Харитония
Глава 1
Марина открыла дверь. В раскосом доме с осевшей печью, с проваленной внутрь крышей, с затопленным полом, в самом деле сидела на кровати маленькая старая женщина, закутанная в фуфайку. Её бледное осунувшееся лицо, покрытое чёрными водяными разводами, неподвижно обращённое к ней, что-то напоминало. Они часто умирали от старости в пустых квартирах. От голода и болезней. Падали и умирали от того, что не могли встать. Но это уже не было домом: прозябшее разрушенное строение, похожее на сарай, ничем не напоминало жильё. Затёртая, засаленная багровая фуфайка, какие бросали собакам, была ровно застёгнута и промята на поясе, так, как она в ней сидела. Маленькие раскрытые глазки удивлённо впивались в её лицо. Было невероятно, как она оставалась жива. Худая и неподвижная, она смотрела на неё и не произносила ни слова.
- Как вас зовут? - Марина спросила её, вспоминая невольно лето, одно за одним сочное лето своего детства и небольшой деревянный домик с чердачком, стоявший у леса. Может быть, эта одичавшая женщина не могла говорить. Но она вдруг тихо отозвалась ей:
- Хоня.
- Как это? От какого имени? – она снова спросила и не знала, жалость ли или удивление было в ней сильнее, когда она смотрела на старуху.
- Не помню, - женщина ответила виновато, видимо силясь отыскать в памяти нужное слово, - Но ты не думай, чтобы я с ума сошла или смешалась. Меня так не звал никто, а просто Хоней, и я когда-то забыла.
- Всё хорошо. Я из соцслужбы. Сегодня же мы оформим бумаги, чтобы вас устроили в больницу. Там вас осмотрят, пролечат, направят в пансионат. Там хорошо. Там телевизор, прогулки, люди… - а старая женщина не изменяла лица и так же прямо и удивлённо смотрела на неё и только, пока она говорила, и вдруг, сложив морщенный треугольник в улыбке, ответила тепло и радушно, как будто самая большая её надежда сейчас сбылась и ей было всё не страшно:
- Не беспокойся, родная, зря. Я умру скоро.
- А о плохом думать не надо. Все будет хорошо, - она ответила ей и торопливо достала телефон, чтобы звонить, и сквозь протянувшиеся гудки слышала, как та, не двигаясь с места, с прежней улыбкой ей отвечала:
- Все хорошо. И смерть, может быть, - последнее благословение человеку. Что всякого забирают и никого не забудут здесь. Много пожили. Уснуть хочется, дочка. Спать. А ты живи. Счастливо и долго.
Она смотрела в её старое лицо, и ей опять вспоминались летние дни у леса и маленькая женщина в белом в горошек платке, что поутру выгоняла в поле корову. Её робкие голубые глаза, как разбавленные солёной речной водой лесные озёра, которые несколько раз издалека остановились на ней. Её кривая, длинная, как пастушья, палка, на которую она опиралась, гулкий звон её жестяного ведра, и скрип досчатой калитки, которая ещё открывалась на петлях, натягивая пружину. Маленькая седая женщина, всегда одна в своём доме, о судьбе которой никто никогда не помнил. Это умирала в ветхой лачуге, растерзанной временем, она. Которая всегда почему-то напоминала ей о детстве… Как она могла жить до сих пор в этом доме? Сколько ей было лет? Чем она в нём жила? Что делала в вечер перед её приходом?
***
Она смотрела из окна, как шёл дождь: первые из сентябрьских дождей заливали землю. Как вода капала с крыши в алюминиевый таз и мимо таза: крупные капли падали и разбрызгивались о гнилой пол. Попадали даже на угол покрывала кровати, на старый письменный прибор с остановившимися когда-то часами. И из сплошной трещины в стекле вытекали грязные ручейки и бежали по подоконнику на пол. От ветра раскрывалась со звуком загнутого книжного переплёта форточка, рассохшаяся рама которой давно туда не входила. У самого леса качались ели, а перед ними стояли желтеющие по листочку, а ещё одетые в зелень, липы и одна изогнутая берёза между ними. Света давно не было, и внутри так же, как за окном, постепенно смеркалось и темнело. И в это время перед ночью, когда, если и не юных, то всех молодых людей мучают и гложут воспоминания, она ничего не вспоминала.
С умильным удивлением теперь она вновь ощущала на себе взгляд человека: как бархатистой волной он прикасался к её лицу и рукам. Как чьё-то сердце спрашивало о ней, как её изображение отпечатывалось в чьей-то памяти и там жило. Она сидела напротив, оставив на столе сумку, и говорила с ней: тишина пяти сотен ночей разрывалась звучанием. Она слышала, что она отвечала. Она была здесь взаправду. Она пришла оттуда, где живут все живые и куда ей не войти уже никогда. Она боялась смерти: добрая и невинная, она не знала, что есть мука, которую нельзя с ней сравнить. Она рассказывала, и гулкие стены дома рушились и раскрывались в светлую жизнь, которую она приводила. Эти леса, прореженные солнечными столбами, в которых играли дети, оживали, и кроны деревьев опять наполнялись блистанием и звенели в ветре. Перед отцветшими глазами её вставали светлые картины: белели сады, в сочной траве стрекотали кузнечики, пели птицы… И вот она сама стояла снаружи этого дома в светлом платье с передником, в смятых бежевых туфлях. Вокруг неё бегали дети, скакали через верёвку, на которой паслась корова, смеялись и разбегались в разные стороны, как на ветру. И Марина была среди них и смотрела на неё задорно, как смотрят дети. Она спрашивала её. В её памяти целыми охапками упадали жёлтые страницы… И сгорали. Построился дом, появилось хозяйство, корова, машина. Умер муж. Умер мальчик. Всё умерло. И остались только дом, корова и куры. А когда-то не стало и их. А жизнь была длинной-длинной. И напрасно говорят, что она короткая. И как когда-то хотелось жить. И как долго оставалась жива надежда. Как долго невозможно было поверить, что жизнь бывает так непреклонна.
***
Перед окнами стоял почерневший от сырости косой частокол. За ним с улицы издалека не было видно окон, только промятая крыша торчала. Но она не помнила: она уже почти год по слабости не выходила за предел частокола. Уже не знала, какие люди живут теперь на земле, и только музыка, доносившаяся туда по праздникам, и грохот ночного салюта, напоминали ей, что они - те же. И воскресный звон колоколов иногда доносился. Все часы в доме стояли, но она знала время. По солнцу, по свету, по глубине ночного неба – она умела его угадывать. Марина приходила в одиннадцать часов. Во вторник. Полураскрытым на столе лежал вздутый от влаги отрывной календарь девяноста третьего года. Когда-нибудь все года повторялись.
Она смотрела на дорогу и думала, что теперь она как будто опять существовала в мире. Теперь ее деревянная калитка без петель, подвешенная на проволоку, которая не двигалась вперёд-назад, а поднималась и переносилась, опять открывалась кем-то. С глубоким успокоением она думала, что теперь в этом мире вспомнят о ней. Может быть, она о ней даже помолится, может быть, не найдётся, но в ее мягких глазах обязательно блеснёт капелька, и с дрожью прикроют друг друга ресницы, когда она узнает. Она вздохнёт и вспомнит, что она, эта обыкновенная забытая всеми старуха, жила. И тогда она найдёт покой. Больше ничьего воспоминания не нужно. Частичка ее души войдёт туда, под кров ее тёплого дома, где смеются и кушают булочки с чаем - она впустит. И, может быть, может, один раз когда-нибудь она принесёт ей цветок. Самый любимый ею, самый долгожданный цветок на свете. Он будет лежать на рыхлой земле, и по его стебелькам и листьям будут стекать в неё сладкие капли, освящённые тёплой памятью. Его тонкие лепестки будут пропускать солнечный свет, и каждая жилка в них будет нести ей успокоение и радость. Тепло ее рук останется на могильном холме, тепло ее взгляда согреет грубо обструганный крестик. И, как укрытый пуховым одеялом с печи, ребенок, она уснет под ним и никого не потревожит. Она мечтала о цветке, и на ее старом лице, забрызганном дождевыми каплями, возникала улыбка, и глаза прикрывались от умиления перед жизнью, которую она оставляла. Может быть, каждый мертвый так же свято мечтает о памяти, как каждый живой об утехах любви и счастье.
***
- Харитония, - она услышала в другой раз. – Я нашла ваше имя.
И она отчего-то не отвечала ей, а только смотрела в её лицо и улыбалась блаженно. Самое светлое чудо и самое святое создание на земле. Она видела человека. Живые глаза, крошечные планеты с миллионами тёплых частичек. Маленькие морщинки памяти на влажных веках. Беззлобные и беззащитные руки. Она умирала. Но она – другая, жива и будет жить ещё долго.
Марина открыла пробковую крышку железного термоса: в непрочных стенах окоченелого дома запахло сладким паром липы и мяты, и, проходя сквозь влажное рыхлое дерево и согревая его, он стал подниматься наружу, в вечерний воздух. Кагорный аромат каминного уюта, семьи и ласки, касался ее и удивлял снова каждым касанием. Мягкий пар, измельчаясь игольчатыми капельками, будто взбирался под веки, оседая, спускался в острые морщины под уголками глаз, и такие же тёплые выкристаллизованные капли выходили оттуда. Она так давно не видела пищи. Внутри, в желтоватом мучнистом дышащем хлебе был налит густой нектар домашнего варенья. Она притрагивалась к хлебу губами, и медовый сироп у самого нёба мешался с горячей солью. Такой же горячий, такой же сладкий чай наливал живой краской бледные губы, спускаясь, согревающей волной разливался по венам, и разогнанная им кровь роняла вниз, под впалые щёки, частые крупные капли, а блестящие за ними глаза широко улыбались. Марина не видела: она куда-то звонила за порогом, а она закрывала глаза и сквозь густые слёзы улыбалась детской улыбкой шире и шире. Этим хлебом питалось не тело: оно не просило пищи - как богатый бальзам, сахарный сок наполнял ей гулкую, одичавшую и остывшую душу, и от какого-то небесного удивления она в ней плакала. Ей вспоминалось тепло печи и солнца, вспоминался полуденный отсвет в бревенчатых стенах: как солнце, сверкая теплом в глаза, проходило по стене сзади и поднималось на крышу. Вспоминались святые голоса, умолкшие навеки. Посеребрённый оклад Богородицы. Резные волнами ставни. И что такое человек: лицо и дух человека. И нежные руки матери, что подавала ей пищу. Сладость хлеба и чая. Весь этот мир, и всё сияние этого мира точно бы опустилось к ней: точно бы он оглянулся и расслышал. И как хотелось тогда сползти на колени и плакать, обнявши землю, и благодарить одно это мгновение, одно последнее мгновение света. Эту роскошную последнюю вечерю жизни.
Последняя капелька чая исчезла на оживших губах, и борозды щёк впитали сочные слёзы: её взгляд опять стал прямым и ровным, как будто она ничего не узнавала, но за щуплыми рёбрами точно бы расцветали солнечные цветы благодарности, и влажные глаза смотрели на вошедшую вновь Марину с немым обожанием, как, засыпая, смотрит на мать сытый младенец, который уже не проснётся.
***
Она готовилась умирать: носила в себе семечко смерти, которое постепенно прорастало. Как ждут рождения детей, свадьбы или новоселья, так она ждала умереть, волнительно и осязаемо, будто каждый вечер смерть подкрадывалась ближе и, как дикую лошадь, она боялась спугнуть ее невольным страхом. Каждую ночь звезды точно опускались к ней ближе. И уже нельзя было от ее исцелиться - она пришла, какая-то часть ее уже была в ином мире, и если бы кто-нибудь теперь решил спасать ее от смерти, то только напрасно бы ее потревожил, потому что она уже держала ее руку и только ждала приглашения идти за дверь, порога которой она уже давно не переступала. По ночам она уже приходила к ней, как приходит к новорожденным младенцам ангел, смотрела на неё, и она иногда открывала глаза и тоже смотрела. Иногда ее ледяная рука, боясь ее потревожить, легко опускалась на ее лоб, и она улыбалась и замирала, ощущая эту руку: она уже давно приготовилась идти с ней, и напрасно та так боялась к ней прикоснуться.
Не хищная старуха приходила к ней, не злая ведьма судьбина, а какая-то волшебная печальная женщина виноватыми, но твёрдыми шагами к ней подступала. Никто не любит смерти, а ей не за что было не любить её: это жизнь, как норовистая лошадь, таскала ее так и эдак, и бросала о землю, и гнала и не отпускала от себя, и оставляла в ледяном тёмном чулане, как полоумная мачеха. А белая смерть подходила к ней ласково и осторожно, заглядывала ей в глаза и звала ее причаститься Вечности и успокоиться от всего в новом доме. Потому что старый ее дом рухнул.
Ночью она открыла окно, и холодный ветер спустился с неба и лёг рядом с ней на подоконник: она слышала, что там, в высоте, что была глуха к ней так долго, кто-то звал ее по имени, потому что уже наступало время. Чёрно-зеленые стволы, кроны и пики деревьев резали ясное небо и пугали детей, что отважились в час осенней полуночи посмотреть в глаза беспокойной ночи. Это пугались дети: им здесь быть ещё долго, им любить и терпеть обиды от жизни. А она уже прожила, и потому призрачные сосны кланялись ей и говорили: ты - с нами. И она с радостью отзывалась им, как птица отзывается зовущему её за собой клину.
Когда лунный свет, как отблеск небесной лампады, заглядывал к ней в окно, она поворачивала приоткрытые глаза к его свету: в блеске луны, обыкновенно неприятном людям, ей тоже виделась разрешительная молитва смерти. Как, может быть, свет солнца легко прикасается к глазам младенца в утробе, так этот бледный отсвет пробирался к ней, как посланник таинственного, но написанного грядущего и напоминал то, что будет.
Иногда, глубокими ночами, когда она видела светлые сны, смерть точно бы примерялась к ней: обнимая ее, старалась поднять на руки. Она хотела не сопротивляться ей, оставалось, кажется, только разделить с ней дыхание, поддаться волне, что старалась захлестнуть ее. Ей уже слышался высокий звенящий гул, как будто приподнимающий ее от шершавой кровати, и перед глазами появлялись яркие светлячки, скрещивались и опять расходились друг от друга. И взволновавшая её, она тотчас уходила, и на смену смерти ещё приходил сон, такой же мирный.
И, бывшее раньше пустым, небо теперь наполнилось, и в нем стало тесно от света. Там, заплывая за спины друг друга, как котята, играли беловатые серебрящиеся очертания, бесчисленные, как облака, беззлобные и бессмертные, и окружали тугой тяжелый мир плоти. Она припоминала, бывали ли они раньше, или создались только теперь, и чувствовала, что они были все время, и ни разу, когда она плакала от ужаса стеклянного одиночества в этом доме, она одна не бывала. Одни из них стояли рядом с деревьями и домами, как пространные контуры, а другие все время двигались и менялись. Одни поблескивали, как тонкие крупицы инея, а другие, как сотканные из полосок радуги, переливались каким-нибудь цветом. Когда она долго смотрела на них через тонкое расколотое стекло окна, ей казалось, что это людей на самом деле не было никогда, а они были. С ними прежний страшный ей мир стал другим, полным и добрым, потому что эти сверкающие очертания никогда не сердились. И в далёких облаках были теперь долины и горы, волнующиеся моря и сады и кисельные пустыни, которые казались раньше ненастоящими. А теперь оттуда до неё доносился непорывистый ветер, мягкий, как перышко совенка и щипучий, как мельчайшая водная капелька, отделившаяся от тумана.
С заходом солнца темнота становилась плотной, и она слышала, как по какой-то длинной тропе к ней откуда-то издали подбирается долгожданный путник. Уже не бывало холодно от ветра в доме и дождя, процеженного через крышу. Капли с неё равномерно падали до самого утра иной ночью, как будто отсчитывая ей минуты, и она покорно ждала времени, не переминая в памяти сожженной книги прошлого, которой столько лет она не закрывала прежде, не жалея и не тоскуя ни о чем больше.
***
С пришедшей к ней в третий раз, она больше не говорила с ней и заметила, что больше не понимает её слов. Она зачем-то складывала на стол её вещи. Хотела ли наутро забрать её? Она смотрела в самую середину ее глаз и видела, что она улыбается ей, и, как будто глядевшей на неё издалека, ей не хотелось ее тёплой руки за своей спиной и не хотелось приблизиться и растворить утомлённый годами страшной жизни взгляд у неё над грудью. Так долго и слёзно когда-то умолявшая о ласке, она смотрела на неё теперь ровным и мягким взглядом, ни о чем ее не просившим. Марина положила ладонь на ее ледяную руку, и она ответила ей, осторожно погладив ее своей, и ей больше не хотелось к ней приближаться. Тихие волны мягкого холода ходили у неё внутри, ровные, как спокойное море, и как будто освобождавшие ее от плоти. Где-то в их глубине лежало ее успокоенное сердце, и она уже не могла плакать, как прежде. Слышно было, как за окном бороздит темноту свистящий осенний ветер, и ей казалось, что не Марина пришла теперь в ее дом, а она вышла к ней из ночи, из этого ветра, из этого мира вечного сна и забвения. Столько лет ей мечталось, что кто-нибудь придёт сюда пить горячий чай и сидеть у печи в одеяле, так много, что и она сама уже ушла отсюда, когда она появилась. И печь давно рассыпалась. Она слушала её, не понимая, и не помнила уже, о чем ей так хотелось прежде спросить человека. Ее доброе лицо играло разными выражениями: то грустными, то живыми, и она понимала, что уже совершенно не помнила, так же, как не помнила о голоде, потому что столько дней прежде не ела, и так же, как в сквозном отсыревшем доме не помнила об обыкновенном тепле. Когда она коснулась ее, ей захотелось укрыть ей руки шерстяным платком, потому что и она сама, и все в этом доме было уже совершенно холодным. Она смотрела на неё, живую и чистую, как на диковинное сокровище в своём умирающем мире, с благодарной и слёзной нежностью, и точно бы действительно издалека, снаружи от жизни.
Марина складывала перед ней продукты, и она, улыбаясь, смотрела на них, как на песочные куличики, которые лепят дети, играя, что готовят настоящую пищу. Ведь она уже три дня не вставала. Весь грубый мир в его одинаковом разнообразии, который так долго кажется единственным, постепенно отступал и отпускал ее. Налитые тяжёлым солнечным светом деревья, как нарисованные, оставались стоять на месте, и неподвижные здания оставались, и до конца должна была прорастать из земли зелёная, вечно жаждущая влаги трава, и земли и камни тысячи лет лежали под неподвижным небом. Но человек не осуждён быть живым вечно. За досками дома, расслаиваясь, виднелись волокна и атомы, от дороги отставали крупицы асфальта: все собранное на глазах разделялось, и из зияния в нем проступало неделимое.
***
В ночи она закрывала глаза и ждала ее, чёрную женщину, как сирота в приюте ждёт мать, которой никогда не видел, с нежностью, трепетом и тревогой, хотя больше не о чем было тревожиться: она единственная никогда уже ее не оставит. Говорят, что ужасная и безжалостная, она чинит на земле своевольную управу. Но она не насмешливая воровка, а чёрная схимница, чьи чистые руки вернее материнских, а строгие глаза глубже и добрее глаз причастных мучеников. Она одна точно знает свой час и никогда не забывает вверенных ей. Она смотрела в чёрное небо и терпеливо ждала ее оттуда.
А жизнь... жизнь отзывалась в ней вкусом досадной горечи, согнанной, как яблочный уксус, из соли остывших слез. Без злобы, без ропота, без уныния и без страсти, ей больше не хотелось пить ее. Жить как смотреть на пустые улицы из окна. Как слушать неровный вой ветра. Как ждать конца ночи и провождать умиравший за лесом день. Как чувствовать вязкую боль в груди от глубоко вздоха. Жить было больно и раздирающе холодно, как ходить на обожжённых ступнях по шершавому кафелю пустой палаты старой больницы. Жизнь непреклонна, и для неё она не отступилась и уже никогда не отступится от своей натуры. И что такое живые? Только призраки вечных. И только тени на непреклонном лице Вечности.
И вдруг в разбитое окно сочно пахнуло садом и сожженными листьями. Безветренный дух ещё не уснувшей рыхлой и влажной земли вошёл внутрь дома, и ей живо вспомнилась ее деревня. И в темноте у тускло освещённой дороги на старом дереве белели ещё не опавшие яблоки. Зелёный аромат живых гибких веток и пространный запах уводящих к небу полей окружили ее. Стало тихо-тихо, как будто уснул Бог, и у неё тоже стали тяжелеть веки, и стало сладко, как стоять под цветущей вишней и смотреть в сиреневатое вечереющее небо. И тонкий, как блик, острый серп белого месяца смотрел оттуда: хотел отрезать ей серебряную пуповину. А потом скрылся, заслонённый прозрачным облаком: она с тревогой потянулась позвать его, и он опять смотрел на неё ясно, как чистый отрок.
Из-под век постепенно стали пропадать стены дома, и его отжившие предметы: шумной дымкой заволокло шкаф, ускользнул на подломанных ножках распухший от сырости столик и его стоящие часы, стала тонуть кровать, на которой она лежала. Она заметалась на ней, стараясь расправить руки, как во сне, когда они затекали, а их уже спутали верёвками. Она холодно вздрогнула, как ото сна, в котором летишь с обрыва, и стала смотреть прямо. Мимо побежали мгновенья: ее корова опять паслась на привязи у дома, светило солнце, гремела гроза и стучал ливень, падал крупный снег, деревья покрывались блестящим инеем, и на неё опять смотрела мягким взглядом Марина. Она ушла, и в углу осталась стоять чёрная женщина, в платке и платье, опустившая голову и шептавшая ей молитву. Она подняла взгляд и нежно, светлым лицом со сжатыми губами, посмотрела на неё из-под покрова. Она узнала ее. Ее тонкий апостольник пошевелился от ветра, и лёгкая бледная рука показалась из-под облачения. Ей захотелось обнять ее: приникнуть к ее сердцу, захотелось заплакать, и она потянулась к ней, стараясь оторваться от кровати и достигнуть ее голосом. Ее глаза стали мучительно большими: она распахивала ей душу, расставляя рёбра, чтобы она могла взять ее.
Месяц опять заслонили тучи, и ей показалось, что чёрная фигура отдаляется от неё и снова ее оставляет: она сделала рывок, и сморщив бледное лицо, как синенький младенец перед первым криком, глухо застонала ей вслед. И вдруг месяц обагрился, как остывающее раскалённым железо, и стал опускаться к крыше. Женщина посмотрела ей в глаза и подошла, остановившись у изголовья. Она думала, что сейчас она поднимет ее от кровати и продолжала тянуться к ней, но ледяной рукой та вернула ее грудь лечь обратно и надавила на рёбра, чтобы она вдохнула сильнее. Она жадно глотнула воздух, и сердце заколотилось, и ровное дыхание сменилось глубоким и частым, и она стала дышать сама, как дышала в родах, как будто хотела раскачаться на веревочных качелях и прыгнуть. Она подумала, что для всего в мире нужно трудиться. И чтобы умереть, нужно трудиться тоже. Она дышала, из последних сил расправляя лёгкие, сбиваясь, и переставая, а тяжёлая плоть хотела уцепиться за кровать, хотела распахнуть пыльный ящик и погрузиться в него: читать старые письма. Плоть хотела есть и с вещной пошлостью вспоминала о хлебе, что приносила Марина. Хотела поставить чайник, который давным-давно не работал без газа. Плоть хотела жить и больше всего боялась смерти. Она держала ее и не давала через себя продраться, не сдавалась и, трепыхаясь в судорожном дыхании, хотела заточить ее внутри навечно.
Она выбилась из сил, и ледяные капли пота выступили и заблестели на ее лбу, по щекам потекли стылые слёзы, и дыхание остановилось и опять стало тихим и редким. Она боялась, что теперь смерть оставит ее. Что уйдёт, раз ей не хватает сил идти с ней, что, как слабый птенец, она не сможет перелететь океана, и упадёт теперь в воду: обратно в тёмную воду своей жизни. На ее неизменном лице ручьями стояли слезы и не давали видеть предметов, но она видела иначе, что в доме становилось тесно: что из-под крыши, из стен, из шкафа, выходили новые очертания. И теперь она видела их лица: как в палате операционного блока, они сгущались над ней: с разных сторон тёмные и светлые. И чернооблаченная схимница стояла среди них и опять понуждала ее дышать, и она ей покорялась. Она больше не могла держать веки, за которыми стоял ее дом, и перед ней остались только очертания, которые от ее изнеможения смешивались в одно целое.
Останавливаясь, сердце тускло болело. Холодеющая кровь вялыми толчками выбрасывалась из него в вены, и их стягивало, как скрученные верёвки в марионетке. Отделяясь от нее, болели синие бездвижные ноги, под веками ныли наслезненные стекленеющие глаза. Остывающее тело злобно, остервенело сопротивлялось смерти, взбешённое покорностью, с которой она ей отдавалась. На вдохе грудь поднималась высоко, обнажая обтянутые полупрозрачной кожей белые рёбра, и иссохшее горло хрипело, прогоняя через себя уличный воздух дома. Сколько неизбывной боли таила в себе жизнь, так же больно было разделиться с ней. Эта последняя боль ужасна отчаянием. Но она не смотрела сюда: чёрная женщина, наконец, улыбалась ей, и она плакала и тянулась к ней сильнее и сильнее.
Непокорная плоть никогда не успокаивается, и, умирая, вспоминает свои радости, человеческие страсти. Отделяясь, они вскрываются и обличают нас, прорываются изнутри, как осколки старых снарядов. Теряя свою древнюю власть, недосломленные во время, они взбешаются и восстают на человека. И мирное тело, наш самый близкий союзник, в смертный час открывает личину неизгнанного врага и, безумное, запирает в себе хозяина.
Она видела, как тёмные очертания скребли острыми палочками по боковой доске ее шкафа, а светлые стояли прямо и мирно и разматывали белую плащаницу. Как младенец, который надрывно жаждет родиться, она стремилась к ней, вместо холода длинных дней и тишины бесконечной ночи, которая возвращается опять каждый вечер. За окном в поздней туманной серости блестели какие-то блики тусклого света, обозначая глубину, которую нужно избороздить к горизонту, последнюю земную дальность. Точками в небосводе вспоминалась какие-то души, которые были. И оставили. Мимо проскользило последнее увиденное ей лицо Марины. И пропало. Почему не шевелилась чёрная женщина? Почему не тянула к ней рук. Последнее и единственное неминуемое утешение отжившему человеку, почему она отстояла от неё.
Ледяные ручьи, разрывая собирающееся стекло, ринулись ей на щёки, и с тяжёлой болью, точно выдираемая крючком, потянулась от сердца горячая любившая бездна. И стало темно: как будто весь мир провалился во тьму, и каждая клетка вдруг ощутила, что ее больше не будет. Что гаснет свет, перед глазами в последний раз сдвигается занавес, и там нет ничего. Тяжёлым набатным ударом, как свинцовый маятник старых пристенных часов, остановилось рваное сердце, и стало тихо, как будто само существование кончилось. Как будто и смерть обманула её.
Истая безграничная скорбь простерла ее над бездной, как погибающего в безвоздушной бесконечности космонавта: только оборванный трос и равномерно шумящая пустота без сознания. Вечная неизвестность. И от первородного ужаса она в рыдании закричала в ней.
***
И вдруг сквозь глухое чёрное полотно стали проступать золотые восьмиконечные звезды алтарного неба. И среди них медленно различилось бестелесное милое лицо чёрной женщины, обернувшей ее своей широкой одеждой. Измученная, она прижалась к ее груди, роняя на неё проходящие слёзы. Она не ушла, и она никогда не уйдёт. И она никогда не погибнет. Тихая ночь озарилась полуденным светом, и за чёрным облачением засияла белая плащаница, и светлые очертания показали свои золотые лица и крылья.
Она смотрела на неё степенно и нежно: читала ее взгляд и успокаивала невесомым касанием. Так ненавидимая безвинно и такая беззлобная, она не мучила ее и не боялась. Окутанная тёплым сиянием бессловесной вечности, она уже улыбалась ей. Лоскутья ветхого ада повисали тёмным бархатом за ее закрытыми вратами как воспоминание попранной безвоскресности и отступали дальше и дальше, как гнилые руины крыши оставленного ею дома.
Двое остались в сияющей темноте, и вокруг стояла не пустая тишина глухого купола, а звучное затишье исконного молчания духа. Она смотрела на неё, унесшую ее жизнь, и глаза ее, без того вечного беса сомнения, что не утихает в людях, казались ей все мягче и добрее. Чистые материнские глаза, вечно знающие своего ребёнка. Чёрным шёлком своей безузорной ризы она осушила ей давние слёзы, и невинным касанием она склонялась к ее груди и обнимала ее. И она её не отстраняла. И долгий век безмолвной бесприкосновенной пытки живой души отпускал ее. И время утекало в вечность, и пространство раскрывалось безбрежностью. И жизни не было больше: ни холода, ни пустоты, ни боли больше не было. За земными пределами звучали голоса вечных, и роскошь света разливалась над чёрным покровом каменной тверди и прорезала её.
Слабые стены дома были раскрыты в небо, и с мятой крыши ронялись вниз теплые звездные искры. Она стояла посередине: высокая, видевшая старую панамку, что лежала, покрывшись плесенью, на шкафу. В доме ещё стоял серый воздух, тяжёлый, как морская вода, и тошный от плотности. И напротив, у широкой стены, на кровати лежало что-то заволоченное дымом и не видное от ясного блеска звезд. Она толкнула дверь наружу, спустилась с крыльца и подняла над землёй ржавую калитку, которой не открывала так долго. Ей виделось, как из распахнутых клеток в небо жадно летели белые-белые птицы. И растворялись в нём.
Густой лес вдалеке гудел ночным молчанием, и влажная тропка, прободавшая его насквозь, звала идти за собой. Позади, в желанном отдалении, беспечно дремал разнолицый неутихающий город. Свободная, она навсегда отступала оттуда. Сизые ели переливались зеркальным светом луны, и краснопесочные стволы согревали синюю темноту, как объятые нежным пламенем поленья в камине. Тонкие листочки рябинок казались посеребрёнными инеем – белоснежными в ночном цвете. Пучки невесомого света падали на влажную моховую зелень, раздвигая мягкие иглы. Во всём была безупречная гармония бесплотного мира.
А за лесом открывалось широкое поле. В глубоком небесном неводе тонул засыпающий месяц, и первые стрелки зари зачинались под опавшими к горизонту облаками. Далёкая узкая дорожка вилась позади: она не оглянулась назад. В глубине тучной земли святостью света дышало спящее солнце, и там, за нераспаханным полем, начиналось заповедное место. Точки огней серых сот потерялись в пространстве, и широкие холмы расступились. В далёком монастыре серебряные колокола зазвонили к полунощнице, и в предвестном сиянии показались шаги последнего грядущего на землю Гостя…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
