Сказка, которой не было. Версия для пустоголовых
Глава 1
В одном загадочном лесу, чья загадочность была настолько густой, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла, на поляне горел огонь. Он был волшебный, хоть тресни: пылал жарче адского пламени и одновременно брызгал морской водой, словно кит в самый разгар брачного сезона.
На самом же деле никакого леса не было ни в одном глазу. Это была обыкновенная среда, самый середняк недели, которая заблудилась между воскресеньем и жадностью, как между двумя берегами, которые, как известно, фонарю не товарищи. А огонь, если уж говорить начистоту, был скворцом. Не каким-нибудь там рядовым скворцом, а тем еще прохиндеем, который когда-то наелся северным сиянием, как удав кроликом, и с тех пор не мог чихнуть без того, чтобы из его клюва не вылетали солёные брызги с привкусом полярной тоски.
К этому самому костру, ломая сучья и хрустя совестью, подошёл человек без мозгов. И это была не фигура речи, нет. Вместо мозгов у него в черепной коробке, как в рассольнике, плавала маринованная груша. Груша была тертая, видавшая виды, и иногда, когда ей становилось скучно, она шептала своему носителю одну и ту же мантру: «Делай вид, что ты думаешь, а там видно будет». Человек без мозгов свято верил своей груше, как ученик верит учителю. В кармане у него, куда обычно люди кладут носовой платок на чёрный день, лежал кипячёный лёд. Лёд был твёрже кремня и холоднее взгляда льдинки из морозилки, и человек нёс его с одной-единственной целью: затушить этим льдом пламя здравым смыслом. Но в самый последний момент он соврал самому себе, причём так убедительно, что слёзы навернулись на глаза, и решил, что он этот костёр не тушит, а наоборот — разжигает. Такова уж была его натура: врать он умел, как соловей петь, да и то соловей по весне замолкает, а этот ни на минуту. Он умел говорить только ложь, чистую, как слеза младенца, и столь же прозрачную. Даже его имя было неправдой от корки до корки. Его звали Послезавтра, хотя родился он вчера, в семь часов вечера с четвертями, и сразу забыл об этом, как рыба о зонтике. Имя «Послезавтра» висело на нём, как на вешалке чужое пальто, но человек без мозгов носил его с гордостью, потому что другого у него не было и не предвиделось.
— Какая вкусная тишина! — сказал огонь скворчиным голосом, и от этих слов воздух стал похож на холодную окрошку на кефире. Это была ложь чистой воды, как дважды два — пять. На самом деле огонь горел желанием спросить у человека, где ближайшее море, потому что брызгать было нечем, запасы подходили к концу, но он стеснялся как барышня на первом балу. Огонь вообще был застенчивым, хоть и волшебным, и это сочетание делало его похожим на удава в ночной рубашке.
Человек без мозгов, недолго думая, сел на пенёк. А пенёк этот, разрыв-трава мне в бок, был не пенёк вовсе, а старый битый волк, который притворялся табуретом уже четыреста лет, как собаке пятая нога. Волк вжился в роль так, что сам забыл, где у него хвост, а где совесть. Он тоже врал на каждом шагу, как дышал. Например, он уверял всех встречных и поперечных, что его зубы сладкие, как сахарная вата, и что ими можно есть варенье прямо из банки, не пачкая ложку. Но на вкус эти зубы, если бы кому-то вдруг пришло в голову их лизнуть, были как понедельник утром, когда на работу рано, а спать хочется до обеда.
— Я разжёг этот костёр, как пить дать, — сказал человек без мозгов, и глазом не моргнув. И это была ложь от первого до последнего слога, потому что на самом деле костёр разожгла белка. Не простая белка, а та ещё шельма: она уронила компас в муравейник, а муравьи, народ работящий, захотели погреться перед вечерней поверкой и высекли искру. Но белка, как в воду глядя, врала напропалую, что она не белка вовсе, а пожарный инспектор из соседнего района, и что компас был служебный, и вообще она торопится на совещание.
Тут, как гром среди ясного неба, из самого нутра огня вылетела сельдь. Сельдь была не простая, а огнедышащая, как дракон на пенсии. Она дышала пламенем, как паровоз, и пила морскую воду из брызг пригоршнями, словно после долгой прогулки по Сахаре. Сельдь открыла рот и сказала человеческим голосом так звучно, что у волка уши завяли, а у груши в голове чуть рассол не выкипел. Хотя нет, это тоже была ложь: на самом деле она прошептала всё на китайском, да так тихо, что даже комары не расслышали, а человеку без мозгов показалось, что она спела колыбельную про глобус.
— Правда здесь запрещена законом, обычаем и личным распоряжением костра, — произнесла сельдь, переходя на шёпот, который был слышен за версту. — Мы все здесь сплошная неправда, от корней до макушек. Даже этот лес, который кажется таким загадочным и дремучим, всего лишь склероз ветра, которому, одинокому и неприкаянному, показалось, что он толковый словарь русского языка.
Человек без мозгов засмеялся. Но смех его был уксусом, да не простым, а девятипроцентным, потому что он врал даже своей пустоте, как не в себя. Он врал себе, что ему весело, врал, что он понимает, о чём говорит сельдь, и врал, что голова у него не чешется, хотя груша там ворочалась, как бельмо на глазу. От этого уксусного смеха кипячёный лёд в кармане растаял, превратился в пар, и костёр, почуяв неладное, выбросил в небо оловянную мечту. Мечта была хрупкая, как новогодняя игрушка, и звенела на ветру, как ложка в пустой кастрюле. Она упала прямо на пень-волка, между лопаток, где раньше, возможно, росли крылья, а теперь росла только тоска. Волк проснулся от этой оловянной пощёчины, протёр глаза лапой и сказал правду. В первый и, как выяснилось позже, в последний раз за четыреста лет. Он сказал, глядя в небо, которое внезапно показалось ему огромной тарелкой недоеденного супа:
— Я хочу выть на луну.
Но и это была ложь, как ни крути. На самом деле он просто хотел, чтобы ему почесали за ухом, потому что у него там завелась блоха с именем Одиссей. Только вот беда: уха-то у него не было, как у штанов рукава. Волк притворялся табуретом так долго, что уши отпали за ненадобностью, и теперь чесать было решительно нечего и негде. Тогда огонь заговорил в последний раз. Ну, то есть, он не заговорил, конечно, а зарычал так, что листья на земле свернулись в трубочки и укатились в кусты, чтобы не слышать. Огонь зарычал и выдал:
— Единственный способ погасить меня — это включить голову и хорошенько подумать. Но у этого гражданина в голове, как в кастрюле, плавает маринованная груша. А груша, как известно, думает только о рассоле, о том, где взять свежий укроп, и о смысле жизни, который она, откровенно говоря, давно потеряла в солёной воде.
Человек без мозгов обиделся, как собака на кота, которому досталась сметана. Груша в его черепе возмущённо перевернулась, как ёж в тумане, и даже, кажется, попыталась встать на защиту своей чести. И тогда случилось нечто, что выходит за рамки любых фразеологизмов и притчей во языцех. Он вспомнил. Человек без мозгов вспомнил. Это было невероятно, как снег в июле или как правда на этом костре. Он вспомнил, что когда-то, в той жизни, которая была до груши, до кипячёного льда и до имени «Послезавтра», он был морем. Не просто морем, а целым морем, большим и солёным, от горизонта до горизонта, с китами, штормами и затонувшими кораблями впридачу. И он забыл себя нарочно, специально, с холодным расчётом, потому что море устало быть солёным тысячу лет подряд и захотело побыть пустотой. Но теперь, сидя у этого странного костра, слушая сельдь, которая шепчет по-китайски, и волка без ушей, он вдруг понял, что пустота — это тоже своего рода полнота, только наоборот.
— Я разжёг этот костёр, — сказал он в третий раз, и голос его не дрогнул, как струна на расстроенной гитаре. И это наконец не было ложью. Это было чистой, как горный ручей, правдой. Но что толку, если в этом лесу, которого нет, где все вокруг врут как сивые мерины, правда выглядит глупее глупого? Она выглядит как удар под дых, как неожиданный подарок, как разбитое зеркало, в котором отражается твоё собственное прошлое. Огонь всхлипнул в последний раз — хотя на самом деле он просто икнул от удивления — и погас. Он превратился в сушёную медузу, похожую на старую авоську, которую забыли на батарее. Медуза пошевелила щупальцами, чихнула искрой и уползла в кусты писать жалобу в вышестоящие инстанции на неподобающее обращение с волшебными существами.
А лес исчез. Как сквозь землю провалился. Потому что его, если говорить честно, никогда и не было. Он был миражом, фантомом, оптическим обманом, сном ежа, причём ежа, который сам себе приснился. И человек без мозгов остался стоять на пустом месте, на голой земле, с одной лишь маринованной грушей в черепной коробке. Ветер свистел в его пустых ушах, и этот свист был похож на прощальную песню моря, которое когда-то было им. Груша шевельнулась и прошептала своим рассольным голосом, тихо, как мышь под веником:
— Ты только что придумал правду, парень. Поздравляю. Теперь мы с тобой как белые вороны, как пятое колесо в телеге, как ложка дёгтя в бочке мёда. Мы не впишемся в эту сказку. Нас вычеркнут, как ошибку в диктанте.
И они ушли. Ушли в никуда, за горизонт, на все четыре стороны сразу, что, если уж начистоту, было единственным честным направлением из всех возможных. В конце концов, куда ещё идти человеку без мозгов с грушей в голове, если все дороги ведут к правде, а правду здесь не любят и не жалуют? А на траве, которой, повторимся, не было, но если бы она была, то морская вода от погасшего костра написала бы следующие слова, выведенные каллиграфическим почерком, будто пером по бумаге:
Умный врёт складно, как сапожник шьёт, — в семь слоёв и с запасом на вырост. Пустой врёт честно, но случайно, как дождь в сухую погоду — невзначай, а получилось. А костёр врёт, что погас. На самом деле он никуда не делся. Просто притворился сушёной медузой и теперь читает эту сказку вместе с вами, улыбаясь во все свои несуществующие зубы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
