Деревенька
Тырнет - зло
А вот случилась со мной однажды такая штука. Шел я из магазина нашего сельского, нес в авоське бутылочку беленькой да банку соленых огурчиков – все, значится, что деревенскому мужику в моем лице надобно.
Иду, никого не трогаю, на солнышко мартовское щурюсь, и на душе у меня так сладко и радостно, что хоть песни пой. И ведь нужно ж было этому Сидорчуку, черту рыжему, меня с пути верного сбить и за рукав дернуть. А повод-то, повод какой выдумал!
- Сень, - говорит, - помоги колесо у прицепа поменять. Работы всего на час, а я ж один не сдюжу.
Да, у Васьки Сидорчука права менты еще при советской власти отобрали. А может, и сам посеял по пьяни где-то. И прицепа у него отродясь не было. Однако захожу. Я ж по простоте душевной думал, он мне сейчас стакан нальет, мол, выпить ему не с кем. А Васька меня прямехонько в избу тащит.
Я опешил, головой верчу. Баба-то у Сидорчука на руку тяжелая и ростом не обижена. Меня в прошлом разе вообще обещала со свету сжить, если с ее мужиком хоть раз еще застукает за распитием.
Ну, мы, не будь дураки какие-нибудь, всегда в сарае запиралися, вроде как по столярному делу. Баба к нам не совалась. Она с крылечка слышит, что пила вжичет, ну и уверена, работаем. Эх, дуры они бабы-то. У Васьки внук – не пацан, а золото. Привез магнитофон из городу, а на кассетке вжик пилы под аккомпанемент Антонова. Вот мы и врубаем ее потихонечку.
А что? Мы сидим. Антонов песни горланит. Пила по деревяшкам жужжит. И баба к нам не суется. Одно слово – песня.
- Василич, - говорю, - а, может, лучше в сарай пойдем? Уж слишком твоя Нюрка больно бьется.
- Потом, - а сам рукой машет да в комнату тянет. – Ты авоську в сенях оставь, а-то действительно: мало ли что.
Ну, думаю, совсем у Сидорчука крыша съехала. Однако ж и любопытство гложет. Повесил, значится, я авоську на гвоздь, да и прошел в комнатку. Гляжу, стоит на столе коробочка тонюсенькая, как от конфет «Ассорти» бывает. Вот только та разрисованная вся, красочная и с цветочками всякими, а эта серая да неприметная.
Все, думаю, допился наш Васенька, в детство впадать начал. А как иначе, если он меня из-за коробки конфет с улицы вытянул, так еще и ведет себя будто подговорщик какой?
- Ты, хоть бы чайник поставил, прежде чем конфетами баловать, - намекаю, значить.
Смеется.
- А чего каркаешь? - спрашиваю. – Седая твоя головушка, совсем ведь дурной под старость лет стал.
А Васька меня за рукав хвать, и за стол.
Гляжу, а и не конфеты это, а вообще черт-те чего: экранчик, как в телевизоре, кнопочки какие-то, и строчечки скачут.
- Это че? – прям так и спрашиваю.
- Эх, ты, дурень, - отвечает Сидорчук, - это ж Тырнет.
Я на «дурня» не обиделся, заинтересовался.
- Вот это, - показывает на строчечки, - те, кто с нами разговаривает. А вот это, - тычет внизу экрана. – Мы говорим.
Рядом с тем, что «мы говорим», светилась бледно-розовым «Послать», и я даже немного огорчился:
- Это ж всяк нас посылать может?
- Кто, всяк? – заволновался Сидорчук. – Мы ж не пузеры!
Кем меня обозвал сосед, я так и не понял, но переспрашивать не стал: еще «деревней» назовет или, того хуже, «лохом».
У Васьки завихрень в мозгах случается, когда внук из городу приезжает. В последний раз недели три коров непонятным словом «нутбук» пугал. Потом все хотел «дизайном» свинарника заняться. А бабку Шуру едва до инфаркта не довел, когда ляпнул: «Мы ща с тобой бабка сконнектимся и в лес по грибы пойдем». Уж не знаю, чего она подумала, но деревня на ушах месяц стояла, а Шурка до сих пор за версту Василича обходит.
- А это что? - спрашиваю.
- Ляд.
Так оно и так видно, поскольку, как не гляну, а все бесы какие-то по экрану носятся.
«А всем привет», - кричит какой-то Демон.
«А и привет», - отвечает димонд343 (вот, еще и размножаются, собаки).
- Тьфу, ты, память, - ругается Сидорчук. – Чад.
Я киваю, а про себя думаю: «Вот ведь попал».
В этот момент в «Чад» вошла Красотка и прямо так с бухты-барахты да и:
- А давайте знакомиться?
- А и давайте, - говорю.
А Сидорчук у виска крутит и на буквицы нарисованные показывает, мол, по ним слова составляй. Я очки надел, да и составил.
И понесся у нас с ней такой «коннект», что и с «копипаством» не сравнить. Значится, стучу, как заведенный, сам временами на соседа кошусь, а тот прям весь возбужденный, красный и глаза горят, будто действительно, чадом надышался.
Мы с ним даже за авоськой по очереди бегали, выпивать забывали не то, что закусывать. Если б не пришла бабка, как всегда не вовремя, достучались бы до полного «отхепибездывания».
- Картина Репина «Не ждали», - бормочит Сидорчук.
- Нет такой картины, - отвечает бабка.
- Тогда «Приплыли».
А сам я бочком-бочком, да к двери жмусь, потому как жизнь мне дорога, да и битым уйти не хочется. Однако ж, Нюрка, хоть баба и вздорная, зато быстро отходчивая. Ей ведь в сельмаге чего намели? «Пришел, - сказали. – К Ваське Семен, уж три часа как. Так что застанешь ты их обоих в стельку пьяными».
Ну, Нюрка сковородку купила и понесла домой. Прибегла, а здесь мы, два дурака, чадимся. Даже беленькая едва отпитая стоит, мы ж даже и половинки не откушали. И, получается, стоит бабка, как последняя дура посреди избы: вся от бега красная и со сковородкой наголо.
Она потом сама с каким-то демоном приблат затеяла, нас от тырнета отодвинув (при живом-то муже, а?). А опосля прибег с рыбалки внук ихний Никитка, да и забрал тырнет. Сказал: «Линька в этом году подорожала».
Я уж было хотел бежать к Корнею, овчиной закупаться, Сидорчук меня еле успокоил. А потом чай стали пить с баранками, которые, на мой вкус, с сахарком лучше всяких «Ассорти» будут. И пошел я домой только под вечер, даже авоську свою забыл. А в воскресенье, сказывали, поп из соседней деревни специально отошел от регламента церковного и тырнет как зло сильнейшее осудил. Нюрка ж, баба-дура, всем разболтала, как с демоном в приблате общалась. Да вот только сдается мне, что поп просто в глаза того чада не видел.
А и что мне, деревенскому мужику, поп какой-то, да еще из соседней деревни? Вон наш, Гаврон, давно уже на «линкве» какой-то сидит с дьяконом и спирт хлещет. А я, как сено продам, в город выберусь, обязательно себе таковую штуку заимею. Главное, до того времени не забыть, что прозывается она «Тырнет».
Неисчерпаемый источник
Жил в нашей деревеньке Замшиловье мужичок один, Алексашкой звали. С виду пенек пеньком: в плечах неширок, ростом не вышел. Бывало, идет Алексашка по главной улице и не понять взрослый аль подросток топает. В первые дни, как у нас появился, ему даже водку продавать отказывались. Он с собой потому постоянно паспорт носил дабы возраст законный, аж с семидесятого года ведущийся, подтверждать.
У нас же в деревне на кого ни глянь — орлы. Высоченные, плечистые, шагают вразвалочку, будто то, что болтается между ног, ходить мешает. А уж силищей с малолетства не обижены. Вот, как сейчас помню, Васька Тимофейкин однажды под груженую телегу подлез, да и поднял. С обода тогда колесо слетело, мужики и заспорили, можно ли одному справиться. Телега-то в луже застряла, грязи по колено, а пачкаться никому не охота, ну и поймали «малого» на слабо. А было Ваське тогда только пятнадцать годков.
Про нашу замшиловскую грязь говорить можно долго, если не бесконечно. Даже по центральной улице проехать осенью и весной, если только на тракторе можно. Зимой, когда худо-бедно подмерзает, то и на «козле» получается. А лето у нас — та же осень или застарелая весна: дожди, жара, комарильня.
Мы дорогу не починяем: не за чем нам. Деревенские без резиновых сапог из дому не выходят. Кому пачкаться не хочется, тот и задворками пройдет, то есть через заборы до сельмага. Мы ж не москвичи какие, прости господи, котеджев не строим и заборы двухметровые не городим. Так, проволочку натянем или штакетничек редкий, вот вам и ограда.
А чего против своих хорониться-то? Друг друга, как облупленных, знаем, чужих по деревне не шляется. Живем почти как при коммунизме — все общее и только дорога ничейная. Зато ментовской «козел» к нам не ездит — боится. И начальство не жалует совместно со всеми иными чиновниками, чиновишками да чинушками. Деревенскому мужику тока того и надобно, чтобы никто к нему не лез и ничего не ломал: не мешал жить, как привычно и хорошо.
Нам же, чем от властей дальше, тем и лучше. Был у нас один «реформатор» однажды: не побоялся завязнуть, приехал. Все хотел из нас фермеров, едрить их в кошель, сделать. Что-то про запад плел, я уж сейчас и не помню, чего именно. Многих тогда подговорил, по полтораста рублев со двора собрал, и уехал. Только мы его и видели.
Нет уж, ну их, приезжих, своих «деятелей» хватает. Так что грязь знаменитая замшиловская — наша спасительница и оградительница от всех напастей.
Ну, так я ж про Алексашку не договорил. Появился у нас Прыщ Александр Семеныч внезапно и неизвестно откуда. Рассказывают, приходился он троюродным племянником бабке Авдотье. По крайней мере, к ней в дом и напросился ночевать-столоваться. А Авдотья-то что? Ей, почитай, уже годков девяносто. И родни у нее, что у моей собаки: всех не упомнишь.
Приняли мы Алексашку, как родного. Да и он быстро с мужиками общий язык нашел. Денег из городу привез много, подарков всяких, ну и нос не задирал, тем, что городской, не гордился. Жил мирно и тихо. В разборки не лез, на собраниях молчал, а коль кому очень надо, то и в долг давал. Прижился, короче. Однако время-то текло. Куда-нибудь пристроить его все-таки надо было. А куда?
На пилораме не сдюжит: там бревна тяжеленые. Трактор водить не умеет. Землепашец, тем более, никакой. А за стадом у нас подростки следят, и отлучить их от этого занятия никак нельзя, поскольку еще те оболтусы, и если не работа мозги им вправит, то уж не знаю и что.
В конце концов пристроили Алексашку библиотекарем. Вернее, сам он напросился. Вот, как сейчас помню…
Шли мы с ним и Пашкой Афоненко по улице, немного в грязи оскальзываясь и штакетины в заборах пересчитывая. А Алексашка тычет в двухэтажное белое здание и спрашивает:
— А это что?
А сам сапогами по грязи: чпок-чпок-чпок.
— Библиотека, — отвечаю, — только она сейчас не работает. Последний библиотекарь еще пять лет назад в город подалась, да и пропала. Не по нраву ей наша деревня стала, видать, начиталась шибко.
Шлеп-шлеп.
— А зачем нам библиотека? — спрашивает Пашка.
Шлеп-шлеп.
— Цыц, — говорю, — ты вот когда учился, книги где брал?
— А нам выдавали.
— Да ну?
— Да я их после двенадцатилетки видеть не могу!
Шлеп-шле…ш…
— Блин… мать-перемать.
— Осторожней, Пашк. Это ты так говоришь, потому что только отучился. А вот я бы после работы с удовольствием какой-нибудь детективчик в руках подержал.
— А в городе, говорят, скоро тринадцатилетку введут, — вставил Алексашка. — А книги-то что?
Шлеп.
Хрясь.
— А ты Никадиму теперь штакетину должен, — ехидничает Пашка.
— Цыц, ты, — опять я. — Книги-то на месте, да выдавать их некому.
— Ну, значит, я этим и займусь, — предложил Алексашка.
— А и займись.
Шлеп-шлеп.
Чап-чап.
Шмяк.
Бздынь.
Хрясь.
Блямс.
— Блин!
— Задрала бездорожища!
Буль.
Вот так и повелось. Стал Алексашка Прыщ библиотекарем. И вылезла через эту библиотеку наружу вся его дурость, что сначала, вроде как, и невидна была. Раньше с ним и поговорить можно было, и выпить. А теперь, как придет на работу, как уткнется в книжицу какую, так и не вытянешь. Он и дорогой читал бы, да с нашим замшиловским бездорожьем, хрен почитаешь, скорее штакетник весь снесешь к едрене матери.
Очень уж он историей края заинтересовался. А в особенности все пытался выяснить откель у мужиков такое здоровье богатырское.
Надо, кстати, сказать, бабы наши от мужиков не отстают. Помните про «коня наскоку», «яйца ему», да с этим самым «в горящую избу»?Так вот, тем бабам, про которых стих, быков останавливать точно не приходилось, а нашим — еще как. А про избу и не говорю: все бывает.
Алексашка же — все в книги да в книги. Уже почти врос в них. Не Прыщем, а сморчком каким-то заделался. И вот, дождались: выдал теорию, что во всем виновата наша грязь. Мол, сидим в ней мы по уши. Сызмальства сидим и до глубокой старости. И от этого силища в нас непомерная, а годами иной раз век перемахиваем.
Ну, честно скажу, Алексашке мы не поверили. Как-то оно, скажем так, не по сердцу пришлось. Вроде, как свиньи какие, раз в грязи-то?
А чем дальше, тем хуже. Алексашка науками занялся, не знаю уж как, но вывел формулу грязевую и даже понял, почему она при морозе не замерзает, а жаре не высыхает.
— Ну, ты, Алексашка, совсем того, — сказал я однажды.
— Ничего я не того, грязь у вас и вправду целебная.
— А раз целебная, что ж ты сам такой мелкий ходишь, давно бы вылечился. Вон, посмотри на себя: в этой самой грязи с ног до головы. Признавайся, ты Данилычу забор сломал?
— А вот и докажу, — обиделся Прыщ, — всем докажу. А забор… не-а, не я.
И понеслось, как по накатанной.
С утреца Алексашка Библиотеку открывает, если никто до обеда к нему не идет, то бросает работу, раздевается догола и в грязюку ныряет.
Люди вначале потешались, ребятишки так особенно. Но срам, срам-то какой! Как ни велико терпение наше, но и оно предел имеет. Вот представьте: идете вы по улице, за соседские заборы, дабы в грязь не звездануться держитесь, а в самой глубокой луже мужик голый валяется. Как говаривал один городской, случайно к нам из лесу попавший (по грибы ходивший, да заплутавший): «Жесть»!
В общем, собрались мы с мужиками и хотели уже с Алексашкой поговорить, как исчез он из деревни. Собрал одежонку какую-то, смену белья, затолкал в пустую тару грязюку и в город свалил. Ну, мы постояли у Авдотьиного дома, пождали, сколько положено, да и разошлись. Думал я тогда, больше Алексашку не увижу.
В том году стояло больно уж жаркое лето. Даже лужа посреди города чуть подсохла, и иной раз вздрагивали мужики, боясь, что проедет по бездорожью какое-нибудь местное начальство.
Выхожу как-то на крыльцо, щурюсь на солнышко. Жарень такая, что аж воздух звенит. Прислушался — не воздух это, а кто-то к нам на машинке едет.
«Накаркали, — думаю, — едрить его в дивизию».
Тут уж и остальной народ замшиловский из домов повылазил. Смотрит и глазам не верит: если не мираж это, то не знаю уж, как и назвать. Едет по дороге машина легковая, но на колесах как от трактора. За собой тучу пыли подымает. А сама красная, как тот помидор, аж в глазах рябит. Если б не все ее видели, точно решил, будто удар у меня солнечный, или, того хуже, «белочка».
Однако ждем, глаза выпучив.
«Мираж» подъезжает, останавливается. Водила наземь спускается…
Поглядели мы на него внимательно. Алексашка! Едрить его, Алексашка и есть. Только другой какой-то не то помолодевший, не то, наоборот, возмужалый. Да и выше ростом будто стал. Подошел он к нам, засмеялся. Вблизи-то еще заметнее его рост оказался. Раньше он мне едва до плеча доставал, а нынче где-то у самых глаз макушка болтается.
— Что, — говорит, — поверили?
А вечером в избе бабки Авдотьи праздник состоялся. Вся деревня, поди, гуляла. Алексашка ведь не просто так пропадавши был. Он к приятелю в город ездил, а оттуда — в саму Москву.
То, что действительно, грязь наша замшиловская целебная, мы-то, положа руку на сердце, и раньше догадывались. А теперь, когда перед глазами этакое живое чудо сидит, тем более, уверовали.
Алексашка пьет с мужиками на равных, не то, что раньше: полбутылки и в койку. Речи дивные говорит, о том, что будем мы грязь в бутылки закатывать и по всей России продавать. Мол, от нашей грязи, которая под ногами просто так лежит, всей стране польза огромная будет, ну и нам — копеечка.
Мы и не против. Вот уж, почитай, года три из лужи берем, а она только больше становится. Видимо, и не лужа это, а неисчерпаемый источник, да еще и живительный.
Где ж еще в России такое чудо сыскать? Только у нас в Замшиловье.
Жаль, дороги как не было, так и нет. Хотя, на хрен она нам нужна, дорога эта. У нас у всех теперь машины вездеходные, а чинуши городские, менты на «козлах» и чужие, нам не надобны.
Глупый детский детектив
Эх, хорошо в деревне. В городе, еще и летом, — жуть. Зачем только вернулся?..
***
Телефонный звонок разбудил рано утром: аккурат, в полдвенадцатого, садист, и поднял. Ну, кто меня знает, прекрасно представляет, что это значит. К тому ж накануне, по случаю удачно прошедшей половины отпуска, мы засиделись до трех ночи, и голова у меня не только не соображала, а еще и кружилась. Позвонившего я готов был убить, расчленить и скормить собакам. Ну, или сдать в ближайшую «Шаверму» под видом свинины сомнительного качества, на съедение оголодавшим менеджерам среднего звена или студентам — эти способны переварить все, включая гранит и железобетон науки.
Однако звонил не просто начальник, а Сам(!).
И если своего непосредственного шефа, я послал бы и не поморщился, то этого не мог. Мало того друг отца, так еще и человек хороший — действительно.
— Значит, ситуация следующая, Олежка, внимай, — начал он.
И я даже сосредоточился.
— Примерно час назад на проспекте Ильича (старожилы давно устали спорить какой именно Ильич был увековечен; не поняли этого и всякие порушители былой империи, а потому не стали переименовывать неширокую дорогу, полную рытвин и ухабов, но носящую громкое прозвание проспектом, в чего-нибудь несусветно-современное или, наоборот, уныло-дореволюционное вроде верхних конюшен или нижнего днища) был найден труп депутата местного собрания Ивана Яшкодинского.
— И?.. — не понял я.
— Сам понимаешь, дело политическое. Было решено отрядить самых толковых сотрудников.
Ага, так я ему и поверил. В управлении народу… как всегда, нет, вот меня из отпуска и вытащили. Заодно и козла нашли — отпущения.
Господи, ведь пять лет не отдыхал! Наконец-то отпуск… был. И чего я из деревеньки нашей уехал?
Но Творец остался безучастен.
Собирался я, не спеша, учитывая, что на собственном транспорте от моего домишки до места преступления добираться минут сорок. В коридоре, разыскивая ключи, еще раз обратился к Всевышнему дабы не наслал на больную голову проклятия: не дал в кого-нибудь въехать, как и оному «кому-нибудь» «помять» меня. Вообще-то, человек я несуеверный и неверующий, во всяком случае, в церковь и под угрозами пыток не заманишь, но какое до того дело, если помогает.
Как и любой сотрудник нормальной человеческой ментуры, некогда переименованной в понтуру, я ненавижу гаишников. Только людям несведущим может показаться будто все мы — одна шайка-лейка, а на самом деле внутри органов идет самая настоящая война. Мы терпеть не можем ФСБшников, отбирающих уже наполовину раскрытые дела. Прокурорские ненавидят нас, поскольку «часто отсебятиной занимаемся». Гаишники же никого не выносят, а особенно тех, с кого бабла срубить не получается. С нас — фиг срубишь.
Добрался без происшествий — помог Боженька все-таки. Приезжаю и впадаю в самый настоящий ступор.
Ряд убогих девятиэтажек, о ремонте уж и не просящих, а требующих немедленного сноса, чтоб не мучиться самим и жильцов не мучить. Тротуар примыкает к домам, чуть дальше идет «проспект». Депутат лежит на асфальте с проломленным черепом, рядом валяется утюг.
— Сбросили, — указывая на бытовой нагревательный прибор, предполагает эксперт.
— Не-а, сдуло, — парирует Красовский (участковый наш, известный своим чувством юмора от слова «обхохочешься», часто черной краской попахивающим).
— Красивый, — рассматривая меня, замечает эксперт. — Прямо-таки мой клиент.
— Типун тебе, — огрызаюсь я и отхожу подальше. — И вообще, злыдни вы и страхующие люди.
— Сам страшный.
***
— Значит так… — тянет Красовский, покачиваясь с пяток на носки медленно и плавно (у меня аж морская болезнь, которой с роду не страдал, началась), — в доме недовольных нынешним курсом бабок десять от силы наберется. Все как одна готовы были удавить Яшкодинского голыми руками.
— А чего так?
— Мерзавец, вор, проститутка политическая и «безумный принтер», выдающий фигню вроде манифестов о спасении нравственности, борец против каблуков как оружия массового поражения асфальтового покрытия и обладатель огромного домища в десяти километрах от городка, явно купленного на взятки, ездил на черном гробовозе типа «Джип», купил дочери яхту, которую прячет (и дочь, и яхту) где-то за полярным кругом. Продолжать?
Я помотал головой и сказал:
— Обойдусь. Эти сплетни, которые и не совсем сплетни всякий Тузик у нас знает. Гнилой типчик. Десять подозреваемый — это неплохо.
— Не-а, — вворачивает любимое словечко Красовский, — окна-то у них выходят преимущественно во двор или в торец, да и живут в районе второго-третьего этажа. А вообще, они только на словах готовы мочить гадов-депутатов пачками, а на самом деле — «одуванчики».
— Утюг скинули с чердака, — вклинивается эксперт и подхихикивает эдак гаденько: — И это, други мои, теракт!
Весело ему, сволочине, видите ли.
— Вот и просчитай, с какой высоты должен был быть сброшен оный предмет, чтобы прошибить черепушку, — рычу и тихо-тихо злорадствую я. — А почему только десять?
— Так ведь, дома-то какие — сплошная престижность.
Оглядываюсь по сторонам. Кроме несчастных развалюх, из последних сил своих спасающих жильцов от ветров, холодов, дождей и прочей погодной гадости, имеем: выхлопные газы, отсутствие деревьев, какие-то магазинчики, в которой фигни вроде шмоток и косметики навалом, а хлеба купить негде. А в продуктовом за два квартала цены, как цепные псы, кусаются.
— Где, — спрашиваю, — престижность?
А Красовский мне:
— Везде и особенно — на плане городской администрации.
— А, — говорю я, прикидывая, что и до ближайшей автобусной остановки минут двадцать пехом.
— Б, — отвечает Красовский, а мне надоедает уже эта говорильня, потому включив начальника, распоряжаюсь:
— Утюг — на экспертизу, сам — на поквартирный обход.
Вообще-то, как говорил незабвенный Глеб Жеглов: «Всегда находится человечек, который что-то где-то видел, кого-то слышал, случайно что-то узнал». Но здесь таковых не было.
Злой, уставший и в расстроенных чувствах под конец рабочего дня припираюсь в отдел. И все ради того, чтобы узнать еще одну «замечательную» новость: отпечатков пальцев на утюге нет. Его перед тем, как из окна выкинуть, мало того, что протерли, так еще и спиртом.
Висяк, скорее всего, заказуха и все это — на мои несчастные недавно отпускные плечи.
***
Через неделю на ушах стояло не только СМИ и начальство, но и поочередно пинаемое первыми и вторыми отделение. К окончанию второй выяснилось, что если через три дня результатов не будет, всех «уволят к такой-то матери».
По данному поводу первый день целеустремленно бухали всем отделом: в деревню уже хотелось всем. Второй — поголовно проспали — если уж конец близок, то требуется оторваться на всю катушку. А на третий я уже не выдержал: схватил в охапку Красовского — и на проспект.
Сидим во дворе. Легкий ветерок. Птички поют, ребятня в песке копошится. Красота одним словом. Вдруг слышу…
— И что? Кинул?
— А то! Л-лаз — и в длебезги.
Вообще-то, я в удачу не верю, однако осторожно так спрашиваю:
— Что?
Ребятня еще непуганая, к вопросу от взрослого мужика, а пусть и в форме, нормально отнеслась. И этот карапуз белобрысый особенно.
— Утюг, конечно. Мы с Санькой посполили, что лазобьется.
Пацану — года три от силы, только говорить научился и некоторые буквы еще не выговаривает.
— И как? Разбился?
— А мы не видели: кинули, а тут мама завтракать позвала. Хорошо, не застукала.
— А зачем спиртом протерли? — это уже Красовский.
— А как же, — хмыкает он и смотрит на двух огромных дядек, как на последних идиотов. — Чтобы не оставлять отпечатков пальцев. А-то вдлуг бы мама узнала.
Ну и кого теперь в убийстве обвинять?
Нет, конечно, за действия своих несовершеннолетних детей ответственность родители нести обязаны. Да только, пошло оно лесом такое правосудие!
Сказка Грозовой Тучи
Одним ранним летним утром, когда Солнце, умывшись в росе, и сев на невидимые качели приготовилось к полету над Небосклоном, проснулся Ветер. Принюхался к миру. Пробежался по округе, заглядывая в неплотно закрытые ставни деревенских домов, играя дорожной пылью и облизывая лица прохожих.
Ветер знал, что угомонится к полудню, потому спешил нарезвиться всласть. Он не любил зной. Потому в полдень предпочитал отлеживаться в тенистой рябиновой рощице у Лесного Родничка, а то и притаиться в избе у старика Генки, что всегда забывает прикрыть ставни и никогда не запирает дверь: говорит, дома все равно брать нечего, а гостям, даже нежданным, рад.
— Привет, Викуля Викулишна! — крикнул Ветер и помахал пушистым, как у белки или лисы, только серебристо-голубоватого окраса, хвостом.
Дородная Викуля Викулишна, конечно же, не ответила. Не потому что не любила Ветра, а попросту не увидела и не расслышала. Женщине пошел седьмой десяток, в доме четыре ребятенка один другого меньше, что привезли подросшие дети на лето. Куда уж прислушиваться к прозрачным словам?
Кстати о ребятенках…
Ветер пробежался по огороду дядьки Кузьмы, перемахнул через невысокий, слегка покосившийся заборчик, протиснулся в дом через узкую щелочку в оконце и понесся к лестнице, едва не столкнувшись с дедом Сеней.
— Эй, это че по дому сквознячища гуляет? — буркнул Семен.
— За молоком ходила, дверь открывала, видать, впустила озорника, — Викуля Викулишна вошла в дом и принялась греметь ведрами. Но Ветру было уже не до стариков. Взбежал на второй этаж, а там чуть приоткрыл дверь и протиснулся в небольшую светлую комнатку.
Натка еще спала, завернувшись в одеяло так, что даже нос укутала. Девочке пошел четвертый годок, но говорила она уже хорошо, даже все буквы выговаривала. Как и все дети, хотела быстрее вырасти и считала себя самой умной на свете. Но, главное, видела и умела разговаривать с Ветром.
«Странно, — думал он, — вот ее двоюродные братья со мной не общаются и, похоже, не видят, хотя с девчушкой одногодки, почему?»
Он осторожно наклонился над спящей девочкой и лизнул.
Веки дрогнули.
— Просыпайся, соня, уж Солнце высоко, — подул Ветер.
Девочка сложила тонкие губки и подула в ответ. Только потом моргнула и посмотрела на него.
— А я и не сплю, — улыбнулась она. — Ты пришел, чтобы рассказать мне сказку?
Ветер на мгновение задумался.
— Я еще не умею их сочинять, но с удовольствием поведаю одну из тех, что холодными ночными ливнями рассказывает моя бабушка Грозовая Туча.
— Да-да! — засмеялась девочка. — Я очень хочу послушать.
Ветер присел на спинку детской кроватки и начал рассказ:
— Однажды, пролетая над ромашковым полем, мой брат Предливень разворошил листья Старой Ивы…
Капелька прикрепилась к обратной стороне листа и отличалась от обычной росы не только расположением, но и цветом. В отличие от кристально чистых бусинок — осколков света, возвращающихся с первыми лучами солнца к небесам, Капелька казалась мутной и некрасивой. Еще она была очень маленькой, но и внутри нее жила своя, пусть и не слишком красивая жизнь.
— Ой, — сказала Капелька, когда потревоженный лист шелохнулся… и родилась гусеницей.
Все секунды, часы и дни напролет гусеница ела. И нисколько не отличалась внешне или внутренне от братьев и сестер, сидящих на том же дереве. Ну, если только прозывалась необычно — Капелька. Так назвал ее Предливень, а менять имя в угоду внешности не принято, даже если ты гусеница. Так и жила безбедно, пока однажды, не занесло к ее листу какого-то Майского Жука.
— Уф-уф-уф, — сказал Жук.
— Хрум-хрум-хрум, — ответила ему гусеница, ни на мгновение не переставая жевать.
— И как же тебя, уродина, зовут? — поглядел на нее Жук.
Гусеница хотела ответить, но рот у нее был забит вкусным листом, и потому вместо «Капелька» получилось «Кжехкапьекхва».
— Жхи-жхи-жхи, — засмеялся Жук. — Это имя подходит тебе, как нельзя лучше, вот если бы тебя обозвали, например, Капелька, то я очень бы удивился.
И улетел.
А гусеница еще долго кричала ему вслед:
— Капелька, Капелька, меня зовут Капелька.
Но Жук даже не обернулся. Да и неясно — услышал ли.
— Не буду больше есть, решила гусеница. Вдруг еще кто-нибудь спросит, а я снова не смогу выговорить?
И перестала.
Но никто больше не прилетал к заветному листу.
— Ничего-ничего, — думала гусеница и перетерпливала голод.
Она сильно исхудала и в один прекрасный день услышала над головой голоса.
— Фу, какая тощая и неаппетитная, можно я не буду ее есть?
— Можно, сынок, эта гусеница даже лист не хрумкает. Наверное, она какая-то неправильная или больная.
— Меня зовут Капелька, — пропищала им гусеница.
— Ты? — засмеялся Воробей-сын. — Это имя тебе совершенно не подходит.
— А кому же оно подходит?
— Малиновке, к примеру, или Синице. Они симпатичные. К тому же умеют летать, а полет — самое прекрасное, что может быть на свете.
И улетел.
А гусеница задумалась.
Думала она очень долго и потому снова ничего не ела.
«Ну, и пусть, — подумала она, свернулась в клубок и задремала. — Вероятно, если я такая ненормальная, то миру без меня только лучше будет».
Спала Капелька долго, а когда ясный солнечный луч осветил лист, поняла, что вовсе не умерла, но какой-то чудодей смастерил над ней непонятный толстый и узкий свод. Свод просто необходимо было сломать.
Она очень устала, но, наконец выбравшись наружу, совершенно не поняла, где находится.
Если раньше ее лист был единственным и неповторимым, плоским и питательным, то теперь казался абсолютно обычным. Бабочка с удивлением разглядела, что находится на дереве, на котором сотни, если не тысячи таких же листьев. И на многих из них сидели некрасивые жирные гусеницы и ели. Ей захотелось вдруг воспарить над этим старым миром, и она, совершенно не задумываясь над тем, что делает, расправила нежные, как лепестки розы крылья, и полетела.
Больше никто и никогда не говорил ей о неподходящем имени, сама же Капелька больше не считала это важным. В самом деле, какая разница кем и где кто-то родился? Гораздо важнее то, на что способен, чтобы в один прекрасный день стать самим собой.
— Красивая сказка, — сказала Натка.
— Девочка моя, пора вставать, — отворила дверь бабушка. — Петушок пропел давно, а Буренка принесла вкусного парного молока.
Викуля Викулишна вошла в комнату, а Ветер поспешил лизнуть малышку в щеку и убежать в окно.
— Пока, — прошептала Натка.
— Я еще вернусь, — прошелестел он в ответ.
Ветер поднимался все выше и выше, спеша к Грозовой Туче, чтобы услышать еще больше сказок.
Судьба
Проснулся я рано. Лежал и рассматривал чисто-выбеленный потолок.
А за окном стояло пригожее летнее утро. Щебетали птахи, шелестел старый клен и врывался в незакрытую форточку теплый ветер.
По идее, спать да спать еще, тем более что лег поздно. Вот только не хотелось: уж больно сон надоедливый был. Вроде и не происходило в нем ничего конкретного, зато голос какой-то постоянно гнусавил:
«Завтра случится! Ты встретишь свою Судьбу! Станешь героем дня! Главное, выспись, выспись, выспись, выспись…»
И так всю ночь! Кошмар какой-то. Правда, как не странно, все-таки выспался.
Встал, посетил ванную, оделся, и вдруг…
«Привет», — сказал Внутренний Голос.
Тот же самый: гнусавый и противный, что спать не давал.
— Черт побери, мать твою, — ругнулся я.
Знаете, очень неприятно осознать себя шизофреником в двадцать семь лет.
«А ты не ругайся, — обиделся Голос. — Некоторые всю жизнь меня ждут, а ты рогатого, да мать поминаешь. Вот обижусь и не буду с тобой говорить».
«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не говори, — взмолился я. — Пусть этот ужас вообще сном окажется! Ну бывает же такое: снится, будто проснулся, а все равно спишь.»
«Ну, ты даешь! — засмеялся Голос. — Было же сказано: твой день, сегодня Судьба решается».
— Ага-ага, охотно верю, — съязвил я, открывая дверь.
Нет, ну надо же, как не повезло! Ведь, вроде бы не алкоголик, да и головой в последнее время ни обо что не бился.
Выхожу на лестничную клетку, закуриваю, а он мне:
«Лифт не вызывай. Там грымза старая от соседки спускается, а ты с сигаретой. Ор же подымет, а тебе сегодня ни к чему настроение портить».
«Ага-ага, сейчас мы тебя и проверим», — думаю и кнопку вызова утапливаю.
Лифт останавливается. Дверки со скрипом открываются, а там Мария Федоровна. Меня оглядывает, и крик на весь подъезд подымает:
— Ах ты, курильщик чертов! Нет бы у себя в квартире дымил, так нет, в лифт приперся. Конечно, дома-то ремонт только закончил, буржуй проклятый. А у меня астма!
Продолжаться излитие праведного гнева могло очень долго. Но уже завтра старушка будет улыбаться и здороваться, как ни в чем не бывало. Поэтому, я попросту нажал бабе Маше ее этаж, а сам побежал по лестнице.
«Ну что, съел?» — засмеялся, эдак неприятно-неприятно, ехидно-ехидно и гнусаво-гнусаво Голос.
— Случайность.
«Ну-ну, то ли еще будет».
На улице едва не попал под грузовик. Хорошо, предупрежденный Внутренним Голосом, к перекрестку подходил осторожно. Водитель решил проскочить на «мигающий красный», и, если бы я доверился только загоревшемуся «зеленому пешеходу», стал бы героем дня посмертно. Скорость КАМАЗ развил приличную, потому оставил бы от меня на асфальте только маленькую кровавую лужицу.
«Ладно, — обратился я к Внутреннему Голосу, — почти готов тебе поверить».
«Ура! — обрадовался тот. — Я же говорю, сегодня твой День. Держись меня и будет тебе Счастье!»
«Ну, и что надо делать?»
«Иди в Торговый Центр, на третьем этаже в павильоне тридцать три купи костюм белого кролика».
— Чего?! — судя по тому, как шарахнулась в сторону проходящая рядом молодая девушка, воскликнул я вслух.
— Ты… это, поосторожней, — предупредил Внутренний Голос, — а-то вон, люди на тебя оглядываются. Еще за сумасшедшего примут.
«А я кто? Не сумасшедший? С этакой-то дичью в голове?» — думаю.
«Тебя посетило вдохновение, просветление, предвидение, если хочешь», — сказал Голос наставительно.
«Белочка, — очень громко подумал я. — И ведь как обидно! Знал бы, пил больше».
«Считай, выиграл в лотерею с шансом один на миллион, — хмыкнул Голос, — и шагом марш в магазин».
Торговый Центр открывался в десять. Стрелки уличных часов едва достигли восьми. За два часа ожидания нервы так и не успокоил. Поднялся на третий этаж, нашел тридцать третий павильон.
Ох, видели бы вы физиономии тех продавцов, которые костюм зайчика мне продали…
«Молодец, — похвалил Внутренний Голос. — Вот теперь вижу, что ты не безнадежен и достоин Счастья. Выкидывай костюм в мусорку и езжай к Живописному мосту».
Вздохнул и поехал, с каждым шагом чувствуя, что все — попал.
Доехал до моста. Дошел до середины.
В синей вышине солнышко ясное улыбается, чайки кричат, а далеко внизу вода плещется.
«Ну, вот и добрались», — сказал Внутренний Голос.
— Топиться будем? — поинтересовался я обреченно.
«Для того, чтобы Счастья достичь, каждый обязан совершить хотя бы один героический поступок. Все сказки об этом сказывают».
— Это не героизм, а идиотизм, — значит, таки топиться.
«Это, смотря с какой стороны посмотреть».
— С моста не прыгну, — заупрямился я.
«Прыгнешь, дорогой, прыгнешь, — засмеялся Внутренний Голос. — А иначе я от тебя по гроб жизни не отстану!»
Я угрозу оценил, на темную воду посмотрел, выбрал из двух зол меньшее, вздохнул и сиганул. А что оставалось делать? Лучше уж сразу на кладбище, чем всю жизнь подобные издевательства терпеть.
«А ей скажешь, что из-за несчастной любви, — продолжал настаивать Внутренний Голос, — девчонки такие истории любят».
— К кому?! — заорал я, потому как… ну падаю же.
«Да все равно к кому, хоть к Памеле Андерсон».
И тут я вошел в воду…
***
В больнице тоже был чисто-выбеленный потолок, шелест листвы за окном и очень милое лицо сестрички.
— Наконец-то вы очнулись, — улыбнулась она.
Голосок был тонкий и нежный — совсем как перезвон серебряных колокольчиков.
«А вот и она, твое Счастье», — возник Внутренний Голос.
Я аж вздрогнул.
«Черт бы тебя побрал, гад, а где-нибудь в автобусе я встретиться с ней не мог?!»
«Дурак ты, братец», — вздохнул Внутренний Голос и замолчал.
А я снова взглянул на девушку и влюбился.
Видать, действительно, Судьба.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
