Король Дефицита. Школа Жизни
Посвящение
Всем служившим срочную в Советской Армии посвящается!
Эпиграф
«Бойцы, вашу мммать! Армия — это гребанная школа жизни, вашу мммать!»
(Старшина второй роты прапорщик Федорчук)
Глава 1. Любой каприз за ваши деньги!
Павел Леонидович Вербицкий, в меру упитанный, в меру мордастый, в меру солидный, в меру барственный, в меру вальяжный мужчина лет пятидесяти, внимательно слушал мадам Князеву. Муж мадам Князевой был ректором Белореченского пединститута, что в городе с населением сто тысяч человек делало его достаточно заметной и даже статусной фигурой. Но мадам Князева, невысокая худенькая брюнетка, нервная и амбициозная, хотела большего. Момент был очень подходящий: мэру города перевалило за семьдесят, и он категорически отказывался баллотироваться еще на один срок, вице-мэр получил очень хлебное место министра губернского жилищно-коммунального хозяйства, а ректор Князев, спокойный, уравновешенный и вдумчивый, кандидат наук и крепкий хозяйственник, устраивал и дельцов из городской администрации, и городских силовиков. А самое главное — отец мадам Князевой, самый богатый человек Белореченска, совершенно недвусмысленно объявил дочери, что готов вложиться в избирательную кампанию зятя.
Сам ректор Князев, невысокий, плотный, лысеющий мужик, на встрече с Вербицким тоже присутствовал, но сидел тише воды, ниже травы, предоставив говорить своей бойкой подруге жизни. У Вербицкого на Князевых и на их богатого родича имелось подробное досье, собранное первоклассным частным детективом, и одного взгляда на Князева Вербицкому было достаточно, чтобы убедиться, что, как и говорило досье, Князев самостоятельного значения не имеет. А «внутренний заем», который Князев произвел, чтобы скрыть свою лысину, такому опытному психологу, как Вербицкий, говорил о нем, пожалуй, даже больше, чем досье. Так что Вербицкий вел переговоры только с мадам Князевой, а о присутствующем здесь ректоре отзывался «ваш супруг».
Вербицкий дождался, когда мадам Князева сделала паузу, и заговорил своим великолепным баритоном: «Понимаете, Раиса Юрьевна, я всегда был сторонником разделения труда. Руководить избирательной кампанией вашего супруга буду не я, этим займутся специально обученные люди. Моя задача — собрать для вас команду из хорошо подготовленных специалистов, которые будут действовать по разработанному мною плану. Сначала сюда приедут петербургские кинодокументалисты и снимут отличный двухчасовой документальный фильм. Сценарист, режиссер, оператор, звукооператор. Все это — люди с «Ленфильма», старая ленинградская школа в самом лучшем смысле этого слова. Потом приедут два московских политтехнолога, оба — выпускники МГИМО, молодые, голодные, злые, агрессивные. Они-то и будут проводить избирательную кампанию.
Параллельно с ними, но совершенно независимо от них будет действовать медиатор, один из опытнейших в своей профессии. В первую очередь он заранее сгладит все противоречия между существующими в городе группировками. Так что когда ваш супруг станет мэром, никаких конфликтов, никакой грызни и раздела сфер влияния не будет, все это будет оговорено заранее.
Во вторую очередь медиатор превратит в большой плюс то, что вы, Раиса Юрьевна, считаете огромным минусом. Неоднозначная фигура вашего отца станет очень важной частью нашего плана. Мы не будем оправдываться за деятельность вашего отца в девяностые годы! Мы пойдем другим путем! Когда медиатор закончит свою работу, на спорткомплексе, который выстроил ваш отец, появится мемориальная доска в его честь, а одна из улиц нового городского микрорайона станет носить имя вашего отца, Юрия Левашова! Мы не будем оправдываться за прошлое, а просто покажем вашего отца тем, кем он в данный момент и является: одним из столпов и благодетелей города, ключевой фигурой, от которой зависит благополучная жизнь доброй половины горожан. А ваш муж, Валерий Князев, будет рассматриваться как достойный наследник Юрия Левашова!
И, наконец, в третью очередь медиатор заручится поддержкой вице-губернатора вашей области. Сейчас помощь вице-губернатора будет очень полезна на выборах мэра, одно это заткнет рот любому злопыхателю. Но вы же, я уверен, не собираетесь ограничиться постом мэра? Ваш отец — один из богатейших людей вашей области, а у вашего супруга как у политического деятеля — огромный потенциал, так что поддержка вице-губернатора будет очень полезна и для его дальнейшей политической карьеры. Через три года я вижу Валерия Ивановича или сенатором от вашей области, или депутатом Государственной Думы!»
Отец мадам Князевой, Юрий Тимофеевич Левашов, в конце восьмидесятых и в девяностые был «спортсменом», другими словами — «бригадиром»-бандюганом. В отличие от остальных белореченских «бригадиров», он выжил, но выжил не потому, что был умнее или осторожнее их, а просто так карты легли. В отсутствие конкуренции от приказавших долго жить «коллег», Левашов в первой половине нулевых очень хорошо поднялся и теперь, в две тысячи восемнадцатом году, владел крупнейшей в области строительной компанией, сетью АЗС (тоже в масштабах всей области), охранным предприятием, торговым центром, двумя гостиницами, несколькими ресторанами. В общем, выживший бандюган стал хозяином города и воротилой областного масштаба, столпом общества, благотворителем и меценатом.
И теперь Вербицкий, планируя эту операцию, испытывал, как говорили в застойные годы, чувство законной гордости. Двадцать пять лет назад он был нищим и не знал, как заработать на кусок хлеба. А сейчас он — долларовый мультимиллионер, Король Дефицита, делец, о котором в узких кругах Москвы, Санкт-Петербурга и Юга России говорят, что он может организовать все, что угодно! И этой операцией он в очередной раз докажет, что действительно может организовать все, что угодно! Любой каприз за ваши деньги! Хотите стать мэром — я сделаю вас мэром! Хотите стать сенатором — сделаю вас сенатором. Хотите облагородить отца-бандюгана — облагорожу его настолько, что его именем назовут улицу!
Не говоря уже о том, что фактически Павел Леонидович в этой операции сам ни за что отвечать не будет, но получит и от самой мадам Князевой, и от киношников, и от политтехнологов, и от медиатора очень кругленькие суммы. От мадам Князевой — «на организационные расходы», от привлеченных специалистов — за то, что привлек и рекомендовал мадам Князевой именно их, а не других киношников, политтехнологов и медиаторов. По прикидкам Павла Леонидовича, после того, как он отминусует все свои затраты, операция принесет ему больше сорока тысяч долларов чистыми!
Через десять минут к переговорам подключился и отец мадам Князевой. В этом солидном и респектабельном джентльмене с благородной сединой и благородными морщинами очень непросто было опознать качка и отморозка, который всего двадцать лет назад кошмарил весь город, но для Вербицкого это не имело ни малейшего значения. А важно для него было то, что Левашов и мадам Князева согласовали все чисто технические моменты, одобрили тактику, стратегию и смету и выдали Вербицкому крупную сумму «на организационные расходы», а он прямо при них вызвал через Skype и киношников, и политтехнологов, и медиатора, которые произвели прекрасное впечатление не только на мадам Князеву, но и на ее отца.
В общем, дело было на мази! Переговоры закончились успешно, высокие договаривающиеся стороны были довольны. Выпив пару бокалов хорошего вина за успех задуманного предприятия, Вербицкий попрощался с гостеприимным семейством и вышел из ресторана, принадлежавшего, естественно, самому Левашову. Двухметровый телохранитель Иннокентий, в течение всей встречи бдительно опекавший Вербицкого, проводил его до автомобиля, усадил, сам сел за руль и только тогда спросил: «Все нормально?». Вербицкий с удовольствием подтвердил, что все отлично, и они поехали в гостиницу.
Павел Леонидович, как и многие другие выдающиеся дельцы, при всем своем уме, опыте и силе характера был тщеславен. Единственная слабость, которую позволяют себе дельцы его уровня и его психотипа — едва ли не при каждой крупной победе вспоминать, как тяжело им было в самом начале, какие плохие, никчемные карты сдала им при рождении злая судьба. И Павел Леонидович погрузился в воспоминания...
Глава 2. На заре туманной юности, или Весь мир — театр!
Родился он хотя и Павлом Леонидовичем, но не Вербицким, а Бахаревым. Павлуша Бахарев родился в Ростове-на-Дону в октябре тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Папашка его был инженером на «Ростсельмаше», мамашка — учительницей русского языка и литературы, а к тому времени, как Павлуша пошел в школу, стала завучем старших классов.
Павлуша рос обычным пацаном, ничем от своих сверстников не отличался, учился средне, гонял на велосипеде, играл в футбол и в настольный теннис (по настольному теннису он был лучшим во дворе, а позже, в старших классах, и лучшим в школе, но разряда так и не получил — нигде поблизости не было секции настольного тенниса), искал и сдавал пустые бутылки, чтобы добыть деньги на мороженое и на другие радости жизни. Разве что ладить и с пацанами, и со взрослыми он умел лучше других, но при этом вел себя так умно и делал это так незаметно, что никто не мог назвать его ни подхалимом, ни слабаком, ни учительским любимчиком.
В седьмом классе он стал ходить в театральный кружок при Дворце пионеров, и это тоже ни у кого не вызывало ни вопросов, ни насмешек: многие из его одноклассников занимались в разных кружках и спортивных секциях, и театральный кружок выглядел не хуже других, а Павлуша, к тому же, научился не только играть роли по пьесам, но и импровизировать, и теперь развлекал избранное сообщество, уморительно смешно копируя учителей и соседей по дому.
Когда Павлуша перешел в восьмой класс, его мамашка мягко и ненавязчиво задействовала свое служебное положение, и Павлуша троек больше уже не получал, а в аттестате средней школы у него были пятерки по истории и географии (история и география Павлуше действительно очень нравились), остальные — четверки. В общем, мамашкино влияние имело свои границы, а точнее — свой потолок... Павлуша, однако, считал, что средний балл аттестата не так важен, талант гораздо важнее, а уж при его таланте он наверняка поступит в ГИТИС или даже в Щукинское училище. Даром он, что ли, четыре года играл главные роли во всех спектаклях театрального кружка?
Павлуша к покорению Москвы начал готовиться заранее. На театральных экзаменах от абитуриентов требовались басня, стихотворение и отрывок из прозы. Руководитель театрального кружка, для которого Павлуша в течение четырех лет был главной надеждой и опорой, помог Павлуше подобрать репертуар. По басне и по прозе Крылов и Чехов были очевидным выбором. В «Вороне и Лисице» есть и диалог (что очень важно для театрального экзамена), и характеры, и возможность играть интонациями. «Хамелеон» Чехова — вообще идеальный вариант и по сюжету, и по характерам, и по диалогам, и даже по величине рассказа. А вот про стихотворение Павлушин наставник, вздохнув, сказал: «Маяковский — это не совсем твое, но там абсолютно все будут читать «Хорошо!» или «Стихи о советском паспорте». Если ты не возьмешь Маяковского — будешь белой вороной, а таких никто не любит, понимаешь?»
К сожалению, Павлушина мамашка видела будущее сына совсем не так, как сам Павлуша. Мужчина должен иметь нормальную специальность, быть инженером, ученым, врачом, учителем, бухгалтером, экономистом. Ни в университет, ни в мединститут Павлуша не поступит, там и аттестат нужен получше, и знания требуются более качественные. Работа учителем совершенно не подходит ему по характеру. Так что для мамашки само собой разумелось, что Павлуша будет поступать или в политехнический институт, или в нархоз. И когда Павлуша сказал родичам, что поедет в Москву и будет поступать в ГИТИС, разразился скандал. Мамашка объявила, что не допустит, чтобы ее сын позорил их семью и ломался на сцене под свист и улюлюканье публики. Денег на поездку в Москву она ему не даст, и он когда-нибудь ее за это поблагодарит.
Эта мамашкина выходка была для Павлуши полной неожиданностью. Денег, которые были необходимы на билет туда и обратно, на питание и проживание, у него не было и быть не могло, ведь он только что закончил школу. Хуже всего было то, что мамашку поддержали и папашка, и бабка, которая тоже жила в Ростове-на-Дону, но отдельно от Павлушиной семьи, и подруга мамашки Галина Петровна, и Павлушина тетка Даша, которая жила в Батайске.
Павлуша при всем своем внешнем добродушии и дружелюбии был очень упрям. Нет денег, чтобы поехать в Москву? Хорошо, он будет поступать прямо здесь, в Ростове-на-Дону, на театральное отделение Ростовского училища искусств!
Мамашка встревожилась. Что Павлуша в Москве не поступит, она была уверена: сейчас, в восемьдесят первом году, в ГИТИС без блата не поступил бы и Смоктуновский. А вот в Ростовское училище Павлуша вполне может поступить, и что тогда будет? Мамашка посоветовалась с мужем и с Галиной Петровной, и они решили, что будет умнее дать Павлуше деньги, чтобы он поехал в Москву и там провалился. Но Павлуша об этом новом заговоре ничего не знал, и когда коварная мамашка объявила, что передумала и что не станет наступать на горло голубой мечте сына, он пришел в неописуемый восторг.
Мамашка, чтобы подчеркнуть, что она якобы была неправа и теперь заглаживает свою вину, даже стала обсуждать с Павлушей его репертуар, и когда узнала, что его наставник сказал о Маяковском, посоветовала сыну как запасной вариант подготовить отрывок из Пушкина «У лукоморья дуб зеленый». Классика, мол, это великая сила, а Пушкин — это наше все! Павлуша послушался этого совета и так и сделал.
Мамашка выдержала свою роль до конца и собрала Павлушу в дорогу так заботливо, что у него не было никаких сомнений: теперь она за него «болеет» и хочет, чтобы он вернулся домой с победой. Она даже дала Павлуше на московскую поездку намного больше денег, чем он ожидал, целых двести рублей!
Выслушав мамашкины инструкции, где и как хранить деньги, чтобы их не украли, и как не дать себя облапошить многочисленным московским жуликам, Павлуша отправился покорять столицу.
Но он был так взбудоражен своей победой над мамашкой, что решил поступать даже не в ГИТИС, как сначала думал, а в престижнейшее Щукинское училище. В общем, как в новейшем убойном фильме «Москва слезам не верит» говорила Ирина Муравьева: «Полюбить — так королеву, проиграть — так миллион!». Или, если уж чисто по-ростовски: «Любить — так королеву, а грабить — миллион!»
Вопреки мамашкиным опасениям, Павлушу по дороге в Москву никто не ограбил и не обокрал, да и в самой Москве московские жулики, как видно, не сочли его достойным своего внимания. Так что Павлуша благополучно добрался до Щукинского училища, подал документы и вселился в общежитие.
В общежитии, где разместили абитуриентов, Павлуша освоился очень быстро, через пару дней он уже знал всех на своем этаже, и его все знали. Павлуша травил байки, организовывал походы за вином, очаровывал девушек (тех, что попроще) и вообще изображал «будущую звезду». И, конечно, он наладил отличные отношения с комендантшей общежития. Перед комендантшей Павлуша, ясное дело, изображал уже не «будущую звезду», а наоборот — парня простого, аккуратного, работящего, хозяйственного, дисциплинированного, уважительного, всегда готового помочь.
В его крохотной комнатушке жило шесть человек, спали на раскладушках, репетировали и днем, и ночью. Шум-гам-тарарам! Вся мужская часть этажа, в том числе и Павлуша, была влюблена в рижскую красавицу Ингу, рослую блондинку с идеальной фигурой, ослепительными голубыми глазами и совершенно сногсшибательным теплым грудным голосом. Все были уверены, что уж Инга-то точно поступит. Павлуша понимал, что с такой красавицей ему ничего не светит, но его утешало, что Инга со всеми парнями с их этажа держится ровно, в том числе и с тремя красавчиками, которых он возненавидел.
Сначала Павлуша питался, как и все, в студенческой столовой. Аппетит у него был прекрасный, а папашке с мамашкой на благодатном Юге России и в голову не приходило экономить на еде, так что теперь для Павлуши наступили тяжелые времена. Поедая рассольник и пюре с «котлетой», в которой хлеба было раз в десять больше, чем мяса, Павлуша с тоской вспоминал мамашкины борщи и отбивные и папашкины шашлыки. Он постоянно был голодным, и, что было еще хуже и страшнее, чувствовал, что он голодным и выглядит. Комендантша, дай ей бог здоровья, быстро сообразила, что к чему, и порекомендовала Павлуше одну из лучших (и самых дорогих, но благодаря мамашкиной щедрости это было не так важно) московских пельменных. Пельменная эта была под управлением городского треста столовых и ресторанов, кормили там вкусно и сытно, порции были большими, столы — чистыми, пельмени делали из хорошего мяса, а сметана была не хуже домашней. Павлуша ни в чем себе не отказывал, так что обед в этой пельменной обходился ему в полтора рубля, ужин — в один рубль и тридцать пять копеек, а завтракал он в общежитии бутербродами с колбасой и чаем. В общем, теперь Павлуша был сыт, доволен жизнью и чувствовал, что готов совершить целый ряд подвигов.
В те времена конкурс в Щукинское училище колебался в пределах от ста до двухсот человек на место. Как я уже говорил, от абитуриента требовались басня, стихотворение и отрывок из прозы. Члены приемной комиссии буквально зверели — ведь все эти недоумки предлагали им один и тот же набор: басню Крылова, стихотворение Маяковского и рассказ Чехова. Выслушав одни и те же две-три басни от трех тысяч человек, профессора теряли чувство реальности, со всеми вытекающими из этого последствиями...
Но Павлуша обо всем этом не задумывался. В общежитии, где разместили абитуриентов, Крылов-Маяковский-Чехов считались даже не нормой, а обязательным набором, а сам Павлуша со своими «Вороной и Лисицей», «Хорошо!» и «Хамелеоном» успешно дошел до второго тура и уже видел себя на сцене Вахтанговского театра рядом с Михаилом Ульяновым, Юрием Яковлевым и другими гигантами и представлял, как дает интервью для журналов «Театр» и «Советский экран».
Увы! Именно из-за этого «обязательного набора» второй тур и стал для Павлуши последним. В этот судьбоносный для Павлуши день расклад по второму туру был такой: председателем был сам Владимир Этуш, кроме него присутствовали две женщины из преподавательского состава (педагог по сценической речи и педагог по актерскому мастерству младших курсов), а в качестве приглашенного актера — Вячеслав Шалевич. Павлуша зашел в комнату семнадцатым по счету. Он сразу узнал Этуша и Шалевича, две незнакомые женщины показались ему неопасными, а Этуш и Шалевич, судя по всему, были в прекрасном расположении духа. Шалевич, вахтанговский щеголь, ироничный, легкий, вхожий в любые компании, как раз закончил рассказывать Этушу анекдот: «А те ему и отвечают: мы психи, но мы не дураки! Ха-ха-ха!». Этуш смеялся еще громче Шалевича, но, увидев вошедшего Павлушу, сразу принял вид грозный и монументальный.
Педагог по сценической речи, женщина уже немолодая (ей пошел седьмой десяток) и с нервами, истрепанными десятилетиями театральных и училищных интриг, слушая от Павлуши пятнадцатое за день «Хорошо!» и видя, что этот абитуриент способен на гораздо большее, не выдержала, многозначительно посмотрела на Этуша и спросила Павлушу: «Молодой человек! Вы же знаете, что кроме Маяковского были и другие поэты? Например, вашему типажу очень хорошо подошел бы Твардовский. Вы наверняка учили в школе отрывки из «Василия Теркина». Вот и прочитали бы нам один из них!»
Павлуша бодро ответил: «Конечно! Я прочитаю отрывок «На привале» из поэмы «Василий Теркин» Александра Трифоновича Твардовского!»
Шалевич и обе женщины одобрительно заулыбались (ведь парень действительно способный. И что им всем дался этот Маяковский?), и даже грозный и монументальный Этуш благосклонно кивнул Павлуше.
Вдохновленный Павлуша начал читать:
У лукоморья дуб зеленый;
Златая цепь на дубе том:
И днем и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом.
Как потом признавался сам себе Павлуша: затмение нашло!
Обе дамы встали и, ни слова не говоря, вышли из комнаты. Шалевич ржал, как конь Буденного, а этому сукину сыну Этушу просто ржать было недостаточно. Он останавливался, чтобы вытереть слезы, снова кричал Шалевичу: «Слава, вот это я понимаю!», снова ржал, снова в восторге колотил ладонью по столу, снова кричал: «Ой, не могу!» и снова ржал...
Как позже выяснилось, из всего Павлушиного этажа второй тур успешно прошел только ленинградец Эдик Николаев, индивид совершенно бесцветный и заурядный. Павлуша один раз слышал, как Эдик декламирует «Лебедя, Рака и Щуку» — любой первоклассник прочитал бы лучше.
Недоумение Павлуши рассеяла комендантша, раздраженная тем, что были отсеяны оба ее любимчика, и Павлуша, и красавица Инга: «А ты не смотри, что он в общежитии живет! Его родичи специально так устроили. А вообще его отец — зав. отделом в Ленинградском обкоме партии, а тетка, сестра отца, — тоже фигура, в Министерстве культуры работает! У них все схвачено, блат на самом верху! Вот из-за таких блатных, как Эдик, способному парню вроде тебя и не пробиться! А уж про Ингу я и не говорю. Позор! Такая душевная девка, и ведь все при ней: хоть лицо, хоть фигура, хоть голос! Кому еще в Щукинском и учиться, если не ей? У нее же даже и акцента нет, даром что латышка, а по-русски чище нас с тобой говорит!»
Это был первый и последний случай, когда комендантша обсуждала с кем-то такие вопросы. Павлуша хорошо это понимал и высоко ценил такое доверие. Он, конечно, приложил немало усилий, чтобы заслужить хорошее отношение комендантши. А вот Инга, похоже, и не догадывалась, что сумела растрогать местную железную леди. Просто комендантша услышала, как Инга с душой спела две любимые комендантшины песни, «Русское поле» и «Я не могу иначе», и была навсегда покорена.
После покупки билета на поезд у Павлуши еще оставалось больше тридцати рублей, и он истратил эти деньги умно, красиво и эффектно. Павлуша вместе с двумя десятками других парней с их этажа провожал на вокзале Ингу и оказался единственным, кто купил для нее букет, за что и был вознагражден божественной улыбкой. Для товарищей по комнате и еще нескольких соседей и соседок он устроил небольшую отходную пирушку. И купил в подарок комендантше коробку хороших шоколадных конфет.
Поблагодарив Павлушу за подарок и прощаясь с ним, комендантша сказала: «Ты молодец, что не унываешь. Все, что ни делается, — все к лучшему! Ну поступил бы ты, закончил бы, и что дальше? Московские и ленинградские театры — для блатных, а тебя распределили бы куда-нибудь, куда Макар телят не гонял, в какой-нибудь театр Ханты-мансийского национального округа, а может, куда еще похуже. Да и вообще такому толковому и расторопному парню, как ты, самое место в снабжении или в торговле, при дефицитах и связях. Вот там ты действительно сможешь стать хозяином жизни. Ну, удачи тебе!»
Павлуша без сожаления покидал негостеприимный город, про который народная мудрость говорила: «Москва слезам не верит!», «Москва бьет с носка» и даже «Москва любого нагнет!». Когда-нибудь он вернется сюда, но уже не робким чужаком и не просителем, а хозяином жизни, в этом Павлуша был абсолютно уверен. Но удалось ему это только через двадцать два года.
Мамашка, хотя и старалась этого не показывать, была счастлива: не только ее коварный план удался, но и Павлуша, похоже, полностью излечился от своих фантазий о театральной и киношной карьере. За богатым донским столом, собранным мамашкой по случаю счастливого возвращения блудного сына, Павлуша сказал родителям и Галине Петровне, что дошел до второго тура, сам Шалевич его похвалил, но дальше там уже все только по блату! Приводил он в пример и красавицу Ингу — ну все при ней, а вот тоже второй тур не прошла! Помянул он и Эдика Николаева, а закончив рассказ, сделал вывод: «Ну и ладно! Еще неизвестно, кто из нас добьется большего успеха в жизни, Эдик Николаев или я. Пускай он со своим театральным блатом остается, а я пойду туда, где сам, своим трудом и своим умом всего достигну!». И Павлуша объяснил, что в следующем году он в нархоз, скорее всего, не сможет поступить, знания не те, да и аттестат слабоватый. Но он пойдет в армию, после окончания срочной службы получит льготное армейское направление на подготовительное отделение, через полгода его закончит, еще через четыре года закончит нархоз, а там пойдет в снабжение или в торговлю. Мамашка была в восторге, да и папашка с Галиной Петровной очень его хвалили: хороший план, а главное — конкретный и жизненный!
Здесь дело было, конечно, не только в том, что Павлуше на прощанье сказала комендантша. За эти несколько недель в Москве он будто повзрослел на несколько лет, по своим трудам в общежитии и по неудавшимся экзаменам понял, что самое главное — это информация, связи и доступ к дефицитам. И тот, кто владеет информацией, связями и доступом к дефицитам, тот и есть настоящий хозяин жизни!
Так или иначе, но год ему надо было где-нибудь проработать. Павлуше никогда и в голову не пришло бы калечиться где-нибудь на стройке или на заводе, а устроиться в снабжение или в торговлю молодому парню, который только что закончил школу и которого, скорее всего, через год заберут в армию, было почти невозможно. Галина Петровна дружила с Павлушиной мамашкой с первого класса, Павлушу знала с самого его рождения, и теперь, когда он выбросил из головы все эти дурацкие театральные фантазии, она приняла в его дальнейшей судьбе активное участие. Сама Галина Петровна была начальником планового отдела крупного строительного управления и лично оказать Павлуше протекцию не могла, но у нее была двоюродная сестра Мария Ивановна, начальник отделения связи. Работников на почте постоянно не хватало, и Мария Ивановна с удовольствием взяла Павлушу на работу учеником оператора. Но об этом я расскажу в следующей главе.
Глава 3. Связи решают все!
Итак, Павлуша вместо Щукинского училища оказался на почте. Вместо веселой студенческой жизни, Вахтанговского театра, сцены, афиш, аплодисментов — синий халат, скандалы клиентов и постоянная вонь от ведерка с расплавленным сургучом. Но Павлуша не унывал. Умный человек везде извлечет для себя пользу, даже на почте! И Павлуша изучал публику, слушал пояснения Марии Ивановны и делал выводы.
Работу он освоил очень быстро: принимал и выдавал посылки и бандероли, оформлял переводы, продавал конверты, марки и открытки. Переговорного пункта не было, да и вообще отделение было небольшое, на три операторских окна. Кроме Марии Ивановны и Павлуши в отделении работало всего три человека: старший оператор Петровна, которой было уже за пятьдесят, и два оператора, Алла и Галя, обеим было лет по двадцать пять. Галя, крупная, рыхлая, близорукая, училась на заочном отделении Института связи и всем своим видом показывала, что она не кто-нибудь, а будущий начальник отделения. Алла, долговязая крашеная блондинка, в первые дни несколько раз делала Павлуше «глазки», но Павлуша никак не реагировал: она была не в его вкусе, да и Мария Ивановна его предупредила, что у Аллы имеется четырехлетний сын-байстрюк.
Недалеко от операторских окон стоял стенд, на котором были выписаны отдельные, чаще всего нарушаемые клиентами правила. Некоторые дотошные клиенты не ленились прочитать все, что там было написано.
Иногда Павлуше приходилось объяснять клиентам, в чем они нарушили правила, но делал он это, в отличие от своих коллег, спокойно, без нервов. Если клиент спрашивал, почему такого-то и такого-то правила, которое он нарушил и на которое ссылается Павлуша, нет на стенде, Павлуша вежливо объяснял, что в книге «Почтовые Правила» триста страниц, так что все их поместить на стенд нет никакой возможности, а он для того здесь и находится, чтобы клиенту все разъяснить. И после этого Павлуша демонстрировал клиенту книгу в синем переплете, знаменитые «Почтовые Правила», утвержденные Министерством связи СССР, которые он, когда не было клиентов, от нечего делать листал, пока не выучил почти наизусть.
Вообще с Павлушей клиенты скандалили намного меньше, чем с Аллой или Галей, не говоря уже о Петровне. Его добродушное, приветливое лицо не провоцировало их на склоку, да к тому же он умел быстро погасить конфликт в самом начале: пошутить, отвлечь внимание, рассказать какую-нибудь байку. И даже когда Мария Ивановна распределяла между работниками лотерейные билеты для продажи клиентам, у Павлуши эти билеты раскупали намного быстрее, чем у других операторов: он умел с такими честными глазами сказать, что вот мелочи на сдачу немного не хватает, так может он один билетик даст, что большинство клиентов соглашалось.
Павлуша уже через несколько недель понял: с отделением ему не повезло. В крупном отделении даже у простого оператора были возможности заиметь хорошие связи, познакомиться с нужными людьми. Да и подписками на дефицитные издания там можно было попользоваться. А в маленьком отделении Марии Ивановны серьезные люди не появлялись, к дефицитным подпискам и к установке телефонов доступа не было.
Хуже всего было то, что в отделении не было переговорного пункта. Ведь кто приходит на переговоры в отделение связи Ростова-на-Дону? Иногородние снабженцы, иногородние директора, иногородние главные инженеры, сотрудники Госснаба, руководство райпищеторгов, оптовых баз. И так далее, и так далее. Серьезные люди, которые могут дать человеку серьезные связи по всей Ростовской области.
В общем, Павлуша уже жалел, что так бездумно пошел на работу к Марии Ивановне. Было бы намного умнее просто пойти в любое крупное отделение, и его там с удовольствием и без всякого «блата» взяли бы тем же учеником оператора. А так — ни связей, ни дефицитов, ни денег. Сиди на своих пятидесяти с чем-то рублях в месяц и нюхай вонь от сургуча. А как сдашь экзамен — будет не пятьдесят с чем-то, а девяносто или сто рублей — невелика разница...
Но Павлуша, несмотря ни на что, по-прежнему добросовестно работал, улыбался клиентам, все делал быстро и качественно и с удовольствием наблюдал за чудиками. А чудиков среди клиентов было более чем достаточно.
Были профессиональные жалобщицы, пенсионерки шестидесяти-семидесяти лет, уже давно не работающие, но еще очень крепкие и активные, для которых претензии в магазинах и на почте были настоящим хобби. Были солдатские мамашки, для которых каждая задержка письма от сына была трагедией, эти не скандалили и даже не жаловались, а тихо и горестно плакали, так что даже Петровна им сочувствовала. Были приезжие из деревни, которых оглушил город-миллионник, такие по десять раз все переспрашивали и простой бланк заполняли минут двадцать, доводя очередь до озверения.
Было несколько клиенток, которые постоянно получали письма «до востребования» — очевидно, от любовников. Все они почему-то старались, чтобы их обслуживала Алла (видимо, чувствовали в ней сестру по духу). Если очереди не было, они сразу подходили к Алле. А если была очередь, они явно высчитывали, когда в эту очередь встать, чтобы попасть к Алле: делали вид, что читают стенд с «Правилами», и в нужный момент становились в очередь. Проблема была в том, что близорукая и неповоротливая Галя и хотя и языкастая, но с больной спиной Петровна работали намного медленнее, чем Павлуша и Алла, и часто из-за них расчеты клиенток не оправдывались. Они заранее это видели и начинали шипеть: «Да что это очередь так тянется? Работайте быстрее! Люди же торопятся!». Если с Аллой и Павлушей работала Галя, то она молчала и делала вид, что ее это не касается. Но вот когда с Аллой и Павлушей работала языкастая Петровна, она на это шипенье неизменно отвечала: «А вы не учите меня, как мне работать!», после чего неизменно начиналась склока.
Были мужья, которые сами из-за работы не смогли поехать на Юга, а отправили туда жен. Эти, наоборот, старались попасть к Павлуше. Мужья эти на почту почему-то всегда приходили в состоянии легкого или среднего подпития и почему-то всегда в сопровождении двоих приятелей, которые тоже были в состоянии легкого или среднего подпития, ничего не говорили, но стояли за спиной счастливого мужа — видимо, для моральной поддержки. Счастливый муж многословно объяснял Павлуше, как важно, чтобы этот перевод и это письмо попали к жене как можно скорее («Братан, ну ты же сам все понимаешь!»), и добродушный Павлуша заверял его, что сам за всем проследит, всю отправку из отделения в узел связи лично проконтролирует, письмо он отправит «Авиа-почтой», это будет еще быстрее, а на бланке перевода есть специальное место, где тоже можно написать несколько фраз (и все без исключения мужья после Павлушиного объяснения писали там жене, как они ее любят, скучают, ждут и целуют). И так далее, и так далее. Закончив оформление, счастливый муж прочувствованно говорил Павлуше что-нибудь вроде: «Спасибо, братан! За все спасибо! Теперь я спокоен!», поворачивался к приятелям и демонстрировал им зажатую в кулаке высоко поднятой руки полученную от Павлуши квитанцию, а приятели приветствовали его так восторженно, как будто он не перевод и письмо отправил, а только что на их глазах совершил целый ряд подвигов.
Одна «умная» клиентка отправила в посылке несколько килограммов клубничного варенья, упакованного в целлофановый пакет. Пакет лопнул, и на станции «Ростов-Товарная» грузчики увидели, как из посылки сочится жидкость темно-красного цвета, решили, что внутри посылки «расчлененка», насмерть перепугались и вызвали транспортную милицию. Когда те разобрались, в чем дело, посылку отправили назад в почтовое отделение, где дура сдавала посылку, и там Петровна торжественно вернула ей ее имущество с соответствующими комментариями.
Совершенно особой категорией были клиентки, отправлявшие посылки зэкам. Они всегда приходили на почту парами: мамашка зэка и баба помоложе (жена зэка или его сожительница). Они обе хотели использовать ровно тот вес посылки, который дозволено получать в колонии, и ни на двадцать граммов меньше, и уже одно это требовало довольно много времени. Но самое главное: когда они начинали взвешивать посылку на почте, то почему-то всегда оказывалось, что дома они договорились не до конца, и у каждой из них есть свое, особое мнение о том, что для зэка важнее, а что менее важно. Они занимали почтовые весы пять, семь, а то и десять минут, тормозили работу всей очереди, но даже тогда, когда они уже обо всем договорились и даже добились идеального, грамм-в-грамм веса посылки, это было еще не все. Проблемой было то, что в посылку должен был быть вложен и список содержимого, и в этом списке никакие исправления не допускались. Поэтому старый, заготовленный дома список не годился, и они снова вытаскивали из ящика все содержимое посылки, и старшая вкладывала назад в ящик по одному предмету и громко говорила, что это такое, а младшая под ее диктовку записывала. В общем, спокойно принять такую посылку из всех операторов был способен только Павлуша, а с Аллой, Галей или Петровной это всегда заканчивалось грандиозным скандалом.
Один азербайджанец приходил на почту пару раз в месяц и каждый раз отправлял в Баку две посылки. В каждой посылке было около десяти килограммов сливочного масла, масло было разделено на бруски примерно по полкило каждый, и каждый брусок был аккуратно завернут в пергамент. Позже Павлуша, работая в хозвзводе стройбата, узнал, что на складах развесное сливочное масло находится в стандартных ящиках именно по двадцать килограммов каждый. Азербайджанец был не местный, командированный, прописан в Баку. Павлуша действительно не понимал, какой смысл платить такие деньги за пересылку обычного сливочного масла, ведь азербайджанец каждый раз отправлял обе посылки «Авиа-почтой». У них в Баку что, масла нет? В это Павлуша никак не мог поверить, ведь это столица республики, вторая категория снабжения, лучше, чем у них — только в Москве и в Ленинграде. Здесь явно скрывалась какая-то тайна, но Павлуше так и не удалось ее раскрыть.
Но зато он благодаря своей наблюдательности раскрыл другую тайну, и это принесло ему ощутимые прибыли. Павлуша обратил внимание на типичного алкаша, который получал посылки необыкновенно часто, два-три раза в неделю. Было заметно, что алкаш старается, чтобы его обслуживала Галя, но если Гали не было, то он не откладывал получение посылки на завтра, а спокойно шел к любому из трех других операторов, так что Галя явно не была с ним в сговоре. Павлуша установил, что все посылки алкаш получает из Риги, и это вызвало еще бОльшие подозрения: ну никак не похож был этот синяк на человека, у которого в благополучной, сытой и почти западноевропейской Риге имеется заботливая и обеспеченная родня! И потом: десять посылок в месяц — это же с ума сойти как много для обычного, среднего человека! Павлуша не мог припомнить ни одного другого клиента их отделения, который получал бы больше трех посылок в месяц.
Павлуша, конечно, был абсолютно прав. В то время ростовские фарцовщики часто мотались в Одессу и в Прибалтику. Достать там хороший товар (фирменные джинсы, пакеты, косметику и многое другое) было легко, но доставка в Ростов-на-Дону была связана с большим риском: транспортная милиция была бдительна по всей дистанции, а на вокзалах и автовокзалах Вильнюса, Риги, Таллина и Одессы плюнуть было некуда, чтобы не попасть в патруль. В общем, мартиролог ростовских фарцовщиков, павших в борьбе за свободу предпринимательства, пополнялся регулярно.
Но на любую строгость есть своя хитрость, и один из ростовских фарцовщиков, некто Дэннис (в миру Лева Дахин), нашел гораздо более безопасный способ доставки. Игорь, младший брат Левы, остался в Риге на неопределенное время, получал товар от Левиных источников и отправлял каждую неделю две-три посылки с джинсами, пакетами, косметикой и прочим добром на адрес знакомого ростовского алкаша. Алкаш получал посылку, передавал ее Леве и получал за это пять рублей. В этой схеме, безусловно, было одно слабое место, и именно на него и обратил внимание Павлуша. Если в Риге Игорь для отправки десяти посылок использовал за месяц пять-шесть разных почтовых отделений, то Леве пока не удалось подготовить даже хотя бы еще одного получателя, и все десять посылок шли на одного алкаша и на одно и то же почтовое отделение.
Таких деталей Павлуша, конечно, не знал, но хорошо понимал, что в посылках содержится нечто ценное, за что настоящий получатель посылок платит алкашу «долю малую» и, скорее всего, согласится платить «долю малую» и Павлуше. Павлуша не собирался шантажировать настоящего получателя посылок, это было бы глупо. Он просто покажет ему, что надежнее и спокойнее иметь дело с Павлушей, который все знает, чем с Галей, которая ни о чем не подозревает и именно по незнанию может все испортить и разрушить.
Павлуша все хорошенько обдумал и теперь только ждал подходящего момента. Момент наступил через два дня, незадолго до обеденного перерыва. Петровна в этот день забрала свой отгул, Мария Ивановна велела себя не беспокоить и заперлась в своем кабинете (она составляла какой-то отчет). Как раз когда алкаш вошел, Алла и Галя сказали Павлуше, что сегодня уйдут на обед немного раньше (Павлуша лаконично ответил: «Хорошо») и быстро прошли на выход.
Алкаш подошел к Павлушиному окну и подал уведомление о посылке. Павлуша зашел в подсобное помещение, нашел посылку, ножницами надрезал на ней перевязь и немного покарябал ножом крышку посылки сбоку. В общем, теперь посылка выглядела так, будто ее пытались вскрыть. После этого он вынес посылку к окну, но не выдал ее алкашу, который уже приготовил паспорт, а сказал: «Извините, но эту посылку явно пытались вскрыть, и теперь я не могу просто выдать ее вам под расписку. Нужно пройти в кабинет начальника отделения и при ней вскрыть посылку и составить акт». И Павлуша продемонстрировал алкашу надрезанную перевязь и несколько царапин.
Алкаш растерялся — на такой неожиданный поворот событий у него явно не было четких инструкций. Сморщив лоб и почесав в затылке, он придвинулся поближе к Павлуше, обдал его крепким перегаром и тихо сказал: «Слышь, парень, давай с актом не будем торопиться. Посылка не моя, я щас кликну хозяина, и пусть он сам с тобой договаривается».
Павлуша молча кивнул, и через пару минут к его окну подошел невысокий чернявый парень, приятной внешности и улыбчивый: «Тебя ведь Пашей зовут, да? А я Лева. Паша, я же понимаю, что такие крохотные повреждения посылки никакой роли не играют. Была бы крышка или стенка поломана — другое дело, а так зачем тебе самому себе создавать лишнюю бумажную работу? Если ты хочешь знать, что в посылке, так я тебе и без акта сам скажу. Там несколько пар хороших фирменных джинсов и разная мелочовка. Не оружие, не наркота, не запрещенная литература и даже не порнография, а просто джинсы, понимаешь? Ты нас вычислил — молодец, уважаю! Мы выбрали эту корову, потому что она тупая и никогда ничего не поняла бы. А ты все понял, ты умный, а два умных человека всегда могут договориться».
Лева был абсолютно прав: они с Павлушей договорились легко и быстро. Работа на почте была «циклическая», наплывы клиентов и полное безлюдье постоянно повторялись в одни и те же дни и часы, так что теперь Лева точно знал от Павлуши, когда можно прийти так, чтобы подойти к Павлуше при полном отсутствии очереди. Алкаш теперь просто отдавал Леве свой паспорт и уведомление о посылке, за что и получал свои пять рублей, а за посылкой по очереди приходили сам Лева, его подружка Лида и его компаньон Коля, а Павлуша все оформлял по паспорту алкаша и получал за каждую выданную посылку десять рублей. Кроме того, Лева продавал Павлуше свои товары со скидкой. Джинсы, по уличной цене двести рублей, обошлись Павлуше всего в сто пятьдесят рублей, на более мелкие товары Лева тоже предоставлял ему скидку двадцать пять процентов, и Павлуша купил для мамашки по льготной цене несколько пар немецких колготок — пускай мамашка знает, что у него уже появились знакомые нужные люди.
Павлуша в январе сдал экзамен и стал оператором с зарплатой сто рублей в месяц, и вместе с доходом от Левиных посылок у него теперь получались довольно неплохие деньги. С Левой Павлуша успешно сотрудничал до самого ноября восемьдесят второго года, когда его призвали в армию.
(Я забегу немного вперед. В начале девяносто третьего года, когда люди были вынуждены не жить, а выживать, Павлуша в отчаянных поисках куска хлеба (а ему надо было кормить не только себя, но и свою маленькую дочку) вспомнил и о Леве. Павлуша столько раз видел на посылках адрес алкаша, что он врезался ему в память на всю жизнь: улица Широкая, дом 12, квартира 16. Когда Павлуша туда пришел, самого алкаша дома не было (Павлуша подивился, что тот до сих пор еще не загнулся от цирроза печени), но мать алкаша, добродушная чистенькая старушка, была в курсе. Семья Левы жила в соседнем подъезде. В девяностом году все они уехали в Америку: родители, Лева с женой Лидой и ребенком, и Игорь с женой Светой. Тогда ведь многие евреи уезжали в Америку. А Коля жил в доме напротив, через дорогу. В девяностом году он женился на еврейке, и в девяносто первом году они с женой Соней уехали в Израиль. Ничего плохого о Леве, Игоре и Коле она сказать не может: хорошие парни, почти непьющие, вежливые, всегда здоровались. И умные: поняли, что будет, и заранее уехали.)
Летом восемьдесят второго года Павлуша подал документы на финансово-экономический факультет Ростовского института народного хозяйства. Экзамены он сдал неплохо, даже лучше, чем ожидал: по письменной математике, устной математике и сочинению — четверки, по истории — пятерка. Но конкурс в этом году был высокий, и до пресловутого «проходного балла» ему не хватило одного балла, а блата у него не было. И пошел наш Павлуша «отдавать долг Родине». Надо сказать, что предармейская Павлушина суета совпала со смертью Брежнева (тот, как вы помните, умер в День Милиции). Павлуше, конечно, было теперь не до Брежнева: военкомат, медкомиссия, расчет и увольнение с почты, одежда, обувь и прочие пожитки, с которыми он явится в областной военкомат. И так далее, и так далее. Так что Павлуша следил за новостями только краем глаза и краем уха.
Конечно, если бы Павлуша был философом, то он стал бы рассуждать о том, что вот, мол, со смертью Брежнева закончилась целая эпоха в жизни страны (шутка ли, восемнадцать лет у власти!), и у него, у Павлуши, тоже закончилась целая эпоха, эпоха доармейской, гражданской жизни. Да к тому же по иронии судьбы Павлуша родился именно в том месяце, когда Брежнев пришел к власти, в октябре шестьдесят четвертого года. Философ наверняка усмотрел бы в этом символ.
Но Павлуша был не философом, а практиком, а потому его не интересовали ни символы, ни смена эпох, а беспокоил его только один вопрос: не начнет ли новый генсек закручивать гайки в армии? Но новый генсек Андропов, как вы помните, начал закручивание гаек не с армии, а с «гражданки», а об армейской службе Павлуши я подробно расскажу в следующих главах.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
