Обложка Город полного Солнца

Город полного Солнца

Михаил Зуев

0% прочитано
Стандартный
Михаил Зуев

Город полного Солнца

01. Конъюнктивит

К пяти пополудни солнце — неуловимо краснея — идет на посадку, перекатывается наверх горки, откуда выплывает, подрагивая в зарождающемся мираже, улица с рельсами. Море вдали тускло бликует патокой штиля. Горяч воздух; поднимается, дрожит по-над застеленными покоробленными стальными листами крышами, строя причудливые отражения. Птицы смолкают: жарко. Совсем уж далеко внизу, в гавани, то и дело раскатисто бухают судовые гудки. Им вторят трамвайчики на улице — тринь-трень, динь-дон! — ухая-постукивая стальными катками по рельсовым стыкам. Такое время, странное время: не день уже, и еще не вечер.

Солнце устало. Сноп первых вечерних (вот теперь-то видно, что уже не дневных) лучей пробивает мутное, давно не мытое, стекло в оконной раме, да прямиком отправляется туда, где ему и нужно сейчас быть по всем законам небесной механики: в угол комнаты.

Пуста комната. Двойная распашная дверь плотно прикрыта. Ни мебели, ни занавесок, ни люстры; нет вообще ничего, кроме маленькой кроватки в уголке рядом с дверью. Раскинувшись, разметавшись, раскисши от жары, сплю я. Первый раз на новом месте.

Ехали долго. Папа, мама, бабушка и я. Четыре дня, три ночи, пересадка, два поезда. Мне уже четыре месяца как два полных года. Никогда не ездил на поезде. Заманчиво! — прижаться лицом к стеклу, и всё-всё за окном вагона оживает. Сначала — верблюды, степь, люди в войлочных халатах. На другое утро — рощи, реки, аккуратные беленые домики-мазанки. Третий день… А что третий? — да так, ничего особенного. А на четвертый — море! Настоящее.

Скользит поезд по берегу. Между колеей и волнами узкая полоска песка.

В дороге устал, всё тёр глаза руками — загноились. Бабушка говорит незнакомое слово, длинное и странное: конъ-юнк-ти-вит. Женщины, как могли, лечили: глаза крепким чаем промывали. Вроде прошло, но, все равно — веки со сна разлепить непросто.

Ну, так все это уже позади. А сейчас Солнце целует, щекочет-озорничает. Будит. Мне просыпаться не хочется — а Солнце требует! Пролезает сквозь заклеенные отступающим конъюнктивитом веки, дразнится, не переставая — нестерпимо хочется чихнуть.

Еле слышно открывается дверь спальни. На пороге отец с другом, несут разобранный платяной шкаф. Стараясь не шуметь (получается плохо), ставят панели к стене. Уходят за инструментом, возвращаются; начинают собирать конструкцию. Мне хочется разлепить веки, но получается не очень — склеились ресницы. А сквозь клейкие ресницы проступает радуга.

Смеется Солнце сквозь немытое окно. Отец оборачивается, улыбается; лицо его расплывается в радуге склеенных ресниц, становится похожим на воздушный шарик.

Июль 64-го. Самый первый день.

02. Гуля

Нам по четыре. Неполных.

У меня есть большой фанерный паровоз и вагон к нему в придачу. У Гули — железный самосвал. Это значит, что мы с утра до вечера возим важные грузы. Лёша, Гулин старший брат, ему уже восемь, куда-то ушел, а потом вернулся и притащил нам экскаватор. Это значит, что у нас есть железнодорожная станция и платформа для погрузки-разгрузки. Мы насыпали три террикона возле дороги. Завтра будем строить дом. Это будет заводоуправление.

Нам по пять.

Я подрался с Лучиной и Лучина разбил мне нос. Гуля подрался с Лучиной, и Лучина разбил ему нос. Мы вдвоем, в кровавых соплях, накостыляли Лучине, и он убежал жаловаться своей матери. Мы не стали дожидаться, когда прибежит Лучинина мать, а пошли в соседний двор через два дома. Там водонапорная колонка. Мы умылись. У меня нос почти не болит, а Гуля еще немного морщится. Мы пошли к Гуле домой. Он живет через два подъезда от меня. У его бабушки холодный вишневый компот. Вкусно.

Нам по шесть.

Если протиснуться в узкую щель между гаражами, то за третьим по счету гаражом, между ним и забором детского сада, много места и никого нет. Гуля знает, как строить вигвам. Мы целый день строили вигвам, таская ветки и дощечки через щель за гаражами. Потом пришел Лёша. Он не мог протиснуться в щель, он большой и застрял. Тогда он залез на крышу последнего гаража, спрыгнул к нам и сломал наш вигвам. Лёша не хотел, да мы и не обиделись. Снова построим вигвам.

Гуле семь, мне тоже почти. Завтра мы вместе идем в первый класс.

У нас одинаковые рубашки, одинаковые портфели, одинаковые пеналы для карандашей, одинаковые чернильницы-непроливашки. Портфели пахнут кожзамом. Рубашка жмет мне шею. Портфели достала в отделе рабочего снабжения на работе тетя Лина, мама Гули. А рубашки шила моя мама и чуть ошиблась в размере на моей рубашке.

Мы с Гулей не боимся школы. Только волнуемся немного. С Гулей хорошо. Гуля — друг.

03. Фатима

Я тогда пешком под стол ходил. В буквальном смысле.

Лето. Все окна настежь. У нас в квартире два балкона было — один во двор, другой на улицу. Тот, что во двор, весь из железных прутьев. Оттуда все хорошо видно было, куда не посмотри, в любую сторону. Но рассматривать нечего. Двор как двор.

Тот, что на улицу, назывался «лоджия». Там были фигурные бетонные столбы, коричневые, шершавые. На них толстые каменные перила. Просвет между столбами всего ничего, одним глазком взглянуть. А так чтобы над перилами, так мне роста не хватало. Зато с нижнего балкона было все слышно, и запахи все поднимались.

Запахи оттуда я любил. Пахло кофе, всегда и сильно. И пахло чем-то особенным: терпким, душистым, отчего немного голову из стороны в сторону поводит. Я отца спросил, он сказал — трубочный табак. Отец сам курил сигареты, от них воняло, а тут — пахло.

У кофе и табака был хозяин — Голос. Хриплый, низкий, прерываемый кашлем. Громкий, надтреснутый. Обычно звучал приглушенно, в глубине квартиры.

— Алик, засранец! Садись, уроки делай! Мама говорит, ты не слышишь, ты глухой? А ну марш за стол!

— Израиль! Изя! Изечка! Ну, где тебя носит?! Кушать иди, остынет!

— Барсик, дрянь такая! Не дери плед, я сказала!

Иногда Голос становился громче. Это означало, обладательница Голоса выкатывалась на балкон; покряхтывая, усаживалась в кресло. Закуривала, покашливая — я тихохонько, как мышонок, затаивался на моем балконе, чтобы вдыхать божественный запах.

Трещал и щелкал диск телефона. Старая мембрана трубки разражалась громкими гудками, слышными даже мне.

— Аллё, Вероника Петровна! Это Фатима Абасовна! Да, да, дорогая! — всё, как вы хотели. Приходите сегодня, жду вас всенепременно!

За Вероникой Петровной следовала Ольга Васильевна, за той — Клавдия Викторовна, за Клавдией… упомнить всех было невозможно.

Сначала я познакомился с Изей. Седой мужчина со шрамом через всю щеку, сильно хромая и подворачивая ногу, спускался по лестнице навстречу мне, поднимавшемуся домой — тогда не густо было с маньяками и педофилами, вся детвора гуляла от зари до зари сама по себе.

На лацкане его пиджака было что-то круглое, большое, со звездой и большим флагом.

— Здравствуйте, дядя Изя! — я знал от Голоса, как его зовут. — А что у вас такое с флагом?

— Здравствуй, мальчик Мишутка! Это орден Красного знамени.

Очень скоро я узнал слово «свищ». Я сначала думал, что это что-то вроде свистка. Но свищ был связан с дядей Изей. Фашистские осколки двадцать пять лет грызли его тело, сочась гноем через то, что называлось свищами. Свищи закрывались и открывались. Хуже всего было, когда они открывались. Тогда дядя Изя кричал от боли и матерился. Иногда плакал, тихо.

А я все слышал с моего балкона.

Когда дядя Изя плакал, Фатима пела ему песню. Я тогда запомнил слова, не понимая ни единого из них.

Элли-бэлли итэр бу,

Мэдрэсэгэ китэр бу;

Тырышып сабак укыгач,

Галим булып житэр ул.

От хриплой песни Фатимы дядя Изя переставал плакать. Постанывал. Затихал потом.

Мать говорила: Фатима — спекулянтка. Не работает, только торгует дефицитом. Я не знал, что такое дефицит, но понимал, что это что-то нехорошее.

Осенью я заболел. Меня и мать увезли в больницу. Я узнал слова «крупозная пневмония». Так говорила старая серьезная тетя-доктор. Стало трудно дышать, в груди болело. Меня положили в отдельную палату. Мать ютилась на топчанчике рядом.

Врачи от меня практически отказались. Было из-за чего: сохранились снимки. Когда увидел, став врачом, испугался. Нормальных антибиотиков в больнице не было. И есть там было нечего, да и не мог я есть. Только жар, испарина и бред.

Фатима Абасовна нашла нужные антибиотики; их не было ни в больнице, ни в городе. Но она нашла за сутки. Каждое утро бежала на рынок, по три часа выварила свежую курицу. На двух трамваях через весь город ехала в больницу. Залетала в палату — растрепанная, седая, встревоженная. Кормила меня с ложечки. А, когда я, через силу наевшись, падал на кровать:

Элли-бэлли итэр бу,

Мэдрэсэгэ китэр бу…

Приезжала обратно, ухаживала за нашей лежачей бабушкой. Готовила ужин отцу, возвращавшемуся с работы. Спускалась домой, двумя пролетами ниже. А утром все начиналось заново.

Когда мы вернулись, денег она не взяла. Мать плакала, умоляла — она только поцеловала ее в лоб. Я узнал об этом много лет спустя.

А тогда, помню — мать больше не говорила «спекулянтка». Как отрезало.

04. Колбаса

Было мне чуть больше трех, когда мама совершила весьма необдуманный поступок, за который теперь мне приходится отдуваться всю жизнь. Сделала она это, конечно, не со зла, а, скорее, по причине малограмотности — ведь откуда золотой школьной медалистке, институтской краснодипломнице и в то время старшему конструктору завода Тяжмаш в свои тридцать-плюс было иметь педагогический опыт?! Вот и я говорю — все неприятности на свете от недостатка опыта и образования.

Так вот, ее почему-то не устроило, что грампластинки у нас дома были сплошняком Рахманинов, Чайковский, да Верди с Бахом. Ведь дернуло же ее — пойти в ближайший (через три дома) магазин, да и принести из него пять или шесть пластинок с детскими сказками! Она тогда даже не могла себе представить, чем все закончится.

Пластинки со сказками были очень хорошими. Качественными. В те давние времена артистов в СССР образовалось множество (голодных артистов — тем более), а вот кинопроизводства и театральных постановок на всех не хватало. Поэтому записи на радио для детей в артистических кругах пользовались спросом: гонорары неплохие, работа не пыльная, да и без особых вывертов — текст учить не надо, собрались разок на читку, сделали вид, что радиорежиссера внимательно послушали, с двух-трех дублей записали, гонорар получили, да и разбежались.

И вот, вернулась мать из магазина, вся такая загадочная, и говорит:

— Мишутка, ты сказки слушать любишь?

— Люблю, — отвечаю.

— Ну, тогда слушай!

Тут-то всё и началось. Я прямо с этого часа и с этой самой минуты начал слушать. Да не просто слушать, а постоянно, с перерывами разве что на еду и сон. Сказок было вроде много, а вроде и не очень. Голова моя тогда еще была светлая, возрастом, масс-медией и образованием не подпорченная. И стал я все сказки запоминать. Дословно. А потом декламировать. Тоже дословно.

Вначале родители от такого поворота дел приободрились. И даже, как водится, ставили меня торчком на стул в присутствии гостей, дабы я услаждал гостевой слух перлами русских детских сказок. Старательно копируя интонации Зуевой и Яншина, Жарова и Вертинской, а также других, менее известных их коллег, я выдавал на-гора сказочные тексты и, конечно же, срывал заслуженные гостевые аплодисменты.

Так бы оно, наверное, и продолжалось дальше, если бы не безумный поступок моего отца, седого вальяжного мужчины пятидесяти с хвостиком лет (теперь гляжу на себя в зеркало и понимаю, откуда что берется), инженера-металлурга с двадцатипятилетним стажем, к тому моменту — главного инженера металлургического завода. Рабочая неделя у отца была шестидневная, кроме того, с выходами «в ночное», выездами «в центр» в министерство за ценными руководящими указаниями, и прочими прелестями советской плановой экономики — все это означало, что в магазины мой отец ходил редко, точнее, никогда. Но тут у него случился отпуск, а до отъезда в санаторий было еще два или три дня. Этот великовозрастный, с позволения сказать, «атэц», не нашел ничего лучше, чем ранним утром прыгнуть за руль своей служебной черной «Волги» и умчаться вдаль. Вернулся отец вечером. Из сумки он вытащил диаскоп и четыре десятка (!) диафильмов.

Отец был мудр. Он знал, что детские диафильмы в советской действительности — большой дефицит. Я, конечно же, имею в виду хорошие диафильмы, а не всякое пионерско-комсомольское говно, что пылилось на магазинных полках без движения десятилетиями. Но — у отца была под задницей «Волга»! И он, используя служебное положение в личных целях, сделал единственно возможный сильный ход — он поехал по окрестным сельским магазинам. Там, по понятным причинам, покупателей больше интересовали поставки водки, а вот всякие предметы, служащие для культур-мультур, вроде книг и прочей ереси, спросом не пользовались. И вот, проехав штук восемь сельских лавок, отец собрал мне коллекцию диафильмов. Да такую, что закачаешься. Французские, югославские и итальянские сказки, Гофман, Андерсен, Перро — господи, да чего там только не было!

За две минуты я освоил алгоритм заправки ленты в держатель, и вот он — момент истины! Входной титр студии «Диафильм», служебный номер на втором кадре, название сказки, и пошли захватывающие картинки. Одна только беда: под картинками был текст, и его следовало озвучить.

— Папа, прочитай! Да ну, не так быстро!

Отца хватило на один вечер. На первый. На второй он под иезуитским предлогом что-то вроде «важное совещание» (какие могут быть совещания, если ты в отпуске) из дома сбежал, а на третий день — сел в поезд и ту-ту-у-у! — время не ждет, а отпуск в санатории и тем более. Мама читать мне подписи на диафильмах отказалась наотрез — она занята по дому, когда не на работе, и на работе, когда не по дому. Круг замкнулся.

Делать было нечего, и я мертвой хваткой вцепился в последнюю жертву. Бабушка Конкордия была женщиной малограмотной — она успела закончить только Смольный институт благородных девиц Санкт-Петербурга, в связи с чем виртуозно материлась по-русски, мастерски рассказывала скабрезные анекдоты на французском и пускала скупую слезу под итальянское бельканто пуччиниевской «Тоски», декодируя все ее фонемы; куря «Беломор» и (иногда) попивая армянский-три-звездочки из пузатого бокала (бокал бабушкин, никому не трогать, всем смирно стоять!), снисходительно через губу отпуская — фу-у, клопе!

— Баб, а, баб, а почитай диафильмы!

Ну, разве могла она отказать мне, единственному своему чертовски позднему и чертовски обаятельному внуку в такой невинной просьбе — конечно же: нет, не могла. И бабушка читала мне, и день, и второй, и третий — пока ее несгибаемое естество, что не смог сломать даже ГУЛАГ, не сломилось под моим юным напором.

— Все, хватит, я научу тебя читать! — бабушка Кодя была жестока, но непреклонна.

Вооружившись букварем, мы приступили к процессу. Я, конечно же, жульничал. Бабушка, конечно же, об этом знала, но виду не подавала — хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Букварь был не школьный, а какой-то особенный, огромный, формата а-три. Устроен он был просто. Сначала была написана здоровенная буква, под ней рисунок, а еще ниже — слово, название того, что на рисунке. Ну, так, наверное, устроены все буквари.

И мы начали «читать». Никаким чтением, конечно же, и не пахло. Мозги у меня были светлые, память отменная, зрением тоже господь не обидел. Ну, если на рисунке нарисовано пирожное — то что может быть под ним написано? Правильно, «пирожное»! Кто молодец? — я молодец!

И вот я «читаю», украдкой проверяя бабушкину реакцию. В первый вечер ни один мускул не дрогнул на ее лице, хотя она прекрасно понимала, что я жульничаю, что ничего не читаю, потому что не умею, а просто называю знакомые предметы. Через полчаса занятий бабушка — без вариантов — была вновь припахана на чтение текстов диафильмов.

На второй вечер все продолжалось в том же духе. Только бабушка оказалась хитрее меня. Она стала предъявлять варианты вразбивку. Она, конечно же, знала, что рано или поздно я сломаюсь. Буква «К» стала роковой для мелкого (во всех смыслах слова) жулика. На рисунке было что-то круглое на срезе, коричневое, нашпигованное белыми вкраплениями. И я с ужасом понял, что я не знаю, что это.

— Ну? — баба Кодя нежно глядела на меня из-под полуспущенных очков, но в голосе ее чувствовался вызревающий металл.

— Ну?!

Я молчал. Глядя ей прямо в глаза. Отвести взгляд означало сдаться.

— Читай! — сказала бабушка — по буквам, бери и читай! Букву за буквой!

С бараньим упорством я смотрел на ее очки, как на новые ворота.

— Не туда смотришь! Читай!

Я опустил взгляд на страницу. Буквы заплясали — казалось, они смеются надо мною — и стали выстраиваться в ряд. Это было волшебно.

— Ка — о — эл — бэ… КОЛБАСА! КОЛБАСА!! КОЛБАСА!!!

Художник был бездарем, понятно; колбаса не так выглядит — но под рисунком б_ы_л_о__н_а_п_и_с_а_н_о именно то самое слово: «колбаса»!

Я вырвал у бабушки из рук букварь и стал ч_и_т_а_т_ь все страницы, пока несчастная, ставшая враз ненужной, книга не закончилась.

— Фильм смотреть будем? — смеясь, спросила бабушка Конкордия.

— Будем! — завопил я дурным голосом, — только, чур, я читаю теперь все сам!

— Слово мужчины — закон для женщины… — повиновалась мне бабушка и с чувством выполненного долга принялась за свое «фу-у, клопе!»

05. Куры

Первый класс я брал с боем. Причина была не во мне, — в календаре. Я февральский, и на сентябрь мне исполнялось всего лишь шесть лет и семь месяцев. Непорядок! — до законной семерки не хватало, и прилично. Это чуть не стоило мне доступа в дом богини Сарасвати, в миру — среднюю школу номер один. Жившая в здании когда-то единственной на весь город женской гимназии, школа номер один старалась быть номером один во всем. А уж в соблюдении формальностей — прежде всего.

В апреле мать привела меня на испытание. Понятно, что никаких вступительных школьных экзаменов в то время официально не существовало. Для меня просто сделали исключение — если докажу, что могу, возьмут. Ну, а если нет, тогда безо всяких испытаний добро пожаловать годом позже, на общих основаниях.

Испытателей было двое — директор и завуч. Они сидели за покрытым зеленым сукном столом. Я бодро, без смущения, оставив родительницу за дверью, вкатился в кабинет Фросей Бурлаковой из «Приходите завтра». Экзекуция должна была включать в себя чтение, письмо и решение арифметических примеров.

Завуч достала книгу: читай! Книга была какая-то позорная, с километровым шрифтом для дебилов, с простыми предложениями из трех-четырех слов, что-то вроде «мама мыла раму», если не еще позорнее.

— Я не буду это читать! — еще стоя у двери я заметил на столе перед директрисой свежий номер газеты «Правда». Директриса когда-то была учителем истории, потом ее продвинули по партийной линии в инструкторы горкома, ну, а позже она на чем-то погорела и ее с треском проводили с партработы в школьные директора.

Я схватил газету и немедля принялся за дело:

— Пр-р-равда! Ор-р-ган Центрального Комитета Ка-Пэ-Эс-Эс! — здесь я сделал внушительную паузу, — вторник, девятое апреля одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года! — все дикторы на радио говорили «одна тысяча» вместо «тысяча», и я это запомнил, — единство рядов, единство действий! — тут крупный шрифт закончился, но мне было без разницы. Преобразившись из Фроси в Левитана, я стал начитывать идиотский текст идиотской правдинской передовицы, интонируя знаки препинания и делая подобострастные паузы на красных строках.

Дальше четвертого абзаца дело не пошло.

— Достаточно. Выйди и пригласи маму.

Обещанная проверка письма и арифметики отменилась сама собой. Хвала тогда еще вполне себе здравствовавшему Левитану, научившему меня своим премудростям через кухонный громкоговоритель — я был безоговорочно принят.

Второго сентября (первое выпало на воскресенье) я и Гуля с какими-то непонятными цветами переминались с ноги на ногу на торжественной линейке; единственного в тот день урока я не запомнил. А с третьего (заметьте, до выхода шансон-перла «Третье сентбяря» оставалось целых двадцать шесть лет!) нас начали шкурить, причем, жестко и не по-детски.

«Учительница первая моя» работала в школе десять лет, и чуть ли не каждый год побеждала в городском профессиональном конкурсе среди учителей младших классов. Ее главными принципами были «не можешь — научим, не хочешь — заставим» и «пленных не брать». Мне с моей «форой» в чтении и письме, благодаря которым я весь первый класс притворялся, что учусь, было весело, а вот многим моим соученикам было не до смеха.

Посадили меня за первую парту, прямо перед учительским столом. Отлынивать было никак невозможно. Выводя в тетради палочки и закорючки, зная, что уже занимался этим дома как минимум года полтора назад, мне было скучно и тошно. Как манну небесную, ждал я звонка на перемену. И вот тут энергетика юного организма, припаханного очевидно бестолковой деятельностью, не то, что вылезала — выпрыгивала наружу!

Самое невинное мужское занятие на переменах заключалось в следующем. Для начала процесса были нужны два оболтуса, одним из которых почти всегда был — догадайтесь кто. Оболтус-раз и оболтус-два, крепко прижавшись спиной к стене коридора, начинали плечами давить друг на друга, сопровождая процесс давления звукоизвлечением речевого аппарата. К ним незамедлительно подсоединялись другие оболтусы, размещаясь, соответственно, справа и слева, что многократно усиливало давление. Если кого-то выдавливали из цепочки, как пробку их бутылки, он пристраивался в конец кучи с той или другой стороны. Цикл считался завершенным, когда все кучей валились на пол.

Несмотря на крайнюю бесхитростность процесса, он пользовался у нас бешеной популярностью и исполнялся с редчайшим энтузиазмом на каждой перемене, без вариаций. Девчонки презрительно переступали через нас, валявшихся по полу, сгруживались своими девчоночьими кучками и обсуждали свои девчоночьи проблемы. Наши нечленораздельные вопли и потные рожи они воспринимали как неизбежное зло существования в данном социуме и сгенерированном им континууме.

Пихание у стенки было, безусловно, интересным, но, все же, недостаточно увлекательным. И мы втроем — Валерка, Игорек и я — придумали занятие поинтереснее. Оно называлось «Ж_ы_рная Мыша», ударение в слове «Мыша» следовало ставить на первый слог.

Игорь был Жырная Мыша, а мы с Валеркой — два Кота. Коты гонялись за Жырной Мышей, ловили ее и съедали. Следует особо отметить два принципа.

Первый: гоняться за Жырной Мышей Коты имели право только по сидениям и крышкам парт; передвижение по полу строжайше воспрещалось. Второй: Жырная Мыша, после того как ее поймали и съели, немедленно воскресала и начинала гоняться за Котами с целью их поимки и съедения.

Все бы ничего, но после нескольких дней погони за Жырной Мышей et vice versa, в результате внезапного и внепланового появления учительницы я провел следующий урок, стоя в углу за одежной вешалкой, а охота на Жырную Мышу постепенно становилась все более вялой — ведь ее первый принцип был безнадежно утрачен; а вскоре она и вовсе была забыта.

Но острых ощущений теперь хотелось с удвоенной силой. И, будьте уверены, мы их нашли.

Школа, по причине нехватки площади — дореволюционных гимназисток было существенно меньше, чем теперешних советских школьников — училась в две смены. В утренней смене были первые, вторые, девятые и десятые классы. Наша классная комната располагалась неподалеку от кабинета физики, где, как понятно, постигали премудрости отнюдь не квантовой механики, а ньютоновского начетничества, мудрые старшеклассники. Рядом с входом в кабинет была дверь мужского туалета. В нем старшеклассники устраивали летучий курительный клуб. Конечно, это было величайшим свинством — ведь на школьном дворе была как минимум пара укромных мест, но, как говорится, из песни слова не выкинешь.

Эту молодецкую забаву придумал я. Исполнялась она втроем. Каскадер номер раз резким движением распахивал дверь сортира и держал ее. В этот момент каскадер номер два влетал в сортир и орал:

— Куры! Куры!

Каскадером номер два был я.

В это время каскадер номер три со шваброй в руках делал в направлении «кур» несколько колюще-отпугивающих движений, во время которых каскадер номер два выскакивал обратно, а каскадер номер один хлестким ударом захлопывал несчастную сортирную дверь, после чего все трое бегом возвращались на исходную позицию к дверям своего класса. Понятно, что за перемену осуществить вылазку можно было только один раз. Но как это было сладко! — чувство собственной значимости и безнаказанности у нас зашкаливало.

В один из дней ничто не предвещало. Просто противник попался в этот раз более сильный и хитрый. Я влетел в сортир и успел проорать «ку…», как вдруг земля ушла из-под ног моих, и в состоянии левитации я поплыл по воздуху в направлении одного из двух сортирных очков. Охотник, поймавший меня за шкирку, притаился на подоконнике сортирного предбанника, который входная дверь загораживала при открытии. Этого я не учел. А зря.

Возле самого очка мое движение замедлилось, и я начал разворачиваться в воздухе, пока не уперся взглядом в здоровенного детину, держащего меня на весу за воротник. Ничего не говоря, детина привесил меня на спусковой рычаг сливного бачка и вышел из сортира.

Я висел, покачиваясь, как горный козел над Тереком, над канализационным очком. Подо мной гудел сливной водопад. Прозвенел звонок на урок. Воротник был крепким, сливной рычаг — прочным, я — легким. Система была устойчивой и не предполагала возможности самостоятельного освобождения без потерь в виде проваливания в очко.

Мне совсем не было страшно, напротив — я начал хохотать, осознавая комичность положения. За этим занятием меня и застал учитель труда, случайно проходивший по коридору. Немедленно выписанная мне двойка по поведению была ничем по сравнению с учительским допросом на тему «кто тебя подвесил».

Парой дней позже я встретился с ним лицом к лицу утром перед входом в школу.

— Я не сдал тебя, — тихо сказал я, глядя снизу вверх. Он ничего не ответил, только протянул руку, и моя маленькая ладошка оказалась в его огромной ручище.

У него была очень добрая улыбка. Совсем как у Юрия Гагарина, висевшего в нашем классе на стене. Почему-то все хорошие люди улыбаются именно так.

06. К морю!

Вечером, вчера, чуть ли не каждый час:

— Алё, Гуль, ну?

— Не знаю, не пришел еще.

Потом.

— Гуля, ну чего?

— Ничего.

Наконец!

— Мишка, давай в десять!

— В десять? Как штык!

У нас каникулы. Июль. У взрослых работа. Одних нас не отпустят. Остается Лёша, Гулин брат. Он уже взрослый. С ним можно.

Утро, без пяти десять:

— Ба-а-а, пока! — скатываюсь с моего четвертого: холщовая сумка с бутербродами и сухими трусами, майка-алкашка, желтая панамка, шорты синие, босоноги до дыр протертые.

Гуля первым выходит из подъезда. Щурится. Ярко сегодня, безветренно, безоблачно. Лёша, дымя сигаретой, за Гулей следом.

— Привет, Мих! — это Лёша.

— Здравствуй, Лёх! — это я.

— Чего встали? Пошли! — а это Гуля.

На улице: две остановки в горку. Можно на трамвае. Но ходят редко и все равно через две остановки вылезать на пересадку.

Улица утром нарядная, мокрая после поливалок. Они не для асфальта, для газонов — лето засушливое. А все равно, на асфальт стекает. Пахнет мокрой травой и прибитой пылью.

Идем молча, по левой стороне. Вот дом Светки, за ним — Лёхи Ревы. Через дорогу Игорек живет, вот же его балкон — под самой крышей!

На перекрестке Лёшу окликает парень. Они шушукаются о чем-то — нам не слышно. Подъезжает наш трамвай:

— Мелкие, я на следующем, догоню! С круга без меня ни ногой!

— Хорошо, Лёх!

В два прыжка мы в вагоне. Трамвай внутри пахнет металлом, машинным маслом, коленкором, деревом, грязью, подгнившими персиками, потом, разлитым на пол кислым квасом.

На этом маршруте два кондуктора работают по очереди. Один — лет шестидесяти, с деревянной ногой. Когда по вагону идет, нога поскрипывает, он морщится — наверное, больно. Сегодня же — тетка из нашего двора. Как зовут, не знаю. Мы с Гулей со всеми во дворе здороваемся. И с ней тоже.

— Здравствуйте! — это Гуля.

— Здрасьте! — это я.

Тетка улыбается нам — совсем легонько, лучистыми морщинками возле глаз, и остается сидеть на своем служебном кондукторском месте. Это означает: я вас узнала, поедете сегодня со мной без билетов. Мы с Гулей экономим шесть копеек на двоих.

— Слышь, копьё добавим, еще на одно фруктовое хватит! — это я.

— Угумс, — это Гуля.

Трамвай старый. Скрипит, воет, шатается в поворотах. В вагоне пусто, на передней сидушке какой-то мужичок в окно глядит; мы с Гулей, да кондукторша — вот и все пассажиры.

Дорога под уклон. Мимо проплывает наша школа. У нее лето, она спит и видит школьные сны. Мы с Гулей большие. Мы перешли в третий класс, и теперь будем учиться во вторую смену. Но это еще не скоро. А пока — в половине одиннадцатого утра июля — школа плывет мимо нашего трамвая, и нам туда не надо. Мы с Гулей переглядываемся и улыбаемся.

Совсем узкой становится улочка; двухпутка превращается в одноколейку. Сбоку от утопленных в землю рельсов грязная булыжная дорога. Еще две остановки — и вагон, кренясь и хрустя, въезжает на разъезд; замирает. Минуту стоим. Жарко. Наконец, к разъезду приближается встречный. Въезжает на разъезд не сразу — стрелку с его стороны заело. Вагоновожатый, боромоча себе под нос, выходит с ломом, переводит стрелку. Бросает лом в вагон под сидение, залезает по ступенькам, кряхтя. Вагон вползает на разъезд. Путь для нас свободен. Мы трогаемся, звякнув колокольчиком.

На кругу долго сидим, ждем Лёшу. Он спрыгивает с задней площадки подошедшего трамвая:

— Что, вспотели?

Теперь недалеко. Пять минут пути — и вот он, пирс; и морская станция; и пляж.

— Лёх, мы с пирса, а? — это Гуля.

— Лёша? — это я.

— Дуйте! — это Лёша.

Сбросив на песок одежду и сандалии, вбегаем на длинный пирс. Там скамейки, бабушки с внуками, кнехты, чалки от катеров, навес для тени, поилка-фонтанчик с водой. Сильно-сильно разогнавшись — кто дальше! — выпрыгиваем с торца в зеленоватую прозрачную воду. Из песка на дне выглядывает галька. У-у-у-х-х! — гудит вода в ушах. Наперегонки плывем до бакена.

Бакен красный, ржавый, под ватерлинией весь обросший ракушками. Взбираемся на бакен.

— Чего, холодно? — это я.

— Не-а, не холодно. Погнали обратно! — это Гуля.

— Погнали!

На берегу Лёша с ребятами. У них мафон и «прокол-харум».

— Лёх, черешню дай! — это Гуля.

— В сумке возьми! — это Лёха.

Я и Гуля, Гуля и я, мы — лежим на самой полосе прибоя; он сегодня штилем. Лежим на спинах. Солнце печет лицо. Скользкие черешни во рту холодят зубы. «Ви скипд дзе лайт фанданго…» — выводят струнные.

Выплюнутая с силой черешневая косточка улетает в зенит. К Солнцу. Оно так близко.

07. Зверь

Намылились мы как-то с Лысым шелковицу трескать. Тут требуются пояснения.

Лысый был вовсе не лысым, шевелюру имел приличную. Просто в стародавние времена, когда мы всей нашей дворовой компанией жили, по причине малолетства, в окрестностях песочницы, как-то решил его дед на лето подстричь — чтобы голова не потела. Взял машинку, да и обрил под ноль. Бедняга Лысый после экзекуции во двор-то вышел, а все — тут как тут — Лысый да Лысый! Лысый на кличку не обижался, привык, видать — даже, несмотря на то, что вся его семья немедленно стала Лысой: Лысый-дедушка, Лысая-бабушка, Лысая-мама и Лысый-папа.

Шелковица росла в саду городского Дома учителя. Он стоял на улице следующим за нашим. Странный был домик. Поначалу там располагалась обычная школа. Но, то ли с учителями не повезло, то ли ученики какие-то не такие попадались, — школу по непонятным причинам расформировали. И сразу же на ее месте сделали вспомогательную, для особенных детей. Она тоже долго не просуществовала. Закрыли ее. Наконец, в порядком обветшавшее здание въехал Дом учителя. И всему нашему двору от этого стала великая польза.

Во-первых, прекратился ежедневный ор и визг, что сопровождает любое школьное учреждение девять месяцев в году. Дворовые бабуси вздохнули с облегчением — никакой шумовой фон более не нарушал их дневных глубокомысленных бесед и чуткого утреннего сна.

Во-вторых, мы воодушевились. При несостоявшейся школе была прекрасная асфальтированная спортивная площадка, куда нас раньше, конечно, не пускали. И тут — школа приказала долго жить; учителя же из учительского дома, видать, были совсем неспортивными, и внезапно нам на площадку стало можно. Причем в любое время.

Кто-то быстро и незатейливо выломал секцию забора между двором и спортплощадкой, и теперь мы с утра до вечера носились по игровому пятачку с футбольным мячом — падая на асфальт, в кровь сдирая колени, прилепляя на боевые раны сорванный неподалеку подорожник, и вновь возвращаясь в игру.

Ну, а рядом со спортплощадкой росли два десятка старых развесистых шелковичных деревьев. Шелковицы было так много, что есть ее мы не успевали — ягоды падали на землю, по ним ходили и бегали, оставляя потом на асфальте темно-фиолетовые следы.

И вот мы с Лысым, немного отяжелев от шелковичного набега, с фиолетовыми губами и такими же пальцами, возвращались в свой двор. Прямо на нейтральной территории, то есть почти в проеме выломанной секции забора, мы наткнулись на Марью Степановну. Марья Степановна работала медсестрой. Я был с ней знаком давно — она ходила к нам домой делать уколы бабушке Конкордии. Сама она жила во флигеле с отдельным входом, что в глубине нашего двора. И тут снова мне никак не обойтись без пояснений.

Мой двор, несмотря на не самые большие географические размеры, с точки зрения экономики — был многоукладен.

Пятиэтажный шестиподъездный дом постройки пятидесятых годов смотрел на улицу двухпросветными витринами почтового отделения, где висели плакаты про то, как «мы строим коммунизм».

Сам мой дом, с квартирными потолками в три с лишним метра, раздельными санузлами и кучей балконов, представлял собой несомненное достижение почти что развитого социализма. А вот в глубине двора творилось разное.

На входе во двор стоял мазаный белой известью покосившийся кирпичный барак системы «удобства на улице». В нем жило несколько семей, и, в том числе, дядя Гриша с женой. У дяди Гриши, несмотря на 60-е годы двадцатого века, в голове и в жизни царил полный НЭП. Дядя Гриша не работал на дядю. В деревне он выращивал подсолнечник. А в городе сдавал этот подсолнечник на маслобойную фабрику. То же, что не брала фабрика, жарил и с помощью жены — у нее было постоянное торговое место на трамвайной развилке — продавал в розницу.

Ранним утром дядя Гриша расстилал на земле огромные клеенки и тонким слоем рассыпал по ним семечки — сушиться. Ближе к заходу солнца семечки собирались совком в мешки, а на следующий день нэпман дядя Гриша, впрягшись в свою деревянную бричку, как заправский рикша из Гинзы, тащил товар на маслобойку.

Во дворе все знали: красть семечки у Гриши — западло, не потому, что воровать нехорошо, а потому, что нужно просто постучать в окно и попросить. Тогда дядя Гриша или его жена делали кулечек из газеты и совершенно бесплатно давали нам свежеподжаренные семечки, вкуснее которых я никогда больше не ел в своей жизни.

В другом бараке, рядом с первым, был капитализм: там гнали самогон на продажу. Участковый, наверное, был в доле, поэтому самогон гнали постоянно и на уголовный кодекс покладали с (самогонным) прибором. Этот барак был покомфортнее, отхожие места уже вмонтированы внутрь постройки. Народ жил там смурной и стремный. Обитатели барака периодически дрались друг с другом — скорее всего, по пьяни.

Наконец, в той части двора, что граничила с Домом учителя, безраздельно господствовало натуральное хозяйство. У обитателей флигеля с входами на две семьи были приличного размера огороды. Вот Марья Степановна как раз и была одной из двух огородных владелиц.

— Миша, Сережа, пойдемте, что покажу! Вчера на огороде поймала! Возьмете?

Из приличных размеров коробки раздавалось шуршание и сопение. Лысый заглянул внутрь и сморщился:

— Не, Марь Степанна, мне не разрешат.

А я подумал: была — не была!

С трепыхающимся шипящим мешком за спиной я одолел семь пролетов лестницы и постучал в дверь: до кнопки звонка я совсем чуть-чуть не доставал.

— Что это такое? Что это у тебя?! — мать уставилась на меня в недоумении.

Я развязал мешок и положил на пол. Сначала на свет вылез черный носик, следом — глазки-бусинки, чуть позже — море иголок на коротких лапках. Зверь выбрался из мешка, и, смешно переваливаясь, почапал вдоль по коридору, очевидно, вдохновившись запахами, доносящимися с кухни. Мама облегченно вздохнула.

Зверь с упоением ел сырое мясо и нарезанную мелко морковь, запивая водой из-под крана. Проблем с питанием у него не возникало. Проблемы были другого рода. И не у него, а у нас.

Я сразу же стал заправским ассенизатором. Я освоил мастерство молниеносно, и постоянно его совершенствовал, ибо зверь делал свои дела, вовсе не ориентируясь на мой рабочий график.

Бегать по дому стало нельзя, ибо в любой момент можно было наступить на зверя, оказывавшегося в самых невероятных местах с упорством кота Шрёдингера. Садясь за стол, вначале нужно было заглянуть под стол — а не облюбовал ли зверь место, куда ты привык ставить свои большие бестолковые ноги?

Днем зверь по большей части спал под бабушкиной кроватью. Как только в доме выключали свет, он срывался с места, и с ворчанием, как будто сам уже прочитал Некрасова, «дозором обходил владенья свои». Шумовой эффект был не самым большим злом. Чтобы попасть ночью в туалет (а вдруг?!), следовало вооружиться карманным фонариком — чтобы не наступить на кучки, раз, и чтобы не наступить на самого кучкоделателя, это два.

Беда пришла оттуда, откуда ее не ждали. Как-то ночью зверь проскользнул в гостиную. Наутро, проснувшись, я услышал из гостиной подозрительные шумы — сопение, урчание, шорох и скрёб.

В гостиной зверя не было нигде, а его звуки — были везде. Осмотревшись, я понял — это конец, потому что без помощи мамы никак не обойтись. В комнате стояли два книжных шкафа, состоящие из отдельных полок, высотой в восемь полок каждый. Зверь, решив, что жить без норы неправильно, залез между стеной и одним из шкафов. Пока он поднимался вверх, все было нормально. Как только решил спуститься, иголки разошлись, и зверь застрял. Дело осложнялось тем, что шкафы стояли рядом — стык-в-стык. И за каким из них притаился зверь — было понятно как в казино, при ставке «красное — черное».

В соответствии с широко известным законом подлости, вы сами догадаетесь, за каким по счету шкафом оказался заперт зверь. На уровне границы второй и третьей полок — залезть повыше и облегчить нам задачу ему было лень.

Обратно на огород к Марье Степановне я нес его в оцинкованном ведре. Зверь шипел от недовольства. В огороде он выпрыгнул из положенного на бок ведра, вильнул толстым задом и скрылся под кустом.

С тех пор я люблю ежей исключительно на расстоянии.

08. Сурепка

Когда Юрка с видом царя природы начинает крутить учебный диафильм, держа в руке пульт от автоматизированного фильмоскопа — это же 1973-й, между прочим: пульт проводной, и само его наличие — чудо! — а всегдашняя отличница Лида громко и с выражением зачитывает первые абзацы текста из методического пособия, в классе более-менее тихо. Но тишина обманчива. На середине фильма начинают шуметь, кидаться бумажками, толкать друг друга, ронять на пол книги и пеналы, забираться под парты за их поиском — да мало ли чего придумают «детки из клетки» на уроке ботаники.

Он за учительским столом, на старом скрипучем стуле, лицом к дикому бестолковому стаду. Чуть сгорбившись, подтянув длинные тощие ноги в брючинах с пузырями на коленях к тощему животу, налегая острыми локтями на столешницу, где — стопка тетрадей, пара учебников, классный журнал да красивая перьевая авторучка с малахитовым колпачком, нахлобученным на торец, отчего весь пишущий инструмент в два раза длинней себя. Воротник его рубашки пожеван, галстук больше похож на пояс от дамского банного халата. Пиджак выцвел, к тому же рукава его коротки. На нелепо торчащем из пиджачонки запястье правой руки на кожзам-ремешке болтаются дешевые часы с треснувшим стеклом, пряжкой кверху, циферблатом книзу — оттого и стекло битое. Тяжелые очки бликуют в свете потолочного освещения — зима, вечер, вторая смена.

Он не смотрит на экран — все картинки он знает наизусть. Он смотрит сквозь нас.

— Гы, смотри, ёпт, Сурепка в транс вошел! — это сзади. И тихое ржание на три голоса.

Я тоже не смотрю на экран. Потому что я любуюсь им. И думаю — какой он вам Сурепка?

Наташкина мать работает у нас, в старших классах — русский и литра, и я знаю от Наташки, что Анатолию Сергеевичу сорок семь, что он живет с мамой, что мама его больна — сердце; что нет у него детей, зато есть язва желудка и геморрой, и каждый раз, когда он берет больничный, директриса смотрит на него зверем — потому что работать некому, а он тянет нагрузку на две ставки, едва получая полторы.

Месяц назад сказал мне — останься после урока. Расспросил о многом. А на следующий день, встретив в коридоре, попросил зайти в учительскую. Вообще-то в учительскую просто так заходить нельзя, но ему плевать на правила. В учительской открыл портфель — большой, потертый. Вынул очень большую, очень толстую, потертую, как и портфель, книгу:

— Возьми! Она твоя.

Анатолий Сергеевич! Вашего подарка, «Биологии» Клода Вилли, с вашими заметками на полях, со следами от кофе, с мелкими дырочками от недогоревшего сигаретного пепла мне хватило вначале на год, позже — на несколько лет, а потом — насовсем, потому что вы и ваша книга привели меня в профессию.

И вот в эту самую минуту счастлив я, вернувшись неведомым образом в яркий миг в вечерний класс, где круглые фонари под потолком, где шум и хабальство, где фильм на белой стене, и где в вечности застыл Анатолий Сергеевич — живой, сквозь нас и сквозь время смотрящий, словно видящий и знающий всё наперед.

Какой же он вам Сурепка, дебилы?!

09. Зимы

Ты вот попробуй рассказать, что такое зима, тому, кто живет за Полярным кругом. На смех ведь поднимет! Тот, для кого зима это девять, а то и одиннадцать месяцев каждый год, знает: зима — это испытание. И, даже если бравирует стойкостью, отрицать не будет.

Тогда попробуй рассказать, что такое зима, тому, кто никогда не выезжал из своих тропиков. Для него эта зима — симулякр. Вроде слышал, что бывает где-то, вроде в телевизоре видел; и что? Чужая реальность — далеко, да и не реальность-то она совсем, а так, видимость одна.

Другое дело, когда ты из южного города. Там, где летом и плюс тридцать с лишним не редкость. И помидоры вызревают с твою голову величиной; и море в августе — как парное молоко, и звезды близко на иссиня-черном небе. Но вот наступает конец ноября, и вроде — пора, а все никак.

Демисезонная одёжка все гнездится и гнездится на вешалке у двери. И шапка там же, на полке, куда-то забилась, с высоты твоего восьмилетия до нее без стула и не добраться. И ботинки зимние, похоже, останутся неношеными в нетронутой коробке — нога-то растет быстро; ох, как быстро, шепчет про себя мама — и каждый день обещают минус, а он, словно заговоренный, оборачивается плюсом; пусть маленьким, но плюсом.

В школу: вторая смена. Час дня. Ясный, холодный день. Но опять плюс. С моря дует, сегодня очень жестко. Шарф теплый, не страшно. Семьсот метров от двери до двери, поначалу степенно, а ближе к концу дистанции почти бегом. Промозгло. Но яркое все такое вокруг — никакой зимы. Не вяжется картинка с начинающими потихоньку подмерзать щеками.

А всего через шесть часов, в семь, открываешь высоченную дверь на улицу; она хлопает, тебя в темноту и в неверный свет качающихся фонарей выпуская, а тебе в мордашку — н-на! н-на! и еще: н-на! — пригоршнями ледяной терпкой крупы! Началось! Неужели?!

И ты — тебе теперь всю дорогу под горку — идешь, волочешь свой портфель неподъемный, пьянеешь от сухого острого снега, втыкающегося в лицо, и думаешь: как же хорошо! как долго я этого ждал!

Вот и трамвайный круг, и тебе направо, и всего-то полкилометра до дома, а прямо тут, перед тобой, гидрант несколько часов как прорвало — и до следующего перекрестка тротуар теперь не тротуар, а каток. И ведь раскатали его уже! И ты — с разбега — скок на дорожку, и как же здорово, обувка демисезонная, и подошвы у нее скользкие! Только ледяная дорожка быстро кончается, и ты портфель бросаешь, и опять бежишь вверх, к началу — да ты и не один такой, много вас, а дорожка-то одна. С хохотом и толканием, с падениями и свистом — и так до одури, до жара под потной рубашкой, до ощущения, что уже не скользишь — летишь над улицей!

А годом позже: первый снег ночью. И первый лед на горке в соседском дворе. И вместо школы — с горки, с горки, на ногах, на портфеле, на заднице! И половина твоего класса тут, вместо школы. А в школе — карантин, ура-ура-ура! И уже ноги не держат, и штаны мокрые, и снег за шиворотом. И домой идти как-то надо, а портфель — ты на нем вместо санок — было портфелю всего три дня; и ведь дорогой был, ну и как объяснить, а?

Ты не знаешь меры в зиме, потому что ее мало, и выключат ее в любой момент, тебя-дурака не спросив, не предупредив.

Зима в моем городе — это как кусочек хлебушка голодному ребенку дать. Проглотит в один миг, спасибо скажет — да не наестся.

10. Импрессионист

Весной семидесятого последняя неделя второго класса была «экскурсионная». Это когда уже учить — нечему, а отпускать на каникулы — законы не велят.

Городской краеведческий музей был большой и красивый. После короткой стадной пробежки под «цоб-цобэ!» бодрой тети-экскурсовода мы разбрелись по залам, заполненным историей, заводскими технологиями, народными костюмами, керамикой — чего там только не было.

Меня, Гулю и Игорька заворожила выставка, посвященная железной дороге. На огромных столах была выстроена целая станция — с перронами, подъездными путями, рельсами, стрелками, семафорами и, конечно же, паровозами, тепловозами, электровозами и вагонами. Понятно, что все это великолепие не бегало — но, во-первых, огромные размеры моделей, и, во-вторых, отчаянно-детальная точность исполнения буквально лишили нас дара речи.

Возможно, и не стоило так интенсивно выпадать в осадок, но — увы и ах! — мы были уже сенсибилизированы к железнодорожному великолепию. Почти каждый день наш путь в школу пролегал мимо центрального городского «Детского мира», а там… На самом деле, можно было выбрать и дорогу покороче, но как ее выберешь, если в детско-мирской витрине — действующая модельная железная дорога производства гэ-дэ-эр; и если зайти в магазин и о-о-очень попроси-и-ить, то выйдет тетя Вера, или тетя Наташа, или тетя Оксана, нажмет кнопку, и всё оно поедет, застучит, зазвонит, засветится, засвищет — о, как это можно вынести?!

Хотя мы были юны, прекрасно понимали, что именно «вот это» купить нельзя: набор мало того, что занимает две комнаты типовой квартиры целиком (это если всю мебель вынести на помойку), так еще и стоит под тысячу — притом что горбатый «запорожец» чуть больше двух, мопед «Верховина» — двести пятьдесят, а мотоцикл «Урал» с коляской — шестьсот пятьдесят рублей.

Вдоволь наполировавши глазами музейные железнодорожные изыски (за ограждение не заходить! — руками не трогать! — мальчик, я тебе говорю!) мы уже было побрели к выходу, но тут я вдруг заметил еще один дверной проем как раз рядом с тем, над которым висела прощальная табличка «выход здесь». Над этой дверью ничего не висело, и природная тяга к приключениям понесла меня именно в нее. Там оказалась выставка картин местных апологетов социалистического реализма.

Мои взаимоотношения с изобразительным искусством были натянутыми — то есть, оно существовало параллельно мне, и начинало жесточайшим образом отбиваться, если я имел хоть малейшую наглость намекнуть, что — а, может быть? — можно, я тоже попробую взять в руку кисть, ну чуточку, ага?

В моей родительской семье изобразительное искусство жило исключительно по женской линии, и жило неплохо, скажу больше — вольготно.

Бабушка Конкордия в детстве, затем в юности в своем Институте благородных девиц Санкт-Петербурга бойко работала акварелью, маслом и гуашью. Ее зарисовки, эскизы, миниатюры и холсты пережили ее саму уже на полвека; и теперь, с позиции сильно взрослого, вижу — это работы профессионального уровня.

Ее дочь и по совместительству моя мать более тяготела к угольной и карандашной графике. Это и понятно — в отличие от бабушки Коди, стопроцентного лирика, мать уродилась в «физическую» породу. Если человек в свободное от конструкторской работы время преподает студентам начертательную геометрию, то с ним явно не до лирики.

Я же за рамки несложного алгоритма «палка — палка — огуречик — появился человечек» никогда не то что не выходил, но даже не помышлял. Однако всякое бывает. «Мне скучно, бес — что делать, Фауст»: классик знал.

И вот я, пронзенный стрелой Амура, с розовыми паровозами в глазах и битумными цистернами в сердце, стоял перед двумя десятками произведений кондового соцреализма, натужно вертя и без того кругом идущей головой и явно не понимая, что же я тут делаю. Завершив оборот на триста шестьдесят градусов, прямо рядом с проемом, через который попал в зал, я увидел ее.

Это была картина. Картин в зале было много, но такая была одна-единственная. В изломанной, какой-то сплюснутой с боков невероятной перспективе из картины — да-да, именно _из_ картины, словно подвисая в воздухе — выглядывала улица: с домами справа и слева, с трамваем, подпрыгивающим на рельсах, с автомобилями, деревьями, человечками, летящими птицами, блестящими крышами, дымящими каминными трубами… там были даже две собаки.

Влетев в дом на второй космической, я отправился к маме:

— Мам, я хочу картину нарисовать! Как рисуют картины?

Мать была серьезна и обстоятельна. Благо завтра начинались каникулы, и никаких уроков три месяца не предвиделось, она взяла керамический кувшин, поставила на стол и начала надо мной экзекуцию на тему «изображение объемных предметов с помощью карандаша». На второй вечер к кувшину добавилось яблоко, на третий композицию дополнил спичечный коробок. Я постигал премудрости карандашного создания объемных фигур с легкой тошнотой и плохо скрываемой досадой — какое отношение это издевательство имеет к рисованию картин?! Четвертого вечера не было — у одноклассницы Светланки оказался день рождения, и я умчался вдаль.

На пятый день, утром, я твердо решил — сейчас или никогда, и отправился в бабушкину комнату, ибо четко понимал, что моя художественная амуниция явно не соответствует заявленным амбициям.

Прежде всего, нужно было выбрать изобразительные средства. За неимением лучшего, в дело пошли картонная крышка от здоровенной коробки с деревянным конструктором и набор из четырнадцати плошек с акварельными красками. Можно было приступать. Я залил водой все краски — в каждой из плошек заплескалось по цветной лужице — и был готов уже обрушить беспощадный краскопад на несчастный девственно грязный серо-белый картон, когда бабушка, заглянув через мое плечо, задала сакраментальный вопрос:

— Что же ты собираешься писать?

Впервые услышав слово «писать» в таком контексте, я призадумался.

— Ну, тут будет улица с машинами и трамваем!

— Тут — это где?

— Ну, тут! Ба, ты чего, ничего не понимаешь?

Ба, конечно же, ничего не понимала. Позадавав мне еще глупых вопросов, она резюмировала:

— Давай начнем с карандашного контурного наброска. А потом по нему ты напишешь все в цвете.

Памятуя свою ненависть к карандашу, я взвизгнул:

— Не надо! Не надо мне карандаша!

Никогда еще Штирлиц (до его премьеры оставалось еще целых три года) не был так близок к провалу. Я смотрел на картон и тупо не понимал, что и где должно быть расположено. Затея терпела крах, даже не начавшись.

Зрелость и опыт, конечно же, не дали пропасть молодости и самонадеянности. Под тонким легким грифелем, перекочевавшим из моей потной ладошки в легкую руку художницы, на картоне начала проявляться канва улицы — с домами и машинами, трамваем, деревьями и человеческими фигурками. Только собак не было — слишком мелкий масштаб.

— Работай уверенно, широким мазком. Не стремись выписывать деталь за деталью. Гораздо важнее взаимные расстояния между деталями. Глаз зрителя сам дорисует недостающую форму. Это просто.

— Пустые пространства не закрашивай. Не закрашивай, говорю же тебе! Заполняй неровными точками. Тыкай кисточкой в картон. Это не грязь, это оживление фактуры. Работай плотностью точек!

— Три цвета. Один основной, два дополнительных. Свое сочетание — для неба, для дороги, для стен. Глубину пространства передавай только цветом. У тебя акварель, не масло, объемом мазка работать не получится!

— Есть сочетаемые и диссонансные цвета. Контрапункт. Вот, давай попробуем покомбинировать…

Так прошли два дня. К утру третьего работа была завершена. Это была работа мастера — не меньше. Повесив ее на стену, я с горечью понял, что к картине не имею никакого отношения. И тут у меня, несмотря на малолетство, не было ни малейших иллюзий. Потому что с таким же успехом тыкать кисточкой в картон могла и обезьяна: разницы никакой. Дело же не в том, в чьих руках кисть, а в дрессировщике.

Видя мои глаза на совсем уже мокром месте, бабушка Конкордия не стала меня утешать. Она подошла к проблеме с другой стороны.

— Иди сюда! — бабушка открыла большой альбом, что раньше никогда не попадался мне на глаза. «Импрессионисты», прочел я на титульном листе. Мои непролитые слезы высохли быстро. Оказывается, Дега и Моне пользовались теми же самыми приемами, что и я!

— Ты видишь, у Мане, Моне, Дега и у тебя много общего! — бабушкин стеб был моей лучшей наградой.

— Конечно! — вышел на тот же эшелон я, — общего много: у нас в фамилиях по четыре буквы!

Больше я картин не писал. Всякий раз, бывая в парижском музее Помпиду, сверлит тщеславная мыслишка — а, может быть, и зря? А потом думаю — нет, не надо в это соваться. А чего же местные «помпидушные» авторы? им можно? — да у них просто нормальной бабушки не было!

11. Беспедальный

Еще когда я был в возрасте, исключавшем самостоятельное передвижение между домами и дворами (там же улица, машины ездят! — собаки бегают! — потеряется, что делать будем?! — и еще тысяча и одна причина), как-то мы с тетей Линой, мамой Гули, пошли гулять в соседнее царство аж за пять дворов — Гуля, я и еще кто-то мелкий (кто конкретно, не помню).

Мамашки с нашего двора были продвинутые, и уже в эпоху поздних 60-х, то есть точно до интернетов, сообразили, что если, например, три мамы вечером гуляют с тремя мелкими детенышами во дворе, то это значит, что где-то (в пределах осязаемости восприятия, но физической недосягаемости) трое папашек сидят, скорее всего, без ужина и ласкового женского общения. А такого допускать — никак нельзя, ибо в демографических условиях одной шестой части суши всегда найдутся — уж найдутся, будьте уверены — другие дамочки, что точно возжелают накормить сиротливых папашек; а уж если накормят, и папашкам понравится, то там и до беды недалеко. Поэтому наши мамы организовали нечто вроде вечерней коммунистической летучей системы надзора над малолетками: пока одна-две надзирают, остальные дома на хозяйстве как штык, и нет папашкиным голодным обморокам, и ноль шансов — накося, выкуси! — потенциальным разлучницам.

И вот я, Гуля и еще кто-то мелкий очутились за пять дворов от родного дома. Ну, по сути, Афанасий-Никитинское хождение за три моря, не иначе. А там… — там чудо!

Посередь двора стоял вкопанный в землю деревянный грузовик в половину натуральной величины. Те, кто его делали, дизайнерами были неважнецкими, и сходства с реальной машиной было мало. Но! — был кузов, и была кабина. В кузове народу сгрудилось не так много, а к кабине выстроилась очередь. Подойдя ближе, я моментально понял, почему я в следующую секунду сам окажусь в этой очереди, и почему вытащить меня из нее будет никак невозможно.

В кабине был настоящий руль (!) и две педали под ногами. Руль крутился, а педали нажимались. То, что руль крутился без ограничителя, было не особо важно. Важно другое — педали нажимались, как настоящие: если с них снять ногу, они возвращались в исходное положение.

Я не знал и никогда не узнаю, кто был тот искуситель, что решил приделать руль с педалями к обычной дворовой конструкции из чурок. Но, думаю, он повлиял далеко не на одну детскую судьбу. В тот вечер я отстоял в очереди четыре или пять раз. Кручение руля, нажатие на педали, звук мотора из плотно сомкнутых губ сделали меня безусловно счастливым. Вернувшись домой, где дожидались сытый отец, довольная мать и философски настроенная бабушка Конкордия с бокалом коньяка в руке, с порога я заявил:

— Я теперь водитель грузовика!

Слово «водитель» прозвучало из моих уст с той самой интонацией, какая десятилетия спустя была услышана в булгаковском «Собачьем сердце» в интерпретации Владимира Бортко:

— Я, Филипп Филиппович, на должность поступил!

Все последующие вечера теперь делились на те, когда удавалось добраться до заветного двора, и те, когда, увы, нет. Впрочем, счастье было недолгим. Руль из деревянного грузовика уперли, педали выломали, и чудо закончилось. Но начало было положено — зараза жила во мне, и требовала реванша. Шанс представился весьма нескоро, года через два или три.

Как-то мы с мамой, гуляя, неспешно шли через театральный сквер в самом центре города. Была поздняя осень. Листья облетели, птички улетели, мороженое не продавали, иными словами — неуютно. Возле фонтана мерз человек с фотоаппаратом. Рядом с ним стоял стенд с примерами готовых фотографий — это местный комбинат бытовых услуг выгнал своего сотрудника делать план — «не желаете ли карточку на память?»

Я не желал ни карточку, ни на память, но тут нежданно-негаданно получил удар, что называется, ниже пояса. Рядом с мерзлым фотографом стоял педальный автомобиль. Настоящий. Увидев мой поплывший взгляд («графиня изменившимся лицом бежит пруду…»), старый мерзавец (замерз, потому и мерзавец) сделал недопустимое. Он наклонился к машине, на что-то там нажал, и у нее засветились фары!

Фотографий было сделано много. После каждого щелчка затвором я, теряя остатки рассудка, нарезал два, а то и три круга вокруг мертвого фонтана, и не было в мире здравого смысла, что мог бы остановить меня в отчаянном perpetuum mobile.

Дома, выслушав мой сбивчивый рассказ, состоявший из междометий и тяжких вздохов, отец сказал:

— Ну а что? Давайте купим ребенку автомобиль!

Мои поджилки затряслись, а дыхание почти остановилось.

Следует сказать, что папа был человеком крайне непрактичным. Он прекрасно управлялся с руководством здоровенным металлургическим заводом, но не мог сварить кашу или пришить пуговицу. Ровно так же, он не мог и представить себе, что будет, если мне купить педальную машину ценой в тридцать рублей. Впрочем, мама ему все наглядно объяснила — у нее проблем с прозой жизни никогда не было.

— Ну, вот, выйдет он во двор с этой машиной. Во-первых, он тут же на ней куда-нибудь уедет. А за воротами улица! Во-вторых, на ней будут кататься все, кроме него, поэтому в первый же день мы точно не досчитаемся в лучшем случае пары колес. Ну и вообще, украдут ее, как пить дать…

Старая мудрость «выслушай женщину и поступи наоборот» к моему папе не относилась. Птица счастья мелькнула, да и улетела, не оставив даже перышка. Я остался беспедальным. Впрочем, ненадолго.

Весной в городском парке открыли прокат велосипедов и педальных автомобилей. Бесхитростный сервис предлагал всем желающим «педальчики» по рублю в час. Чтобы взять машину, требовалось оставить залог — пятьдесят рублей или родительский паспорт. Мне очень нравилось ходить в парк с отцом, и совсем не нравилось с мамой.

Мама была строга и ажитирована. Она требовала, чтобы я катался только в прямой видимости. Любое нарушение вызывало строгое замечание, а повторное — наказывалось прекращением сеанса и немедленным уходом домой. Я выписывал круги и восьмерки в пределах двух-трех полянок и дорожек, а совсем рядом был манящий свежим асфальтом неведомый Мир, так и остававшийся недостижимым.

Другое дело — походы в парк с отцом. Выдав мне машину, папа оккупировал лавочку, доставал книгу — и бесследно исчезал где-то в параллельной реальности. Я же, не по разу и не по два, объезжал весь парк, квакая клаксоном и светя маломощными фарами; пробовал все скоростные режимы, испытывал агрегат при спуске по длинному уклону; тащил машинку на горбу наверх, и снова уходил в кругопарковое путешествие.

Волшебству не было предела, но — согласно распорядку небесной механики — настала осень. Прокат закрылся.

Следующей весной, на крыльях желания, я вновь оказался в парке возле прокатного ларька. Но — не судьба: за полгода я здорово вырос, и просто не смог поместиться в детском педальном автомобильчике.

Горе мое было безутешным, пока в одну из суббот отец не сказал:

— Пошли.

Мы вышли на улицу. Отец посадил меня в служебную двадцать первую «Волгу», ее в этот день он пилотировал не сам. За рулем сидел шофер дядя Ваня. Дядя Ваня был в два раза шире и в полтора раза выше моего отца. Передний волжанковский диван он занимал почти полностью.

— В заводоуправление, — сказал отец.

Возле управления что-то сказал дяде Ване, вышел, хлопнул дверью и скрылся в здании.

Дядя Ваня завел мотор, и мы поехали.

— Мы куда? — спросил я.

— Увидишь, — довольно улыбнулся он.

Скоро мы приехали к загородной лесополосе, мимо нее шла длинная пыльная проселочная дорога.

Дядя Ваня передвинулся на правую половину дивана, наклонился и открыл водительскую дверь:

— Залезай.

С водительского места дорога выглядела страшно. Впереди, в полукилометре от нас, по обеим сторонам проселка стояли телеграфные столбы.

Дядя Ваня врубил первую передачу. Я рулил и газовал, едва доставая правой ногой до педали. Столбы приближались. Я понял: это конец. Сейчас мы убьемся. Когда мы подъехали к столбам, они, как по команде, расступились и пропустили нашу машину. Я держал руль обеими руками. Душа пела.

— Левой ногой выжми сцепление, — потребовал дядя Ваня и передернул рычаг переключения передач на вторую.

Волжанское двигло перестало реветь. Из приемника звучала Майя Кристалинская. Дорога вышла в поле. Светило полуденное солнце. Хотелось петь и почему-то — заплакать.

12. Ленин

Отец рассказывал. Дело было в 1967 году. Его недавно назначили главным инженером металлургического комбината.

Весной шестьдесят седьмого как-то в один из дней идет он вместе с начальником одного из цехов по производственному корпусу. А там — гремит, шумит, пыхтит, искры летят: чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. Ну, всё как всегда.

И тут — видят они — в углу, из кучи тряпья, торчат подошвами к зрителям два ботинка. Не от Диора, а от спецодежды. Подошли поближе: что-то за подошвами угадывается. Еще ближе — ба-а-а, да то человек лежит!

Ну, начальник цеха за один ботинок подергал, а оттуда громко заплетающимся языком — короткая емкая фраза. Указывающая начальнику дальнейшее с этого момента направление траектории.

Начальник цеха как-то покраснел, побледнел, и отцу говорит:

— Давайте дальше пойдем.

Отец не понял, спрашивает:

— Это что такое было?

Начальник взгляд потупил:

— Это… н-наш р-рабочий…

Отец говорит:

— Я понимаю, что это ваш рабочий. А почему, если он в таком состоянии, он не в вытрезвителе?

Начальник совсем извертелся, потом отвечает:

— Понимаете, тут большая… с ним проблема… с фамилией его…

Отец совсем уже в непонятках:

— С какой такой фамилией?

— С его…

— И какая у него фамилия?

— Ленин.

Инициалов Ленина я не знаю, врать не буду. Но тут и фамилии достаточно.

1967 год. Весна. Пятидесятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. А тут бухой в свинью Ленин в куче тряпья.

Что с ним можно сделать? Наряд из вытрезвителя вызвать? Они что будут в протоколе писать? — тов. Ленин доставлен в состоянии алкогольного опьянения?! Сколько дней после этого начальник вытрезвителя продержится на рабочем месте, и как скоро он за такой документ партбилета лишится?

Еще что можно? Премии лишить? Депремирован товарищ Ленин за недостойное поведение на рабочем месте? Кто подписывать приказ будет, а?!

Еще чего? — уволить?! Да тебя самого следом уволят, и конец всему — и тебе, и твоим надеждам, и твоему будущему.

Отец подумал часок. Вызывает начальника кадров завода. Приходит тот такой, на все пуговицы застегнутый.

— Товарищ завкадрами! У нас в связи с пятидесятой годовщиной ВОСР набирает темп социалистическое соревнование. Мы можем создать отдел учета результатов соревнования?

— Конечно, можем, товарищ главный инженер!

— Вот и отлично. Предлагаю назначить начальником отдела товарища Ленина и придать ему нормировщицу для правильного осуществления бумажной работы.

— Не возражаю, товарищ главный инженер!

И вот весной, перед самыми майскими праздниками, наш Ленин приступил к обязанностям начальника отдела, попав туда не служебным переводом, а уволившись с прошлого места работы, то есть из цеха, по собственному желанию. Писал он с трудом, читал тоже, так что нормировщица пригодилась ему в самый раз. В обязанности самого Ленина входило раз в день завизировать — нормировщица так и говорила: завизируйте, товарищ Ленин — отчет по результатам соревнования. Зарплату, кстати, ему подняли в полтора раза, и стал он получать триста пятьдесят.

Нормировщица сидела в общем зале, как и раньше. А Ленину выделили комнату в заводоуправлении. Утром он приходил к началу смены, часам к двенадцати уже был тепленький и спал на столе в своей комнате, предварительно закрывшись на ключ. Иногда ходил на обед. Часа в четыре будила его нормировщица, он ставил свою закорючку, похожую на экскремент, на «докУменте», а после шести вечера отправлялся домой или в кабак — с чувством выполненного долга.

В соревновании все всё выполняли и перевыполняли, Ленин отмечал и визировал, жизнь удалась. Ленин стал заносчив. Иногда отправлялся в поход по цехам, покрикивал на бригадиров и начальников смен — а как же еще, распустились тут, понимаешь, а в соц…соц…сор-р-ревновании мелочей не бывает!

Так прошла пьяная весна, пролетело угарное лето, настала юбилейная осень — и вот оно, преддверие 7 ноября: торжественное заседание, посвященное… Ленин сидел в первом ряду зрительного зала. Без него праздник бы не состоялся, он это знал точно!

Ровно тринадцатого ноября, в первый понедельник после пятидесятой годовщины революции, отдел учета результатов соцсоревнования закрыли в связи с оптимизацией расходов. Нормировщица осталась сидеть там, где сидела, ей только должность изменили.

А нашего Ленина служебным переводом отправили в строительный цех. В том цеху была только одна вакансия — разнорабочего, с окладом в шестьдесят рэ.

Ленин месяц писал кляузы во все места, но подкопаться было не к чему. Со своего первого места работы он уволился сам — по собственному, а дальше все было абсолютно законно.

Через полтора месяца Ленин с завода уволился. При увольнении Ленина ни один человек не пострадал. Спустя где-то год Ленина убили по бытовухе, заточкой в печень, возле пивной на Новоселовке.

Рассказывая мне все это, отец даже не улыбнулся:

— Вот, видишь, каково это — жить с мудаками!

— Да ну, папа, понятно, веселый персонаж был этот Ленин!

— Так это я не про него.

13. Гречка

Был у меня дядя — то ли двоюродный, то ли троюродный. Считаю я плохо, да и неважно это. Жил от нас далеко, в Сибири. На шахте работал. Как институт закончил, три записи в трудовой — помощник мастера, мастер, пенсия. Добрый, спокойный. Мухи не обидит.

Приезжал однажды. Мне тогда лет пять. Я на двухколесном велосипеде кататься учусь. К заднему колесу два ролика пришпандорено, чтобы не упасть. Пошел со мной во двор. Я на велосипед, он сидит, курит. Я по двору — туда-сюда, туда-сюда. Довольный.

Подходит. Зачем тебе ролики? Я молчу. Пошел в соседний гараж, взял ключ. Меня с велосипеда попер, ролики отвернул. Садись, говорит. А мне страшно. Садись! Я сел. Он велик за руль взял и потащил на горку. А горка приличная была. На самом верху повернул меня мордой к спуску — давай.

А мне страшно. Он как пинка отвесит — и мы на пару с великом с горки и понеслись. Я по дороге опомнился — велосипед-то не падает, оказывается!

В девяностых был я у них. Проездом, из совсем другой жизни. Дядя дома на диване, на пенсии, очки у него — каждая линза по полкило. Полуслепой был. Все рассказывал, гречка подорожала, и в магазинах нет совсем.

Уехал я. Через месяц он в магазин пошел. За гречкой. Поутру в кустах нашли, с проломленной головой. Очки рядом валялись, не разбились.

Такая вот гречка.

14. Слово

В тот день Гуля пришел ко мне часов в одиннадцать. Мы чего-то быстро сгрызли, запив бабушкиным компотом, да уселись паять радиоприемник. Гулин отец ему конструктор на десятилетие подарил. Большой такой, в коробке, с вкладками, с разными отделениями для деталек. Со схемами типографскими. Мы вроде со схемами разобрались, вот и начали платы набивать и в два паяльника запаивать. Конечно, понимания мало было — первый раз с нами такое, но в конструкторе описание хорошее, ошибиться трудно.

В час дня нужно было в школу идти. Математику я не выучил. Потому что приемник паял. Ну и потому что не спросят: Мария Григорьевна вчера к доске вызывала.

Марии Григорьевне около сорока. Роста невысокого, стройная. Красавица. Волосы черные, как смоль — год назад были. А теперь почти вся седая. Мария Григорьевна на уроках редко-редко за стол садится. Обычно опирается спиной о стену сбоку от доски, и так, стоя, урок и ведет. Ей сидеть больно — спина болит. Иногда Мария Григорьевна еле заметно морщится от боли.

Я в математике профан, на попугайчика похож: если выучу — еще туда-сюда, а если нет — дело дрянь. Вчера вот выучил, по вызову к доске сходил, четверку получил, теперь не скоро мне у доски мычать.

— Пример номер четыре. Зуев, к доске! — вот эт-т-то сюр-приз.

Через пять минут я — никакой — уже сидел за партой. Мария Григорьевна ничего не сказала — жестом показала на мое место. И дневник у себя на столе оставила.

После звонка:

— Миша, останься.

Значит, ничего хорошего. Потому что когда все хорошо, то Зуев, а когда Миша — значит, будет разбор полетов.

Когда все вышли из класса — Гуля выходил последним, сочувственно подмигнув, — подошла к окну, встала ко мне спиной, потом повернулась.

— Ты понимаешь, что это двойка?

— Понимаю, — мне не было ни страшно, ни стыдно; мне было — никак. Досадно.

— Я не буду ставить ни в журнал, ни в дневник. Выучишь, завтра до урока все расскажешь. Миша, ты и двойка — никак не вяжется. Ну? — слово?

— Слово, Мария Григорьевна!

Весь вечер я учил. Там не было ничего трудного. Там надо было просто понять и выучить. И от осознания простой истины досада сменилась обычным стыдом.

На следующий день математика должна была быть третьим уроком. Минут десять мы сидели одни. Пришла завуч. Сказала: Мария Григорьевна умерла.

После похорон неделю мы жили без математики. Потом новая учительница. Я подошел, хотел ей сдать. Она сказала, ничего не знает. Только я все равно ей все сдал, повернулся и прочь пошел.

15. Летчик

Семидесятый. Май. Девятое, суббота. Отец с утра серьезен и молчалив. Лучшая рубашка. Парадный костюм. Галстук каким-то неимоверным узлом. И на работу — у них там свои дела сегодня. Допоздна.

Это семидесятый. Поэт-фронтовик Харитонов и хлыщ-попсовик Тухманов еще не написали бессмертный шедевр, потому что не объявлен еще конкурс в союзе композиторов — его объявят только через пять лет. Шедевра нет, и его еще не воют проникновенными голосами официозные менестрели, пуская крокодилью тарифицируемую слезу.

Это семидесятый. Верховный бровеносец еще в сознании, не собрал всех звезд и побрякушек, еще не пошла мутная волна про Малую Землю, да про наиважнейшую роль полковника из политотдела 18-й армии в победе над фашизмом.

Это семидесятый. Буквослагатель Юлик, прыгая в домах творчества писателей с актрисульки на актрисульку, только-только закончил «Штирлица», а до начала съемок сериала еще два года.

Это семидесятый. Они еще живы — те, кто остался в живых, по ошибке, вне плана или вопреки. Они еще молоды. Они мужчины, не старики. Никто из них еще не знает про праздник со слезами на глазах. Это день скорби, это день — да как же так, ребята?! Это их день.

Это семидесятый. Мне восемь. В школе сегодня нет уроков. И я иду во двор. Нас там, таких как я, уже есть — но не бегаем, не орем. Тихо сидим и смотрим. Слушаем. Такой день.

Уже с полудня собираются потихоньку за большим столом возле Дядь-Сениного гаража. Дядь-Сеня держит в гараже четыреста первый «Москвич». «Москвич» не ездит, потому что Дядь-Сеня любит его ремонтировать. А ездить не любит — ездить не с кем и не за чем. Дети далеко, жена болеет и лежит дома. А Дядь-Сеня на москвичонке своем душу отводит.

Дядь-Сеня сегодня при орденах. Протянул из гаража удлинитель, самовар поставил. Народ приходит со своими кружками да стаканами, заварку несут. Рассаживаются, заварку в чайник засыпают. Подстаканниками звякают. Забивают пару партеек козла.

Потом по одному исчезают и возвращаются. Исчезают, чтобы «узять»; магазины сегодня с раннего утра открыты. Возвращаются, чтобы «было чего» за столом. Известно же, чай не водка, много не выпьешь.

Дядь-Юра, наш дворовой сапожник, а в миру водитель третьей автобазы, приходит с коньяком. Он большой, круглый и добрый. Он не знает, что в семьдесят первом пойдет на свадьбу к товарищу, а водка окажется на метиловом спирту. Но это семидесятый, он жив, и он при медалях, и его баритон под гитару обволакивает половину двора:

— Ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на ладони незнакомая ваша рука…

Двадцать пять лет прошло с девятого мая сорок пятого. Город непростой. Город тяжелый. Город был под оккупацией. Из города уходили — в армию. В партизаны. В концлагеря. Но уходили и в полицаи. И в каратели тоже уходили.

Город непростой. Город тяжелый. Те, кто вернулся, отсидев за всё, сегодня носу не кажут на улицу. Потому что непростой город. А те, кому нечего скрывать, кто за Дядь-Сениным столом — они сегодня негромки. Они почти не ругаются. Они просто забивают козла, курят и пьют.

Выходит бабушка, садится на лавочку возле подъезда. Мужчины несут ей коньяку, она не отказывается. Она ведь тогда не была бабушкой, когда пришли каратели, расстреляли мужа и брата прямо за обеденным столом. И крови не было, потому что кровь и борщ — они одного цвета: такая палитра.

Дядя Изя, муж Фатимы, уже хорош. Ему не до домино. Курит папиросу за папиросой, что-то тихо рассказывает соседу. Сосед обнимает его, слушает. Так и сидят, пряча лица за дымом.

Из самогонного барака выходит молодой парень с трехлитровой банкой. Молча ставит мужчинам на стол. Кланяется. Уходит.

Лётчика развезло. Я не знаю, как его зовут — весь двор зовет его Лётчик. Он старый. Его левая рука перебита, плохо слушается. У него были жена и сын. Когда все началось, Лётчик и сын ушли на фронт. Лётчика сбивали, он горел, падал. Он жив. Сын погиб в сорок втором в пехоте. Жену угнали в Германию, она не вернулась. Ее искали, не нашли.

— Эх, пацаны, — обращается к нам Лётчик, — надо так сделать, чтобы поставили автоматы с водкой по три копейки на каждом углу! — замолкает, потом добавляет, — чтобы такие как я быстрее сдохли!

Самогона слишком много. Слишком. Они пьют, продолжают пить, и теперь сидят совсем молча. Дядь-Юра было трогает струны гитары, но кто-то говорит — не надо, Юр, — и над двором повисает мертвая тишина.

Солнце в зените, вдруг — с места, как прорвало — начинает крупными каплями падать дождь. Становится ливнем. Капли плещут в стаканы и рюмки, маслянисто выплескиваются на стол. Никто и не думает — встать, уйти, спрятаться. Дождь заканчивается — так же внезапно, как начался.

Лётчик поднимается со скамьи — ноги не держат, падает. Перестает шевелиться, засыпает. Двое молодых мужчин, гуляющих с маленькими детьми, подходят, поднимают бережно, тащат на руках домой. Лётчик не реагирует — наверное, он снова там.

Отец возвращается. Скоро мне идти спать. Целуя его перед сном, вижу, как он сидит перед телевизором и смотрит сквозь него.

Это семидесятый. Это мой Город. Это моя правда. Это моя прививка на всю жизнь.

16. Ссыкло

Я рос, окруженный со всех сторон красивыми, сильными и гармоничными людьми. Вот взять, например, Витьку Тишлера из пятого подъезда. Он просто-таки без видимых усилий, с места, делал сальто назад — да так, что даже в лице не менялся; подумаешь тоже, алле-оп! — и готово. Про хождение на руках и чудеса на турнике или брусьях вообще молчу. Отец Витьки был мастером спорта по акробатике, дядя — мастером спорта международного класса. Когда они в синхроне работали на батуте, я терял дар речи до финального аккорда выступления.

Игорек-Лучина, невзлюбивший меня — мы постоянно дрались — мастерски, по-обезьяньи, лазал по деревьям. Там, где никто не мог понять, куда же тут дальше, он обязательно находил какие-то невидимые выступы, брюхом прилеплялся к ветвям и неизменно оказывался на самой верхушке, лениво раскачиваясь из стороны в сторону и презрительно поглядывая на нас, таких мелких и невзрачных, оставшихся на земле.

Моя соседка по парте в младших классах, красотулька с бездонными глазами — в них потеряться можно было — Ася Каргатова, внучка школьного завхоза, мало того что была обаяшка из обаяшек, так еще и в спортзале творила чудеса (Валера, спасибо за напоминание!). Ася легко прыгала вверх и вниз по шведской стенке, а когда овладевала канатом — тут весь класс замирал и открывал рты. Она добиралась до самого верха, и там начинался какой-то сумасшедший эквилибр: Ася отдельно, канат отдельно, но почему-то Ася, свисая головой вниз, не падала, а, напротив, легко выписывала фигуры высшего пилотажа.

Мои физические данные были гораздо скромнее. Не будучи слабым или доходяжным, мне не хватало координации движений. Лет в шесть вся дворовая мелкота начала штурмовать заборы. Я не отставал: заборы были маленькими, лазить по ним было удобно и беспроблемно.

Забор между нашим двором и двором городского Дома учителя относился уже к следующей группе сложности. В высоту метра два с половиной, он состоял из двух частей. Внизу — кирпичное оштукатуренное основание, а дальше — вертикальные стальные штанги, сопряженные между собой приваренными горизонтальными штырями. Штанги вверху торчали как пики, сантиметров на двадцать над последним рядом горизонтальных элементов.

Я полез, памятуя, что это легко. И действительно, влезть наверх оказалось более или менее несложно. Я перекинул ногу на другую сторону забора и уселся, как на верховое седло, на горизонтальный элемент. Острые штыри выступали справа и слева, было высоко. Я посидел минут пять и решил слезть обратно.

Не тут-то было! Промежностью я оседлал узкую горизонтальную рейку. Справа и слева торчали штыри. Одна нога упиралась в горизонтальный элемент внизу, а вторая просто болталась, не находя точку опоры. Как только я пытался поднять безопорную ногу, так сразу начинал заваливаться назад, причем опорная нога предательски соскальзывала. Приходилось возвращаться на исходку. Я понял, что капитально застрял.

Мимо меня по улице шли люди. Кто-то, тоже мимо меня, заворачивал во двор. Я смотрел на них, они на меня. Они были на твердой земле, и им было легко. Я болтался на высоте двух с половиной метров, и мне было больно и страшно — перекладина начала все сильнее врезаться в промежность, а перспективы спасения были туманны. Это сейчас я могу поиронизировать, а тогда бедственность положения заслонила для меня полнеба.

— Гы, ссыкло! — презрительно сплюнул под ноги проходивший мимо Лучина. Я молчал, терпя боль от перекладины и унижение от справедливости слов.

Я никогда не видел его раньше и никогда потом. По улице пружинистым шагом шел молодой — не то парень, не то уже мужик. Ситуацию он понял метров за десять до меня. Поравнявшись с моим насестом, он в два прыжка влез на забор и уселся в метре от меня на ту же самую перекладину.

— Теперь смотри. Наклонись влево, насколько можешь.

Я наклонился.

— Ты упал?

Я качнул головой — не-а, не упал.

— Молодец. Вправо наклонись.

Я наклонился, с тем же результатом.

— Теперь наклоняйся и хватайся обеими руками за перекладину.

Я в точности следовал указаниям сэнсея.

— А теперь левую ногу задирай и перекидывай обратно!

Из горизонтального положения туловища этот маневр оказался простым и легким.

— Спускайся!

Я ссыпался по забору вниз, ни разу не поскользнувшись.

Он спрыгнул за мной следом.

— Еще раз. Вверх! — и мы синхронно уселись на верхотуре.

— Вниз! — и в три секунды мы снова на земле.

— Ты упал?

— Нет!

— И никогда не упадешь! — с этими словами он пожал мою руку, поправил задравшуюся брючину и продолжил свой путь.

После двадцатого раза мне надоело метаться по забору вверх-вниз, и я нашел себе более интересное занятие.

Года через два как никогда захотелось подвигов. Пожарная лестница рядом с первым подъездом нашей сталинской полноразмерной пятиэтажки манила неизведанностью. Хорошо, что вместе с тягой к приключениям работала голова.

Я попросил Витька принести мне немного талька — в его акробатической секции этого добра было просто завались. Дядь-Юра-сапожник не отказал в просьбе пройтись шкуркой по подошве сандалий. Здоровенный кусок канифоли для пайки я вытащил из дома. Восхождение было назначено на раннее утро воскресенья, когда все еще спят и свидетелей мало.

Я натер подошвы сандалий канифолью, а руки тальком. Самое сложное было — преодолеть первый недостающий фрагмент лестницы. Но я как-то запрыгнул. Поместив себя между стеной и лестницей, я начал подниматься. Точнее, я оставался на месте, а город опускался куда-то вниз. Рукам было жарко от трения с лестничными перекладинами — тальк сделал свое дело. Канифоль на подошвах подарила мне воистину фундаментальную поступь. Страха не было вообще. Никакого.

Усевшись на скате крыши, я посмотрел через весь двор на дверь шестого подъезда — в нем жил Лучина — и тихо процедил сквозь зубы:

— Не ссыкло!

Тут бы можно поставить точку, но добавлю — из состояния «пятьдесят лет спустя», грубо и непедагогично:

— Не ссыкло. Идиот.

17. Пить

А ты вечность как на воротах, и августовский закат против тебя, в лицо тебе, в глаза, и твоя команда дует — играть не умеете, и на ворота никто становиться не хотел, и ты тоже не хотел, а тогда кому; а сам играть тоже не умеешь, и знаешь это, и вот вы дуете всухую, а тут Колобка в штрафной роняют, и вам пеналь, а это не «вам пеналь», это тебе пеналь — и выходит этот, крепкий, приземистый, кеды у него новые, красные; и так легонько разбегается, а это обманка — ноги у него каменные, и со всей дури тебе — в солнечное сплетение; а ты падаешь, мячом убитый, с мячом в себе, но не забил он! фига с два! — а что толку, вы все равно сдули; и ты встаешь из пыли — мокрый, грязный, и нижняя губа у тебя дрожит от боли, и ковыляешь с площадки домой, мимо барака с палисадником, где собачка Булька, и там Марина живет, ты ей нахамил недавно и не извинился, и она с тобой не разговаривает, отворачивается — и ты бредешь мимо, а язык твой к нёбу прилип и сопли высохли от жажды, и волосы пепельными стали от пыли; и вдруг твоего плеча касается кто-то, и ты оборачиваешься, а это Таньчик, сестра Марины, мелкая такая, ведь тебе уже десять, а ей восемь, и ты уже растешь, а она нет еще, и всего-то она тебе по плечо; и не говорит ничего, только смотрит и двумя руками тебе кружку с холодной водой — да так смотрит, будто знает такое, чего ты не знаешь; и ты принимаешь из ее рук кружку, в самый-самый первый раз, и не знаешь ты еще, сколько раз будешь кружку из таких рук принимать, и не знаешь еще, что вода в ней бывает только живая или мертвая, а третьего не дано; да и как узнать, живая она или мертвая, пока не пригубишь, но это все через годы будет — а пока ты смотришь в первый раз в ее сапфиры неповторимые, и что-то такое растет в тебе, чего ты не пугаешься, и подчиняешься ее жесту, и плечи твои расправляются, и вот ты уже победитель, и нет такой силы, чтобы от взгляда ее свой взгляд оторвать — принимаешь только твой, тебе одному предназначенный, кубок, наполненный медом и счастьем.

И начинаешь пить.

18. Вычитание

На следующий день не изменилось ничего. Только, если всегда я просыпался, делал уроки, собирал портфель, выбегал из дома за пирожком с повидлом, ватрушкой или бубликом, прибегал домой, отдавал пирожок, ватрушку или бублик, хватал портфель и несся в школу в свою вторую смену, то на следующий день я проснулся, сделал уроки, собрал портфель и поплелся в школу. Как всегда, мимо рабочей столовой, где и пекли пирожки с повидлом, ватрушки и бублики. На этот раз — и теперь навсегда — прошел мимо.

Дня через два исчезли очки с прикроватной тумбочки. Очки очень старые. Одна заушина сломана, а правая линза — круглая и изящная — с маленькой озорной трещинкой сбоку. Когда я уходил в школу, очки были на месте. Когда вернулся, рядом с пепельницей, теперь пустой и чистой, не было уже ничего.

На следующий день не стало пепельницы. И тумбочки.

Еще через несколько дней рассохшийся скрипучий комод, в чьи ящики я любил засовывать курносый нос и нюхать чудесный запах древности — еще тогда, в те времена, когда не доставал рукой до верхнего ящика — комод ушел вслед за очками. На том месте, где он когда-то стоял, на стене оказалась совсем свежая, не выцветшая желтая побелка. Только кажется, что вещи живут сами по себе. Нет, они связаны с людьми. И наступает момент, когда их становится некому защитить.

Швейная машина попрощалась спустя две недели. Ее подставка с ножным приводом — на нем я любил когда-то кататься, словно на качелях — оставалась на месте еще какое-то время. Подставка без машины мне не нравилась: вызывала неясное щемящее чувство. Когда тебе одиннадцать, мир изумительно материален, осязаем, ароматен и безжалостен.

Настал черед кровати, старой, металлической, с продавленной сеткой, с никелированными перекладинами и круглыми холодными шариками. Вернувшись в очередной раз домой сразу с тремя пятерками в дневнике, я не обнаружил кровати. Вместо нее пятном сиял свежий невыгоревший линолеум. Но на это мне было наплевать. Хуже было другое — в том месте, где привыкли стоять тапочки, линолеум оказался вытерт. Раньше тапочки закрывали прогалины — а теперь они смотрели на меня, и тут до меня впервые дошел смысл произошедшего.

Тумбочка с тяжеленными хрупкими пластинками на семьдесят восемь оборотов и стоящим на ней патефоном и раньше не интересовала меня — лишь однажды, разбежавшись из коридора, я влетел в нее и разбил две или три штуки, брызнувшие по полу острыми хищными осколками; наверное, такими же, только ледяными, Кай во дворце Снежной Королевы составлял слово «вечность» — а теперь отсутствие тумбочки не оставило во мне никакого следа. Только — ну вот, и тумбочка тоже.

К сороковому дню все было кончено. Осталась старая китайская фарфоровая чайная кружка, многие годы потом хранившая меня и ставшая моей частью. Впрочем, в один из уже взрослых переездов кружка бабушки Конкордии исчезла. Наверное, грузчики поживились.

19. Пропеллер

Сколь хватает взгляда, побережье песчано и пустынно. Почти штиль, лишь мелкая ленивая рябь по серо-зеленоватой воде. Почти вечер, лишь солнце не так низко. Почти осень, лишь цвет неба пока еще летний.

Далеко город, в двух часах автомобилем. Нет от него ни суеты, ни шума, ни даже запаха.

Терпкий запах утреннего шторма еще не совсем развеян над бухтой. И море лениво лижет берег, как миллион лет назад.

Мелкие камушки, песчинки, осколочки стекляшек перекатываются в дрожи прибоя; блестят веселой какофонией световой игры. Мальки пугливо бродят в прибрежных водорослях.

На длинной тонкой палочке, воткнутой глубоко в песок, с тихим жужжанием крутится маленький пропеллер.

Палочка обстругана перочинным ножиком. Долго стругали ее, не везде аккуратно, но любовно. Наверное, язык высовывали от старания и громко пыхтели-сопели при этом. В двух местах на палочке коричневые пятна — эх, не иначе палец порезали, пока ножик укрощали.

В верхний конец палочки, перпендикулярно длиннику, воткнута стальная игла. На ней — пропеллер, ограниченный спереди и сзади цилиндрическими кусочками пробки.

Лопасти пропеллера — само загляденье. Резала их рука твердая, в движениях строгая, скупая и уверенная. Пропеллер создан целиком из мягкой сосны, с соблюдением всех нужных форм и углов; вырезан без дрожи в руках и ошибок. После обласкан он, верно, мелкой шкуркой. И с первого раза сделан так, что отзывается сумасшедшим вращением на мельчайшее дуновение ветерка.

А сзади к пропеллеру хвост приделан — для слежения за направлением ветра. Хвост из тонкого картона, ножницами покромсанного, акварелью наподобие петушиного хвоста расцвеченного; сверху тонким слоем лака покрытого. Брызги краски да лака потеки — свидетели творческого процесса и победы над материалом. И сопение громкое — да вот же оно, тут как тут!

Вертится пропеллер, издавая тихий прерывистый звук, рассекая лопастями мерное движение набегающего с моря ветерка. Поворачивается за движением хвоста. Следит за чем-то невидимым, непонятным.

Он живой. Он на большую стрекозу похож. Неповторимый. Хрупкий. Совершенный.

Жаль, увидеть некому. Сколь хватает взгляда, побережье песчано и пустынно.

20. Соль

Ноябрьский день краток, словно предрассветный сон. Ноябрьский день прорисован штрихами лаконичности. Ноябрьский день исполнен тревогой. Ноябрьский день говорит тебе — мальчишка, подумай о большем.

Лишь только придет утро, на небосклоне появятся следы сумерек. И пусть блики оранжевой палитры вовсю цветят серые стены домов и прозрачные скелеты тополей. Пусть.

Неслышно пройдут минуты, и Город окажется мягко и внезапно укрытым, сначала — серой пеленой тумана, поднимающегося оттуда, снизу, от пирсов и причалов; потом — волной войлочных глухих сумерек, когда даже иерихонские гудки порта будут казаться мягкими. Обволакивающими, баюкающими, безысходными.

Они шли — молча, сосредоточенно, глядя под ноги. Верно, у них была цель. Верно, они прошли уже двадцать кварталов, всё удаляясь, удаляясь, удаляясь от уютного старого домика — оставшегося там, за шумным проспектом, за театральной площадью, за россыпью белых хат на склоне горы, за невесомым движущимся горизонтом, очерчивающим Город со стороны неба.

Они шли — молча, неровно, нервно, думая на ходу каждый о своем. То один из них, то другой — силуэты, окруженные певучим влажным воздухом ноября — забегал вперед, задумавшись, забывшись — нет, верно, забыв что-то важное. Потом они снова брались за руки, пытались идти в ногу, подстраивая шаги свои друг под друга; так трогательно и заботливо.

Верно, войлок тумана, стелившегося вдоль бухты, заставил их поднять воротники, зашмыгать носами, крепче прижаться друг к другу. Заскрипели под ногами бесчисленные мелкие, обточенные временем, камушки. Пятна выброшенных вчерашним штормом темных влажных водорослей заставляли подошвы демисезонных ботинок скользить, только усиливая пожатие сцепленных рук.

Мелкая водяная пыль висела, будучи осязаемой — символ безраздельного единения воздуха; на глазах темнеющего свинцового неба; морской воды, кипящей бурунчиками вдалеке, обрушивающейся на каменистый берег с остервенением безразличного вечного двигателя, не ведающего боли, возраста, усталости.

Они вышли на мол; весь из старых разбитых морем бетонных плит, облепленный ракушками и сыростью; на мол, где в стороне угадывалась старая разрушенная водонапорная башня красного пористого кирпича; и остановились.

Море было рядом. Теперь оно гремело во всю ширь береговой полосы; оно лизало подошвы ботинок; оно ласкало днища брошенных шлюпок. Оно рождало туман и ту самую серую пелену, что должна была накрыть Город через десяток предзакатных минут, отчертив границу между детством и зрелостью, отмерив расстояние между прошлым и будущим, в который раз отделяя день от ночи.

Они опять думали — каждый о своем, слушая гортанные трели диковинных морских птиц; внимая гулу вибрирующих валунов; чувствуя скрип и пыхтение прогибающихся старых просмоленных свай. Они стояли, соприкасаясь ладонями, словно пытаясь защитить друг друга от этой неуправляемой неизбежности. Набегавший сырой ветер придвинул их ближе, давал им свежесть, давал им влагу, растворенную в мириадах терпких пылинок, оставляя солёные следы на их лицах.

В какой-то миг они перестали думать — каждый о своем. Они перестали дуться друг на друга. Они поняли — и это было не вдруг (нет, вовсе не вдруг!) — что-то такое, особенное; то, что раньше никогда не приходило им в головы. Тогда они отбросили прочь стеснение, обнялись, и ветер не был больше холодным. И море не было больше чужим, а туманная пелена, закрывшая в тот самый миг весь Город, больше не пугала безысходностью. Она всего лишь одеяло. И рассвет будет — так скоро!

Так стояли они — двое мальчишек, двое друзей, двое человеков. А ветер трепал седые волосы одного и раскачивал смешной помпончик на шапочке другого.

21. Куинджи

Знаешь ли ты, милый друг, ведаешь ли ты, снится ли тебе, верится ли — круг яичного желтка, словно единственный на всем свете, или — на всем цвете, — камень, оправлен в черный виолет?

Должно быть, нет. Не спрашивая позволения, расскажу тебе. Так слушай.

Природа цвета многолика, словно природа времени. Люди обзавелись глазными линзами, но так и не прозрели. Да я и сам из тех... Люди научились различать контуры, но так и не поняли их тайной природы, так и не постигли скрытого смысла. Он был одним из немногих.

Он имел при себе холст, старые кисточки и немного красок. Он брал кисточки, смешивал остро пахнущие пастообразные закорючки на палитре, и был при этом очень, нет — даже не очень, а весьма; да, именно так — весьма серьезен. Когда его спрашивали, зачем он это делает — не отвечал. Возможно, был серьезен; а, возможно, и сам не знал, зачем это следует делать.

Так вот, мы отвлеклись. Жизнь была степенной, неспешной, уездной, нафталиновой, расцвечивалась разве что свечами вечеров дворянских и прочих собраний, да пестрой рубашкой вожделенной карточной колоды. Пили портер, кофий, курили папироски, сигары, носили тросточки, изводили бринолин, читали питерского сукина сына. Соседскую интрижку держали выше смысла жизни. Да, впрочем и смысла никакого не было.

А он — имел при себе немного красок, кисточек, да холста, что щедро отрезал от шершавого витка. Холст — чист и бел. Если уж мазать его красками, так в этом, наверно, должно быть что-то такое — особенное, ради чего мажешь. Ему же про это неведомо было, как и про многое другое. Он ведь — так просто — брал, выдавливал липучие масляные завитушки на палитру, мешал там что-то на глазок, да кисточкой по холсту и тыкал.

Его в собрания звали, в карты играть, лафитничек подносили, кофию там разного вечерами пить. А он говорил: «Нет, господа хорошие. Мне работать надо».

Они, правда, посмеивались — да какая же это к чорту работа такая, если и лафитничек нельзя, а сам-то, сам, в красками утыканной рубахе, да возле мольберта дурацкого, да и толку-то в этом и вовсе никакого. Странный парень этот грек.

А ему, собственно, наплевать было. Белый холст — он легкий, даже легковесный какой-то. Однако, когда красками липучими наполнен, мазками широкими, щедрыми, да если по ним еще филигранную кисточную работу, словно резьбу, пустить, тогда получается нечто такое, что даже себе непонятно, но манит, завораживает и, словно не знаешь, — где настоящесть более настоящая; здесь, за окошком пыльным, или там, в глубине мольберта.

Года прошли, и никто уж не помнит, какая борода была у старого грека — ни формы, ни масти, да и была ли та борода, и если да, то когда — какое имеет значение?

Есть круг яичного цвета, оправленный в черный виолет. Луна висит над водою; и так тихо, и так легко, и словно черти эту луну до блеска кирпичом отчистили, и цикады поют, и сладость ночи осязаема, а любовь кажется всего лишь детской шалостью.

Чудной он был, этот грек. Интересно, а приходилось ли ему читать питерского сукина сына?

22. Шипр

Бывает так: допустим, тебе пять. Или шесть. Или семь. Или еще сколько-то — какая разница.

Отец уехал в командировку. За полторы тыщи километров. Вечером, в ночь, сел за руль и уехал. Он не один, он с водителем, они на подмене едут, чтобы не спать и быстрее доехать. Он уехал, а ты остался. У тебя такая же обыкновенная жизнь, как всегда.

Настает следующий вечер.

Никто не заваривает чай, неуклюже засыпая в чайник заварку и обязательно просыпая мимо. Никто не наливает потом в стакан с подстаканником, где что-то написано непонятными закорючками. Я не могу прочесть: это армянские буквы, написано — «Ереван»; а подарил дядя Петя Ягубянц, мамин однокурсник.

Никто не скрипит стулом у телевизора. Телевизор выключен, никому не нужен. Стоит, серый, металлический, совсем холодный. К нему щекой прижимаешься — он ледяной, а вот когда отец его смотрит; тогда он теплый и потрескивает внутри. И, если принюхаться, от задней картонной стенки свежей грозой отдает.

Никто не курит. Пепельница мытая — противная, нежилая, ненастоящая.

Секретер закрыт. Зеленая лампа, что обычно освещает его внутренности, полные ручек, книжек, тетрадей, всякой другой всячины — там есть даже увеличительное стекло и логарифмическая линейка — лампа выключена и повесила голову на самом верху. А стул, что всегда повернут к деке секретера, нынче прилепился спинкой к стене. Это не его место — но нет дома хозяина, и стул теперь просто старая мебель, а не держалка, к которой можно прилепиться обеими руками и отвлекать отца от дел.

Телефоны молчат. Их три — городской, заводской и прямой диспетчерский. Они горой, отпихивая друг друга — я! я! нет, я! — сгрудились на маленькой полочке. Их провода всегда путаются между собой, и отец тихо ругается. Иногда он кладет трубку от одного на рычаг другого, смеется. Отец близорук как крот, и без очков ему все телефоны на одно лицо.

Поутру не пахнет противным шипром. Некому гудеть-жужжать бритвой. Некому чистить ботинки. Некому влезать в черный длинный плащ, да и самого плаща нет. И шляпы тоже.

Так проходит несколько дней — три, четыре, пять — почти неделя. И вот он должен вернуться. В пять вечера нет. В шесть нет. В девять ты — без разговоров, я сказала! — идешь спать.

Ты не ворочаешься. Ты покорно ложишься, натягиваешь одеяло до подмышек и засыпаешь. Но не до конца. Ты вроде спишь, а вроде не совсем спишь. Потому что ждешь.

И вот уже, совсем сквозь сон — коротко хлопает дверь. И — голос, тихо-тихо. И чемодан об пол — бух. И — чуть-чуть шипр.

И ты в состоянии полного безоговорочного беспредельного яркого горячего счастья засыпаешь совсем. Чтобы утром проснуться от жужжания бритвы, стены запаха шипра и треска трех телефонов.

23. Китяныч

Мне восемь, Китянычу шестьдесят.

Я быстр и легок, Китяныч монументален и задумчив.

Я щебечу на великом и могучем, Китяныч говорить тільки українською мовою.

Вообще-то он Иван Никитич, но все село на Косе зовет его — Китяныч.

Его жена баба Ксеня имеет иконостас в хате, там горят лампады, пахнет горячим воском и горящим маслом.

Свой иконостас Китяныч хранит в трехлитровой стеклянной банке. Там орден Ленина, орден Красной Звезды и много разных медалей.

Баба Ксеня следит, чтобы Сёмка, внук, и я не лазили к иконостасу, и не мацали его руками, так и говорит:

— Ну, хлопчики, ікони руками хапати є остання справа!

А иконостас Китяныча можно не только трогать, но и на наши рубашки цеплять. Когда мы с Сёмкой в войнушку жаримся, сначала он орден Ленина носит, а я Красной Звезды, а потом меняемся.

Китяныч только усмехается добрыми щелками глаз — от них как лучики к вискам:

— Ну, чого, бандити-орденоносці! Очі один одному не повибивали вашими палицями?!

Родители привезли меня на Косу — это километров тридцать от нашего дома — на две недели, и оставили под присмотром бабы Ксени и Китяныча. У нас июль, и море, и лиман, и рыбалка, и кукуруза, и пчелы, и куры, и свиньи, и огород с помидорами. У нас — каникулы.

Когда пришли оккупанты, Китяныч ушел в партизаны. А младший брат подался в полицаи. Когда сволочь выбили с нашей земли, Китяныча сделали председателем колхоза. Брат его приполз — не повесили, на пятнадцать лет посадили. Повезло, что в расстрелах не участвовал.

Китяныч, когда по селу идет, с ним каждый здоровается. А брат его из дома не выходит много лет. Когда жена его в лавку за хлебом приходит, вокруг замолкают и отворачиваются.

Когда Китяныч и баба Ксеня самогона своего выпьют, поют на два голоса. А мы с Сёмкой сидим рядышком, слушаем и к силе приобщаемся.

Потому что вот с чего начинается Родина. Потому что оба языка во мне с самого истока живы, оба — любимы. Потому что — ще не вечір, брати-українці.

Спасибо тебе, Китяныч. Чему ты меня научил, никому не отнять.

24. Брейгель

Если же есть у меня машина времени, найду скрипучую латунную ручку, поверну: «–50», и семилетним стану. А по пологой зимней утренней дуге плывет состав, ход набирая, тот, что из города моего в Москву, узоры на окнах, уютно-тепло в вагоне от рычащего в коридоре титана, Курский через три четверти часа, уютно-тепло во мне от тягучего нёбо обнимающего чая с печеньем и сахаром, и неба черна синь, и почти уже солнце, край его красен как арбузный, а мальчишки вдали гурьбой с горки на санках, один-то выпал, да кубарем с шапкой наперегонки, а я хочу к ним, туда, где холодно, и хочу здесь, где жар, титан и печенье, и нет во мне грусти, что всё и сразу не бывает, потому что бывает, и всё возможно — даже машина времени.

Если же нет у меня машины времени, и не повернуть мне «–50» — да и что? Бывает всё. И всё — возможно. Всё всегда со мной и навсегда во мне. Зачем тогда машина времени? Всё равно не догнать улетевшую с горки мальчишкину шапку.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге