Обложка 17 ступеней

17 ступеней

Константин Галичев

0% прочитано
Стандартный
Константин Галичев

17 ступеней

Глава 1

Я не знаю зачем, но я всегда их пересчитывал. Первая ступенька, вторая, третья... Про себя, в уме. Как будто в один прекрасный день их количество могло вдруг измениться. Прекрасный день... Дни уже никогда не станут прекрасными. А ступеней всегда будет семнадцать. Смирись, друг!

Возможно, если вспомнить все по порядку и разложить по полочкам, в произошедших в последние недели событиях можно будет углядеть какую-то логику.

…шестнадцать, семнадцать, подвал.

Аня сидела на кровати с абсолютно пустым взглядом. Она уже не пыталась кричать или вскрыть наручники. Конечно, я понимал, что моей Ани в этом теле нет, но надежда все ещё не оставляла меня. Ведь её сердце билось! Я видел её обезображенное разложением лицо уже, пожалуй, сотню раз, но мне снова стало не по себе, и по телу пробежал холодок.

- На, поешь. - Я поставил тарелку рядом с ней.

Она даже не посмотрела в сторону еды. Моя бедная-бедная Аня! Сидит на кровати и молча смотрит перед собой. Но нельзя поддаваться слабости. Я прекрасно понимаю, что если освобожу её, живым из подвала мне не выйти.

- Зайду за посудой через час. Прости, солнце, так надо.

Я все ещё надеюсь, что Аня, настоящая Аня, где-то там. И я очень хочу до неё достучаться.

****

Кладовка провоняла плесенью и сыростью. Боже упаси вас жить в деревянном доме с плохо спроектированным отоплением и такими вот холодными чуланами. Все это только усиливало безнадегу и тоску по прежним дням. Камеру я нашёл почти сразу. Старая кассетная камера отца. Я не смог бы объяснить, зачем мне это понадобилось, почему не записывать на телефон или цифровую мыльницу? Почему бы не вести дневник ручкой, в конце концов? Я не знаю. Наверное, мне нужно было что-то делать, чтобы чувствовать, что я все ещё жив, что я все ещё человек. Что-то простое, обыденное, человеческое...

Запись пошла.

- Здравствуйте. Сегодня двадцать восьмое августа. Двенадцать часов дня. Если вы смотрите эту запись, значит, у вас есть глаза.

Я задумался. Оказывается, моё странное чувство юмора покинуло меня не до конца. Хотя, сам я смеяться уже не мог.

- Прошло ровно 3 недели с конца света. Я не понимаю, как это произошло и что именно произошло. Не было ни сирен, ни объявления о чрезвычайных происшествиях по каким-либо каналам оповещения. В один момент количество инфицированных достигло критической массы. Я называю их живыми мертвецами потому, что не нашёл более подходящего термина. Они не едят мозги, как зомби из фильмов. Точнее, не делают этого в открытую. И они не совсем мертвы. Разложение не скрыть, но сердца по-прежнему бьются. В этом я убедился неоднократно на примере своей жены. Также мне неизвестна природа этой заразы. За эти дни я не встретил ни одного здорового человека.

Конец записи.

Может, все это случилось гораздо раньше, но только сейчас и только я это заметил? Не думать об этом, иначе сойду с ума.

Кончается еда. Сегодня пойду в магазин. Нужно быть предельно осторожным.

****

Кассирша пробивала товары. Курица, хлеб, соль. В дурацких фильмах герои заходят в пустой супермаркет и берут все, что им надо. Мне же пришлось отстоять очередь в толпе зомби. Страха не было. Главное, не выдавать себя и все будет хорошо.

Один глаз кассирши свисал на щеку. Волос осталось меньше половины, а полное лицо и руки покрывали трупные пятна. Она пробасила «с вас столько то». Я молча приложил карту к терминалу. Чёрт! Если бы я увидел эту сцену в кино месяц назад, надорвался бы от смеха! По приходу домой надо будет промыть руки до локтей. Нет. Душ! И обязательно намылиться докрасна. Одежду в мусор. Хорошо, что у меня ещё оставались кое-какие сбережения. На работе я, ясное дело, не появлялся, а телефон давно отключил. Интересно, в каких-нибудь магазинах уже появилось человеческое мясо?

****

Запись пошла.

- Двадцать восьмое августа, шестнадцать тридцать пять. Мертвецы не проявляют агрессии, если их не провоцировать. Провокацией может стать любая фраза или действие, не вызывающие в здоровом человеке никаких негативных эмоций. Я мог бы прижиться в новом обществе, ведя себя достаточно осторожно.

Конец записи.

По телевизору показывали новости. Здесь все было более чем очевидно. Это даже забавно. Люди перестали быть людьми, но не перестали отмечать праздники. На этот раз толпа живых мертвецов шла длинной очередью, чтобы поклониться мертвецу абсолютно мертвому. Мощи очередного святого, которые полагалось целовать в губы. Как же отвратительно! Я переключил канал. Демонстрация или митинг - апокалипсис во всей красе. Третий канал, четвёртый, пятый... Везде все одно и то же.

Запись пошла.

- Двадцать восьмое августа, двадцать пятнадцать. Я не знаю, хватит ли у меня времени, чтобы рассказать все, описать мою историю в подробностях. Я также не знаю, увидит ли это кто-нибудь. Впервые я заметил их три недели назад по дороге с работы. Я сразу все понял. Я хотел рассказать все своей жене, чтобы спасти ее. Но когда вернулся домой, было уже поздно. Пришлось посадить ее в подвал и приковать к кровати. Мне некого просить о помощи.

Конец записи.

Я принёс Ане ужин. Она будто не заметила меня. Хотелось сказать что-нибудь утешительное, но я не смог выдавить ни слова.

Наверное, было бы гуманней убить её. У меня есть оружие. Но я не могу. Постоянно думаю об этом и не могу. На что я надеюсь?

Взгляд в одну точку. Полностью отсутствующий взгляд. Я уже подходил к лестнице, когда тарелка вдребезги разлетелась о стену рядом с моей головой.

- Я знаю, чего ты хочешь. Но ты этого не получишь.

****

Кажется, я задремал в кресле, сидя спиной к подвальной двери. Сзади скрипнул пол. Я повернулся, и меня прошиб холодный пот. Аня стояла, облокотившись на дверной косяк. Она была очень слаба. Наручников не было, запястье в крови.

Потом… я не помню, что было дальше. Помню крик и удары. Ещё была кровь. Кажется, я вырвал ей клок волос, но мне удалось вернуть эту тварь на место. Потом я лез в шкаф с бельем и разрывал наволочку. Одной полосой я туго завязал ей рот. Так, зачем вторая? Я вдруг осознал. Так страшно мне еще никогда не было. На моём левом предплечье кровоточил огромный укус.

****

Запись пошла.

- Двадцать девятое августа, пять тридцать утра. Сегодня ночью Аня укусила меня. Я не знаю, как это передаётся, но если так, то оно уже в крови. Она смогла выбраться. Отломила проволоку от сетки кровати и вскрыла наручники. Они хитрые твари. Я приковал её за обе руки и завязал рот. Если почувствую, что меняюсь, убью её и себя. Я не знаю, что делать. Остаётся только ждать.

Конец записи.

Я просидел весь день в кресле, глядя в стену. Мне было наплевать на все. Если эта тварь снова освободится и попытается убить меня, я не буду сопротивляться.

Наступил вечер. Изменений не было.

В конце концов, я решил проведать Аню. Она лежала, отвернувшись к стене и подогнув ноги. Руки болтались в наручниках, перекинутых через трубу изголовья кровати. На секунду мне показалось, что все кончено, но, присмотревшись, я заметил, что она дышит.

К черту! Отвяжется ещё раз, пристрелю её! Пора доставать револьвер.

****

Оружие давало иллюзию защищенности, поэтому я не брал его с собой. Но сегодня мне всё равно. Прошли почти сутки с момента укуса. Меня знобило. Нужно было пройтись. Просто пройтись. Мне не было места среди них. Но и находиться дома было невыносимо. Осталось найти повод, чтобы выйти.

Мне нужны были бинты. В свою последнюю вылазку я видел, что аптека неподалёку ещё работает. Лекарства я покупать не стану. Только бинты.

Мне все равно, если они нападут. Я возьму револьвер и буду рад, если смогу утащить кого-то из них на тот свет.

Нет. Конечно, я все еще хочу жить. Да и вылазка будет не из опасных. Перейти дорогу, метров двадцать до пятиэтажек. Аптека. Туда-обратно. Минут пятнадцать на все, не больше.

Я вышел.

Не сказать, что я стал сильнее их бояться, но вчерашний случай сломал меня окончательно. Я больше не могу чувствовать жалость. Совсем. Они ведь ее не испытывают. Ни ко мне, ни к себе подобным.

Я уже почти переходил дорогу к своему дому, когда он набросился на меня. Опухший и разлагающийся, похожий на бомжа. Строго говоря, он не успел наброситься, а лишь подскочил и как будто хотел что-то спросить. Не знаю. Может и не стоило так поступать. Я выхватил револьвер и выстрелил. К сожалению, не успел прицелиться и попал ему всего лишь в живот. Он упал на колени и вцепился в мой свитер.

И тут произошло нечто странное. Его глаза, бывшие до этого бело-желтыми сгустками гноя, прояснились и стали совсем человеческими. С лица исчезли трупные пятна. Во взгляде читалось непонимание и, наверное, обида. Я потряс головой, чтоб отогнать наваждение, и все встало на свои места. Лицо трупа. Я осмотрелся. Из соседних домов на меня молча смотрели несколько пар таких же заплывших глаз. Я быстро стряхнул с себя недобитого мертвяка, перебежал дорогу и заперся в доме, не зная, чего ожидать.

****

Они ломятся в дверь и что то кричат. Я не собираюсь отдавать её им. Даже подумать страшно, что Аня станет членом этой поганой стаи. Нет. Я откидываю барабан револьвера. Два патрона. Этого достаточно.

Три недели. Я продержался три недели! И все-таки это не так мало в мире, полном безумия. Первая ступенька, вторая третья. Вот Аня бешено мотает головой, увидев оружие. Сквозь кляп прорываются не то крики, не то стоны. По обезображенному лицу текут крупные слёзы. Руки трясутся, но я все же прицеливаюсь. И в этот момент дверь наверху разлетается. Прости, я не отдам им тебя. Выстрел и Аня замирает навсегда, запрокинув пробитую голову. Я подношу револьвер к виску. Наступает темнота.

****

Доктор Воронов снял очки, положил их на стол и потер переносицу.

- Да уж. Сколько лет работаю, а все равно не по себе. Что думаете, коллега?

Сидящий напротив профессор Стахов аккуратно протянул к себе за уголок раскрытую папку. Интеллигентное лицо профессора не выражало никаких эмоций, пока глаза что-то выискивали на фотографии пациента. Наконец, он ответил.

- Знаете, Михаил Андреевич, если уж человек без малейших признаков отклонений срывается и начинает видеть повсюду уродцев, может и вправду что-то не так с этим миром? А, впрочем, не берите в голову, иначе, недолго и самому кабинет на палату сменить. Случай, безусловно, интересный. Как он сейчас, кстати?

- Перевели в общую, боялись, что ещё попытки суицида будут, но нет. Держится. Стал людей узнавать. Дневник вести начал. Пишет за отдельным столом под присмотром. С собой, конечно, карандаш не даём.

- Что-нибудь интересное пишет?

- Пока блокирует все, что связано с заболеванием. Пишет, о том, что было до инцидента. Автобиография, одним словом. И никаких особенностей. Будто он - совсем здоровый человек.

Профессор встал, взял с вешалки пальто, подошёл к двери и на минуту остановился.

- А он и есть здоровый. Не сомневайтесь. Прощайте, доктор.

- До свиданья. - Доктор кивнул и улыбнулся распухшими синими губами. Его глаз смешно болтался на уровне носа. Профессор тоже улыбнулся в ответ и вышел из кабинета.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге