, батюшка кого отпевал, а она не заметила? Но нет — в селе все были живы. Даже барсук Фрол, который после той памятной порки батюшкиным ремнём ходил смирный, как никогда.
Потом она подумала, что это пост. Может, батюшка решил взять на себя подвиг? Но пост был уже две недели как закончен, а батюшка всё ходил в чёрном.
А потом она увидела это.
Батюшка Алексий стоял у зеркала в сенях. Он повязал на голову чёлку — точнее, попытался. Чёлка была кривая, как почерк матушки Матрёны после третьей рюмки настойки. Она свисала на один глаз, а второй глаз батюшки смотрел куда-то в пустоту с выражением вселенской скорби.
— Алексий, — сказала матушка Матрёна. — Что это?
Батюшка вздрогнул. Обернулся. И матушка увидела, что он подвёл глаза. Чёрным. Карандашом. Который, судя по всему, он стащил у неё из шкатулки.
— Это, — сказал батюшка торжественно, — эмо.
Матушка Матрёна замерла.
— Что? — переспросила она.
— Эмо, — повторил батюшка. — Это субкультура. Они грустят. Они носят чёрное. Они пишут стихи. Матушка, я понял. Я всю жизнь был не тем, кем должен быть. Я не просто священник. Я — эмо-священник. Я страдаю. Я чувствую. Я...
— ПШШШ, — сказала матушка Матрёна.
Батюшка отшатнулся. Это «ПШШШ» он знал слишком хорошо. Оно означало: «Сейчас будет скалка». Или грабли. Или что похуже.
— Матушка, — пролепетал он. — Ты не понимаешь. Это моя душа. Это моя суть. Это...
— Алексий, — сказала матушка Матрёна тихо. — Ты. Священник. Ты носишь рясу. Ты служишь литургию. Ты причащаешь людей. И ты хочешь сказать мне, что ты — эмо?
— Да, — сказал батюшка. — Я эмо. Я грущу. Я...
— Ты сейчас будешь грустить в сарае, — отрезала матушка Матрёна. — С курами. И без чёлки.
Но батюшка Алексий не сдался.
На следующий день он вышел на службу в чёрной рясе. Не в той, что положено, а в какой-то другой — короткой, обтягивающей, с надписью «Я люблю Иисуса, но он меня не понимает» на спине. Надпись он сделал сам. Маркером. Который стащил у матушки Матрёны из ящика с рецептами.
Прихожане ахнули.
Баба Нюра уронила просфору. Дед Матвей поперхнулся кагором. Почтальонка Люся, которая пришла просто потому, что ей было скучно, достала телефон и начала снимать.
— Батюшка, — сказала баба Нюра. — Что это на вас?
— Это, — сказал батюшка Алексий, — моя душа. Я страдаю. Я чувствую. Я...
— Вы это, — сказала баба Нюра. — Вы бы это... выпили. Или поспали. Или в баню сходили. А то страдаете, а мы тут стоим, постимся.
Но батюшка не слушал. Он вышел на середину храма, воздел руки к небу и произнёс:
— Господи! Почему ты оставил меня? Почему мир так жесток? Почему куры не несутся по расписанию? Почему матушка Матрёна не понимает моей тонкой душевной организации?
В этот момент в храм вошла Ирина.
Она не хотела. Она просто шла мимо — по делам, к барсуку Фролу, который снова начал жаловаться на жизнь. Но она услышала батюшкин крик и остановилась. Потом вздохнула. Потом вошла.
— Алексий, — сказала она. — Что ты делаешь?
Батюшка обернулся. Увидел Ирину. И его лицо — грустное, эмоциональное, страдающее — вдруг стало виноватым.
— Иринушка, — сказал он. — Я эмо.
— Я вижу, — сказала Ирина. — Чёлка. Глаза. Надпись. Алексий, ты знаешь, что эмо — это не просто грусть? Это субкультура. У них есть музыка. Стихи. Эстетика. А у тебя что?
— У меня есть грусть, — сказал батюшка. — И чёлка. И...
— И ряса, — добавила Ирина. — И сан. И приход. И матушка Матрёна, которая тебя сейчас убьёт.
Батюшка посмотрел на матушку Матрёну. Матушка Матрёна стояла у входа. В руках у неё была скалка. Обычная. Деревянная. Но батюшка знал: эта скалка может превратиться во что угодно. В грабли. В ухват. В орудие возмездия.
— Матушка, — сказал батюшка. — Я...
— Молчи, — сказала матушка Матрёна. — Ирина, объясни ему.
Ирина подошла к батюшке. Положила руку ему на плечо. И сказала мягко, но так, что даже мухи под потолком замерли:
— Алексий. Ты священник. Ты добрый. Ты криворукий. Ты катастрофа. Но ты — не эмо. Эмо — это те, кто страдает напоказ. А ты страдаешь по-настоящему. Каждый день. Когда что-то ломаешь. Когда что-то топишь. Когда матушка Матрёна замахивается на тебя скалкой. Но ты не грустишь. Ты живёшь. Ты любишь. Ты веришь. Ты не эмо. Ты — Алексий. И этого достаточно.
Батюшка посмотрел на неё. В его глазах — подведённых, грустных, эмоциональных — что-то дрогнуло.
— Но я хочу быть особенным, — прошептал он. — Я хочу, чтобы меня понимали. Я хочу...
— Тебя понимают, — сказала Ирина. — Тебя понимает матушка Матрёна. Тебя понимаю я. Тебя понимает даже барсук Фрол, который, между прочим, написал на тебя жалобу. Потому что ты его выпорол. И он считает это нарушением прав барсуков. Но он тоже тебя понимает. По-своему.
Батюшка вздохнул. Потом посмотрел на матушку Матрёну. Потом на Ирину. Потом на свои руки — криворукие, добрые, уставшие.
— А чёлку мне оставить можно? — спросил он жалобно.
— Нет, — сказала матушка Матрёна.
— Ну хоть маленькую? — не унимался батюшка.
— Алексий, — сказала Ирина. — Ты священник. У тебя борода. Какая чёлка?
Батюшка потрогал бороду. Потом посмотрел в зеркало — маленькое, треснувшее, висевшее в углу храма. Увидел себя: бородатого, в чёрной рясе, с кривой чёлкой и подведёнными глазами. И вдруг — впервые за неделю — рассмеялся.
— Господи, — сказал он. — Я же как чучело.
— Как чучело, — согласилась матушка Матрёна. — Но своё чучело. Любимое.
Она подошла к брату и сняла с него чёлку. Потом вытерла глаза платком. Потом вздохнула.
— ПШШШ, — сказала она. — Ладно. Живи. Но если ты ещё раз наденешь что-то такое...
— Не надену, — пообещал батюшка. — Честное слово.
— И кагор пить брось, — добавила Ирина. — А то ты от него грустный.
— Не брошу, — сказал батюшка. — Но пить буду меньше.
— Врёшь, — сказала матушка Матрёна.
— Вру, — согласился батюшка.
И они пошли пить чай. С мёдом. И с сушками. И с вареньем, которое матушка Матрёна варила из тех самых огурцов, что росли строем.
А вечером батюшка Алексий сидел на крыльце и смотрел на закат. Он был в обычной рясе. Без чёлки. Без подведённых глаз. Но грустный. Немного. По-своему.
— Алексий, — сказала Ирина, подходя. — Ты чего?
— Я думал, — сказал батюшка. — Может, я не эмо. Но я точно кто-то. Может, я... готов?
— Готов? — переспросила Ирина.
— Ну да. Они тоже грустят. И носят чёрное. И...
— Алексий, — вздохнула Ирина. — Ты священник. Ты не готов. Ты не эмо. Ты не панк. Ты не хиппи. Ты — батюшка. И это самое лучшее, что ты можешь быть.
Батюшка задумался. Потом кивнул.
— Наверное, ты права, — сказал он. — Но, знаешь, я всё равно буду грустить. Иногда. По утрам. Когда куры не несутся. Или когда я что-то утоплю. Или когда матушка Матрёна кричит.
— Грусти, — разрешила Ирина. — Только недолго. И без чёлки.
— Без чёлки, — согласился батюшка.
И в этот момент из-за забора раздался голос барсука Фрола:
— Я всё слышал! Батюшка Алексий — эмо! Я напишу жалобу! В сельсовет! В район! В область! В...
— Фрол, — сказал батюшка Алексий.
— Что?
— Иди спать.
Фрол замолчал. Потом вздохнул. Потом ушёл.
А батюшка Алексий остался сидеть на крыльце. Смотрел на закат. Грустил. Но не по-эмошному. А по-своему. По-батюшкиному. И это было правильно.
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. На следующий день батюшка Алексий нашёл в сарае старую косуху. Он не знал, откуда она взялась — может, от какого-то заезжего байкера, может, от самой Ирины, которая иногда носила такое. Батюшка примерил её. Посмотрел в зеркало. Потом снял. Потом спрятал. Потом подумал: «А может, я всё-таки панк?» Но потом вспомнил матушку Матрёну. И скалку. И передумал.
А барсук Фрол всё-таки написал жалобу. На то, что батюшка Алексий «незаконно присвоил себе статус эмо, не имея на то соответствующей квалификации». Жалобу, конечно, никто не прочитал. Потому что в Нижних Пузырях жалобы читают только по большим праздникам. А эмо — это не праздник. Это диагноз.
Глава 7: Сказание о том, как батюшка Алексий на свидание ходил, девушка ему отказала, и он вернулся домой грустный
В селе Нижние Пузыри наступила осень. Та самая, когда небо становится серым, как застиранная ряса, а по утрам туман стоит такой густой, что барсук Фрол, тот самый вечно недовольный жизнью философ, выходит на крыльцо своей норы и говорит в пустоту:
— Ну и мерзость. Даже ругаться не хочется.
Дождь шёл третий день подряд. Куры матушки Матрёны сидели в курятнике и отказывались нестись — не из вредности, а из принципа: какая яйценоскость, когда за окном такое? Гусь Гаврила, старый и злобный, стоял под навесом и ругался так, что даже вороны, сидевшие на заборе, переглядывались и улетали подальше. Кот Псалтырь лежал на печке, завернувшись в собственный хвост, и время от времени произносил:
— «Всё суета сует и томление духа». И дождь. Особенно дождь.
Но не погода тревожила батюшку Алексия. Не куры, которые отказывались нестись. Не гусь, который выучил новое ругательство и теперь повторял его даже в храме — правда, шёпотом, но так, что алтарник краснел. Не матушка Матрёна, которая грозилась завести бухгалтерскую книгу, если куры не одумаются.
Батюшку тревожило сердце.
А точнее — одиночество. То самое, которое приходило к нему по вечерам, когда матушка Матрёна уходила к себе, кот Псалтырь засыпал на печке, а в окно смотрела луна — круглая, насмешливая, как будто знала что-то, чего не знал батюшка. Осенью одиночество было особенно острым. Оно пахло мокрой листвой и остывшим чаем. Оно звучало как дождь по крыше. Оно было везде.
— Господи, — сказал батюшка однажды вечером, сидя на крыльце под навесом. — Вот у всех есть. У матушки Матрёны — хозяйство. У Ирины — лес. У Фрола — жалобы. А у меня что? Приход. Куры, которые не несутся. Кот, который цитирует Писание и ворует сметану. И всё.
Кот Псалтырь, услышав это, приоткрыл один глаз и произнёс:
— «Не хорошо быть человеку одному». Бытие, глава вторая, стих восемнадцатый. Но, батюшка, если ты решишь жениться, учти: матушка Матрёна тебя убьёт. Скалкой. Медленно. С чувством. И закопает под яблоней.
— Не жениться, — вздохнул батюшка. — Хотя бы просто… поговорить. С женщиной. Которая не матушка. Которая не Ирина. Которая не орёт и не превращает скалки в ромашки.
Кот Псалтырь задумался. Потом сказал:
— В райцентре есть библиотекарша. Валентина. Женщина интеллигентная. Читает книги. Возможно, даже Библию. Но, батюшка, я тебя предупреждаю: ты не умеешь разговаривать с женщинами. Ты умеешь только утопить половник в супе и убежать.
— Я умею! — обиделся батюшка. — Я образованный. Я семинарию заканчивал. Я проповеди говорю. Я…
— Ты в прошлый раз, когда к тебе пришла баба Нюра за советом, случайно назвал её «матушкой» и предложил исповедоваться в грехах, которых у неё не было. Она до сих пор вспоминает. И смеётся.
Батюшка вздохнул. Кот был прав. Но сердце есть сердце. И оно, сердце, уже приняло решение. А осенью, когда за окном дождь и серо, сердце особенно громко требует тепла.
Валентина Сергеевна, библиотекарь районной библиотеки, была женщиной строгой и красивой. Не той красотой, которая бросается в глаза, а той, которая проявляется в деталях: в аккуратно подобранных очках, в лёгком запахе духов, в том, как она держала книгу — не как предмет, а как сокровище.
Батюшка Алексий увидел её впервые, когда приехал в райцентр за свечами. Дождь лил как из ведра. Батюшка промок, замёрз и зашёл в библиотеку — просто потому, что шёл мимо, а на двери было написано «Вход». Внутри пахло бумагой, пылью и чем-то неуловимо прекрасным. А за стойкой сидела она.
— Вы что-то хотели? — спросила Валентина, подняв глаза от книги.
Батюшка открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Потом сказал:
— Я… свечи.
— Свечи — в церковной лавке, — сказала Валентина. — Это библиотека.
— Да, — согласился батюшка. — Я знаю. Я просто… зашёл. Посмотреть. На книги. Я люблю книги. Особенно… — он посмотрел на ближайшую полку, — …особенно эту.
На полке стоял «Справочник по овощеводству».
Валентина посмотрела на батюшку. Потом на справочник. Потом снова на батюшку. И вдруг — улыбнулась.
— Вы, наверное, священник? — спросила она.
— Да, — сказал батюшка. — Отец Алексий. Из Нижних Пузырей.
— Слышала о вас, — сказала Валентина. — Говорят, вы утопили половник в гороховом супе и устроили крестный ход вокруг сельского туалета.
Батюшка покраснел. Потом побледнел. Потом покраснел снова.
— Это… это было случайно, — пролепетал он. — Крестный ход. Половник. Всё случайно.
— Я не смеюсь, — сказала Валентина. — Я думаю, это… мило.
Батюшка посмотрел на неё. В её глазах не было насмешки. Только тепло. И что-то ещё. Что-то, от чего у батюшки внутри что-то ёкнуло.
— А можно, — сказал он, набравшись смелости, — я как-нибудь приду снова? Просто поговорить. О книгах. О жизни. О… чём-нибудь.
Валентина задумалась. Потом кивнула.
— Приходите, — сказала она. — В четверг. После шести. У нас как раз будет тихо. И дождь, говорят, к тому времени кончится.
Батюшка вышел из библиотеки на крыльях. Нет, не на крыльях — на облаке. Нет, не на облаке — на колеснице огненной. Дождь всё ещё шёл, но батюшке он казался тёплым. Он шёл по улице и улыбался так, что прохожие оборачивались. А одна бабушка даже перекрестилась и сказала:
— Ох, батюшка. Никак, влюбился?
Батюшка не ответил. Но улыбнулся ещё шире.
Четверг наступил быстро. Слишком быстро. Батюшка Алексий стоял перед зеркалом в сенях и пытался привести себя в порядок. Это было сложно. Очень сложно. Особенно когда за окном моросит дождь, а ты пытаешься выглядеть так, будто ты не замёрз и не промок.
— Матушка! — крикнул он. — Матушка Матрёна!
Матушка Матрёна пришла. Посмотрела на брата. Вздохнула. Потом сказала:
— ПШШШ. Что опять?
— Мне надо… выглядеть. Хорошо. Я иду на свидание.
Матушка Матрёна замерла. Потом посмотрела на батюшку так, как будто он сказал, что собирается стать космонавтом.
— На свидание? — переспросила она.
— Да. С женщиной. С библиотекаршей. Её зовут Валентина. Она умная. И красивая. И…
— Алексий, — сказала матушка Матрёна. — Ты священник. Ты не можешь ходить на свидания.
— Почему?
— Потому что ты священник!
— А священники не люди?
Матушка Матрёна открыла рот. Закрыла. Потом сказала:
— Ладно. Иди. Но если ты опозоришься…
— Не опозорюсь, — пообещал батюшка. — Я буду говорить о литературе. О Пушкине. О Достоевском. О…
— Ты Достоевского не читал, — сказала матушка Матрёна.
— Читал! — обиделся батюшка. — В семинарии. Что-то. Про преступление. И наказание. Там ещё старуха. И топор.
Матушка Матрёна вздохнула. Потом достала из шкафа рубашку. Погладила. Подала батюшке. Потом достала зонт. Большой, чёрный, с деревянной ручкой.
— Надень, — сказала она. — И возьми зонт. И не позорься. И не говори про топор. И вообще — меньше говори. Больше слушай. Женщины это любят.
Батюшка кивнул. Надел рубашку. Посмотрел в зеркало. Поправил бороду. Потом перекрестился. Потом ещё раз. Потом взял зонт. Потом вышел из дома.
Кот Псалтырь, сидя на печке, произнёс:
— «Начало премудрости — страх Господень». Но в данном случае — страх батюшкин. Бедный. Бедный. Бедный.
Батюшка Алексий пришёл в библиотеку ровно в шесть. Даже чуть раньше. Он стоял у двери и не решался войти. Дождь стучал по зонту. Пахло мокрым асфальтом и опавшими листьями. Потом батюшка собрался. Потом вошёл.
Валентина была там. Она сидела за стойкой и читала. Увидев батюшку, она улыбнулась.
— Пришли, — сказала она. — Проходите. Чай будете?
— Буду, — сказал батюшка. — Спасибо.
Они сели за стол. Валентина налила чай. Батюшка взял чашку. Руки у него дрожали. Он поставил чашку обратно. Потом взял снова. Потом опять поставил.
— Волнуетесь? — спросила Валентина.
— Немного, — признался батюшка. — Я давно не… не разговаривал. С женщиной. В таком формате.
— В каком формате?
— В формате… свидания.
Валентина улыбнулась. Потом сказала:
— Отец Алексий. Я должна вам кое-что сказать. Вы хороший человек. Я это вижу. Вы добрый. Вы искренний. Вы…
Батюшка замер. Он уже слышал это «но». Оно висело в воздухе, как туча перед грозой. Как осенний дождь, который не кончается.
— Но, — продолжила Валентина, — я не могу с вами встречаться.
Батюшка моргнул. Потом ещё раз. Потом сказал:
— Почему?
— Потому что вы священник, — сказала Валентина. — А я… я не могу. Это не против вас. Это против того, что вы — батюшка. Вы принадлежите церкви. Приходу. Людям. А я не хочу быть второй. Или третьей. Или десятой. Я хочу быть единственной. А с вами это невозможно.
Батюшка молчал. Он смотрел в чашку. Чай остывал. Как и его сердце. За окном шёл дождь. Осенний, бесконечный, серый.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я всё понимаю.
— Простите, — сказала Валентина. — Я не хотела вас обидеть.
— Вы не обидели, — сказал батюшка. — Вы сказали правду. А правда… правда всегда лучше. Даже если она горькая. Даже если она осенняя.
Он встал. Поправил рясу. Улыбнулся — криво, но искренне.
— Спасибо за чай, — сказал он. — И за честность. И за то, что вы… что вы вообще согласились поговорить.
— Отец Алексий, — сказала Валентина. — Вы хороший.
— Я знаю, — сказал батюшка. — Но этого, видимо, недостаточно.
Он вышел из библиотеки. На улице было холодно. Дождь усилился. Ветер срывал с деревьев последние листья. Где-то играла музыка. Смеялись дети. А батюшка Алексий шёл по улице и чувствовал, что внутри у него что-то сломалось. Не сильно. Не навсегда. Но сломалось.
Он раскрыл зонт. Потом закрыл. Потом снова раскрыл. Потом пошёл домой. Долго. Пешком. Потому что автобус уже ушёл. Потому что хотелось идти. Потому что осень располагает к долгим прогулкам. Даже когда сердце болит.
Домой он вернулся поздно. Промокший. Уставший. С пустым сердцем. Матушка Матрёна ждала его на крыльце. Она не спала. Она никогда не спала, когда батюшка уходил. Она всегда ждала. Даже осенью. Даже под дождём.
— Ну? — спросила она.
Батюшка посмотрел на неё. Потом сказал:
— Отказала.
Матушка Матрёна молчала. Потом встала. Подошла. Обняла брата. Крепко. Так, как обнимала только в детстве, когда он падал с дерева и разбивал коленку.
— Пойдём, — сказала она. — Я чай сварила. С мёдом. И с сушками.
Батюшка кивнул. Пошёл за ней. Сел за стол. Взял чашку. Чай был горячий. Сладкий. С мёдом. С сушками. И с чем-то ещё. С чем-то, что матушка Матрёна добавляла только в особых случаях. Наверное, с любовью.
— Знаешь, — сказал батюшка. — Я думал, что я неудачник. Что я всё ломаю. Всё порчу. Всё топлю. Что я не могу быть счастливым.
— И что? — спросила матушка.
— И то, — сказал батюшка. — Что я всё равно счастливый. Потому что у меня есть ты. И Ирина. И кот. И даже барсук Фрол. И куры, которые не несутся. И гусь Гаврила. И приход. И Бог. У меня есть всё. Кроме девушки. Но, может, девушка — это не самое главное.
Матушка Матрёна посмотрела на брата. Потом сказала:
— ПШШШ. Дурак ты, Алексий. Но мой дурак. Пей чай.
Батюшка выпил чай. Потом ещё одну чашку. Потом ещё. И постепенно грусть ушла. Не совсем. Но достаточно. Чтобы дышать. Чтобы жить. Чтобы утром снова встать и пойти служить.
Утром батюшка Алексий вышел на крыльцо. Дождь кончился. Небо было серым, но где-то вдалеке, за лесом, пробивалось солнце. Куры закудахтали. Гусь Гаврила сказал что-то неразборчивое, но явно нехорошее. Кот Псалтырь сидел на заборе и цитировал Экклезиаста.
— «Всё суета сует и томление духа», — сказал кот.
— Нет, — сказал батюшка. — Не всё. Есть кое-что важное.
— Что? — спросил кот.
— Чай с мёдом, — сказал батюшка. — И люди, которые тебя ждут. Даже если ты утопил половник. Даже если ты эмо. Даже если ты ходил на свидание и тебе отказали. Они всё равно ждут. И это — главное.
Кот Псалтырь задумался. Потом сказал:
— «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». А у тебя, батюшка, свет — это чай. И люди. И это, пожалуй, не хуже.
— Аминь, — сказал батюшка Алексий.
И пошёл служить. Потому что жизнь продолжается. Даже после отказа. Даже после грусти. Даже осенью. Даже в Нижних Пузырях.
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. Барсук Фрол, узнав, что батюшка Алексий ходил на свидание и получил отказ, немедленно написал жалобу. На что? На то, что его, барсука Фрола, не пригласили на свидание в качестве моральной поддержки. Жалобу, конечно, никто не прочитал. Потому что в Нижних Пузырях жалобы читают только по большим праздникам. А отказ в свидании — это не праздник. Это осень. Это жизнь.
P.P.S. Валентина Сергеевна, библиотекарша, через неделю прислала батюшке Алексию книгу. «Преступление и наказание». С запиской: «Простите. Прочитайте. Там про топор. Но не только. И про осень. И про то, что после дождя всегда бывает солнце». Батюшка прочитал. Потом ещё раз. Потом сказал матушке Матрёне:
— Знаешь, я, кажется, понял.
— Что? — спросила матушка.
— Что наказание — это не всегда плохо. Иногда это просто… жизнь. И если её принять, то можно быть счастливым. Даже без девушки. Даже с половником в супе. Даже осенью.
Матушка Матрёна посмотрела на брата. Потом сказала:
— ПШШШ. Наконец-то поумнел.
И они пошли пить чай. С мёдом. И с сушками. И с вареньем из тех самых огурцов, что росли строем. А за окном шёл дождь. Осенний. Бесконечный. Серый. Но батюшке Алексию он уже не казался грустным. Потому что чай с мёдом. Потому что сестра рядом. Потому что жизнь — она всё равно продолжается. Даже осенью. Даже в Нижних Пузырях.
Глава 8: Сказание о том, как батюшка Алексий в готы подался, на кладбище обряд творил, а матушка Матрёна и Мать-Природа Ирина его отчитывали
В селе Нижние Пузыри наступила поздняя осень. Та самая, когда туман не просто стелется, а висит, как мокрая простыня, и барсук Фрол, выходя утром из норы, уже не говорит «Ну и мерзость», а просто вздыхает и молча идёт обратно спать. Даже гусь Гаврила, старый и злобный, перестал ругаться матом — не из вежливости, а потому что от холода у него зуб на зуб не попадал, и вместо привычного «к-к-ко-ко-твою…» получалось только жалобное «к-к-к-к».
Батюшка Алексий, однако, не унывал. Он вообще не умел унывать дольше трёх дней подряд — организм не выдерживал. После истории с эмо он затаился, пообещал матушке не надевать чёлку и даже выбросил маркер, которым подписывал рясу. Но сердце батюшкино, как известно, требовало подвига. А подвиг, как назло, не приходил.
И тогда батюшка полез в интернет.
Матушка Матрёна, узнав об этом, сказала только:
— ПШШШ. Только попробуй заказать себе что-нибудь. Я тебе закажу.
— Матушка, — обиделся батюшка. — Я же не заказывать. Я же… изучать. Пастырское любопытство.
— Изучай, — махнула рукой матушка. — Но если я увижу у тебя в комнате чёрные кружева — я тебя ими и задушу.
Батюшка ничего не ответил, но про себя подумал: «А кружева — это мысль».
Он сидел вечерами за старым ноутбуком, который ему отдал заезжий инспектор в обмен на бутылку настойки, и смотрел на экран с таким видом, будто читал жития святых. А на экране были готы.
Чёрные плащи, чёрные зонты, белые лица, тяжёлые ботинки, мрачные взгляды и музыка, от которой у кота Псалтыря шерсть вставала дыбом. Батюшка смотрел и чувствовал: вот оно. Вот то, чего не хватало. Не эмо с их грустью — нет, эмо были слишком мягкие, слишком плаксивые. Готы — другое дело. Готы — это серьёзно. Это трагедия. Это кладбища, свечи и вечность.
— «Memento mori», — прошептал батюшка, вспомнив семинарскую латынь. — Помни о смерти. Вот это по-нашему. Вот это по-христиански.
Кот Псалтырь, сидевший на подоконнике, приоткрыл один глаз.
— «Человек, ты прах, и в прах возвратишься», — процитировал он. — Но, батюшка, готы — это не про прах. Это про чёрный лак для ногтей. И я тебя предупреждаю: матушка Матрёна лак отдирать будет вместе с ногтями.
Батюшка не слушал. Батюшка был уже далеко. Он представлял себя в чёрном плаще, с чётками из чёрного дерева, с Библией в обложке цвета ночи. Он представлял, как идёт по кладбищу, а вокруг — туман, свечи, тишина. И никаких кур. Никаких утопленных половников. Только вечность и мрак.
На следующий день он поехал в райцентр.
Сначала — в церковную лавку. Потом — в магазин «Всё для рукоделия». Потом — в магазин «Ткани». Потом — ещё в один магазин, где продавались всякие странные вещи, и продавщица, женщина с фиолетовыми волосами, посмотрела на батюшку с большим интересом.
— Вам чёрную помаду? — спросила она.
— Мне… для дела, — сказал батюшка.
— Конечно, — сказала продавщица. — У нас все так говорят.
Батюшка вернулся домой с большим пакетом. Он прятал его в сарае, под старым одеялом, рядом с косой, которую матушка Матрёна запретила трогать ещё в прошлом году.
Вечером он начал готовиться.
Плащ он нашёл в сундуке — старый, чёрный, ещё от деда. Плащ был длинный, почти до земли, и пах нафталином и немного ладаном. Батюшка надел его, посмотрел в зеркало и остался доволен.
Потом он взял помаду. Продавщица сказала: «Стойкая, не смажется». Батюшка намазал губы. Получилось криво — одна половина верхней губы была накрашена, а вторая — нет. Батюшка поправил. Получилось уже не криво, а просто страшно.
Потом он подвёл глаза.
Тут батюшка вспомнил свою эмо-катастрофу. Тогда он подвёл один глаз, а второй остался чистым, и получилось, что он не грустит, а подмигивает. Теперь он был умнее. Он подвёл оба глаза. Но, поскольку руки у него были исключительной криворукости, получилось, что один глаз был подведён густо, а второй — чуть-чуть. И стрелки вышли не симметричные: одна смотрела вверх, другая вниз.
— Как будто я и страдаю, и удивляюсь одновременно, — сказал батюшка.
Кот Псалтырь смотрел на него со шкафа и молчал. Молчал он от потрясения. Впервые за долгое время у него не нашлось подходящей цитаты.
Батюшка нацепил на шею чётки из чёрного дерева, которые купил в магазине «Всё для рукоделия» (продавщица сказала: «Это бусы, но если вам для дела — берите»). Взял в руки большую чёрную свечу. Посмотрел в зеркало. И остался доволен.
— «Memento mori», — сказал он торжественно. — Я готов.
— К чему? — спросил кот.
— К обряду, — сказал батюшка. — В райцентре есть готы. Настоящие. Они собираются на старом кладбище каждую субботу. Поют песни. Зажигают свечи. Читают стихи. И я… я буду с ними.
— Батюшка, — сказал кот Псалтырь. — Это плохая идея.
— Почему?
— Потому что ты священник.
— А священники не люди? — обиделся батюшка.
— Люди, — согласился кот. — Но священники не ходят на кладбища в чёрных плащах и с чёрной помадой. Священники ходят на кладбища с кадилом и молитвой.
— Я и буду с молитвой, — сказал батюшка. — Я же не просто так. Я же с душой. Я же… — он запнулся, — …я же пастырь. Может, этим готам нужен пастырь. Может, они заблудшие. Может, им надо сказать слово Божие.
Кот Псалтырь вздохнул.
— «Горе тебе, книжник и фарисей», — сказал он. — Но, батюшка, я тебя предупреждаю: матушка Матрёна тебя убьёт. Ирина тебя оживит. А потом матушка убьёт тебя снова. Это будет цикл.
Батюшка не слушал. Он уже представлял, как стоит среди готов, как читает им проповедь, как они слушают, затаив дыхание, как потом говорят: «Батюшка, спасибо тебе. Мы всё поняли. Мы больше не будем».
Мечта была прекрасная. Реальность, как обычно, оказалась другой.
Старое кладбище в райцентре было обнесено покосившимся забором, за которым росли берёзы и стоял туман. Батюшка пришёл туда в субботу вечером. Плащ развевался. Свеча горела. Помада блестела.
Готы уже были там.
Их было человек десять. Все в чёрном. Все с зонтами. Все с мрачными лицами. Они сидели на старых надгробиях, пили что-то из термосов (батюшка надеялся, что это чай, но подозревал, что нет) и слушали музыку из маленькой колонки. Музыка была тяжёлая, медленная, с женским голосом, который пел что-то про вечность и печаль.
Батюшка вышел из-за дерева. Плащ развевался. Свеча горела. Он поднял руку и произнёс:
— «Memento mori!»
Готы обернулись. Посмотрели на него. Потом переглянулись. Потом одна девушка, с фиолетовыми волосами и пирсингом в брови, сказала:
— Это кто?
— Это, — сказал батюшка, — пастырь. Я пришёл к вам. Слово Божие.
Готы молчали. Потом парень в плаще с капюшоном сказал:
— Батюшка? Настоящий?
— Настоящий, — сказал батюшка. — Отец Алексий. Из Нижних Пузырей. Слышали?
— Слышали, — сказала девушка с фиолетовыми волосами. — Вы утопили половник в гороховом супе. И устроили крестный ход вокруг туалета.
Батюшка вздохнул. Слава бежала впереди него.
— Это было случайно, — сказал он. — Но я пришёл не за этим. Я пришёл… — он запнулся. — Я пришёл к вам. Потому что вы — заблудшие. Потому что вы ищете смерти, а надо искать жизни. Потому что…
— Погоди, — сказал парень в капюшоне. — Ты вообще кто? Ты гот?
Батюшка задумался. Потом сказал:
— Я… я гот.
— Ты не гот, — сказала девушка. — У тебя помада кривая. И плащ пахнет нафталином. И свеча не чёрная, а обычная. И чётки — это бусы из магазина «Всё для рукоделия».
— Это для дела! — обиделся батюшка.
— Для какого дела?
Батюшка не нашёлся, что ответить. Он стоял среди готов, в чёрном плаще, с кривой помадой и свечой в руке, и чувствовал себя очень глупо.
И тут он решил, что пора действовать.
Он поднял свечу выше и произнёс:
— «Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы!»
Готы переглянулись.
— Это из Писания, — сказал батюшка. — Первое послание Иоанна. Глава первая. Стих пятый.
— Мы знаем, — сказала девушка. — Мы тоже читали.
— Читали? — удивился батюшка.
— Мы не просто так в чёрном ходим, — сказал парень в капюшоне. — Мы тоже ищем. Просто по-своему.
Батюшка посмотрел на них. Потом на свечу. Потом на кладбище. Потом на туман. И вдруг ему стало стыдно.
— Простите, — сказал он. — Я… я думал, что вы заблудшие. А вы… вы не заблудшие. Вы просто другие.
— Мы не другие, — сказала девушка. — Мы просто грустные. И нам нравится чёрный цвет. И кладбища. И тишина.
— И что? — спросил батюшка. — Это помогает?
— Иногда, — сказала девушка. — Когда мир слишком громкий. Когда люди слишком злые. Когда всё слишком…
— Слишком, — согласился батюшка. — Я знаю. У меня тоже так бывает.
Он сел на надгробие. Плащ задрался. Свеча погасла. Он не заметил.
— У меня тоже, — сказал он. — Иногда хочется уйти. В лес. Или на кладбище. Или куда-нибудь. Где тихо. Где никто не просит сварить борщ. Где не надо освящать утюги. Где можно просто… быть.
Готы молчали. Потом парень в капюшоне сказал:
— А ты, батюшка, оказывается, нормальный.
— Я стараюсь, — сказал батюшка. — Но у меня плохо получается.
Они сидели на кладбище ещё час. Готы пили чай из термоса (это был чай, батюшка проверил). Батюшка рассказывал им про Нижние Пузыри. Про матушку Матрёну. Про Ирину. Про барсука Фрола, который пишет жалобы. Про кота Псалтыря, который цитирует Писание и ворует сметану. Про гуся Гаврилу, который ругается матом.
Готы слушали и смеялись.
— У вас там весело, — сказала девушка.
— Весело, — согласился батюшка. — Но и грустно. Как у всех.
Потом они зажгли свечи. Настоящие. Чёрные. И читали стихи. Батюшка читал Пушкина. Готы читали что-то своё, мрачное и красивое. Батюшка слушал и думал: «А ведь это тоже молитва. Просто другая».
Уходил он поздно. Уже стемнело. Туман стал гуще. Готы проводили его до ворот кладбища.
— Приходи ещё, батюшка, — сказала девушка. — Ты хороший.
— Приду, — сказал батюшка. — Только… — он посмотрел на свою помаду, — …только я, пожалуй, помаду сотру. А то матушка Матрёна меня убьёт.
— Сотри, — согласилась девушка. — И плащ постирай. А то он пахнет нафталином.
Батюшка вернулся домой поздно. Матушка Матрёна ждала его на крыльце. Она не спала. Она никогда не спала, когда батюшка уходил. Особенно когда он уходил в чёрном плаще и с чёрной помадой.
— Алексий, — сказала она. — Что это?
Батюшка посмотрел на неё. Потом на плащ. Потом на свечу. Потом на чётки. И понял, что врать бесполезно.
— Матушка, — сказал он. — Я был на кладбище. С готами.
Матушка Матрёна замерла.
— С кем?
— С готами. Это субкультура. Они грустят. Они носят чёрное. Они…
— ПШШШ, — сказала матушка Матрёна.
Батюшка отшатнулся. Но матушка не стала хватать скалку. Она просто села на ступеньку и посмотрела на брата.
— Алексий, — сказала она тихо. — Ты священник. Ты носишь рясу. Ты служишь литургию. И ты хочешь сказать мне, что ты — гот?
— Я не гот, — сказал батюшка. — Я… я просто искал.
— Что искал?
— Тепла, — сказал батюшка. — Понимания. Тишины. Я не знаю. Я думал, что если я буду как они — мрачный, в чёрном, на кладбище — то мне станет легче. Но не стало.
Матушка Матрёна молчала. Потом вздохнула. Потом встала. Подошла. И обняла брата. Крепко. Так, как обнимала только в детстве.
— Дурак ты, Алексий, — сказала она. — Но мой дурак.
В этот момент из-за забора раздался голос.
— Я всё слышал! Батюшка Алексий — гот! Я напишу жалобу! В сельсовет! В район! В область! В…
— Фрол, — сказал батюшка.
— Что?
— Иди спать.
Фрол замолчал. Потом вздохнул. Потом ушёл.
Утром батюшка Алексий вышел на крыльцо. Помаду он стёр. Плащ спрятал. Чётки отдал матушке — она сказала, что повесит их над печкой, «чтобы не повадно было».
Кот Псалтырь сидел на заборе и смотрел на батюшку с выражением, которое можно было перевести как «ну я же говорил».
— «Всё суета сует и томление духа», — сказал кот.
— Нет, — сказал батюшка. — Не всё.
— А что?
— Чай с мёдом, — сказал батюшка. — И люди, которые тебя ждут. Даже если ты гот. Даже если ты эмо. Даже если ты утопил половник. Даже если ты искал тепла там, где его нет. Они всё равно ждут. И это — главное.
Кот Псалтырь задумался. Потом сказал:
— «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». А у тебя, батюшка, свет — это чай. И люди. И это, пожалуй, не хуже.
— Аминь, — сказал батюшка Алексий.
И пошёл служить. Потому что жизнь продолжается. Даже после кладбища. Даже после готов. Даже осенью. Даже в Нижних Пузырях.
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. Барсук Фрол всё-таки написал жалобу. На то, что батюшка Алексий «незаконно присвоил себе статус гота, не имея на то соответствующей квалификации, а также использовал кладбище в личных целях без согласования с барсуком Фролом». Жалобу, конечно, никто не прочитал. Потому что в Нижних Пузырях жалобы читают только по большим праздникам. А готы — это не праздник. Это образ жизни. Даже если ты батюшка.
P.P.S. Через неделю в Нижние Пузыри приехала та самая девушка с фиолетовыми волосами. Она привезла батюшке книгу — «Стихи о Прекрасной Даме» Блока. С запиской: «Батюшка, вы не гот. Вы просто добрый. И это лучше. Приезжайте ещё. Только без помады». Батюшка прочитал. Потом ещё раз. Потом сказал матушке Матрёне:
— Знаешь, я, кажется, понял.
— Что? — спросила матушка.
— Что не надо быть кем-то. Надо быть собой. Даже если ты батюшка. Даже если ты криворукий. Даже если ты утопил половник. Даже если ты искал тепла на кладбище. Главное — быть собой. И тогда тепло найдётся само.
Матушка Матрёна посмотрела на брата. Потом сказала:
— ПШШШ. Наконец-то поумнел.
И они пошли пить чай. С мёдом. И с сушками. И с вареньем из тех самых огурцов, что росли строем. А за окном шёл дождь. Осенний. Бесконечный. Серый. Но батюшке Алексию он уже не казался грустным. Потому что чай с мёдом. Потому что сестра рядом. Потому что жизнь — она всё равно продолжается. Даже осенью. Даже в Нижних Пузырях. Даже с готами.
Глава 9: Сказание о том, как батюшка Алексий поехал на «Битву экстрасенсов», взял с собой барсука Фрола, и что из этого вышло
В селе Нижние Пузыри наступила зима. Та самая, когда снег лежит так, что даже барсук Фрол не выходит из норы ругаться на жизнь — потому что язык мёрзнет к нёбу. Тишина стояла такая, что было слышно, как в храме скрипит половица под ногами батюшки Алексия, когда он крадётся к шкафу с кагором.
Но не кагор тревожил батюшку в это морозное утро. Тревожил его телевизор. Точнее — то, что показывали по телевизору. А показывали там «Битву экстрасенсов». Люди в чёрном ходили по тёмным комнатам, водили руками над свечами, говорили загадочные слова, и им за это платили. Много.
Батюшка смотрел на это, и в его святой, но криворукой голове зрела мысль. Мысль была большая, тёплая и совершенно безумная.
— Господи, — сказал он, глядя в экран. — Вот же люди. Ищут. Творят чудеса. А у нас что? У нас в селе чудеса каждый день, но никто не знает. Никто не ценит. А если я приду туда — я же настоящий. Я же священник. У меня же благодать. Я им покажу, как надо.
Кот Псалтырь, лежавший на печке, приоткрыл один глаз.
— «Не искушай Господа Бога твоего», — процитировал он. — Батюшка, ты не экстрасенс. Ты утопил половник в гороховом супе и уронил кадило на голову матушке Матрёне. Твоя благодать — это не дар, это стихийное бедствие.
— Молчи, — сказал батюшка. — Я наберусь опыта. Я покажу им настоящие чудеса. Я... я возьму с собой Фрола.
Кот Псалтырь медленно сел. Он посмотрел на батюшку так, как будто тот только что сказал, что собирается искупаться в проруби с гусями.
— Барсука? — переспросил кот. — Ты возьмёшь на телевидение барсука, который пишет жалобы в Гаагу?
— У него острый ум, — сказал батюшка. — Он аналитик. Он скептик. Он будет моим голосом разума.
— Твой голос разума ушёл в запой, — сказал кот. — А барсук Фрол — это не голос разума. Это голос обиды. Он будет жаловаться даже на то, что его снимают не с того ракурса.
Батюшка не стал слушать. Батюшка был человек решительный, когда хотел. А хотел он славы, признания и хоть немного денег, потому что куры матушки Матрёны неслись в этом месяце плохо, а гусь Гаврила сломал забор и порвал три мешка с зерном.
Он пошёл к норе Фрола.
Фрол сидел у входа, закутавшись в старый шарф, который он нашёл на помойке, и дышал на лапы. Увидев батюшку, он сразу понял: сейчас что-то будет.
— Фрол, — сказал батюшка торжественно. — Ты хочешь славы?
— Нет, — сказал Фрол.
— А хочешь, чтобы тебя наконец услышали? Не сельсовет, не леший, а настоящие люди? Вся страна?
Фрол задумался. Потом прищурился.
— А где?
— В Москве. На телевидении. Программа «Битва экстрасенсов». Я буду участвовать. Ты будешь моей поддержкой. Мы покажем им чудо.
Фрол молчал долго. Потом сказал:
— А мне за это заплатят?
— Славой.
— Слава — это не еда, — сказал Фрол. Но всё же встал. — Ладно. Я поеду. Но если меня там кто-нибудь обидит, я напишу жалобу. В ООН.
— Пиши, — махнул рукой батюшка. — Только не сейчас.
Матушка Матрёна, узнав о поездке, сказала только одно:
— ПШШШ.
Батюшка понял, что это значит. Это значило: «Ты позоришь меня, брат, но я всё равно тебя люблю, и поэтому поеду с тобой». Потому что матушка Матрёна никогда не отпускала батюшку одного. Особенно туда, где были люди с камерами.
Ирина узнала о поездке случайно. Она пришла к батюшке за солью, потому что у неё закончилась соль, а лесная соль — это не то. И услышала, как батюшка объясняет Фролу, что такое софиты.
— Алексий, — сказала Ирина, появляясь в дверях. — Ты что задумал?
Батюшка вздрогнул. У него в руках была старая ряса, которую он пытался сделать «телевизионной».
— Я... это... на передачу.
— На какую?
— «Битва экстрасенсов».
Ирина вздохнула. Так, как вздыхала только она — и печально, и с любовью одновременно.
— Алексий, — сказала она. — Ты священник. Тебе нельзя ходить к экстрасенсам. Это не твоя территория.
— Я не к экстрасенсам, — обиделся батюшка. — Я — экстрасенс. Я — святой человек. У меня благодать.
— У тебя благодать, — согласилась Ирина. — Но она не работает через телевизор. Она работает через тебя. Через твои руки. Через твоё сердце. А не через рамки и свечи.
Батюшка не стал слушать. Батюшка был уже далеко. Он представлял себя на сцене. В белом. С Библией. С Фролом на плече. Как он говорит: «Именем Господа — исцеляю!» И все падают.
Съёмки проходили в Москве. Батюшка с Фролом ехали на поезде. Фрол впервые в жизни ехал в плацкарте. Это было, по его словам, «унизительно». Он жаловался на матрас, на чай, на соседа с нижней полки, который храпел, на проводницу, которая не улыбалась, на то, что окно открывается не до конца.
— Фрол, — сказал батюшка на третий час. — Ты можешь помолчать?
— Я не жалуюсь, — сказал Фрол. — Я комментирую.
— Ты жалуешься.
— Комментирую!
— Жалуешься!
Они приехали в студию. Она была огромная, тёмная, с камерами, которые смотрели на батюшку как на добычу. Продюсер, женщина с планшетом и глазами цвета усталости, посмотрела на батюшку. Потом на Фрола. Потом снова на батюшку.
— А это что? — спросила она.
— Это мой партнёр, — сказал батюшка. — Барсук Фрол. Он будет помогать.
— У нас нельзя с животными.
— Это не животное, — сказал батюшка. — Это барсук. Он разговаривает. Он мой друг.
Продюсер вздохнула. Но потом махнула рукой. Видимо, рейтинг программы был важнее правил.
Вышел на сцену ведущий. Высокий, мрачный, с голосом как у ворона. Он посмотрел на батюшку и спросил:
— Вы кто?
— Я — отец Алексий, — сказал батюшка. — Священник. Из села Нижние Пузыри.
— Священник? — переспросил ведущий. — На «Битве экстрасенсов»?
— А что, — сказал батюшка, — священники не люди?
Ведущий прищурился. Потом сказал в камеру:
— Господа, сегодня у нас особый гость. Священник из глубинки. Который, по его словам, творит чудеса. Ну что ж. Давайте проверим.
Батюшку посадили за стол. Напротив — человек в тёмных очках, экстрасенс-конкурент, который делал вид, что он круче всех.
— Задание, — сказал ведущий. — Вот три фотографии. За ними — три человека. Один из них — убийца. Двое — невиновны. Вы должны определить, кто из них убийца. Именем Господа. Или именем вселенской энергии. Кому как удобнее.
Батюшка посмотрел на фотографии. Он не был ясновидцем. Он не умел читать ауры. Он умел утопить половник в супе. Но он верил в Бога. И он верил, что Бог ему поможет.
Он перекрестился. Потом взял первую фотографию. Потом вторую. Потом третью. Потом сказал:
— Убийца — вот этот.
Фрол, сидевший рядом на стуле (его поставили на стул, и он казался очень важным), сказал:
— А почему?
Батюшка посмотрел на него. Потом на фото. Потом сказал:
— У него лицо злое.
— У всех злые лица, — сказал Фрол. — Это фотографии. Они чёрно-белые.
— Не перебивай, — сказал батюшка.
Но Фрол уже завёлся. Он повернулся к камере и сказал:
— Знаете что? Я тут сижу и думаю. Вы серьёзно? Вы называете это битвой экстрасенсов? Да мой батюшка утопил половник в гороховом супе и превратил его в произведение искусства! Вы бы лучше его к супу пригласили! А вы... вы ищете убийц по фотографиям. Это не битва. Это лотерея.
В студии стало тихо. Ведущий смотрел на Фрола так, как будто тот вылез из канализации.
— Простите, — сказал ведущий. — Кто это?
— Это барсук, — сказал батюшка. — Он философ.
— Барсук, — повторил ведущий. — Барсук-философ. Который жалуется на всё.
— Я не жалуюсь! — возмутился Фрол. — Я комментирую! И я хочу сказать вам, что вы, ведущий, задаёте глупые вопросы. Вы не спрашиваете, что у человека болит. Вы не спрашиваете, что у него в душе. Вы спрашиваете, кто убийца. А он, может, просто влюбился и очень страдает. И вообще — вы бы ему лучше чаю налили. Чай с мёдом. Это, знаете ли, лучше всякой экстрасенсорики.
Ведущий почесал затылок. Продюсер за кулисами схватилась за голову. А батюшка Алексий смотрел на Фрола с такой гордостью, как будто это был его родной сын.
— Ну, — сказал батюшка. — Вы поняли? Это не битва. Это жизнь. А жизнь — она сложнее, чем вы думаете. И убийца — он не по фотографии. Он по сердцу. И только Бог знает, кто он. А я — просто батюшка. Из Нижних Пузырей. Где куры несутся по расписанию. Где гусь Гаврила ругается матом. Где половники живые. И где каждый день — чудо.
Он встал, поклонился, взял Фрола и пошёл к выходу. Ведущий молчал. Вся студия молчала. А где-то за кулисами продюсер плакала — от смеха или от отчаяния, никто так и не понял.
В поезде обратно Фрол говорил без умолку.
— Мы их победили, — сказал он. — Мы их уничтожили. Я был гений. Ты видел? Видел их лица? Они не знали, что сказать.
— Фрол, — сказал батюшка. — Ты молодец. Ты был моим голосом разума.
— Ага, — гордо сказал Фрол. — И знаешь, что я понял? Я — тоже экстрасенс. Я вижу людей. Вижу их суть. Вот ты, например. Ты не святой. Ты добрый. Это лучше.
Батюшка улыбнулся. Потом посмотрел в окно. За окном мелькали поля, леса, деревни. И где-то там, далеко, были Нижние Пузыри. С матушкой Матрёной, которая уже занесла скалку. С Ириной, которая ждала его на крыльце. С котом Псалтырем, который уже придумал цитату. С гусем Гаврилой, который сломал ещё один забор.
— Знаешь, Фрол, — сказал батюшка. — А ведь ты прав. Чудеса — они не там. Они здесь. В нас. В людях. В чае с мёдом. В сестре, которая ждёт. В барсуке, который жалуется. В гусе, который ругается. В половнике, который тонет в супе.
— И в экстрасенсах? — спросил Фрол.
— И в экстрасенсах, — согласился батюшка. — Потому что они тоже ищут. Просто не там, где надо.
Кот Псалтырь встретил их на крыльце.
— «Всякое дыхание да хвалит Господа», — процитировал он. — Но я слышал, вы были на телевидении.
— Были, — сказал батюшка.
— И что?
— Ничего. Просто поговорили.
— О чём?
— О жизни.
Кот Псалтырь задумался. Потом сказал:
— А меня бы взяли?
— Тебя? — переспросил батюшка. — Ты же кот. Ты же цитируешь Писание и воруешь сметану.
— А это разве не экстрасенсорика? — спросил кот.
Батюшка рассмеялся. Матушка Матрёна вышла на крыльцо. Скалку она, к счастью, не взяла. Она просто обняла брата. Крепко. Как всегда.
— ПШШШ, — сказала она. — Ну что, навоевался?
— Навоевался, — сказал батюшка. — И знаешь, что я понял?
— Что?
— Что не надо никуда ездить. Не надо искать чудес. Они здесь. В Нижних Пузырях. В каждой чашке чая. В каждом половнике. В каждом гусе.
— В каждом гусе, — повторила матушка Матрёна. — А в барсуке?
— И в барсуке, — сказал батюшка. — Особенно в барсуке.
Фрол, услышав это, гордо выпрямился. Потом сказал:
— Я напишу жалобу на то, что меня не пригласили в жюри.
— Фрол, — сказал батюшка.
— Что?
— Иди спать.
— Я не хочу спать. Я хочу жаловаться.
— Иди.
Фрол вздохнул. Но пошёл. Потому что даже барсук Фрол знал: иногда лучше уйти. Особенно когда батюшка Алексий смотрит на тебя с такой любовью, что хочется плакать.
Вечером они сидели за столом. Батюшка Алексий пил чай. Матушка Матрёна пила чай. Ирина пила чай. Даже Фрол пил чай — ему налили в блюдце, но он всё равно жаловался, что блюдце слишком маленькое.
А за окном шёл снег. Тот самый, который покрывает всё — и грехи, и печали, и утопленные половники. И на душе у всех было тепло. Потому что Нижние Пузыри — это село, где чудеса случаются каждый день. И где даже барсук, который жалуется, — тоже чудо. Особенно барсук.
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. Барсук Фрол всё-таки написал жалобу. На «Битву экстрасенсов». За то, что его не взяли в жюри, не дали слова, не налили чая (хотя налили, но мало) и не оценили его философский талант. Жалобу никто не прочитал. Потому что в Нижних Пузырях жалобы читают только по большим праздникам. А телевидение — это не праздник. Это просто ещё одна история, которую потом рассказывают за чаем.
P.P.S. Через месяц на передачу пришло письмо из сельсовета. Написал его Пётр Ильич. Он просил вернуть батюшку и барсука обратно, потому что «без них село стало слишком спокойным, а матушка Матрёна начала скучать и точить скалку о забор». Письмо, конечно, никто не прочитал. Потому что в Москве тоже читают жалобы только по большим праздникам.
Глава 10: Сказание о том, как батюшку Алексия и барсука Фрола выгнали с «Битвы экстрасенсов» в первом же выпуске, и как они возвращались домой с позором
В селе Нижние Пузыри стояла зима, а в студии «Битвы экстрасенсов» стояла жара. Не от софитов, а от напряжения. Потому что батюшка Алексий, священник из глубинки, только что заявил на всю страну, что убийцу «по фотографии не ищут, а ищут по сердцу». И вся студия замолчала.
Ведущий, мужчина с голосом как у несмазанной телеги, посмотрел на батюшку. Потом на барсука Фрола, который сидел на стуле с видом человека, только что прочитавшего лекцию в Оксфорде. Потом снова на батюшку.
— Простите, — сказал ведущий. — Вы сейчас серьёзно? Вы пришли на «Битву экстрасенсов», чтобы рассказать нам, что чудеса — это чай с мёдом?
— Именно, — сказал батюшка. — А вы что думали? Что я буду водить руками над свечами и говорить «я чувствую энергию»? Я священник. Я чувствую Бога. А это, знаете ли, совсем другое.
— И как это помогает найти убийцу? — спросил ведущий.
— А никак, — честно сказал батюшка. — Убийцу ищет полиция. А я — батюшка. Я утешаю. Я чай наливаю. Я половники из супа достаю.
Фрол с места добавил:
— И жалобы пишу. Но это уже другая история.
Ведущий посмотрел в камеру. Камера посмотрела на ведущего. Продюсер за кулисами схватилась за сердце. Но ведущий был профессионалом. Он улыбнулся — так, как улыбаются люди, которые очень хотят, чтобы рейтинг был высоким.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте проверим вашу... вашу благодать. Вот вам следующее задание. В этой комнате находится человек. Он спрятан за ширмой. Вы должны определить, что у него болит. Исцелить его. Или хотя бы сказать, что у него болит. Именем Господа. Или чаем с мёдом. Кому как удобнее.
Батюшка перекрестился. Потом посмотрел на ширму. Потом на Фрола. Фрол посмотрел на ширму. Потом на батюшку.
— Ну? — сказал Фрол. — Что видишь?
— Ничего, — сказал батюшка. — Ширма.
— А ты не глазами смотри. Ты душой смотри.
— А как это?
— Откуда я знаю? Ты священник. Ты и смотри.
Батюшка вздохнул. Потом подошёл к ширме. Потом закрыл глаза. Потом сказал:
— Господи, помоги мне. Дай мне увидеть, что болит у этого человека. Дай мне... дай мне...
Он замолчал. Потому что почувствовал. Почувствовал, что у него чешется нос. Сильно. Невыносимо. Так, как чешется нос, когда ты стоишь на сцене, а все смотрят. Батюшка попытался не чесать. Не получилось.
— Апчхи! — сказал батюшка.
В студии стало тихо. Потом кто-то хихикнул. Потом кто-то засмеялся. Потом вся студия засмеялась.
— Простите, — сказал батюшка. — Это... это не входило в задание.
— Вы чихнули, — сказал ведущий. — Вы просто чихнули.
— Это была реакция на энергетику! — обиделся батюшка. — У меня чувствительный нос. Я, может, уловил вибрации. Или... или пыль.
— Это была пыль, — сказал ведущий. — За ширмой стоит уборщица. Она там пыль вытирает. Она не болеет. Она просто убирается.
Батюшка посмотрел за ширму. Там стояла женщина с ведром и тряпкой. Она посмотрела на батюшку с сочувствием.
— Батюшка, — сказала она. — Ты это. Иди домой. Тебе тут не место.
— Мне везде место, — сказал батюшка. — Я же священник.
— Ну, — сказала уборщица. — Не везде.
Фрол с места сказал:
— А я говорил. Я говорил, что это не наша тема. Мы не экстрасенсы. Мы — нормальные. А тут — шоу. Тут — рейтинги. Тут — свечи. А мы — чай с мёдом.
— Фрол, — сказал батюшка. — Не сейчас.
— Нет, сейчас! — закричал Фрол. — Я требую справедливости! Я требую жалобную книгу! Я требую, чтобы нас выслушали!
Ведущий посмотрел на Фрола. Потом на продюсера. Продюсер показала ему большой палец вниз. Ведущий вздохнул.
— Хорошо, — сказал он. — Вы хотите, чтобы вас выслушали? Хорошо. Мы вас выслушаем. Но сначала — испытание. Настоящее. Вот вам фотография. На ней — человек, которого никто не знает. Вы должны сказать, кто он. И что с ним случилось. Если угадаете — вы в игре. Если нет — вы уходите. Вместе с барсуком.
Батюшка посмотрел на фотографию. На ней был мужчина с усами. Взгляд у него был задумчивый. Батюшка долго смотрел. Потом сказал:
— Это... это учитель. Он... он любит детей. И... и он потерял кошелёк.
Ведущий прищурился. Потом посмотрел на продюсера. Продюсер покачала головой. Ведущий сказал:
— Это не учитель. Это не любитель детей. И он не потерял кошелёк. Это мой дядя. Он играл в шашки. И он проиграл.
— Ну, — сказал батюшка. — Проиграл — это тоже потеря. Потеря достоинства. Это я чувствовал. Достоинство. И шашки.
— Вы не чувствовали, — сказал ведущий. — Вы гадали.
Фрол вскочил со стула.
— Я требую протеста! — закричал он. — Вы не дали ему шанса! Вы задаёте глупые задания! Вы не ищете правду! Вы ищете шоу! А правда — она не в фотографиях! Правда — в жизни! В чае! В мёде! В половниках! В гусях!
— Барсук, — сказал ведущий. — Вы мешаете съёмкам.
— Это вы мешаете! — закричал Фрол. — Вы мешаете правде! Вы мешаете доброте! Вы мешаете...
Он не успел договорить. Потому что в студию вошли двое охранников. Один взял Фрола под лапы. Второй взял батюшку под локти. Батюшка попытался вырваться.
— Я священник! — кричал он. — Я человек Божий! Я не экстрасенс, но я...
— Вы — позор, — сказал ведущий. — Вы опозорили священство. Вы опозорили «Битву экстрасенсов». Вы опозорили барсуков.
— Барсуков-то за что? — возмутился Фрол.
— За компанию, — сказал ведущий.
Их вывели из студии. Вывели в коридор. Вывели на улицу. На улице было холодно. Шёл снег. Батюшка стоял в своей старой рясе, с Фролом на руках, и смотрел на закрытую дверь студии.
— Ну вот, — сказал он. — Выгнали.
— Выгнали, — согласился Фрол. — И знаешь, что я скажу? Это было унизительно. Но это было лучше, чем сидеть там и слушать их глупости. Я никогда не забуду этот день. Я напишу жалобу. В прокуратуру. В министерство культуры. В...
— Фрол, — сказал батюшка. — Замолчи.
Фрол замолчал. Потом сказал:
— Хорошо. Но я напишу.
Домой они ехали на поезде. В плацкарте. Фрол сидел у окна и смотрел на снег. Он не жаловался. Впервые за всю поездку. Батюшка сидел рядом и молчал.
— Батюшка, — сказал Фрол. — А ты расстроился?
— Расстроился, — сказал батюшка. — Я думал, что я могу. Что я покажу им чудо. Что я...
— Ты не экстрасенс, — сказал Фрол. — И это хорошо.
— Почему?
— Потому что экстрасенсы — они ищут. А ты — находишь. Ты находишь людей. Ты находишь чай. Ты находишь половники в супе. Ты находишь тепло. А это лучше, чем искать. Это — находить.
Батюшка посмотрел на Фрола. Потом улыбнулся. Потом сказал:
— Ты, Фрол, оказывается, философ.
— Я всегда был философом, — сказал Фрол. — Просто я ещё и жалобщик. Это моя суперсила.
Батюшка засмеялся. Впервые за два дня.
Матушка Матрёна встретила их на крыльце. Она не спала. Она никогда не спала, когда батюшка уходил. Особенно когда он уходил на телевидение и его там выгоняли.
— ПШШШ, — сказала она. — Ну что? Позор?
— Позор, — сказал батюшка. — Нас выгнали. В первом выпуске.
— А я говорила, — сказала матушка Матрёна. — Я говорила: не лезь. Ты же не экстрасенс. Ты — батюшка. Твоё дело — служить. А не по телевизорам ходить.
— Я знаю, — сказал батюшка. — Я всё знаю. Но я хотел...
— Чего ты хотел? — спросила матушка.
— Я хотел, чтобы меня увидели, — сказал батюшка. — Чтобы увидели, что я могу. Что я не просто криворукий священник, который топит половники. Что я...
— Ты, — сказала матушка Матрёна. — Ты — мой брат. Ты — дурак. Но ты — мой дурак. И я тебя люблю. Даже когда ты позоришься. Даже когда ты уходишь на телевидение. Даже когда тебя выгоняют. Даже когда ты приводишь домой барсука, который жалуется.
— Я не жалуюсь, — сказал Фрол. — Я...
— ПШШШ, — сказала матушка. — Иди чай пить.
Они сели за стол. Батюшка пил чай. Матушка пила чай. Фрол пил чай. Даже кот Псалтырь пил чай. Все молчали. Потом батюшка сказал:
— Знаешь, Фрол. А ведь мы с тобой проиграли. Но мы не проиграли. Потому что мы вернулись. Домой. К чаю. К мёду. К матушке. К коту. К гусям. Это — победа. Не та, о которой говорят по телевизору. Но настоящая.
— Настоящая, — согласился Фрол. — И знаешь, что я понял? Я не буду больше жаловаться.
Батюшка посмотрел на него.
— Правда?
— Правда, — сказал Фрол. — Ну, может, иногда. Но не так часто. Я буду писать жалобы только на то, что действительно важно. На несправедливость. На зло. На глупость. На...
— На телевидение? — спросил батюшка.
— На телевидение, — согласился Фрол. — Это важно. Это очень важно.
Батюшка засмеялся. Матушка засмеялась. Даже кот Псалтырь улыбнулся — если кот может улыбаться. Потому что Нижние Пузыри — это село, где чудеса случаются каждый день. Даже после позора. Даже после телевидения. Даже с барсуком, которого выгнали вместе с тобой.
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. Барсук Фрол написал жалобу на «Битву экстрасенсов». Длинную, обстоятельную, с приложением всех правил телевизионных шоу, которые он нашёл в интернете (интернет ему показал енот Федя, который умел пользоваться телефоном). Жалобу, конечно, никто не прочитал. Потому что в Москве жалобы читают только по большим праздникам. А выгон с телевидения — это не праздник. Это жизнь.
P.P.S. Через месяц батюшке Алексию пришло письмо. От продюсера «Битвы экстрасенсов». Она писала: «Отец Алексий, мы посмотрели запись. Вы были правы. Чудеса — не в свечах. Чудеса — в чае с мёдом. Мы хотим пригласить вас снова. Но не на битву. На передачу о доброте. Называется «Чай с батюшкой». Вы согласны?» Батюшка прочитал. Потом ещё раз. Потом сказал матушке Матрёне:
— Знаешь, я, кажется, понял.
— Что? — спросила матушка.
— Что не надо быть экстрасенсом. Надо быть батюшкой. Который пьёт чай. И слушает людей. И топит половники. И тогда — может быть — тебя увидят. Не потому что ты экстрасенс. А потому что ты — человек.
Матушка Матрёна посмотрела на брата. Потом сказала:
— ПШШШ. Наконец-то поумнел.
И они пошли пить чай. С мёдом. И с сушками. И с вареньем из тех самых огурцов, что росли строем. А за окном шёл снег. Зимний. Бесконечный. Белый. Но батюшке Алексию он уже не казался холодным. Потому что чай с мёдом. Потому что сестра рядом. Потому что жизнь — она всё равно продолжается. Даже после позора. Даже после «Битвы экстрасенсов». Даже в Нижних Пузырях.
Глава 11: Сказание о том, как гусь Гаврила поехал на «Битву экстрасенсов» мстить за батюшку Алексия, что он там натворил в готическом зале и как он их материл
В селе Нижние Пузыри стояла зима, а в душе гуся Гаврилы стояла весна. Весна гнева. Потому что гусь Гаврила, старый, злобный и исключительно честный (как считала матушка Матрёна), был существом глубоко преданным. Он любил батюшку Алексия. Не той любовью, о которой поют в песнях, а той, которая выражается в том, что гусь не клюёт батюшку в мягкое место, когда тот проходит мимо. Что для Гаврилы было высшим проявлением нежности.
И вот этот батюшка, этот святой человек, этот криворукий ангел, вернулся из Москвы опозоренным. Выгнанным. С позором. В первом же выпуске.
Гаврила узнал об этом от барсука Фрола. Фрол, вернувшись, первым делом пришёл к гусю — не потому, что любил его, а потому, что ему нужно было кому-то пожаловаться, а гусь Гаврила был единственным существом в селе, которое слушало жалобы с пониманием. Потому что сам ругался.
— И вот, — сказал Фрол, стоя у гусиного загона, — нас выгнали. Понимаешь? Нас. Выгнали. Батюшку. Священника. И меня. Барсука. Философа. За то, что мы сказали правду.
Гаврила смотрел на него жёлтым глазом. Потом сказал:
— Га-га-га. (Что в переводе с гусиного означало: «Я всегда знал, что эти московские пижоны — дерьмо».)
— И знаешь, что самое обидное? — продолжал Фрол. — Они даже не дали нам сказать. Они вызвали охрану. Охрану! На священника! На барсука!
Гаврила выпрямился. Перья его встали дыбом. Он сказал:
— К-к-к-ко-твою... (Что в переводе с гусиного означало нечто настолько непечатное, что даже Ирина бы покраснела.)
— Вот именно, — сказал Фрол. — Вот именно.
И тогда гусь Гаврила принял решение. Решение было большим, тёплым и совершенно безумным. Как и всё в Нижних Пузырях.
Он поедет в Москву. Он найдёт эту передачу. Он найдёт этого ведущего. И он им покажет. Покажет, что такое настоящий экстрасенс. Настоящая сила. Настоящий гусь.
Матушка Матрёна узнала о его планах случайно. Она вышла во двор с ведром зерна и увидела, что Гаврила стоит у калитки с маленьким узелком на шее (в узелке был сухарь и перочинный ножик, который он украл у батюшки). Матушка остановилась.
— Гаврила, — сказала она. — Ты куда?
— Га-га-га, — сказал Гаврила.
— В Москву? — переспросила матушка. — Ты? Гусь? В Москву?
— Га-га-га!
— Мстить? За батюшку?
— ГА-ГА-ГА!
Матушка Матрёна посмотрела на него. Потом на узелок. Потом на его решительный, злобный, честный клюв. И вдруг поняла: этот гусь не отступит. Он такой же, как она. Как батюшка. Как всё это село. Упрямый. Безумный. Любящий.
— Ладно, — сказала она. — Но если ты опозоришься — я тебя лично ощиплю. И сварю суп. Из тебя.
— Га, — сказал Гаврила. Что означало: «Не опозорюсь».
И он пошёл на трассу. Голосовать.
До Москвы гусь Гаврила добирался тремя способами. Сначала на попутке — его подвёз дальнобойщик, который сначала испугался, а потом, услышав, что гусь ругается матом, проникся уважением и довёз до райцентра. Потом на автобусе — там он сидел на заднем сиденье и всю дорогу молчал, потому что рядом сидела женщина с ребёнком, а Гаврила, при всей своей злобности, детей не трогал. Потом на электричке — там он познакомился с бомжом по кличке Философ, который сказал, что гусь, который едет мстить за священника, — это «самая русская история, которую он слышал за последние двадцать лет».
В Москву Гаврила прибыл на рассвете. Он стоял на вокзале, с узелком на шее, и смотрел на огромный город. Город смотрел на него. Город не знал, что его ждёт.
Студия «Битвы экстрасенсов» находилась в большом сером здании, которое Гаврила нашёл по запаху. Запах был специфический: смесь дешёвых духов, кофе и фальшивой мистики. Гаврила вошёл в здание. Охранник на входе попытался его остановить.
— Эй! — сказал охранник. — Ты куда? С животными нельзя!
Гаврила посмотрел на него. Потом сказал:
— К-к-к-ко-твою мать. (В переводе: «Я не животное. Я гусь. И я пришёл мстить».)
Охранник отшатнулся. Он не привык к гусям, которые ругаются матом. Он не привык к гусям, которые смотрят на тебя с таким презрением, будто ты — насекомое. Он не привык к гусям, которые идут мимо тебя с таким видом, будто они тут главные.
Гаврила прошёл мимо. Охранник не остановил его. Охранник просто стоял и смотрел, как гусь идёт по коридору, и думал, что, возможно, пора увольняться.
Готический зал, где проходили съёмки, был тёмным. Очень тёмным. Свечи. Чёрные драпировки. Черепа. Всё как полагается. Ведущий, тот самый мужчина с голосом как у несмазанной телеги, стоял на сцене и что-то говорил в камеру. Участники — экстрасенсы в чёрном — сидели на своих местах и делали вид, что они очень глубокие.
Гаврила вошёл в зал. Никто его не заметил. Гусь — это же не человек. Гусь — это просто гусь. Что он может?
Гаврила подошёл к сцене. Потом остановился. Потом посмотрел на ведущего. Потом на экстрасенсов. Потом на камеры. И сказал:
— ГА-ГА-ГА!
Все обернулись. Ведущий уронил микрофон. Экстрасенсы ахнули. Продюсер за кулисами схватилась за сердце.
— Что это? — спросил ведущий.
— Это гусь, — сказал кто-то из экстрасенсов.
— Я вижу, что гусь! — закричал ведущий. — Почему гусь в студии?!
Гаврила не стал ждать. Он подошёл к ведущему. Близко. Очень близко. И сказал:
— К-к-к-ко-твою мать! (В переводе: «Ты выгнал батюшку. Ты выгнал святого человека. Ты выгнал барсука. Ты — дерьмо. И я пришёл сказать тебе это лично».)
Ведущий побледнел. Потом покраснел. Потом побледнел снова.
— Я не понимаю, — сказал он. — Это гусь. Он... он ругается?
— Га-га-га, — сказал Гаврила. (В переводе: «Да, я ругаюсь. И я буду ругаться, пока ты не извинишься перед батюшкой».)
— Кто-нибудь, уберите этого гуся! — закричал ведущий.
Охранники бросились к сцене. Но Гаврила был готов. Он взлетел. Не высоко — гуси не умеют летать высоко. Но достаточно, чтобы оказаться на плече ведущего. И там он уселся. И сказал:
— К-к-к-ко-твою мать!
Ведущий закричал. Экстрасенсы засмеялись. Камеры снимали. Продюсер плакала.
Гаврила спрыгнул с плеча ведущего. Потом подошёл к свечам. Потом посмотрел на них. Потом сказал:
— Га.
И задул их. Все. Одним дыханием. В зале стало темно. Только камеры светились красным. Гаврила стоял в темноте и чувствовал себя очень хорошо.
Потом он подошёл к экстрасенсу-конкуренту, тому самому, в тёмных очках, который делал вид, что он круче всех. Гаврила посмотрел на него. Потом на его очки. Потом сказал:
— Га-га-га. (В переводе: «Ты — фальшивка. Ты не чувствуешь ничего. Ты просто носишь очки. И я тебя не боюсь».)
Экстрасенс попытался отмахнуться. Гаврила клюнул его в ногу. Не сильно. Но ощутимо. Экстрасенс закричал. Гаврила засмеялся. Гуси не умеют смеяться, но Гаврила умел. Это было страшно.
Потом Гаврила подошёл к ширме. К той самой, за которой стояла уборщица. Он посмотрел на ширму. Потом на ведущего. Потом сказал:
— Га-га-га! (В переводе: «Вот здесь, за этой ширмой, вы искали болезнь. А там — просто женщина с ведром. Вы — шарлатаны!»)
Он клюнул ширму. Ширма упала. Уборщица стояла с ведром и смотрела на гуся с уважением.
— Спасибо, — сказала она. — Я давно хотела, чтобы кто-нибудь это сделал.
Гаврила кивнул. Потом повернулся к ведущему. Потом сказал:
— К-к-к-ко-твою мать! (В переводе: «Ты выгнал батюшку. Ты выгнал барсука. Ты — позор. И я пришёл сказать тебе это лично. И ещё — ты должен извиниться. Перед всеми. Перед батюшкой. Перед барсуком. Перед гусями. Перед всей Россией».)
Ведущий смотрел на гуся. Гусь смотрел на ведущего. В зале стояла тишина. Потом ведущий сказал:
— Я... я извиняюсь. Я не хотел. Я не знал. Я...
— Га, — сказал Гаврила. (В переводе: «Ладно. Живи. Но если ты ещё раз обидишь батюшку — я вернусь. И тогда я не буду таким добрым».)
Он развернулся. Поправил узелок на шее. И пошёл к выходу. В полной тишине. Под камерами. Под взглядами экстрасенсов. Под плач продюсера.
Он вышел на улицу. Там было холодно. Шёл снег. Гаврила стоял на крыльце и смотрел на Москву. Москва смотрела на него. И где-то вдалеке, в Нижних Пузырях, батюшка Алексий, наверное, уже пил чай с мёдом. И матушка Матрёна, наверное, уже занесла скалку. И барсук Фрол, наверное, уже писал жалобу. На то, что гусь поехал мстить без него.
Гаврила улыбнулся. Насколько гусь может улыбаться. Потом сказал:
— Га.
И пошёл домой.
Домой он вернулся через три дня. Уставший. Замёрзший. Но довольный. Батюшка Алексий встретил его на крыльце.
— Гаврила, — сказал он. — Ты где был?
— Га-га-га, — сказал Гаврила. (В переводе: «Мстил. За тебя. За всех нас».)
— Ты был в Москве? На телевидении?
— Га.
— И что ты там сделал?
Гаврила посмотрел на батюшку. Потом на матушку Матрёну, которая вышла на крыльцо со скалкой. Потом на барсука Фрола, который прибежал, услышав новости. Потом сказал:
— К-к-к-ко-твою мать. (В переводе: «Я сделал то, что должен был сделать. Я сказал им правду. Я опозорил их. Я задул их свечи. Я клюнул их экстрасенса. Я показал им, что такое настоящий гусь. И они запомнят это надолго».)
Батюшка засмеялся. Матушка Матрёна улыбнулась. Барсук Фрол сказал:
— Я напишу жалобу. На то, что меня не взяли.
— Фрол, — сказал батюшка.
— Что?
— Иди спать.
Фрол вздохнул. Но пошёл. Потому что даже барсук Фрол знал: иногда лучше уйти. Особенно когда гусь смотрит на тебя с таким превосходством.
Вечером они сидели за столом. Батюшка пил чай. Матушка пила чай. Ирина пила чай. Даже Фрол пил чай. А гусь Гаврила сидел в углу и ел сухарь из своего узелка. И время от времени говорил:
— Га.
Что означало: «Я сделал это. И я не жалею».
Конец главы. Но не конец истории.
P.S. Через неделю на передачу пришло письмо. От продюсера. Она писала: «Отец Алексий, мы всё видели. Гусь был прав. Мы приносим свои извинения. Мы хотим пригласить вас снова. Но не на битву. На передачу о доброте. Называется «Чай с батюшкой». И гуся тоже приглашаем. Только пусть он не ругается. У нас всё-таки эфир». Батюшка прочитал. Потом ещё раз. Потом сказал матушке Матрёне:
— Знаешь, я, кажется, понял.
— Что? — спросила матушка.
— Что не надо быть экстрасенсом. Надо быть батюшкой. Который пьёт чай. И слушает людей. И топит половники. И тогда — может быть — тебя увидят. Не потому что ты экстрасенс. А потому что ты — человек. И ещё — надо иметь гуся. Который ругается матом. Это очень помогает.
Матушка Матрёна посмотрела на брата. Потом на гуся. Потом сказала:
— ПШШШ. Наконец-то поумнел.
И они пошли пить чай. С мёдом. И с сушками. И с вареньем из тех самых огурцов, что росли строем. А за окном шёл снег. Зимний. Бесконечный. Белый. Но батюшке Алексию он уже не казался холодным. Потому что чай с мёдом. Потому что сестра рядом. Потому что гусь вернулся. Потому что жизнь — она всё равно продолжается. Даже после «Битвы экстрасенсов». Даже в Нижних Пузырях. Даже с гусем, который ругается матом. Особенно с гусем.
Глава 12: «О том, как батюшка Алексий влюбился, как Ирина ушла в лес с лешим, и как из этого вышла всенощная с барсучьим хором»
Началось всё с того, что батюшка Алексий уронил кадило. Второй раз за утреню. Первый раз он уронил его на ногу дьякону, и дьякон с тех пор прихрамывал исключительно с левой стороны, но исключительно по праздникам. Второй раз кадило покатилось по полу, завернуло за аналой, ткнулось в ногу матушке Матрёне и, к своему несчастью, задымилось прямо под её новым платком.
— ПШШШ, — сказала матушка Матрёна. Больше ничего. Но этого «ПШШШ» хватило, чтобы свечи пригнулись, а кот Псалтырь с печки произнёс с плохо скрытым злорадством:
— «Близок Господь к сокрушённым сердцем», но к Алексию Он сегодня, судя по всему, особенно близок.
Батюшка Алексий не слушал. Батюшка Алексий смотрел в окно. За окном, у калитки, стояла Ирина. Она держала в руках корзину с грибами и что-то говорила ветру, и ветер отвечал ей, шевеля траву у её ног. И батюшка Алексий, человек, который утопил бабушкин половник в гороховом супе и не понял, что это трагедия, в этот момент понял одну простую вещь: вот она. Вот та, ради которой он готов освятить не только трактор, но даже самогонный аппарат. Даже дважды.
— Батюшка, — сказала ему в спину матушка Матрёна. — Ты почему такой? Ты влюбился, что ли?
Батюшка Алексий побледнел, как просфора перед причастием, и сделал то, что делал всегда, когда не знал, что сказать: перекрестился, уронил второй кадило (на этот раз на себя) и произнёс:
— Аминь. То есть нет. То есть да. То есть я пойду открою Царские врата. Не закрываются они у меня с прошлого Рождества.
Он вышел на улицу, подошёл к Ирине и, вместо того чтобы сказать что-нибудь важное, сказал:
— Иринушка. А ты… а у тебя озон бывает? Ну, в смысле, в воздухе. Когда ты… ну, когда ты появляешься. Я заметил, что пахнет. Озоном. И мятой. Я просто уточняю. По богословской части.
Ирина улыбнулась — той самой улыбкой, от которой на его ладони мог бы вспыхнуть светлячок, если бы у него хватило смелости протянуть руку.
— Алексий, — сказала она. — Ты сегодня какой-то особенно… криворукий. В хорошем смысле.
— Я влюбился, — сказал батюшка. Просто. Честно. Как умел только он. — Я в тебя влюбился, Иринушка. Ещё когда ты половник из супа достала. Нет, раньше. Когда ты скалку в ромашки превратила. Нет, ещё раньше. Когда ты вообще появилась. Из небес. С половником. Я всё думал, как сказать, а теперь вот сказал. Всё. Можешь меня в крота превращать.
Ирина смотрела на него долго. В её глазах цвета весенней травы было что-то такое, отчего батюшке захотелось одновременно заплакать, спрятаться за забором и прочитать проповедь о пользе прогулок для пернатых.
— Алексий, — сказала она наконец. — Я не могу сейчас. Я… у меня свидание.
— Свидание? — переспросил батюшка. — С кем? С ветром? С грозой? С барсуком Фролом? Он же женоненавистник. Он даже мне жалуется.
— С лешим, — сказала Ирина.
Пауза была такая, что даже гусь Гаврила, который в этот момент проходил мимо, остановился, посмотрел на батюшку и сказал своё любимое, непечатное, но с явным сочувствием.
— С лешим, — повторил батюшка Алексий. — С тем самым, что с барсуком за территорию судится? С тем, что в глухом лесу живёт и, по слухам, водится?
— С тем самым, — кивнула Ирина. — Он, знаешь ли, не всегда был таким. Он был… другим. Мы давно знакомы. Очень давно. Он пригласил меня на чай с брусничным вареньем. И на прогулку по своим владениям. Я обещала. Я не могу не пойти, Алексий. Природа не терпит пустоты, но и обещаний не терпит.
Батюшка Алексий стоял, и внутри у него всё рушилось с грохотом, как всегда, когда он брался за ремонт. Он хотел сказать: «Но я же влюбился! Я же первый сказал! Я же…» — но вместо этого сказал:
— А варенье у него хорошее? Брусничное?
— Хорошее, — серьёзно ответила Ирина. — Он его сам варит. Сосновые шишки добавляет. Для остроты.
— Понятно, — сказал батюшка. — Ну, иди. Иди, Иринушка. Только… только вернись, ладно? Не то чтобы я настаивал. Просто без тебя тут всё как-то… по-матушкиному. Скалкой.
Ирина коснулась его плеча, и батюшка почувствовал запах мяты и грозы, и на мгновение ему показалось, что всё будет хорошо. А потом она ушла в лес, и ветер унёс её шаги, и батюшка Алексий остался стоять один, с кадилом под мышкой и с сердцем, которое билось, как колокол на Пасху, — громко, радостно и совершенно не в такт.
Матушка Матрёна, наблюдавшая всё это с крыльца, вышла во двор, выдохнула своё «ПШШШ» и сказала:
— Ну что, влюбился? А она с лешим пошла? ПШШШ. Алексий, ты хоть раз в жизни сделай что-нибудь нормально. Пойди, найди себе занятие. Только не чини ничего.
Батюшка Алексий посмотрел на небо. Небо было серое, осеннее, и в нём не было ни одного светлячка. Тогда он пошёл в храм — не чинить, не освящать, не ронять, — а просто сел на лавку и стал ждать. Он не знал, чего именно он ждёт. Но он был уверен: если Ирина вернётся, она зайдёт. Хотя бы мимо. Хотя бы по дороге.
К вечеру в храм зашли все. Сначала — матушка Матрёна, с половником, завёрнутым в полотенце, «на всякий случай». Потом — кот Псалтырь, который улёгся на печке и произнёс:
— «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», но леший, кажется, возлюбил твою ближнюю раньше тебя. Прискорбно.
Потом — гусь Гаврила, который встал в углу и стал следить за дверью. Потом — барсук Фрол, который пришёл сам, без приглашения, и сказал:
— Слышал, Ирина с лешим ушла. Ну что ж. Я всегда знал, что он негодяй. Я с ним сужусь, а он, оказывается, ещё и бабник. Всё, теперь я его точно засужу. А ты, батюшка, не кисни. Хочешь, я тебе молитву «Отче наш» прочитаю? Ты же меня учил. Я теперь её знаю. Только ругаюсь на второй половине.
Батюшка Алексий посмотрел на них — на матушку, на кота, на гуся, на барсука — и вдруг понял, что он не один. Что Нижние Пузыри — это не только место, где чудеса случаются каждый день. Это место, где тебя ждут. Даже когда ты утопил половник. Даже когда ты влюбился. Даже когда твоя любимая ушла в лес с лешим.
И тогда он встал, взял кадило, на этот раз — не уронил, и сказал:
— Ну что, братья и сестры. Раз уж собрались — давайте всенощную отслужим. За Ирину. За её лешего. За всех нас. И за барсука, у которого молитва на второй половине ругается.
Барсук Фрол фыркнул, но остался. Гусь Гаврила что-то пробурчал, но тоже остался. Матушка Матрёна выдохнула «ПШШШ», но поставила половник на аналой — как реликвию. И кот Псалтырь, глядя на всё это, произнёс:
— «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Но у вас тут, кажется, собралось больше. И даже барсук. Значит, точно всё будет хорошо.
Батюшка Алексий служил в тот вечер так, как не служил никогда. Он не уронил ни кадила, ни просфоры, ни даже свечи. Он просто пел, и молился, и ждал. И где-то в глубине леса, за глухими деревьями, Ирина, сидя у костра с лешим и с брусничным вареньем, вдруг подняла голову, прислушалась и улыбнулась.
— Что? — спросил леший, который, вопреки слухам, был не таким уж и страшным. Просто очень старым, очень волосатым и очень одиноким.
— Ничего, — сказала Ирина. — Просто где-то там, в Нижних Пузырях, один батюшка поёт так громко, что даже здесь слышно. Он, знаешь, криворукий. Но поёт хорошо.
— Это тот, что половник утопил? — спросил леший. — Я слышал. Барсук рассказывал. Барсук вообще много рассказывает. Особенно про тебя.
— Это тот, — кивнула Ирина. — И, знаешь, я, пожалуй, вернусь. Не сегодня. Но вернусь. Потому что природа не терпит пустоты. А без него там как-то… пусто.
И в эту ночь над Нижними Пузырями стояло такое ясное небо, что даже барсук Фрол, выйдя из норы, не стал ругаться. Он просто сел, посмотрел на звёзды и сказал:
— Ну и село. Даже всенощная тут — и та с приключениями. Пойду поем. Может, хоть сегодня кто-нибудь нальёт.
И ему, конечно, налили. Потому что Нижние Пузыри — это село, где чудеса случаются каждый день. Но только для тех, кто в них верит. Или для тех, кто влюбился в мать-природу, а она ушла в лес с лешим, а ты всё равно остался ждать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
