Обложка Невыдуманные рассказы

Невыдуманные рассказы

Алексей Евтушенко

0% прочитано
Стандартный
Алексей Евтушенко

Невыдуманные рассказы

Прабабушка Евдокия

Мне четырнадцать лет. Поздний вечер. Я лежу на раскладном кресле в доме моего деда Петра Степановича и стараюсь уснуть. Дом находится в Алмалыке – промышленном, жутко загазованном городе неподалёку от Ташкента. Считается, что летом мне здесь лучше, чем в самой южной точке Советского Союза – Кушке, где живёт наша семья, и жара в июле-августе доходит до пятидесяти в тени. А внутри танка все шестьдесят. Мой папа командует в Кушке танковым полком и рассказывает, что летом танкисты надевают зимние комбинезоны, чтобы не обжечься о броню и хоть как-то защитить себя от такой температуры. Мама заведует в Кушке детским садом. Я учусь в школе.

Но теперь каникулы, и я лежу на раскладном кресле и жду, когда проедет последняя электричка, и пробьют большие напольные часы. Грохот электрички (железная дорога проходит сразу за воротами, на другой стороне улицы) и громкий бой часов вырвут меня из погружения в сон, - это я точно знаю. Поэтому жду, когда случится и то, и другое, чтобы уснуть без помех.

В соседней комнате на диване лежит моя прабабушка Евдокия. Евдокия Павловна. Ей почти девяносто лет, она мама дедушки Пети.

- Петя, Петя, - зовёт она негромко сына. Негромко, потому что боится разбудить меня. – Петя…

Но дверей нет, я не сплю и всё слышу.

Дедушка Петя входит в коридор из кухни, садится на диван. Он немного выпил. Я знаю это, потому что перед тем, как уйти спать, видел, как он пил на кухне вино.

- Что тебе, мама?

- Петенька, сынок, скажи мне, Бог есть?

- Нет, мама, - вздыхает дедушка. – Нет бога. Есть одна планета, другая, третья… Есть солнце, луна и звёзды. А бога нет. Учёные и космонавты доказали.

- Как же так…

- Вот так, мама, - дед снова вздыхает. – Нет бога. Спи.

Он встаёт и возвращается на кухню. Наверное, допивать вино.

Я не сплю и слышу, как прабабушка Евдокия тихо всхлипывает. Тихо, чтобы не разбудить меня, своего правнука. И чтобы не услышал и не расстроился её сын – мой дед.

Грохочет за окном последняя электричка. Громко, двенадцать раз, бьют часы. Можно засыпать. Спи и ты, прабабушка Евдокия. Спи, не плачь. Скоро, через два года, ты уйдёшь из этого мира и получишь точный ответ на свой вопрос. Уверен, он тебя утешит.

24.05.2019, г. Москва

Утопленник

Запрет от мамы прямой и чёткий:

- Алёша, я тебя прошу, ни в коем случае не переплывай речку! Ни в коем случае!

- Хорошо, мама, не буду.

- Обещаешь?

- Обещаю, правда, не буду. Зачем мне это надо?

Надо. Да ещё как! На левом берегу мужики вытащили из воды утопленника. С правого берега я вижу мёртвое тело и живых, что толпятся вокруг. Но видно плохо, потому что далеко. Между нами быстрая река Случь, которую мама категорически запретила переплывать. К тому же я никогда в жизни не переплывал рек, и на левой руке у меня травма – сильнейший ушиб безымянного и указательного пальцев (не успел убрать руку, и помешал захлопнуться автомобильной дверце). Пальцы крепко привязаны друг к другу бинтом, чтобы лишить их подвижности и не травмировать случайно ещё больше.

Как с такой рукой преодолевать течение?

Мне одиннадцать, а ширина реки здесь, в пригороде Новоград-Волынска, метров пятьдесят, а то и все семьдесят. Про глубину вовсе говорить нечего – хватит утонуть. Вон оно, доказательство, на другом берегу.

А пацанам рассказать? Они не пошли со мной на речку, дураки, а тут такое!

Это был решающий аргумент. В конце концов, маме знать не обязательно.

Я иду выше по берегу, лезу в воду и плыву. Гребу только правой, левую держу над водой, чтобы не намочить бинты. Течение сносит меня. Там, ниже, пороги, я уже вижу буруны и гребу сильнее.

Успею или нет?

Расчёт правильный, сил хватает, и скоро мои ноги нащупывают дно.

Ничего особенного в утопленнике нет. Он лежит на траве лицом вверх. Дядька. В плавках. Белое рыхлое тело. Закрытые глаза. Синие губы, по которым ползает толстая муха.

Я постоял, посмотрел, затем поднялся выше по берегу, вошёл в воду и поплыл назад. Теперь было проще – я уже знал, что могу переплыть Случь даже с одной рукой. В моей голове рождался потрясающий рассказ, который я вскоре поведаю своим друзьям – Серёжке Чехову и Витьке Ковернеге.

Пусть завидуют!

27.05.2019, г.Москва

Афиша

Танковый полк стоит на берегу украинской речки Жерев, в трёх километрах от ближайшего села, в котором есть школа-восьмилетка. Село называется Лугины. В школу нас возят на старом полковом автобусе. Каждое утро, кроме воскресенья, мы собираемся возле КПП полка и ждём, когда автобус выедет из ворот. Мы – это пацаны и девчонки, дети офицеров полка. Мы разного возраста, ходим в разные классы, но живём в одном гарнизоне и принадлежим к одному клану – детей военных. Наши отцы защищают советскую Родину, а мы пока ещё учимся в школе.

И больше всего на свете любим кино!

Его показывают в солдатском клубе на территории части два раза в неделю – по субботам и воскресеньям. Но иногда – иногда! – привозят и по средам.

Никто не знает, будет ли кино в очередную среду, но все надеются. Этой надеждой мы живём с понедельника.

Рядом с КПП вкопан в землю фанерный щит, на который по субботам и воскресеньям неизменно вешают самодельные афиши с названием фильма. Информация крайне скупа по сегодняшним меркам – только число, название и время начала сеансов (обычно их два – в шесть и восемь вечера).

В среду утром афиши на щите ещё нет, но мы точно знаем, когда она появится – где-то после обеда. Поэтому, когда автобус везёт нас из школы, мы прилипаем к окнам.

После выезда из села мощёная камнем дорога ведёт прямо и прямо вдоль колхозного поля слева и широкого луга справа. Луг неспешно понижается. Его пересекает ручей и полоса деревьев.

За деревьями виднеется КПП и совсем крохотный отсюда, с дороги, фанерный щит рядом. Мы не можем разглядеть с такого расстояния название фильма. Но мы видим – есть афиша на щите или нет.

Если нет, по автобусу разносится горький стон разочарования (несбывшиеся надежды двух-трёх десятков мальчишек и девчонок в возрасте от семи до четырнадцати лет – это вам не три копейки потерять). Но если афиша есть, если её прямоугольник белеет на щите, - счастью нашему нет предела; и стёкла в старом автобусе дрожат от радостного победного вопля:

- Кино!!!

Нам всё равно про что. Главное – сегодня будет кино. Разве можно желать большего?

30.05.2019 г.

Винтовка

Сколько помню себя, она всегда была дома и готова к стрельбе. Я знал, где лежат патроны – бери, заряжай и отправляйся на охоту. Нарезной пятизарядный карабин ТОЗ-17 Тульского оружейного завода калибра 5,6 мм. Но ни отец, ни я никогда не говорили «карабин». Только винтовка.

- Сынок, возьми винтовку и попробуй подстрелить орла, - просил отец. – Я обещал чучело одному хорошему человеку.

Я брал и уходил в сопки добывать орла. Не удалось. Орёл птица осторожная, близко не подпускает, а из винтовки трудно было попасть в живую цель на расстоянии более ста метров – калибр мелковат, а оптическим прицелом мы не пользовались. Зато чуть не подстрелил дикобраза. Это игольчатое чудо-юдо выскочило прямо на меня из-за поворота тропинки, и я с испугу выстрелил. Не попал, слава Богу, – пуля вздыбила пыль под носом страхолюдной животины. Та, не будь дура, развернулась и кинулась наутёк. Я нервно рассмеялся, передёрнул затвор и осторожно шагнул за поворот. Дикобраза и след простыл. Вдалеке, над вершинами кушкинских сопок кружили недосягаемые для выстрела орлы.

Отец приобрёл винтовку в 1961 году в Германии. Это было первое оружие, которое я взял в руки. Это было оружие, из которого я учился стрелять. Очень точная. Безотказная. Лёгкая, удобная. Красивая. Я относился к ней, как живому существу. С ней было… надёжно. Надёжно, спокойно и безопасно. Отец никогда её не прятал, у нас не было оружейного сейфа, который, говорят, сейчас обязателен в подобных случаях . Я мог взять винтовку в любой момент. Чем несколько раз в жизни и пользовался. Но это уже другая история.

Папы не стало в 2012-м году.Винтовку сдал в милицию мой младший брат, не захотел возиться с разрешением. А перед моими глазами до сих пор стоит картина. Воинский тир в Германии. Мне четыре с половиной года. Молодой двадцативосьмилетний отец, черноволосый, в модной вельветовой куртке на застёжке-«молнии» вскидывает к плечу винтовку,целится, и в следующее мгновение свинцовая пуля калибром 5,6 мм сбивает на тридцати метрах новенький советский пятак образца 1961 года. Я счастлив.

Кеды

- Будем бегать по утрам, - сказал друг Сашка непреклонно. – Втроём. Ты, я и Серёга.

- Почему втроём? – спросил я.

- Больше никто не захотел, - признался Сашка. Он всегда был честным.

Сашка и Серёга перешли в десятый класс, а я в девятый. Жили мы в Кушке – самом южном городе Советского Союза, что в Туркмении, на самой границе с Афганистаном. С Сашкой - в одном доме, только в разных подъездах. Поэтому решили так: Сашка по утрам будит меня, мы бежим за Серёгой, и потом уже все трое преодолеваем дистанцию. Одно утро бежим по шоссе – в сторону границы и обратно, примерно четыре километра в общей сложности. Другое – кросс по сопкам. Дистанция более короткая, но энергозатратная за счёт резких подъёмов и спусков. Третье – опять по шоссе и так далее. В воскресенье отдыхаем.

Уже через пару недель Серёга пошёл в отказ. Или, как нынче принято говорить, - слился. То горло у него, то нога, то поздно лёг, то ещё что-нибудь. А Сашка, как штык, поднимался каждое утро и бежал. Ко мне. Мы жили на первом этаже, и Сашка стучал в окно моей комнаты. Но я уже не спал. У Сашки были какие-то особенные кеды с пластиковыми подошвами, которые очень громко стучали по асфальту. Копыта, а не кеды. В шесть я просыпался и, не открывая глаз, вслушивался в утреннюю тишину за окном. Застучат кеды или нет? Господи, может, хотя бы сегодня не застучат, и я с чистой совестью посплю ещё часок… Но – нет. Стук подошв возникал сначала далеко, на краю дома и слышимости, потом неумолимо приближался, и вот уже костяшки Сашкиных пальцев барабанят в окно, - вставай! вставай! вставай! И я вставал. А куда деваться? Не притворяться же, что горло болит или нога.

Мы бежали. Вдвоём. Каждое утро. В любую погоду. Помните фильм «Осенний марафон»? Билл Хансен и Андрей Бузыкин. Сашка и я.

Прошло сорок пять лет. Я снова живу на первом этаже. Иногда, проснувшись в шесть утра, ловлю себя на том, что вслушиваюсь в тишину за окном – не застучат ли по асфальту кеды друга? И тогда я встану, и мы с Сашкой побежим. Сначала по шоссе к границе, потом обратно. А на следующее утро – кросс по сопкам. В любую погоду. Но кеды не стучат, и я засыпаю. Мне снится Кушка.

8.07.2019, г.Москва

Пчёлы

У моего родного деда по маме Ивана Ивановича Бухтатова – пасека. С десяток ульев, расположенных посреди обширного, поросшего травой, двора. Между ульями – тропинка, которая упирается в дощатый, самый обычный, деревенский туалет. За туалетом – огород, а за огородом сразу начинается дальневосточная тайга. Забираться одному в тайгу мне не разрешают. Разве что по краешку опушки – так, чтобы между деревьями был виден дедовский дом, а за ним остальные деревенские избы. Но туалет – дело иное. Это такое место, куда люди ходят по одному. Так принято. Особенно люди взрослые, каковым я, несомненно, в свои семь лет уже являюсь.

Но как пойти в туалет, когда вокруг пчёлы?!

Они жужжат, летают в опасной близости от моей головы, роятся над ульями, и я точно знаю, что у каждой из них естьострое беспощадное жало.

Дедушка терпеливо объясняет, что пчела просто так никогда не ужалит. Главное – не махать руками, идти спокойно, как ни в чём не бывало, и не пугать пчёл своим страхом. Можно даже напевать весёлую песенку. Хотя, нет, не нужно песенку. Лучше молча. И быстро.

От объяснений деда становится ещё хуже.

Мне очень хочется писать. Мне очень страшно. И я наотрез отказываюсь идти в туалет в сопровождении настоящих взрослых, потому что это стыдно.

Что делать? Можно, конечно, зайти за угол дома и пописать там. Но это на самый крайний случай, и делать так, вообще-то, не следует. Не говоря уже о том, что люди ходят в туалет не только пописать.

Неожиданный выход находит бабушка Аня. Она берёт старую простыню, накрывает меня ею с головой, делает отметки на уровне глаз. Затем снимает простыню и прорезает ножницами две дырки точно по отметкам.

- Вот, - говорит она. – Теперь никакие пчёлы тебе не страшны, и тропинку ты разглядишь.

Я смотрю на маму и папу. Оба абсолютно серьёзны (через много лет они расскажут, что сдержать смех стоило им невероятного труда).

- Давай, сынок, - говорит мама.

- Давай, - папа одобрительно кивает головой.

- Спасибо, бабушка! – говорю я искренне, набрасываю простыню и, похожий со стороны на маленькое испуганное привидение, спешу по тропинке в туалет.

Не помню, сколько дней я ходил в туалет, накрывшись простынёй. Возможно, три или четыре. В конце концов, мне это надоело, я её снял и попробовал пройти по тропинке между ульев нормально, как все. К несказанному моему торжеству, получилось. С того далёкого лета тысяча девятьсот шестьдесят пятого года я не боюсь пчёл.

Стрельба по солдатикам

Солдатиков мы лепили из пластилина. Это были весьма условные солдаты не менее условной вражеской армии. В условной форме, с условными автоматами и винтовками в руках. Они были даже без касок. Да что там каски, у них вообще не было никаких головных уборов на условных головах!

А зачем, если вскоре они будут расстреляны, и от них останутся только изуродованные пулями куски пластилиновых тел? Время зря тратить.

Пули, в отличие от солдатиков, были настоящие.

Свинцовые пули калибром 5,6 мм, посланные из пятизарядной винтовки ТОЗ-17. Сколько себя помню, она всегда хранилась в доме, и я знал, где лежат патроны.

Патроны отец никогда не считал. Зачем? Если истрачу, значит, так надо. Благо, с оружием мы, дети советских офицеров, умели обращаться с ранних лет.

Поэтому иногда я позволял себе развлечься. Дело было в Кушке, самой южной точке СССР, где мы жили в большой четырёхкомнатной квартире двухэтажного кирпичного дома. Одна их комнат – узкая и длинная – была моей.

Мы с друзьями лепили солдатиков, ставили их к деревянному плинтусу, отходили в другой конец комнаты и открывали огонь с колена. Без фанатизма, по паре выстрелов на брата. Потом считали убитых, тщательно проветривали комнату от запаха сгоревшего пороха, чистили винтовку и замазывали дыры в плинтусе всё тем же пластилином, стараясь точно попасть в цвет крашеного дерева.

Я прожил в этой комнате четыре с половиной года. Когда, после десятого класса, уезжал из Кушки поступать в институт, часть плинтуса шириной сантиметров сорок была полностью вылеплена из пластилина. Да так умело, что отличить её от деревянной части было очень трудно. Разве что на ощупь, но кто и зачем станет щупать плинтус? Не знаю, к чему я рассказал эту историю. В ней нет ничего особенного. Но, если вам когда-нибудь доведётся стрелять по пластилиновым солдатикам, поставив их к деревянному плинтусу, вы будете знать, что делать потом.

Подъём махом

Хороший турник был в спортгородке любой воинской части. Но мы ходили в танковый полк и погранкомендатуру. Туда было проще всего попасть – танковым полком командовал мой отец, а комендантом погранкомендатуры был отец моего друга и одноклассника Сереги Тимакова по кличке Тимак. Они и жили в доме, который практически стоял на территории комендатуры – открыл калитку в стене, и ты уже там. Вот тебе турник, брусья, кольца, штанга и знакомые солдаты-пограничники, которые всё покажут и всему научат.

А чем ещё заняться в городе Кушка, самой южной точке СССР? Телевидения нет. С востока и запада – выжженные солнцем сопки. На юг пойдёшь – в границу с Афганистаном упрёшься. На север – в пустыню Каракумы (не сразу, но упрёшься). Две библиотеки. Один стадион. Один бассейн с вышкой. Кино по вечерам в Доме офицеров. Всё. Школа ещё, понятно. Тоже одна. И что делать после уроков? Мы читали книги и занимались спортом. Не в секциях, не было у нас секций, поскольку некому их было вести. Сами. А нашими тренерами выступали солдаты срочной службы и старшие товарищи. Турник и футбол – главные увлечения. Но про футбол отдельно, а пока про турник.Упражнения, которые должен был уметь делать любой уважающий себя кушкинский пацан – это подтягивание (десять раз минимум), подъём переворотом (хотя бы два-три) и, желательно, выход силой на одну руку (особо продвинутые делали на две руки одновременно).

Мы с Тимаком относились к особо продвинутым, поэтому осваивали ещё подъём разгибом (так называемая «склёпка») и подъем махом назад («замок»). Это, когда делаешь из виса сильный мах назад и в высшей точке подъема прямыми - это важно! - руками совершаешь движение, словно опускаешь турник себе на пояс. Как гриф штанги. Если всё сделать правильно, то окажешься сверху на турнике. Испугаешься или согнёшь руки – ничего не выйдет.

«Склёпке» мы научились довольно быстро (там есть одно хитрое движение ногами, которое, если один раз получилось, уже не забудешь). А вот «замок» долго не давался, несколько месяцев. То маха не хватает, то руки сгибаем, то просто не верим в свои силы. Но, наконец, получилось. Сначала у Тимака, а потом и у меня. Получилось! Мах назад, движение руками, и ты сверху на перекладине! Спина выгнута, руки и ноги прямые, носочки оттянуты. Гордый и счастливый. Потому что победил. А что ещё нужно для счастья мальчишке? Победить. Это главное. Всё остальное придёт позже.

Последний раз я делал подъем махом назад в возрасте тридцати девяти лет. Но и сейчас, когда мне за шестьдесят, и уже нет на свете Серёги Тимакова, помню то ощущение счастья и победы, когда мне было пятнадцать, и я взлетел на турник впервые. Махом назад.

Семейный бизнес

Дед мой по матери Иван Иванович Бухтатов родился и умер на Дальнем Востоке и всю жизнь проработал сельским учителем. Но была и в его жизни попытка заняться бизнесом, хотя в те годы, о которых пойдет речь, и слова такого не знали.

Дед вернулся с войны в августе 1945. В декабре 1947 продали они с бабкой старую корову, которая уже не давала молока, на мясо. Дабы на вырученные деньги купить тёлочку. И тут грянула денежная реформа. Как сорочье говно на голову. Наличные деньги меняли в городе в сберкассах десять к одному. Сбережения на книжке и вовсе не трогали. Но какие сбережения у бывшего солдата и сельского учителя труда? Четверо детей по лавкам да трофейный немецкий мундштук – вот и все сбережения. И сберкасс в таежных деревнях, что характерно, советская власть тоже не предусматривала. Надо было в город ехать, в Хабаровск, но по времени дед не успевал, мог потерять деньги.

Поэтому отправился он в райцентр и на весь капитал приобрёл ведро водки – больше все равно ничего в сельпо не было. Привёз водку домой (в целости и сохранности привёз, между прочим!) и спрятал в подпол.

- Что мы с ней делать будем, Иваныч? – бабка спрашивает.

Надо заметить, что дед мой был малопьющим человеком, и бабка

оставалась за него спокойна.

- Продавать, - гордо заявил дед. – За новые деньги.

- Ну-ну, - сказала бабка.

Слух о том, что у Иваныча есть водка, облетел деревню со скоростью бурундука, улепётывающего от медведя. Потянулись заинтересованные мятые лица.

- Здорово, Иваныч! Выручи, а? Душа горит.

- Стакан – красненькая. Политровка – четвертной билет, - твёрдо отвечал дед. – Новыми.

- Ты, это… - ковыряло землю носком рыжего сапога заинтересованное мятое лицо. – Ты налей стакан, а я тебе через два дня отдам. Вот ей-богу отдам!

Конечно, дед наливал. Как не налить? Не звери, чай. Кому стакан, а кому и поллитровку.

Водка кончилась быстро. Деньги в доме так и не появились.

По семейной легенде, последний литр дед распил со своим отцом – моим прадедом. И, разливая по стаканам остатки, горестно вздохнул:

- Прощай, телушка.

- Не печалься, Ванька, - сказал прадед. – Подарю я тебе телушку. Ну, будем!

И лихо махнул последние сто грамм.

Прадед сдержал слово, в семье появилась тёлочка, которая скоро выросла в замечательную корову и начала давать молоко. А бизнесом дед больше не пытался заниматься. Разве что сдавал мёд государству со своей пасеки. Но какой это бизнес? Так, баловство одно.

Детям до шестнадцати

Одна тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Танковая часть на берегу речки Жерев. До села Лугины, где есть школа, три километра. В ближайшем селе Лугинки, что начинается сразу за околицей военного городка, нет и никогда не было электричества, люди там живут при керосиновых лампах, как и сто лет назад.

Кино привозят два раза в неделю – по субботам и воскресеньям и показывают в солдатском клубе. Иногда по средам. Кино – одна из самых больших радостей в нашей мальчишеской жизни. Ещё книги, футбол летом и хоккей зимой, игра в индейцев и ковбоев… но об этом как-нибудь потом. Не пойти в кино, когда его привезли, -немыслимо. Всё равно, что добровольно отказаться от путешествия в рай.

Однако бывает, что ворота рая закрыты - на них висит афиша, где чёткими буквами полковой художник начертал ужасные слова: «Детям до 16 лет вход запрещён». Надо ли говорить, что все мы, дети офицеров, попадаем в эту возрастную категорию? Но и в кино мы тоже должны попасть. Любым способом! Собственно, этот способ один. У клуба есть чёрный ход, который расположен сзади, как и положено всякому нормальному чёрному ходу. Он никем не охраняется. Мы знаем, что изнутри дверь закрыта на обычный засов. Поэтому сооружается живая «пирамида», и самый маленький и ловкий из нас – Гошка Буренин, сын командира полка, взбирается по спинам и плечам наверх, к форточке в окне второго этажа. Открывает ее, кошкой ныряет внутрь, и через пять секунд мы слышим, как отодвигается засов.

Пусть в рай свободен.

Сеанс уже начался. Мы бесшумно пробираемся за кулисами с их особым, ни с чем не сравнимым запахом обратной стороны волшебства, к экрану, ложимся на пол и ползком, по краям сцены, огибая оркестровую яму, скользим в зал. Мгновение, другое, и вот уже все расселись в первом ряду и не сводят восторженных глаз с экрана. Сегодня там - «Анжелика – маркиза Ангелов» с прекрасной Мишель Мерсье, чья узкая обнажённая спина стоит любого риска.

Впрочем, нас ни разу не поймали. Не потому, что мы такие ловкие. Думаю, взрослым прекрасно было известно о нашем способе проникать на запретные сеансы. Но они делали вид, что не замечают. В конце концов, если мальчишки всегда послушны, трудно ожидать, что из них вырастет что-то настоящее.

Божья помощь

Верующие люди были для нас в детстве всё равно, что инопланетяне. Мы их абсолютно не знали и не понимали, а редкие действующие храмы обходили далеко стороной.

Город Новоград-Волынский. Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой или шестьдесят восьмой год. Значит, мне девять или десять лет. В нашем районе, в соседнем доме, живёт семья христиан. Муж, жена и дочь – девочка лет девяти. Можно сказать, моя ровесница.

Не помню, как звали девчонку. Помню только, что была она очень тихой. В белом платочке, в платьице таком, в мелкий голубоватый цветочек… впрочем, цветочки, мог и придумать, смутно помню это платьице. А вот платок беленький, и волосы русые – ясно.

Дразнили её страшно. Думаю поэтому она не ходила в школу и всегда стремилась быстрее проскользнуть по стеночке и скрыться в своём подъезде. Мне всегда было её жалко, сердце прямо болело, когда её дразнили. Но – терпел, молчал. Была у нас там одна компания… Предводитель, старше меня года на два-три, и его подпевалы – трое пацанов разного возраста.Вот они сильнее всех над верующей девчонкой издевались, до слёз доводили. Предводитель особенно старался. Однажды дошло до того, что стали её толкать, домой не пускают, заставляют искать пятый угол. Я неподалёку был, увидел и не выдержал.

- Отстаньте от неё, - говорю. – Отцепитесь.

- А то что? – ухмыльнулся предводитель.

- Получишь, - коротко ответил я.

- Да ну? – радостно удивился предводитель. Оставил девчонку и шагнул ко мне.

Мне было уже всё равно, в глаза полыхнула белая ярость, и я шагнул навстречу.

Не знаю, как сейчас, а в те времена в подобных случаях было принято драться один на один. Те, кто нарушал неписанный закон, рисковали нарваться на серьёзные неприятности – двор им этого не простил бы.

Это была самая короткая драка в моей жизни. Ни единого шанса - враг выше меня на голову, старше и гораздо сильнее. Но я ударил первым и сразу попал ему кулаком в горло. Он захрипел и упал на землю. Так и лежал, - судорожно пытался втянуть в себя воздух и хватался за горло руками. Подпевалы испугались и разбежались. Я тоже испугался, но остался на месте. Девчонка стояла чуть в стороне и смотрела, не знала, что делать. Я махнул ей рукой:

- Иди домой.

Она благодарно кивнула, что-то прошептала одними губами и быстро скрылась в подъезде.

Я ждал. Мой враг очухался и медленно поднялся, продолжая держаться рукой за горло.

- Ещё встретимся, - просипел он.

- Ага, - сказал я. – Хоть завтра.

Он ушёл и больше никогда ко мне не подходил ближе, чем на пять шагов. Ни в школе, ни во дворе. А девчонка с родителями вскоре куда-то переехала. Надеюсь, что всё в её жизни сложилось как надо.

Ахтуба

- Поехали на Ахтубу ловить раков, - предложил Игорь Ромовский.

- У нас Дон под боком, - напомнил я.

- Таких у нас нет, - сказал Игорь. – И вообще, я там служил, в Капустином Яре. Соскучился по местам.

- Это дело другое, - согласился я. – Поехали!

Голому собраться – только подпоясаться. Рюкзака хватило одного на двоих. Туда влезло всё, что нам нужно, включая двухместную палатку и маленький детский надувной бассейн. То есть, это он так назывался, а размером в надутом виде был, наверное, с неглубокую ванну. Только круглую.

- Зачем он нам? – спросил я.

- Ахтубу переплывать, - ответил Игорь. – Просто вплавь, боюсь, не справимся.

Когда на следующий день мы, пройдя километра четыре от шоссе, оказались на левом берегу Ахтубы, я понял, что друг прав – без плавсредства эту речку нам не одолеть.

Надули бассейн, сгрузили в него рюкзак, несколько бутылок пива, купленных в придорожном магазине у остановки автобуса, одежду и обувь и поплыли, держась за бортики. Нормально добрались до правого берега (заодно освежились, лето всё-таки), разбили палатку и отправились ловить раков. Но не в Ахтубе, а в естественных прудах, расположенных глубже, в пойме реки. Технология такая. Лезешь в пруд и передвигаешься вдоль берега, суя руку в рачьи норы. Рука в перчатке, ясное дело. Раки не во всех норах подряд. Но там, где это панцирное, усатое и клешнястое животное сидит, оно сразу же за пальцы клешнями хватается. Не лезь, мол, куда?! А ты его в ответ - цап! - и выбрасываешь на берег…

Ладно. Наловили мы отменных толстых раков, вернулись в лагерь, развели костёр, сварили добычу. Съели по одному раку, выпили по бутылке пива. Вечерело. Пахло костром, рекой, варёными раками. Хорошо!

- Ну, доставай, - сказал Игорь.

Он имел в виду водку, которую мы купили в Ростове и взяли с собой. Две бутылки.

Я полез в рюкзак.

Водки не было.

Ещё раз, очень тщательно, я обыскал рюкзак сверху донизу. Вытащил все вещи, ощупал. Нет водки.

- Теперь вспомнил, - сказал Игорь обречённо. – Мы забыли её у меня дома, на столе. Когда собирались.

- Одно утешение, что она останется целой, - сказал я. – Выпьем, когда вернёмся.

- А сейчас что? – резонно вопросил друг. – Нет, так просто я не сдамся.

Хорошо, что мы не сдули бассейн. Загрузили в него фонарик, одежду и обувь Игоря и поплыли на другую сторону.

Солнце уже коснулось горизонта, возвращаться Игорь должен был в темноте, но ждать его на левом берегу я не стал - слишком долго. Переплыл обратно на правый берег, сидел у костра, ел раков (не торопясь!), запивал пивом и смотрел, как на небе, одна за другой, загораются звёзды.

Через два часа на левом берегу замигал фонарик – это вернулся Игорь. С водкой. Я посигналил ему в ответ горящей веткой из костра, разделся, подхватил бассейн и полез в воду.

Мы пробыли на Ахтубе три дня. За это время я переплыл реку туда и обратно восемь раз. Больше, чем какую-либо другую за всю мою жизнь.

Свои!

Я был влюблён. Первый раз в жизни. Ей почти четырнадцать, мне скоро тринадцать. Это произошло внезапно, как происходит со всякой первой любовью. Только что все было нормально. Потом случайный взгляд, - и вот уже сердце трепыхается, словно раненная птица, и сочится сладкой болью. Но как встречаться, если жизнь протекает в маленьком военном гарнизоне, где всего и есть: три невеликие рощи, просматриваемые насквозь; три пруда (в одном можно ловить рыбу, во втором купаться, а по дну третьего время от времени ползают танки); одно футбольное поле с двойным рядом высоченных елей по западному краю; три двухэтажных дома; один трёхэтажный; два деревянных барака и два одноэтажных дома - каждый на семью? Ещё танковый полк, но это особая территория – воинская часть есть воинская часть. Спортом там как-то ещё можно заниматься и в солдатский клуб ходить на киносеансы и в библиотеку, но что касается любовных свиданий… Неподходящее место.

Поэтому она приходила ко мне, когда не было родителей. Отец на службе, мать на работе. После школы. Дома только я и младший брат, которому два года и он мало что понимает. Впрочем, ничем предосудительным мы не занимались – разглядывали детскую энциклопедию и болтали о разных пустяках, сидя рядышком на диване (девичья щека, покрытая нежным пушком, ясный серо-голубой глаз и запах мыла «Красная Москва). Шторы, однако, в нашем одноэтажном, отдельно стоящем в сосновой роще доме, я задёргивал. Но гарнизонные пацаны на многое были готовы пойти, чтобы узнать, что мы делаем за этими шторами. Они ошивались под окнами каждый вечер, и мы слышали, как скрипит снег под их валенками. Однажды их любопытство разгорелось до такой степени, что они просунули лезвие ножа в щель форточки на кухне, открыли задвижку, потом форточку, один из них залез на кухню…

Что-то он там неосторожно задел. Я услышал, выскочил из комнаты и пинками вышвырнул наглеца из дома в снег. Потом метнулся в дом, схватил винтовку, вогнал на место полный магазин и снова выскочил на улицу.

Было начало января одна тысяча девятьсот семидесятого года. Ночь, мороз, белый снег на соснах вокруг и под ногами, звёзды. Красота.

Я вскинул к плечу винтовку и выстрелил. Первый – в воздух. От стен в разные стороны метнулись чёрные тени – это улепётывали со всех ног любители подглядывать в чужие окна. Следующие три пули - в сосны над их головами.

И тут из-за сосен раздался крик:

- Лёхан, не стреляй!! Свои! Свои, не стреляй!

Ярость утихла. Я опустил винтовку и крикнул в ответ:

- Идите, не стреляю!

На тропинку между сосен осторожно вышли два моих близких друга – Гошка и Серёга. Оба в снегу, - как только раздались выстрелы, и пули защёлкали вокруг по стволам сосен, они, как настоящие дети советских офицеров, быстро залегли и только потом начали кричать. Они не участвовали в подсматривании, они просто шли в гости.

Через две недели мы уехали на новое место службы отца – в Кушку. Винтовку после стрельбы я сразу почистил, магазин зарядил до полного (отец никогда не считал патроны, а может, делал вид, что не считает). Но с тех пор я никогда не использовал огнестрельное оружие, чтобы напугать человека и, уж тем более, чтобы в него попасть.

Дворник и черепаха

Утром первым делом я всегда кормлю черепаху. Ещё не проснувшись, как следует. Сегодня подхожу к террариуму и слышу, как она дышит. Громко и возмущённо. Сопит. Ага, думаю, проголодалась бедная, сейчас я тебя покормлю... Стоп. Как это - дышит? Она же под водой сидит, красноухие черепахи не амфибии, не дышат они под водой! А если б и дышали, как бы я услышал? Смотрю на неё, она - на меня. Смотрит и сопит. Наконец, высовывает из воды голову и бьёт лапами по воде: показывает - жрать давай, чего стоишь! И я слышу, как она сопит. Громко! Наконец, поднимаю глаза и вижу дворника, который напротив окна возит метлой по асфальту. Точно в ритм дыхания моей черепахи.

Кузя-блюз

- Так он же рок-н-ролл играл! – воскликнут некоторые.

- И что? – отвечу. - Играл рок-н-ролл, а сочинить мог всё, что угодно и в каком хочешь стиле. Начиная от детской песенки и заканчивая музыкой к фантастическому фильму.

Да, я сам эту музыку слышал. Электронную, понятно, написанную и сделанную на компе. В Москве, где-то за год до того, как ушёл Кузя в те края, где играют вечно живой блюз Би Би Кинг, Сонни Бой Уильямсоны (оба), Рэй Чарльз и многие, многие другие.

Я тогда писал сценарии к сериалам и фильмам, и мы с Кузей мечтали, что когда-нибудь он сочинит музыку к фильму по моему сценарию. Вот он и делал прикидки и давал мне послушать. Это была классная музыка. Жаль, не удалось снять фильм. И вообще, жаль. Теперь, когда я еду по долгой трассе М-4, в динамиках моей машины играет черный блюз и джаз 20-х – 40-х годов прошлого века. Кузино наследство – он сбросил мне когда-то на флэшку несколько гигов этой музыки. Ну и «Братья Гадюкины», понятно.

- Сергей, можно Кузя.

- Леша.

Пожали руки, отхлебнули пива, исподволь разглядывая друг друга.

- Чья лайба? – у Кузи блеснули глаза.

Это он заметил у дерева мой велосипед «Спорт» (8 передач, красивый, легкий и быстрый – мечта!)

- Моя, - ответил я.

- Дашь прокатиться? – Кузя забыл про пиво, его горящие глаза были прикованы к велосипеду.

- Бери, - усмехнулся я. – Не упади только.

- Я постараюсь.

Дело было ранней львовской осенью 1979 года у входа в Парк Культуры. Там справа, как только вошёл, жил небольшой пивняк – ларёк с разливным пивом по 24 копейки кружка и три-четыре столика. Вот там мы стояли и пили пиво, когда подошёл Кузя.

Кого-то он знал из тех, кто был тогда со мной. То ли Гошку Буренина, то ли Сашку Гамбурга, то ли обоих вместе. Так мы и познакомились.

Он был младше меня, но мы как-то сразу глянулись друг другу. Может быть потому, что я, не жадничая, дал ему покататься на своём велосипеде («Спорт» по тем временам был редкой и очень дорогой машиной) и почувствовал в нём талант (мы все были талантливы и, как водится в таких случаях, тянулись друг к дугу)?

Талант и характер. Стальной несгибаемый стержень, который не дал ему сдаться в самые его трудные годы. Многие сдались и сдулись, но только не Кузя.

Может быть, может быть…

Пройдёт много лет, и ранней московской осенью 2007 года он позвонит мне на мобильник:

- Привет, через полчаса могу подъехать на Бутырскую, книжки твои привезти. Выйдешь?

- Прочитал?

- Прочитал.

- Ну как?

- Норм. Выходи, пива попьём, обсудим.

Я тогда работал в редакции газеты рядом с метро Дмитровская, а Кузя жил около Савёловского вокзала. По московским меркам, - совсем рядом.

Он приехал на велосипеде. Нет не так. Он приехал на очень хорошем велосипеде. Мы взяли пива. Я не сводил глаз с его лайбы.

- Хочешь прокатиться? – спросил он.

- А то! – ответил я.

Мы рассмеялись, одновременно вспомнив тот давний день нашего знакомства. Я дал ему подержать бутылку с пивом и сел на велосипед.

Он и впрямь оказался очень хорошим – просто мечта!

Потом Кузя рассказал, что хочет написать сценарий радиопостановки по моей книге «Стража Реальности».

- Вдруг удастся поставить, - сказал он.

- Я – только «за», - ответил я.

Сценарий он написал. Прекрасный сценарий. Может, ещё и пригодится.

Я уехал из Львова в Ростов-на-Дону осенью 1980 года, сразу после первой свадьбы Сашки Гамбурга, басиста и вокалиста «Братьев Гадюкиных». Уехал, чтобы возвращаться снова и снова. Но теперь только в гости.

Потом было много встреч.

Между Львовом и Ростовом-на-Дону в 80-е годы установилось нечто вроде активнейшего культурного обмена, и мы постоянно ездили друг к другу в гости. Мы – это Кузя, я, Саша Гамбург, Гоша Буренин, Сергей Дмитровский (надеюсь, львовским ценителям поэзии не нужно рассказывать, кто это такие), Семён Янишевский (Сэм), Сергей Тимофеев (он же Тима – создатель и фронтмен легендарной ростовской рок-группы «Пекин Роу-Роу»)…

Все мы знали и любили друг друга.

Постепенно в Ростов из Львова перебрались Гоша Буренин и Сергей Дмитровский.

Кузя с «Гадами» колесил с гастролями по миру.

Тима рванул жить в Москву, где его и убили возле ларька с сигаретами в начале лета 1993 года.

Он был первым.

Гошу Буренина убил цирроз печени в январе 1995 года в Ростове-на-Дону.

Сергея Дмитровского – гепатит С в начале марта 2006 года в Иерусалиме.

Сергея Кузьминского, Кузю, - рак гортани 3 августа 2009 года.

Я пишу эти строки в Москве за монитором, который мы с Кузей вместе выбирали в две тысячи восьмом на Савёловском компьютерном рынке. До сих пор работает. Теперь каждый раз, когда включаю домашний комп, вспоминаю Кузю. Разве плохо? Отлично! Пусть работает и дальше. Но я всё равно не забуду. Память – она, как блюз, поэзия и рок-н-ролл, которые не заканчиваются никогда. Даже со смертью. Я это знаю.

Нищий

Он сидел в подземном переходе на пересечении Будённовского проспекта и улицы Большой Садовой (бывшая Энгельса) и просил милостыню. Город Ростов-на-Дону, если кто не догадался.Излом эпохи, когда до конца СССР оставалось совсем немного времени. Он просил милостыню, а я в десятке метров от него рисовал портреты желающих. Пять рублей карандашный портрет. А куда деваться? Нужно кормить семью, а зарплаты у меня в редакции местной газеты, где я тогда числился, не было – только копеечные гонорары. Вот и зарабатывал, чем умел, благо рисовать на архитектурном факультете Львовского политехнического института научили.

Стоять целый день с этюдником в подземном переходе и ждать редких клиентов – то ещё удовольствие. Кто выживал в девяностые, занимаясь чем придётся, меня поймёт. Но семья не голодала, и это было уже хорошо.

Не помню точно, сколько времени я зарабатывал таким образом. Возможно, год или чуть больше. Неважно. Однажды вечером, когда поток пешеходов иссяк, и я уже думал сворачиваться, нищий поднялся со своего места и подошёл ко мне. Был он бородат, всколочен, одет в старую, но чистую одежду. Старше меня лет на десять-пятнадцать. Кислым недельным потом или там перегаром от него не пахло. Нищий, но не бомж.

- Владимир Ильич, - сказал он и пояснил. – Это меня так зовут.

Я назвал своё имя.

- Нарисуешь меня?

- Деньги-то есть? – усмехнулся я. – Пять рублей портрет стоит.

- Деньги, – усмехнулся он в ответ. – Ты, вот, сколько в день имеешь? Рублей тридцать-тридцать пять?

- Примерно так, - согласился я.

- А я – сто сорок-сто пятьдесят. Минимум.

Я онемел.

Он стоял рядом и откровенно любовался произведённым эффектом.

- Да, повторил он. – Сто сорок-сто пятьдесят. По праздникам больше. Давай, рисуй. Заплачу.

Конечно, я его нарисовал. Он забрал портрет, расплатился и ушёл, довольный.Кажется, даже насвистывая.

С тех пор я не подаю нищим.

Искусство

Сашка Сердюк по кличке Мистер Д вылепил из шамота мужской член в эрегированном состоянии. Хорошо вылепил, красиво и точно, в масштабе примерно 3:1. Чистый гиперреализм, если масштаб не брать во внимание. Хотя, кто знает… Произведение искусства нам понравилось. Мы его высушили, обожгли, как положено, в муфельной печи и, после того, как член остыл и приобрёл необходимую твёрдость, выставили на всеобщее обозрение. То есть, на стул у ворот. Которые по случаю жаркого апреля были распахнуты настежь, прямо на набережную речки Дон, где тогда располагалась наша мастерская. По набережной фланировали ростовчане и ростовчанки, не чуждые изобразительному искусству. Последние в особенности. Многие останавливались, любовались, задавали разные вопросы. Некоторые даже просили разрешения подержать произведение в руках. И нечего ржать, - напомню, что по-настоящему хорошая скульптура воспринимается не только визуально, но и на ощупь. Мы не отказывали никому. Хотя иногда произведение убирали, поскольку наплыв восторженных зрительниц мешал работе. Потом выставляли снова.

Что сказать. Мы были молоды и с таким количеством замечательных девчонок, как в ту прекрасную весну тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, никому из нас не случилось познакомиться ни до, ни после. А всё почему? Потому что искусство!

Лицо нации

Вторая половина девяностых, город Ростов-на-Дону. Несколько лет, как развалилась великая страна, и теперь каждый выживает на её обломках сам по себе. Я рисую карикатуры на злободневные темы, множу их на ксероксе и рассылаю по всем доступным газетам. Начиная от центральных и заканчивая самыми отдалёнными. От Калининграда до Южно-Сахалинска. На карикатуры – мода. Их публикуют «Известия», «Литературная газета», «Советская Россия», «Труд», десятки других газет. В ответ шлют по почте гонорары. Поэтому я хожу на почту каждый день, меня там хорошо знают и знают, за что я получаю деньги.

Как-то на несколько дней у меня зависает гениальный поэт, бард и мой хороший друг Геннадий Жуков. Мы пьём три дня, а на четвёртый решаем последний раз похмелиться и на этом завязать. Денег уже нет, поэтому идём в ближайшее кафе «Анюта». Хозяин кафе - большой любитель фантастики. Однажды в местной газете он прочёл мой рассказ «Бег петуха», проникся, и открыл мне кредит.

В кафе мы выпиваем по сто коньяка, закусываем лимоном и выходим на крыльцо покурить. Рожи у нас, надо признаться, те ещё. Мимо идёт пожилая начальница почты, назовём её Надежда Дмитриевна. Видит нас, останавливается, смотрит.

- Здравствуйте, Надежда Дмитриевна, - говорю я.

- Как вам не стыдно, Алексей Анатольевич, - отвечает Надежда Дмитриевна. – Вы же лицо нации! И стоите тут в таком непотребном виде…

Осуждающе качает головой, уходит.

Я машинально провожу ладонью по небритому подбородку. Н-да…

- Погоди, - произносит Генка Жуков с некоторой обидой и растерянностью. – Это я лицо нации!

Но Надежда Дмитриевна уже далеко и не слышит.

- Пошли, Гена, - кладу я другу руку на плечо.

Мы возвращаемся в кафе и заказываем ещё по пятьдесят коньяка. Два помятых лица нации бывшей великой страны.

Первая затяжка

Мне семь лет, но в школу я пойду только в сентябре. А сейчас лето. Лето тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Или весна, не помню. Город Москва. Лефортово. Двор большого п-образного дома на Красноказарменной улице, в котором живут семьи офицеров-танкистов. Мой папа учится в академии бронетанковых войск, расположенной здесь же, рядом, в Первом Краснокурсантском проезде, в здании бывшего Екатерининского дворца. Сейчас в нем тоже военная академия, но уже общевойсковая.

Двор нашего дома – целая страна. Здесь можно строить оборонительные укрепления и тоннели в большой песочнице; качаться на скрипучих качелях; играть в «войнушку», прятки, салочки, казаки-разбойники и множество других захватывающих игр. Наш двор – преддверие великого города Москва, который лежит вокруг и не менее великой страны, которая называется Советский Союз. Наверное, он преддверие и всего мира, но мир нам, шести и семилеткам, пока не особо интересен, мы о нём ничего не знаем.

О мире и нравах, царящих в нём, наверняка больше знают четырнадцати-пятнадцатилетние пацаны из нашего двора. Они для нас, малышни, непререкаемый авторитет, у них свои, почти совсем взрослые дела и привычки. Например – курение. Все знают, что курят только взрослые, это занятие для взрослых. Поэтому, когда взрослые пацаны подзывают малолетку и дают ему сигарету – затянуться, тот не может отказать. Разве можно ослушаться взрослого?

…Потом малолетка судорожно кашляет, согнувшись пополам. Ему плохо, он задыхается, из глаз текут слёзы.

А взрослые пацаны смеются – им весело. Шутка удалась!

Следующая жертва – я. Подзывают, дают сигарету.

- На, малёк, покури.

Я набираю дым в рот, выпускаю. Ничего не происходит. Дым и дым.

- Не так, в себя потяни, вдохни.

Вдыхаю в себя. Выпускаю. Ничего не происходит. Я не кашляю и ничего особенного не чувствую. Кажется, немного кружится голова – и всё. Отдаю сигарету, вежливо говорю:

- Спасибо.

Ловлю на себе уважительные взгляды. Взрослые пацаны уверенны, что я давно курю.

В следующий раз я закурил через десять лет и курил сорок два года, совершив миллионы затяжек. Но ту, первую затяжку, помню до сих пор.

Разведчик

Звали его… Не помню. Пусть будет Вячеслав Иванович, это имя ему подходит.

Одна тысяча девятьсот восемьдесят второй год. Я работал дворником в славном городе Ростове-на-Дону. Большую Садовую мёл, не хухры-мухры! Тогда – Энгельса, центральная улица Ростова. Мёл по ночам, так мне было удобнее. Часа два-три ночи – самое то. И до четырёх-пяти утра. Одной такой осенней ночью он и подошёл ко мне впервые. Аккуратный костюм, рубашка с галстуком, начищенные туфли, в руках – потрёпанный кожаный портфель.

- Здравствуйте, - сказал он.

- Здравствуйте, - ответил я.

- Не хотите ли выпить со мной? А то одному очень скучно.

- Прямо здесь?

- Почему бы двум русским людям не выпить ночью на пустынной улице? У меня есть портвейн. И яблоко.

Я тогда был молод и беспечен, поэтому согласился. Мы выпили дешёвого портвейна, закусили яблоком, познакомились. Так началось наше недолгое общение. Время от времени Вячеслав Иванович приходил ночью на мой участок в своём неизменном костюме, при галстуке, с портфелем, в котором лежала бутылка портвейна и какая-нибудь немудрёная закуска вроде яблока или печенья. Он был очень вежлив, интеллигентен, воспитан. Его русский язык был безупречен.

- Ну что вы, Лёша, нельзя говорить «я закончил институт», - поучал он мягко. – Институт, университет и любую высшую школу оканчивают, а не заканчивают.

По словам Вячеслава Ивановича, в молодости он был разведчиком, работал в Германии.

- Нет, не как литературный Штирлиц или реальный Рудольф Абель, на вспомогательных ролях. Но всё-таки, всё-таки…

Он рассказывал мне о покушении на Гитлера в июле 1944 года, бомбардировках Берлина, гестаповских облавах, страхе поражения, который незримым и жутким облаком уже висел над немецкой столицей. Он рассказывал, а я мёл улицу, время от времени кивая головой.

- Вижу, ты мне не веришь, - сказал он как-то.

Я молча пожал плечами.

- Ты далеко живёшь? Можем мы зайти к тебе домой на пять минут, я докажу, что не вру.

Дома у меня как раз никого не было, работу я закончил, поэтому согласился. Мы зашли. Он попросил взять с полки любую книгу, раскрыть на любой странице и дать ему. Так я и сделал. Как сейчас помню, это был том Константина Паустовского.

Секунд десять. Да, не больше. Секунд десять у Вячеслава Ивановича ушло, чтобы просмотреть две страницы текста. После этого он отдал мне книгу и сказал:

- Проверяй.

Слово в слово, до запятой. Он прочёл наизусть обе страницы, не ошибившись ни разу. Помните фильм «Щит и меч», где советский разведчик Йоганн Вайс в исполнении Станислава Любшина диктует наизусть координаты подземных заводов ФАУ и концлагерей, на документы по которым он перед этим лишь посмотрел?

Здесь было то же самое.

Потом моя работа дворником в Ростове закончилась, и мы с Вячеславом Ивановичем перестали видеться. Сейчас его, конечно, уже нет на свете. Но я до сих пор говорю, «окончить институт», а не «закончить».

Марек-Устал-От-Побед

Нас было шестеро в блоке – по трое в комнате. Ручной мяч, он же гандбол. Стрельба из лука. Фехтование (шпага). Фехтование (сабля) - двое. Бокс.

Бокс – это я, а шпагу звали Марек. Учился он в медицинском, но почему-то его определили в нашу общагу №10 львовского Политеха. Видимо, по какому-то блату. Опять же, львовский студент и отличный спортсмен. Марек, в отличие от нас, разрядников и кмс-гандбола, уже был мастером спорта и в соревнованиях участвовал часто.

Общежитие №10 Львовского политехнического института в тот 1976-1977 учебный год отдали перспективным студентам-спортсменам. Перспективным не в учёбе, а в спортивных результатах. Впереди была Олимпиада-80 в Москве, и всякого рода начальство решило, что кто-то из нас вполне может стать её участником, а то и – чем чёрт ни шутит! - медалистом. Если, конечно, создать условия. И нам их создали! Свободное посещение занятий и бесплатные талоны на питание. Только тренируйся и давай результат.

Надо ли объяснять, что мы немедленно забили на учёбу? Кто-то плотно, кто-то не очень, но – забили. Какой нормальный студент будет ходить на пары, если у него официально свободное посещение (талоны на питание мы большей частью меняли на деньги, а деньги пропивали)! Через полгода, после зимней сессии, нас разогнали по факультетским общагам, поскольку обвалилась не только учёба, но и спортивные результаты… Впрочем, это другая история, я о Мареке. Он был единственным из нас, чьи спортивные достижения росли. Вечерами, являясь в общагу с тренировки или соревнований, он валился на койку и тяжело вздыхал, прикрывая рукой глаза.

- Что случилось, Марек? – участливо спрашивали мы.

- Устал от побед, - слабым голосом отвечал Марек.

Мы неуверенно смеялись. Уж мы-то от них точно не устали. Ни от каких. Все наши победы и поражения были впереди.

Но всё-таки об одном поражении Марека через много лет мне рассказал друг-фехтовальщик. Марек пропустил стремительную атаку, шпага противника сломалась о его нагрудник, и обломок вошёл ему точно под ключицу. Обливаясь кровью, Марек упал на дорожку. К нему бросились.

- Пропустите меня! – крикнул врач, склоняясь над раненым.

- Талоны… - шевельнул губами Марек.

-Что? – врач склонился ниже.

- Мои талоны на питание… отдайте товарищам… - громко прошептал Марек и сделал вид, что потерял сознание.

Где ты сейчас, Марек-Устал-От-Побед? Жив ли? Чего достиг в жизни и помнишь ли те шесть-семь месяцев, проведенные тобой в общежитии №10 львовского Политеха и нас: две сабли, ручной мяч, лук и бокс? Я тебя помню.

Поцелуй на Высоком Замке

Конец восьмидесятых. Мы с моей женой-ростовчанкой во Львове, и я показываю ей те места в городе, которые она ещё не видела. На этот раз мы забираемся на Высокий Замок.

Помню, было лето.

Всякий львовянин знает, что на Высокий Замок можно легко дойти по спиральной дороге. Но мы были молодые, нетерпеливые, и полезли в гору напрямую – по склону. Продравшись сквозь очередные кусты, выбрались на ровную площадку размером с треть футбольного поля.Площадка заросла высокой густой травой и купалась в солнечных лучах, бьющих сквозь кроны окружающих её деревьев. Там, на площадке, среди травы, стояли три деревянные лавочки. На средней, близко друг к другу, сидела пара. Он и она. Он – седой, в светло-сером костюме и белой рубашке с открытым воротом, она – шатенка в красивом летнем платье, цвета которого я не помню.

Обоим за семьдесят.

Пара целовалась долгим нежным поцелуем.

Мы с женой, держась за руки, замерли, не зная, что делать.

Пара целовалась.

Под моей ногой хрустнула ветка.

Влюблённые испуганно отпрянули друг от друга. Мы быстро отступили сквозь кусты.

Прошло тридцать с лишним лет. У меня нет светло-серого костюма, а моя жена не носит платьев. Нам ещё нет семидесяти, и мы очень давно не были во Львове. Но когда-нибудь, я верю, мы будем сидеть на похожей лавочке, и молодая пара, держась за руки, отступит за кусты, чтобы нас не беспокоить.

Самый вкусный напиток

Мой дед по отцу Евтушенко Пётр Степанович зарабатывал на жизнь электричеством. Он хорошо в нем разбирался, поэтому работал и обмотчиком электромоторов на заводе и даже одно время директором электростанции где-то в Сибири. В те времена, о которых я сейчас вспоминаю, дед с бабушкой (звали её Зинаида Станиславовна, и была она полькой) жили в Узбекистане, в насквозь промышленном городе Алмалыке, что неподалёку от Ташкента. Алмалык славился своими горнодобывающими комбинатами, заводами и вечно испорченным фабричными дымами воздухом.

Ещё летом в Алмалыке было очень жарко.

Но мне, пятилетнему, там всё равно нравилось. Пусть я и заразился как-то желтухой, и дед, в конце концов, украл меня из больницы.

Ещё один раз мне в дворовой игре попали заостренной палкой в горло. Внутрь, сквозь рот. Было очень больно, и много крови.

Что делать, жизнь даже пятилетнего человека – это не только петушки на палочке.

Ах, какие петушки-леденцы привозил шара-бара! Ещё красивые, сверкающие под жарким узбекским солнцем шарики на резинке, разные свистки и дуделки… Каких сокровищ только не было в арбе, запряжённой обаятельным ушастым ишаком!

- Шара-бара! Шара-бара! – раздавался с улицы крик узбека-торговца, облачённого в неизменный халат и тюбетейку, и его ишак вторил хозяину громким и жизнерадостным «И-а!!»

- Шара-бара приехала! – кричали мы в ответ. – Шара –бара!!

И мчались во двор.

В руке зажата пустая бутылка. За неё ты получал шарик, свистульку или петушка на палочке.

Справедливый и восхитительный обмен!

Завтра рано утром бабушка нальёт уходящему на работу деду сладкий чай в другую пустую бутылку и заткнёт её газетой, свёрнутой в жгут. Дед проведёт на своём заводе целый трудный рабочий день, а вечером, когда спадёт жара, вернётся домой и принесёт с собой в бутылке оставшийся чай.

- От зайчика, - скажет дед, отдаст мне бутылку и пойдёт в дом ужинать.

Я сяду на лавочку во дворе, выну слегка намокший газетный жгут, закрою глаза и сделаю первый глоток. Волшебно. Это будет волшебно.

Пройдут годы и десятилетия, я попробую множество вкусных напитков. Но ничего вкуснее дедовского сладкого холодного чая «от зайчика» в моей жизни не будет уже никогда.

Зона

Здесь тишина. Её нарушают только наши негромкие голоса да скрип ржавых осколков и автоматных гильз под ногами. Они валяются повсюду, через них невозможно переступить. А вот – хвостовик от мины. Искорёженный огрызок от боеприпаса системы «Град». Куски бетона. Проволока. Сбитый и простреленный дорожный знак.

Здесь – это в районе Донецкого аэропорта. Время – сентябрь 2020 года. Нам, писателям-фантастам, приехавшим на фестиваль фантастики «Звёзды над Донбассом», показывают, что такое настоящая реальность.

- Взрыватели мин противник начал ставить на замедление позже, когда мы научились воевать и стали зарываться в землю, - спокойно рассказывает синеглазый капитан, похожий на всех защитников России сразу: ратников Куликовского поля, героев Бородино, солдат Великой Отечественной. – Сначала мины рвались при касании с асфальтом.

Мы отчётливо видим эти следы-всплески по всей дороге. Их много - не сосчитать. По ним отчётливо понимаешь, какой ад творился здесь в 2014-м. Ещё – по обгоревшим черным трупам деревьев вдоль дороги. По разбитому снарядами храму женского монастыря Иверской Божьей матери. По белому скелету аэропортовского терминала впереди. По застывшим мёртвым силуэтам подъёмных кранов, по остаткам траншей и пулемётных точек ополченцев, по искалеченному остову некогда жилой девятиэтажки. Да что там, этот ад и сейчас прячется здесь, рядом.

- С асфальта - ни ногой, - говорит капитан. – «Зелёнка» не вся разминирована. И учтите – никто не гарантирует вам жизнь и безопасность. Если с той стороны прилетит - слушать мои команды и выполнять беспрекословно. Ложись – значит, ложись. Ползи к машине – значит, ползи. Бегом – значит, бегом. Всем всё понятно?

Этот инструктаж капитан провёл перед выездом в зону аэропорта, и я сразу вспомнил Рэдрика Шухарта из повести братьев Стругацких «Пикник на обочине». Там был эпизод с таким же инструктажем. Там тоже была Зона.

Но тут Зона абсолютно реальна. Вот она – вокруг. И наш проводник – не сталкер Рыжий, а синеглазый русский капитан Вооружённых сил Донецкой Народной Республики. Мы здесь гости. Он здесь живёт и воюет со смертью уже шесть лет. Со смертью, которая приходит с другой, не русской, но такой похожей на русскую, стороны.

Мы возвращаемся к машине, в которой лежат два потёртых АКМ с магазинами, перетянутыми изолентой. За рулём – седой улыбчивый ополченец в выгоревшем камуфляже. Мой ровесник. Не фантаст.

Выступает Дзампано!

Выступает Дзампано!

Так провозглашали мы в детстве, когда собирались совершить нечто особенное на глазах товарищей. - Выступает Дзампано! – и прыгали в воду с пятиметровой вышки. Чаще всего «солдатиком», но некоторые отваживались и «ласточкой». - Выступает Дзампано! – и шли по узкой доске на трёхметровой высоте в спортгородке танкового полка в городе Кушка. - Выступает Дзампано! - стойка на руках. - Выступает Дзампано! – кувырок через голову или «колесо». - Выступает Дзампано! – соскок с турника из виса вниз головой. На глазах товарищей – это обязательно. Ещё лучше – и девчонок. А иначе зачем вообще что-то провозглашать? Останься один и кувыркайся, сколько душе угодно. Оттачивай технику. Молча. Нет, без зрителей, не интересно. Но почему Дзампано?! Кто он такой - Дзампано?! В детстве этот вопрос меня как-то не волновал. Дзампано и Дзампано, мало ли. Все говорят, и я повторяю, - обычное пацанское дело. Но вот прошло пятьдесят лет, я вспомнил об этом и решил всё-таки выяснить. Ответ нашёлся быстро. Ответы на многие вопросы вообще не проблема в наше время интернета, поисковиков и википедии. Дзампано оказался главным героем знаменитого фильма великого Федерико Феллини «Дорога», вышедшего на экраны ещё до моего рождения, в 1954 году. Циркач-силач, разрывающий ни груди цепи к восторгу изумленной публики – это и есть Дзампано! Сыграл его Энтони Куинн, а его подругу Джельсомину – Джульетта Мазина. Тайна имени Дзампано была раскрыта. Но вот фильм я до сих пор так и не посмотрел. Наверное, мешает время. То самое время, что лежит между мной тогдашним и теперешним. Но когда-нибудь я через него обязательно перешагну и посмотрю фильм. Это будет честно.

Битлы на маге

Битлы на маге

Первый магнитофон, который появился в нашей семье, был катушечный «Яуза-5». Я бы даже сказал, первый и единственный, поскольку те, что были позже, не остались в памяти, а сегодня уже и само слово «магнитофон» кажется анахронизмом. Но мы же о воспоминаниях, верно? Куда же без них. А там всяческие анахронизмы в порядке вещей. Так вот, первой рок-группой, записи которой я слушал на этом магнитофоне, были, конечно же, The Beatles. Летом 1974 года я приехал из Кушки в гости к своему другу во Львов, и он записал мне несколько катушек этой офигительной музыки.

Когда я вернулся в Кушку, то первым делом взял маг, поставил его на подоконник и врубил битлов.

Окно моей комнаты на первом этаже было открыто, и музыка великолепной ливерпульской четвёрки разносилась далеко по улице Карла Маркса – одной из двух основных улиц самой южной точки СССР. От моего дома до границы с Афганистаном было два с половиной километра, вокруг голые сопки, на севере пустыня Каракумы, а ближайшие берёзки нарисованы красками на стене мой комнаты, других нет. То ещё местечко, если кто понимает. Пятьдесят градусов летом в тени – обычное дело. Телевидение отсутствует, есть только радио. С лучшими песнями советских композиторов. Обслушайтесь.

А тут – The Beatles!

Я вышел из комнаты на кухню. А когда вернулся, обнаружил под окном взвод солдат. Мальчишки на пару лет старше меня в просоленных выгоревших солдатских куртках и панамах стояли на тротуаре и завороженно слушали. Чуть не написал «со слезами на глазах», но вовремя остановился. Нет, слёз не было. Только глаза. Но такие, что я их помню до сих пор.

Закончилась песня (сейчас бы сказали «трек»). Возможно, это была Let It Be, или With a Little Help from My Friends или любая другая. Не помню. Да и не нужно.

Солдаты вздохнули. Сержант дал команду. Взвод повернулся и зашагал дальше. Кто-то обернулся уже на ходу:

- Спасибо, земеля! Спасибо тебе!

Мостовая опустела. Только южный ветер гнал по дороге столбики мелкой липкой пыли. Нещадно жарило солнце. Летела вслед уходящему взводу новая песня The Beatles.

Коньки

Моими первыми коньками, как и у миллионов советских детей, были «снегурочки», «снегурки». Эти стальные штуковины с носами загогулиной привязывались верёвками к валенкам и – вперёд, на лёд. Лёд был московский, каток в Лефортово, зима 1965 года. Именно тогда я впервые встал на коньки и научился худо-бедно кататься. Точнее, научил меня отец, который рос в Новосибирске, поэтому умел кататься на коньках и на лыжах. К слову, ходить на лыжах, стрелять и водить машину меня тоже научил отец, но сейчас не об этом.

Так вот, коньки. Каток находился где-то в районе улицы Красноказарменной и был прекрасен. Снег, летящий сквозь электрический свет, музыка и скользящие по льду люди. Радость и румянец на лицах, смех, декабрь, скоро Новый год, мне семь лет, и я счастлив, хоть и не понимаю этого.

Потом были коньки с ботинками, на которых я играл в хоккей и научился кататься спиной вперёд. В украинском селе Лугины, где стоял танковый полк отца. Каток мы не заливали, расчищали площадку на замерзшем пруду и там вели ледовые бои с пацанами из села Липники, где стояли ракетчики.

Потом долго никаких коньков у меня не было. Мы жили в Кушке, где за пять лет снег зимой выпал два или три раза, и залить каток никому не приходило в голову, даже когда температура опускалась ниже нуля градусов. Какой смысл, если завтра опять потеплеет, а послезавтра, считай, весна?

Потом, уже в студенческие времена, я катался на львовских катках, и коньки были прокатные. Тоже на кожаных ботинках, в которых нога сильно «гуляла», и приходилось обвязывать ботинки шнурками поперёк стопы для вящей устойчивости.

За девятнадцать лет жизни в Ростове-на-Дону коньки не случились ни разу. Как-то не до них было, да и ростовские слякотные и ветреные зимы не располагают к подобным забавам.

Теперь я снова катаюсь на московских катках. Не так часто, как мог бы, но катаюсь. Нынешние коньки не сравнить с коньками моего детства и юности, нога в пластиковом высоком ботинке сидит, как влитая, и кататься одно удовольствие. Жаль только, что катаюсь один. Папы давно нет на свете, жена не умеет, друзей почти не осталось. Раньше катался с сыном, но он с женой теперь живёт в другом городе. Коньки я беру напрокат, это недорого и удобно. И снова летит снег сквозь электрический свет фонарей, играет музыка, слышен смех, и рядом со мной скользят по льду радостные московские люди, которые только все почему-то очень сильно помолодели.

Телевизор

Не знаю, хорошо это или плохо, но телевизора в моей жизни всегда было мало. Наверное, всё-таки, хорошо, поскольку до сих пор не придуман лучший инструмент для оглупления человека. Даже соцсеть «Одноклассники» с ним не может сравниться (шутка).

Первые телевизионные передачи, которые я хорошо помню – это чёрно-белые репортажи с футбольных чемпионатов СССР и мира на маленьком экране популярного телевизора «Рекорд». Я болел за «Спартак» с лета 1969 года, и сам примерно в это время начал играть в футбол. Помню игру Эдуарда Стрельцова, Льва Яшина, Анзора Кавазашвили. А удар Пеле с центра поля в матче с Чехословакией на ЧМ 1970, который едва не закончился голом? Незабываемо.

В Кушке телевидение отсутствовало, не доходил сигнал. Мы слушали радио. Собирались на школьной спортплощадке, Сашка Лобанов приносил транзистор «Океан», и голос Николая Озерова волшебным образом переносил нас на далёкую ледовую арену, где мы рвали в клочья профи Канады.

За пять лет учебы во Львовском политехе и жизни по общагам телевизор тоже редко случался. Хотя в самом конце 70-х, когда с львовской телевышки усилился сигнал (кажется, модернизировали аппаратуру), телеприёмник в комнате отдыха общежития №12 вполне нормально принимал Польшу, и я посмотрел массу чёрно-белых фильмов с Ален Делоном в передаче Film nocny.

Особенно запомнился «Красное солнце», где он играет плохого бандита, а Чарльз Броснан тоже бандита, но хорошего, который помогает честному и благородному самураю, впервые попавшему на Дикий Запад, отыскать похищенный меч. Классный фильм!

Так что телевидение началось для меня в самом конце 80 года, когда я приехал в Ростов-на-Дону. И продолжалось лет тридцать с небольшим, пока я окончательно не бросил смотреть телевизор. Не вижу смысла и дальше отравлять душу, сердце и мозг этой ядовитой жвачкой, жизнь и так коротка. Поэтому сам телеприёмник я уже много лет использую исключительно в качестве монитора для просмотра фильмов и сериалов, а телевидение включаю раз в четыре года во время чемпионатов мира по футболу. Конечно, я знаю, что Пеле уже не выйдет на поле и никогда не забьёт чехам гол с центра поля, а Стрельцов не отдаст свой знаменитый пас пяткой, но иногда очень хочется помечтать.

Вино на Атоммаше

Не было там вина. И во всём декабрьском Волгодонске, ныне уже далёкого 1980 года, тоже. Сухой закон там был на время строительства крупнейшего в СССР завода атомного энергетического машиностроения, объявленного ко всему прочему комсомольской стройкой.

Я как раз был комсомольцем, приехавшим в ноябре того же 1980-го в Ростов-на-Дону по распределению после института и тут же, буквально через месяц, на эту самую стройку угодившего. Да меня никто и не спрашивал – командировка, мол, и всё. Как настоящие комсомольцы-добровольцы жили мы, молодые специалисты из разных проектных институтов Ростова, в плацкартных вагонах. Удобства – сами понимаете, какие. Но когда тебе двадцать два года, любые трудности кажутся чепухой. Даже отсутствие выпивки. До определённого предела.

Вот-вот мне должно было исполниться двадцать три, а выпить было решительно нечего. Поэтому мы с двумя приятелями махнули после работы в соседний Цимлянск, надеясь закупиться там. Попали к закрытию магазина и в другие уже не успевали никак. Однако нам пошли навстречу и пообещали продать вино, если мы поможем разгрузить машину с конфетами. Смешной вопрос! Конечно, помогли. С энтузиазмом. В ответ нас тоже не обманули, и продали дюжину бутылок портвейна объёмом 0,7 литра и те же конфеты на закуску.

Надо ли говорить, что день рождения удался? Потому что когда ты живёшь в плацкартном вагоне на всесоюзной комсомольской стройке в слякотном волгодонском декабре 1980 года, и вокруг жёсткий сухой закон, то дюжина бутылок портвейна способны превратить в волшебный праздник любой день. А уж двадцать третий день рождения – тем более. Вот, собственно, и всё, что можно рассказать о моём участии в строительстве флагмана отечественного атомного энергетического машиностроения. Остальное – малоинтересно.

Роль

- Лёша, ты играешь пьяного студента, а нужен пьяный петлюровец, - говорил создатель и руководитель львовского театра «Гаудеамус» Боря Озеров, пробуя меня на роль в спектакле «…С весной я вернусь к тебе» по мотивам романа Н. Островского «Как закалялась сталь». Островского играл Миша Евшин, а пьяный петлюровец, которого я старался изобразить, его допрашивал в одной из сцен.

Безуспешно. Не вышло из меня актёра, как Озеров ни старался. Но, если Бог не дал таланта, откуда его взять? Эта штука не достигается упражнениями. Так что в «Гаудеамусе» я изготавливал и монтировал декорации, помогал там и сям, выходил на сцену в массовках и был вполне счастлив причастностью к этому волшебному миру.

Тем не менее, однажды сыграть роль на сцене пришлось.

Весной 1979 года «Гаудеамус» отправился в Ташкент на Международный фестиваль молодёжных и студенческих театров и на пару-тройку дней задержался в Москве, чтобы показать столичной публике «Утиную охоту» А. Вампилова, а также «Инцидент» Николаса Э. Баера. Возможно, кто-то ещё помнит чёрно-белый американский фильм 1967 года «Инцидент», где два бандита в ихней американской подземке издеваются над пассажирами? Вот про это, только спектакль.

Бандитов играли Лёня Либет (Джо Ферроне) и Миша Евшин (Арти Коннорс). Классно играли, даже жутковато становилось иногда.

Так вот, сижу я в ресторане «Актёр», что располагался тогда в здании на Пушкинской площади, и пью пиво. А что не пить? Декорации установил, всё сделал, отдыхаю. Бутылки три уже выпил. Тут вбегает кто-то из театра и трагическим шёпотом кричит, что некому играть роль бродяги в «Инциденте», а спектакль должен начаться вот-вот.

- Но я…

- Бегом, режиссёр зовёт!

- Ты – бродяга, - уверенно поставил мне задачу Озеров. – Весь спектакль лежишь пьяный на лавке в вагоне поезда метро и спишь. Там над тобой слегка поиздеваются, но ты всё равно не просыпаешься. И только в самом конце, когда все покинут вагон и зазвучит полицейская сирена, падаешь с лавки. Это финальная точка спектакля. Всё понял? Быстро на сцену, начало через две минуты.

И я отправился на сцену. В чём был. Даже в туалет сходить не успел.

Три бутылки пива, помните? А может быть, и четыре. И спектакль, который идёт, минимум, два часа…

Это была первая, единственная и самая трудная моя роль в театре «Гаудеамус». Хорошо, что я был молод, с хорошим здоровым мочевым пузырём. В какой-то момент, когда, поймавший кураж Михаил Евшин, стал запихивать мне в рот спички и поджигать их, я думал, что не вытерплю. Одно дело просто лежать и терпеть, и совсем другое – лежать и терпеть с горящими спичками во рту и вообще, когда над тобой всячески измываются два ополумевших нью-йоркских бандита - Ферроне и Коннорс. Либет и Евшин. Но – справился. Вот она, долгожданная полицейская сирена! Падаю с лавки чуть раньше, чем надо, и кто-то наступает мне на руку, выходя из вагона. Какая ерунда! Гаснет свет. С низкого старта я кидаюсь вон со сцены.

Успеть добежать до туалета… Господи, спасибо тебе, я успел!

И даже успел вернуться на бурные и продолжительные овации московской публики и постоять несколько секунд в лучах прожекторов среди талантливых и прославленных актёров львовского театра «Гаудеамус». Почти на равных с ними.

Алёна

Во второй половине семидесятых её работы висели во многих львовских домах. Иметь у себя картину Алёны Бурдаш считалось не только хорошим тоном, но и в какой-то мере фрондёрством, эдакой фигой в кармане советской власти, не принимающей любое творчество, идущее вразрез с её восторженно-лживой идеологией. Уж что-то, а живопись Алёны не имела с ней ничего общего. Алёна писала любовь, ангелов, надмирный божественный свет. Какая уж тут советская идеология.

Мы познакомились на Гоголя девять, в доме общих друзей – Татьяны и Стаса Горских. Я уже знал, кто она, поскольку видел её работы у знакомых и восхищался ими.

- Ты придёшь к Богу, Алёша, - говорила она мне. – Не сразу, но придёшь.

- Это вряд ли, Алёна, - снисходительно усмехался я.

- Вспомнишь мои слова.

Сколько мы были знакомы? Два-три года, не больше. То виделись каждый день и даже вместе писали акварелью (она – свой божественный свет, я – какие-то мрачные фантастические пейзажи), то расставались на долгие месяцы. Последний раз – незадолго до моего диплома. Она пожелала мне успешной защиты и поцеловала. Словно знала, что больше мы не увидимся.

Теперь Олена Бурдаш живёт в Луцке и, как рассказывает мне интернет, продолжает писать свои удивительные картины. Мы не видимся, не общаемся в соцсетях и не переписываемся. Но, если когда-нибудь, Алёна, ты прочитаешь этот короткий рассказ, то знай, что я до сих пор помню тебя, твои слова о Боге и тот прощальный нежный поцелуй.

12.02.2021г.

Тюльпаны Кушки

Первые тюльпаны в самой южной точке Советского Союза Кушке появлялись обычно в начале марта, а к восьмому числу на ближайших сопках их уже было не сыскать. Во всяком случае, не в тех количествах, чтобы хватило на красивый букет к празднику. Поэтому за тюльпанами мы отправлялись подальше. На велосипедах, понятно, ногами уж очень далеко, а машина… Машину было взять негде.

Правда, Сергей Сух, мой одноклассник и сын директора Бадхызского заповедника, однажды угнал отцовский служебный ГАЗ-69. Как раз на 8 марта 1975 года, которое мы собрались праздновать в его доме, в селе Моргуновка, что неподалёку от Кушки. Угнал, чтобы привезти на праздник нашу одноклассницу и свою любовь – Олю Ваулину. И привёз! Но это уже совсем другая история. Я о тюльпанах.

Итак, в сопки, за третий перевал, по грунтовке, уходящей от бетонного шоссе за Кушкой направо, на восток. Не знаю, сколько километров в одну сторону. Что-то около двадцати, если считать от самого дома.

И там, на изумрудных склонах сопок – тюльпаны! Первые! Алые, как паруса «Секрета» и свежие, как улыбка Ассоль!

Знаете ли вы, как добывать кушкинский тюльпан? Нет, вы не знаете, как его добывать. Но я вам расскажу. Вдруг пригодится. Дикий кушкинский тюльпан, в отличие от декоративного садового, находится почти весь в земле. Снаружи – только бутон и несколько сантиметров стебля. Если ухватиться и потянуть, стебель оборвётся. Обидно. Поэтому следует овладеть движением, которое чем-то напоминает рыбацкую подсечку. Сначала дёрнуть вверх (не очень сильно!), чтобы освободить стебель от тесных земных объятий, а затем медленно, но решительно, потянуть, пока весь он не выползет наружу. Теперь следующий тюльпан, и ещё один, и ещё… Дёрнул - потянул. Дёрнул - потянул. Дёрнул – потянул.

Наконец, большой и красивый букет собран. Осталось надёжно привязать его к багажнику, перекусить захваченными с собой бутербродами, запить водой из фляги и можно отправляться в обратный путь. Предупреждаю, будет трудно. Даже очень трудно. Вторые двадцать километров – не первые. Сил уже гораздо меньше, а мартовское туркестанское солнце припекает совсем по-летнему. Но вы справитесь, я верю. Это стоит юной и свежей, как кушкинский тюльпан, улыбки вашей Ассоль.

Смерть

Однажды мне приснилась смерть. Не старуха с косой и даже не девочка с косичкой, а настоящая. Приснилось, что умираю. Не помню уже, по какой причине. Просто сердце остановилось, и я стал погружаться в смерть. Без боли и страха. Из всех чувств - бешеный интерес. Как оно там, за чертой? Всё ждал знаменитого тоннеля и появления света в его конце. И свет появился! Радостный, я рванул к нему, открыл пошире глаза... Сквозь щель между штор пробивался свет уличного фонаря, скупо освещая комнату. Близилось утро. Я не умер - я проснулся.

Дом

Собственного дома у меня не было никогда. У обоих дедов были, а у меня и отца – нет. Домом для нас служила та квартира в очередном городе, в которой мы на данный момент жили. Отец переезжал с места на место по долгу службы, поскольку был военным человеком. Видимо, переезды вошли в мою кровь и, когда я вырос, то уже менял места жительства самостоятельно. Львов, Ростов-на-Дону, Москва… Можно посчитать, сколько раз я переезжал, но не хочется. Уже хочется дом. Свой. Построенный по собственному проекту на берегу моря. Зря, что ли, я учился на архитектора! Проект занял у меня больше двух лет. Не ежедневной работы, но всё-таки. Чертил, стирал, снова чертил, выбрасывал эскизы и начинал сначала. «Долго проектировать и быстро строить» - так нас учили, и я следовал этому принципу неукоснительно. Во всяком случае, первой его половине.

Помню, когда дед Евтушенко Пётр Степанович строил очередной свой дом в городе Новоград-Волынске, что на Украине, ему нужно было выкопать колодец. В процессе наткнулись на громадный валун. Поднять наверх целиком эту гранитную дуру времен ледникового периода не было никакой возможности. Поэтому валун решили сначала взорвать, расколов на несколько частей. Отец достал в части толовые шашки. Заложили тол под валун, сверху яму прикрыли толстыми досками и рванули.

На глазах изумлённых зрителей кусок валуна весом, наверное, пуда три, разметал доски, вылетел из ямы и по красивой дуге рухнул на крышу дома, проломив шифер и часть обрешётки. Слава Богу, перекрытие выдержало, и валун успокоился на чердаке, откуда его потом с трудом извлекали. Как бы то ни было, дом достроили, колодец выкопали, и жизнь продолжалась. Продолжается она и сейчас. Теперь строить дом моя очередь, дед. Надеюсь обойтись без взрывчатки.

Четыре песни

Дело было так. Летом одна тысяча девятьсот девяносто второго года большой и дружно пьющей компанией мы жили на берегу моря, неподалёку от села Весёлое в Крыму. Устраивали Караван. Это была затея Генки Жукова, которому удалось тогда извлечь из спонсоров миллион денег на культурное мероприятие. Генка, не будь дурак, созвал творцов-друзей, и начался бесконечный праздник. Как-то утром проснулись и обнаружили, что опохмелиться совершенно нечем. До Весёлого с ближайшим магазином – четыре километра. Далеко. Кто-то вспомнил, что у Жукова должна быть водка. Отправились его будить. Но Генка спросонья был недобрый: "Алкоголики и тунеядцы! - заявил он мне, Тиме и Дмитровскому. - Пока песню не напишете, водки не дам".

Хорошо. Вернулись к себе, сели и за десять минут написали песню. Называлась она "Стригущий лишай". Пришли снова к Генке, исполнили, и он торжественно налил нам по пятьдесят из большой металлической фляги.

Вдохновлённые успехом и размерами фляги, мы отправились сочинять дальше.

В результате меньше чем за час было написано четыре "медицинские" песни: упомянутый "Стригущий лишай", "Прогрессивный паралич", "Белая горячка", "Икота" и выпита вся жуковская водка. Генка догадался это тогда записать на магнитофон, и какое-то время кассета была у меня.

Давно нет ни Генки, ни Тимы, ни Дмитровского. И даже Кузи - Серёги Кузьминского - уже тоже нет, хотя, казалось бы, при чём здесь Кузя... Теперь, увы, нет и песен. Отдал, дурак, кассету на оцифровку полузнакомым музыкантам из Ростова-на-Дону и – с концами. Даже слов – и тех не помню, нечего показать и не на что сослаться. Конечно, можно сказать, что это не важно – подумаешь, четыре шутливые песни, написанные не слишком трезвыми людьми. Потерял и потерял. Но мне почему-то всё равно жалко.

Индейцы и ковбои

- Могикане! Могикане! – звал на всю округу Гошка Буренин, крепко привязанный к сосне.

Оружие – самодельный лук и стрелы, а также рогатку – мы у него отобрали. Таковы были законы игры «Индейцы и ковбои», в которой мы самозабвенно пропадали, насмотревшись фильмов с Гойко Митичем – главным индейцем всего социалистического лагеря. Правила были такие. Вышел на улицу после пяти часов вечера - сразу попадаешь в игру. Автоматически. Если ты в лагере «ковбоев», объединяешься с другими «ковбоями» и начинаешь охоту на «индейцев». И наоборот. Задача – иметь хорошее численное преимущество (лучше всего три-четыре к одному), чтобы можно было загнать жертву, поймать её, отобрать оружие и привязать к дереву где-нибудь в роще. Пусть кричит, зовёт на помощь. В конце концов, кто-нибудь из товарищей услышит и отвяжет. А оружие можно сделать новое или обменять на то, что не так давно захватил у «врага» сам. Жёсткая была игра. Мы устраивали засады и носились так, что только ветер свистел в ушах. Ну и дрались иногда, не без этого, когда силы были равны или почти равны. До первой крови, как положено. Взрослые отлично знали про эту нашу забаву, но никогда не вмешивались. Понимали. Даже когда «ковбоя» Игоря Сербина «индейцы» привязали к дереву в дальней роще, и он просидел там до ночи, сорвав голос.

Давно это было, больше полувека прошло с тех пор. И не в городе, понятно – в небольшом гарнизонном городке танкового полка, расположенного в лесах неподалеку от города Коростень – той самой столице древлян, которую некогда сожгла княгиня Ольга. До ближайшего села, где есть школа – три километра. Четыре густые рощи, автодром, танкодром, три пруда-озера, цепочкой перетекающие друг в друга. Грибной лес за речкой Жерев и каменный карьер. Играй – не хочу. Мы хотели.

Потом были другие игры и города, но я до сих пор слышу Гошкин зов:

- Могикане! Могикане!

И вижу троицу «индейцев», гуськом спешащих ему на помощь. Нас, «ковбоев», тоже трое, и мы за ними только следим. Силы примерно равны. Сегодня обойдёмся без драки.

Да, а Гойко Митич жив и до сих пор играет в кино. Крепкого ему здоровья!

Мастерская Каргаполова

Располагалась она на улице Ульяновской, рядом с Ворошиловским мостом, в полуподвале дома, которого уже нет – снесён, и на его месте построена гостиница. Хотя фасад частично сохранился. А в те времена ты проходил с Ульяновской через арку и попадал в типичный ростовский двор, где в праздник 9 мая соседи устраивали в складчину общий стол, садились за него, пили-ели, пели песни и вспоминали войну.

Это было ещё в первой половине восьмидесятых годов прошлого века. Потом ушло. Скорее всего безвозвратно.

В мастерской имелись четыре большие комнаты, дощатые полы, кухня с газовой плитой и холодной водой из крана, газовая печь для отопления, а также кладовая, где в старой обшарпанной ванне хранился шамот. Туалет – на улице, и лучше о нём не вспоминать.

Из шамота мы лепили большие напольные вазы и барельефы для украшения ростовских профтехучилищ и профилакториев-санаториев. Платили за это неплохо, но хозяин мастерской, член Союза художников СССР Валерий Алексеевич Каргаполов, Царствие ему Небесное, был скуповат, склонен к запоям, а потому частенько нам не доплачивал. Нам – это художникам-исполнителям, которые у него работали: Валерке Игнатьеву по кличке Грибоедов, Сашке Сердюку по кличке Мистер Д и мне многогрешному, без клички. Были ещё приходящие-уходящие рабочие люди, но я уже не помню их всех.

А так-то гости в мастерской не переводились!

Не знаю, как сейчас, а в те времена художественные мастерские были местом встречи не только художников-скульпторов, но также андеграундных поэтов, музыкантов и вообще людей, не чуждых философическому взгляду на мир и употреблению вина.

Потому что творческие люди должны пить, тогда это было принято. А где ж ещё пить, как не в мастерской! На кафе-рестораны денег не хватало, в квартирах - старшее поколение. Вот и остаются художественные мастерские, хозяева которых, ростовские художники и скульпторы, всегда были рады веселым гостям, в особенности, если те приходили не с пустыми руками. Так что выпито было в этой мастерской – дай боже. И выпито, и спето, и обласкано множество разных хороших девушек. А вот драк не припомню, как-то без них обходилось.

Уже мало осталось тех, кто бывал в мастерской Каргаполова, что на Ульяновской в славном городе Ростове-на-Дону. Но всё-таки они ещё есть, а значит существует и мастерская. Пусть хотя бы в нашей памяти. Как сейчас вижу: сидим с утра, пьём чай. Входит Валера Каргаполов и весело говорит: «Ну что, бездельники, не хотите ли поработать?» Мы переодеваемся, Мистер Д включает свой японский кассетный магнитофон, и начинается работа. До вечера с его гостями, вином и девушками ещё далеко; мы молоды, и впереди целая бесконечная жизнь.

Вовка Водолаз

Весной одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года я заболел гриппом. Да так, что пришлось сдаться в нашу студенческую больницу при Львовском политехе. Помню, зашёл в палату, шатаясь от температуры, и первое, что увидел, – крепкого широкоплечего парня с перевязанным ухом. Парень сидел за столом. На столе – початая бутылка водки «Старокивевская» и стакан.

- О! – воскликнул он, увидев меня. – Брат-студент. Проходи, садись. Вещи можешь бросить вон на ту койку, она свободна.

Из вещей у меня была только книга «Два капитана» Вениамина Каверина. Я положил её на кровать, сел за стол, огляделся. Ещё двое «братьев-студентов» безучастно лежали по соседним кроватям.

- Слабаки, - сообщил парень. – Пить не могут.

Он налил мне чуть ли не полный стакан, пододвинул.

- Пей. За знакомство. Меня Вовка зовут. Но все кличут Водолазом.

Протянул руку. Я протянул свою.

Встречались мне крепкие рукопожатия, но это… Казалось, если Вовка Водолаз чуть сильнее сожмёт пальцы, то моя рука превратится в желе из кожи, набитой сломанными костями. Какая-то невероятная, бешеная, первобытная сила ощущалась в этом парне. Потом, когда мы познакомились ближе и стали приятелями, я однажды встретил его в студенческом городке, возле общаги геодезического факультета с четырьмя ящиками пива (восемьдесят бутылок плюс сами ящики). Он их нёс. Поставил друг на друга и нёс. Увидел меня, остановился, лёгким движением перебросил ящики на левую руку, а правую протянул для рукопожатия.

-Привет, Лёшка! Заходи, пивка попьём.

И пошёл в общагу.

Он был старше меня года на два-три, уже после армии, где служил водолазом (отсюда и кличка), учился на геодезиста. Сначала очно, потом перешёл на заочный, стал ездить в экспедиции, возвращался оттуда с хорошими деньгами, широко гулял, угощал друзей. Он был щедрым, весёлым и физически очень сильным человеком. Повторяю, очень. Пожалуй, более сильных людей я не встречал в своей жизни. Помните роман Джека Лондона «Время-не-ждёт» и его главного героя Элама Харниша? Вовка Водолаз был на него похож. Во всех смыслах. Он жадно любил жизнь и пил её полной чашей.

Вовку убили в Киеве. В семьдесят девятом, если мне не изменяет память. Он вернулся из экспедиции, погулял в ресторане, снял девушку. Та привела его, якобы, к себе на квартиру, а там Водолаза уже ждали бандиты с ножами. Рассказывали, что он убил двоих голыми руками, затем сумел вырваться на улицу, но уйти не успел – слишком много досталось ему ножей.

Убийц нашла доблестная советская милиция, но Вовку это не оживило. Теперь он живёт в моей памяти – молодой, сильный и весёлый, с твёрдыми красивыми чертами лица, словно вырезанными из камня. «Пей», - говорит он и протягивает мне стакан. Я пью и через два дня выздоравливаю. Больше гриппом во Львове я не болел.

Боря Озеров

Борис Георгиевич Озеров, создатель и бессменный руководитель знаменитого в конце прошлого века на весь Львов и далеко за его пределами театра «Гаудеамус», умел влюбить в себя. Впрочем, внушить к себе противоположное чувство он тоже умел. Тут уже от человека зависело – принимал он Борю таким, каков он есть, или не принимал. Многие не принимали. Но те, кто принимал, любили его всю жизнь.

Сказать, что Боря был сложным человеком – банальность. Сказать, что он был гениальным театральным режиссёром – ещё худшая банальность. Поэтому я не буду говорить ни того, ни другого, а скажу, что он был невероятно интересным человеком. Пожалуй, одним из самых интересных, что встречались мне в жизни. С ним никогда не было скучно. С ним могло быть очень неудобно, но ни в коем случае не скучно. «Высадите меня на глухом полустанке, и через десять минут там будет театр», - говорил он, и это была чистая правда. Вокруг него и впрямь в мгновение ока возникал театр. Актерами и зрителями становились все, кому посчастливилось (или не посчастливилось) в эту минуту оказаться рядом.

- Алексей Евтушенко. Писатель. Миллионэр, - так представлял он меня своим московским знакомым то ли в две тысячи восьмом, то ли в две тысячи девятом году во время его очередного визита в столицу. Он тогда привёз в Москву экземпляры замечательной книги «… И был театр». Книги, как бы подведшей итог более чем сорокалетней творческой жизни его самого и театра «Гаудеамус».

Я сопровождал Борю (у него сильно болела нога), а он ездил по друзьям и знакомым и дарил эту книгу. Дело было зимой. В последнем доме, который мы посетили уже поздно вечером, пожилая хозяйка посетовала, что Боря одет не по сезону.

- Давай тебя нормально оденем, - сказала она.

Распахнула шкаф.

Нашим глазам предстала дублёнка образца примерно одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, такие же джинсы, свитера, какая-то меховая шапка… Всё целое, ни разу не надёванное.

Хозяйка заставила Борю примерить дублёнку (примерять джинсы он отказался категорически). Дублёнка подошла идеально.

- Я знала! – довольно воскликнула хозяйка, упаковала вещи в громадный пластиковый пакет, вручила его мне и сказала Боре:

- Носи на здоровье!

Мы вышли в ночной московский заснеженный двор. Я впервые видел Борю Озерова растерянным.

- Что мне со всем этим делать, Лёша? – спросил он.

- А давай выкинем на хрен, - предложил я.

- Блистательная мысль, - радостно воскликнул Боря. – Давай!

Я подошёл к помойке и выбросил пакет со всем его ретросодержимым в мусорный бак.

- Спасибо, Лёша, - сказал Боря. – Ты облегчил мою ношу.

Он умер во Львове 22 июня две тысячи четырнадцатого года. На похороны я приехать не смог. Как и не смог стать «миллионэром». Возможно, к лучшему.

Карибский кризис

Осень тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Мы живём в Германии, неподалёку от Дрездена, где стоит танковая часть, в которой служит мой папа. Папа командует танковым взводом. Мама работает, а я маленький, мне через два месяца исполнится пять лет.

Нет, я не помню, как это началось. Но помню, как мы все сидим в крытом кузове большого военного грузовика. Одетые, с самыми необходимыми вещами. Моя необходимая вещь – плюшевый мишка.

Все – это мама, я и другие мамы – жены офицеров – с детьми. Такими же, как я, помладше и постарше.

Мы сидим в машине, но машина никуда не едет. Она не едет день, потом второй, третий, четвёртый…

Конечно, мы выходим из машины поесть, пописать и поспать. Но после этого сразу возвращаемся в крытый кузов нашего, уже родного, военного грузовика.

Я не помню деталей. Но помню, что мне не было страшно. Я знал, что взрослые защитят. Взрослые – это наши мамы, которые рядом с нами. И папы, сидящие все эти дни в танках и готовые выполнить любой приказ Родины. Нашей Родины.

Шли годы. Я сам стал офицером запаса Советской Армии и думал, что готов защитить Родину. Оказалось, не готов, и моя Родина едва не скончалась от ран в одна тысяча девятьсот девяносто первом году. Но выжила. Во всяком случае, большая её часть.

Теперь я на пенсии и в полной отставке. Остался в истории Карибский кризис одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Остался в истории распад СССР одна тысяча девятьсот девяносто первого года. Но сегодня, через шестьдесят лет после Карибского кризиса, чувство защищенности ко мне вернулось. Надеюсь, теперь навсегда.

Дмитровский

Пусть будет тысяча девятьсот семьдесят восьмой.

Место – планета Земля, СССР, город Львов, площадь перед Оперным театром. Время года…То ли поздняя осень, то ли уже зима. Вечер, темно, падает снег. Какое-то освещение есть, конечно, но всё равно темно. В те времена электрическими огнями центры наших городов не заливали. Зачем? Советский человек должен пораньше ложиться спать, потому что утром на работу. Не фиг шляться.

Я стою, курю и жду хорошего друга – Оксану Данилюк. Она приходит не одна. Рядом какой-то невысокий изящный франт совсем юных лет с лицом необычной и красивой лепки. Шейный платок, да. Был шейный платок, куда ж без него…

Мы знакомимся, и я узнаю, что франта зовут Сергей, фамилия его Дмитровский и он – поэт. Вот так, ни больше ни меньше.

В то время я ещё не был безоглядно влюблён в поэзию, но хорошие стихи любил. Позже выяснилось, что не все из них хорошие, а настоящая поэзия стоит того, чтобы быть в неё безоглядно влюблённым до смерти. Как и музыка. Это и много других полезных вещей объяснил мне Сергей Дмитровский, когда мы подружились, и я сам начал писать стихи. К слову, о музыке. Дирижёр по образованию, Дмитровский обладал абсолютным слухом и знал наизусть великое множество песен, которые мог исполнить в любую минуту и в любом состоянии – была бы гитара.

Его отношение к жизни абсолютно отличалось от моего. Я по-старинке считал, что любой мужчина, будь он хоть трижды гениален, должен работать, кормить семью и любить Родину (про Бога мы не говорили никогда). А Дмитровский был «человек мира», клал на все эти принципы и никогда не задумывался, будут ли у него завтра деньги, чтобы накормить себя и детей. В результате после развала СССР, как и многие другие, он уехал из Львова в Израиль, где и скончался от цирроза печени в марте две тысячи шестого года.

До сих пор удивляюсь, как мы, такие разные, могли дружить. Но – дружили и пронесли эту дружбу через всю жизнь. Я до сих пор его нежно люблю, помню наши встречи, разговоры и песни, его голос, улыбку и, конечно, стихи.

Будь моей последнею вдовой,

курочка с отбитой головой.

Если наводнение приспичит,

отними культяпки со стола.

Город мой. А после будет птичий,

только б ты меня пережила.

А пока запомни все, как есть:

дети наши делятся на шесть…

Помнишь, мы дурили в зоопарке,

и жираф смотрел на наших чад

нежной ряшкой на пятнистой палке.

Хорошо с тех пор они кричат.

Если я укроюсь под водой,

ты сама наш выводок удвой.

Пусть они плывут веселым скопом

к зданию Нестрашного Суда.

Этот город свойственен потопам.

Мы вдоветь приехали сюда.

Дмитровский – поэт жидовский, так он о себе говорил.

…Или всё-таки семьдесят седьмой?

Ален Делон не пьёт одеколон

А мы пили. Ну как пили... пробовали. Это был такой эстетский выпендрёж молодых людей, причисляющих себя к богеме и вообще свободных в творческом, жизненном и любом ином выборе. Так что пробовали, пробовали. "Тройной", ""Саша", "Для мужчин"... Надо же, даже названия какие-то помню, хе-хе.

Гадость, скажу я вам, невообразимая. Даже раскалённый гвоздь, опущенный в эту спиртосодержащую парфюмерную жидкость, не отбивает запаха. Да и кайф весьма сомнительный. Так что эксперименты очень быстро закончились, и мы с облегчением вернулись к проверенной бормотухе.

Нынче, слава богу, уже и бормотухи нет, поэтому те, кто остался жив и не бросил это дело насовсем, употребляют качественные спиртные напитки. Чего и вам желаю. Будем здоровы!

Рисунок на площади

Лето одна тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Ростов-на-Дону. Жара. Понедельник. Я бреду на работу в мастерскую Валеры Каргаполова, что на улице Ульяновской.

Настроение паршивое. Вчера перебрал, и меня терзает похмелье. Как назло, пива нигде нет, хотя обшарил весь центр. Теперь я бреду по направлению к Ворошиловскому проспекту через площадь Советов с её знаменитым памятником Первой Конной армии, который ростовчане коротко и ёмко называют «Конь с яйцами» (почему – отдельная история).

Я бреду и от нечего делать рассматриваю детские рисунки мелом, которыми усеяна вся площадь. Накануне, оказывается, был праздник детского рисунка «Советские дети за мир во всём мире». Бедных ребятишек выгнали на площадь, и они разноцветными мелками принялись творить. Под зорким оком учителей.

Думаю, многие предварительно запаслись соответствующими почтовыми открытками, приобретёнными в киосках «Союзпечати», потому что от абсолютно однообразных изображений голубей с лавровыми ветками в клювах, стилизованных земных шаров, радуг, цветов и надписей «миру – мир!» меня вскоре затошнило по-настоящему. Господи, думал я, ты не дал мне пива, ладно, но вот эти-то мучения за что? Неужели ты не мог направить меня другой дорогой, чтобы я не видел этого убожества и не разочаровывался столь глубоко в наших самых лучших на свете детях…

На следующем шаге я замер и медленно опустил ногу, рассматривая рисунок перед собой.

Одноцветным рыжим мелом на тротуарной плитке была изображена невозможно мерзкая оскаленная и косоглазая рожа. Сверху надпись: «Рейган – капут!», а снизу гордая подпись: «Коля Петухов, 4-б класс».

Это было гениально. Это был революционный вызов, прорыв и самый настоящий творческий взлёт. Спасибо тебе, Коля Петухов! Я до сих пор помню твой рисунок, который не только примирил меня с действительностью, но и оказался пророческим. Во всех смыслах. Как и полагается настоящему произведению искусства.

Пятьдесят метров

Пятьдесят метров

Сначала нужно глубоко и часто подышать. Так, чтобы закружилась голова. Это происходит от перенасыщения крови кислородом, и процесс необходимо контролировать, чтобы не грохнуться в обморок.

Вообще, то, что я буду сейчас описывать, повторять не стоит. Или лишь в случае абсолютной уверенности в своём здоровье.

Итак. Надышались – ныряйте и гребите. Лучше всего это делать в бассейне длиной пятьдесят метров и шириной двадцать пять. Обычно такой бассейн переныривают в ширину и страшно гордятся достижением. Но мы плывём под водой в длину, на расстояние пятьдесят метров.

Плывите у стенки, с открытыми глазами, чтобы не терять ориентацию.

Да, на вас только плавки. Можно очки. Никаких ласт и масок с трубкой.

Гребки делайте мощные, длинные, во всю силу. В то же время не торопитесь, плывите в заданном ритме.

Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть…

В лучшие времена мне требовалось тридцать два – тридцать три гребка, чтобы проплыть все пятьдесят метров.

Теперь самое главное и самое опасное. Почему редко кому удаётся проплыть пятьдесят метров под водой? Потому что примерно после пятнадцати-двадцати гребков организм начинает требовать воздуха.

«Выныривай! – вопит организм. – Дышать хочу! Сейчас же!»

Не слушайте его, он перестраховывается. На самом деле воздуха хватает. Нужно только перетерпеть несколько секунд, и организм заткнётся. Можно спокойно плыть дальше.

Двадцать пять… двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь...

А вот теперь уже воздуха не хватает по-настоящему, мучительно. Но три-четыре-пять гребков вытерпеть можно.

Всё! Вот он, противоположный бортик бассейна! Касаетесь его и тут же выныриваете. Теперь можно дышать, сколько влезет. А потом спокойно пить с друзьями выигранное пиво. Потому что совершать такие подвиги просто так не особо интересно (если только вам не нужно поразить и завоевать красивую девушку). Так что я нырял на спор. На кону – ящик пива. Двадцать бутылок, между прочим, минимум червонец, хорошие деньги для семидесятых годов прошлого века.

Сегодня я покупаю себе пиво сам. Могу позволить. Да и ящик – слишком много. Даже если рядом один-два друга. Но иногда… Нет, всё-таки годы уже не те. Да и жена, боюсь, будет сильно недовольна. Так что, извините, спорить не стану. А, это вы проплывёте под водой пятьдесят метров без ласт? Что ж, верю. Но спорить всё равно не стану. Поздно.

Тем более, что мой личный рекорд – шестьдесят пять метров.

Дуся Крыло

- У-тю-тю, - сказал Дуся Крыло, хитро улыбнулся и упал спиной вперёд.

С карниза второго этажа общежития номер одиннадцать Львовского ордена Ленина политехнического института.

Шёл одна тысяча девятьсот семьдесят восьмой год. Человека по кличке Дуся Крыло звали Олег Лучик. Он учился на третьем курсе архитектуры, в одной группе со мной, куда пришёл в прошлом учебном год, восстановившись после исключения из института.

Дуся был студентом-ветераном и легендарной личностью.

Его исключали, он брал академические отпуска, служил в армии и снова восстанавливался. Он обладал прекрасным чувством юмора, исключительным глазомером и хитрым лисьим лицом с вечной полуулыбкой на тонких губах. Ещё, как настоящий студент-ветеран, он мог выпить немеряное количество бормотухи (так мы называли плохое вино, которое в те времена пил весь СССР) и никогда не терял оптимизма.

- Здравствуй, утро! – кричал он по утрам в распахнутое окно. В любую погоду и в любом состоянии.

- Дуся, не ори, - просили мы, страдая с похмелья после вчерашнего.

Тогда он с хитрой улыбкой доставал заначенную с вечера бутылку портвейна и начинал нас лечить.

Да, в общежитии он не жил, снимал квартиру с товарищем, такой же легендой по имени Сергей Крутий. Последний учился на год старше, служил в морской пехоте и от него я на всю жизнь запомнил песню с такими словами.

Ветераны помнят огненные годы,

Шквал огня, морозный день, туман.

Боевые славные походы

И своих друзей-однополчан.

Припев:

На чёрных беретах сверкают якоря.

Десантникам светит победная заря.

На море и на суше открыты все пути.

Морская пехота – победа впереди!

Именно Крутий пытался втащить пьяного Дусю в общагу из окна кухни в эпизоде, описанном в начале. Зайцем, понятное дело.

Дуся в тот раз дважды упал с карниза. Оба раза на спину. Да, на траву, но второй этаж… Хоть бы хны. Поднимался и лез на карниз опять. С третьего раза Крутию удалось его затащить.

За всю свою жизнь я не знал другого человека с двойной кличкой, имитирующей имя и фамилию. Олег Лучик. Он же Дуся Крыло. Всегда ходил в потёртом, но неизменно чистом светло-коричневом костюме, а на лекциях читал газеты. Даже «Правду», которую читать было невозможно в принципе.

Кстати, о падениях. Он был первым, кто навестил меня в больнице, когда я сам упал со второго этажа того же общежития и довольно сильно разбился. Мы тогда пошли в знаменитый львовский пивбар «Пiд вежею», где мне с моей забинтованной головой и торчащими из губы нитками свеженаложенных швов, продали пиво без очереди… но это уже другая история.

В очередной раз Дусю исключили уже в конце четвёртого курса. Больше он восстанавливаться не стал. Пару раз приезжал во Львов из своего родного Луцка, навещал нас, студиозусов. Было весело. Умер где-то в середине нулевых в том же Луцке, где работал художником. Алкоголиком, говорят, так и не стал. Царствие тебе Небесное, дорогой.

Лёня Либет

Город Львов, конец семидесятых. После репетиции спектакля, вечером, мы заходим в трамвай. Мы – это несколько человек львовского театра «Гаудеамус». Все места заняты.

- Лёня, сделай что-нибудь, - говорит Боря Озеров – режиссёр и бессменный руководитель театра. – Я устал.

Лёня проходит в голову вагона, оборачивается и хорошо поставленным голосом провозглашает:

- Всем встать!

Трое или четверо пассажиров машинально поднимаются.

- Садитесь, пожалуйста, Борис Георгиевич, - делает почтительный жест Либет.

- Спасибо, Лёня, - говорит Боря и садится на ближайшее освободившееся место.

Вагон благоговейно молчит.

Те же времена. Студенческое проектно-конструкторское бюро факультета архитектуры Львовского политеха. Мы, студенты-архитекторы, там подрабатываем. Распахивается дверь и заходит Лёня.Костюм, хорошо отглаженная рубашка, галстук. Длинный черный кожаный плащ. Дорогой портфель. Медальный профиль.

Лёня шествует до окна, разворачивается, идёт обратно, тыча пальцем в меня, Мишу Марцева, Гошу Буренина и Сашку Столярова – «гаудеамовцев»:

- Ты, ты, ты и ты – на выход.

В дверях оборачивается и громко произносит:

- Плохо работаете!

Конструкторское бюро ошарашенно безмолвствует.

Это так – жизненные сценки. А была – сцена. Сцена львовского театра «Гаудеамус», основателем которого (вместе с Борисом Озеровым) и ведущим актёром Лёня был на протяжении сорока семи лет. Десятки ролей, тысячи и тысячи благодарных зрителей. Его Зилов из «Утиной охоты» Александра Вампилова навсегда в моём сердце…

Сейчас он давно на пенсии. Но ежегодно на свои дни рождения, на День театра и на Новый год «гаудеамовцы» получают поздравления от Лёни Либета. Иногда в стихах. Смешных и трогательных.

Будь здоров, дорогой Лёня и, пожалуйста, живи долго. Я – эгоист и очень хочу получать твои поздравления ещё много-много лет.

А ещё, конечно, встретиться. В нашем Львове. Мы давно не виделись, надо бы это дело исправить.

Германия

Я родился в столице земли Саксония городе Дрезден. Том самом, разбитом вдрызг английскими и американскими бомбардировщиками в феврале 1945 года. Думаю, к моменту моего рождения в 1957-м город отстроили, но я этого не помню. Как почти не помню и саму Германию. Точнее, Германскую Демократическую Республику, ныне и вовсе не существующую. Мы уехали, когда мне исполнилось пять лет, мало кто может похвастаться, что хорошо себя помнит в этом возрасте. Но кое-что в памяти сохранилось.

Серый мокрый снег, валенки с галошами и варежки на резинке.

Мотоцикл отца «Ява» с красно-серебряным баком. Красивый и быстрый.

Ровные гладкие дороги.

Пятизарядная малокалиберная винтовка и воинский стрелковый тир с высокой кирпичной стеной где-то за городом.

Двухколёсный велосипед, я впервые еду на нём самостоятельно, вниз по асфальтированной дорожке. Впереди забор тёмно-зелёного цвета, он отделяет наш воинский городок от остальной Германии. Перед забором дорожка поворачивает. Мне тоже нужно повернуть, но я не знаю как.

Танковый перископ, установленный в какой-то полупустой казённого вида комнате на втором или третьем этаже. Я в него смотрю и страшно удивляюсь: разве так может быть – перед окулярами стенка, окно гораздо выше, а всё видно?!

Мы с мамой, другими мамами и детьми сидим в кузове военного грузовика и ждём, когда нас отправят домой, в Советский Союз, потому что может начаться война (только потом я узнал, что это был Карибский кризис).

Вот и всё. Не много. Но это мои воспоминания, и они мне дороги, как бы ни были скудны. В конце концов, это воспоминания о моей европейской родине.

Сегодня у меня на шкафу, в рабочем кабинете, стоит путешественница из того времени - фарфоровая статуэтка знаменитой немецкой фабрики Unterweissbach. Красивая обнажённая белокурая женщина полулежит на спине могучего быка. Скоро бык шагнёт в море, переплывёт его и там, за морем, на острове Крит, превратится в юношу и овладеет женщиной. Так гласит миф о Зевсе и Европе. Древний и вечно юный. Не знаю, зачем я о нём вспомнил. Но вспомнил, а значит, теперь вспомните и вы.

Пенальти

«Время замедлилось» - эту или подобную фразу можно часто встретить в книгах, где описывается драка, бой или любая иная экстремальная ситуация. Когда-то, очень давно, я думал, что это всего лишь метафора, но ещё не успел повзрослеть, как убедился - всё правда, время действительно способно замедляться. Но случается это крайне редко, только в момент наивысшего сосредоточения и напряжения всех сил. В момент, когда желание победить, выстоять заполняет человека без остатка – так, что для иных желаний - даже тени их - не остаётся места.

Дело было в самой южной точке Советского Союза, городе Кушка, весной тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Или семьдесят пятого, точно уже не помню. Я играл в воротах за сборную города против сборной 5-й гвардейской мотострелковой Зимовниковской Краснознамённой, ордена Кутузова дивизии имени 60-летия СССР, охраняющей самые южные рубежи нашей великой Родины. Какая игра? Футбол, конечно. Знаковый был матч. Матч века, как говорили когда-то. До этого мы, как фисташки, щёлкали сборные полков, а у сборной дивизии один раз выиграли и один проиграли. Эта встреча должна была окончательно решить, кто сильнейший.

На матч, который проходил в воскресенье, собралась чуть не вся Кушка, - трибуны стадиона были заполнены, люди жаждали зрелища. И они его получили! Мы проигрывали, сравнивали счёт, вырывались вперёд и снова теряли преимущество. Основное время закончилось со счётом 2:2. В дополнительное счёт не изменился. Осталось последнее средство выяснить, кто сильнее – пенальти.

Тот, кто играл в футбол, знает, что пенальти для вратаря подобен расстрелу. Мало того, что сильно и точно пробитый пенальти не берётся, он ещё и наносит страшнейший удар по психике. Именно тем, что не берётся. И всё-таки, пенальти вратари иногда берут. Взял и я. При счёте 5:5 (все пробили по три пенальти, и все забили) я занял место в воротах на четвёртый удар. До сих пор помню, что это были северные ворота – те, что дальше от границы с Афганистаном на сто метров. Сосредоточился. Собрался. Колени чуть согнуты, плечи приподняты, руки на уровне пояса. Всё внимание – на соперника. Как он ставит мяч на одиннадцатиметровую отметку. Как отходит назад. Как разбегается…

Удар!

И в этот момент время замедлилось. Я видел, как медленно-медленно мяч оторвался от поля и отправился в полёт, в правый от меня угол. Как практически замер, с поднятой после удара ногой, соперник. Как застыла птица в небе. Как мяч, в плотной, какой-то ватной тишине, медленно крутясь, приближался к створу ворот примерно в метре от земли. Я сам, словно повис в воздухе, в отчаянном броске, вытянув руку как можно дальше.

Ну, ещё чуточку!! Хотя бы один сантиметр!

Мои пальцы и половина ладони коснулись мяча, я увидел, как он изменил траекторию и медленно-медленно ушёл в сторону, за стойку ворот.

И тут же время пошло с прежней скоростью.

Я упал, перекатился через плечо, вскочил на ноги. Команда и трибуны орали. Соперник угрюмо молчал. Следующий мяч я тоже взял, хоть уже и не так красиво (удар был хоть и точным, но слабым, в тот же, правый от меня угол). А мы забили дважды и одержали победу с общим счётом 7:5.

После игры меня качали. Первый и последний раз в жизни. Да, чуть не забыл. Вероятно, я был единственным футбольным вратарём в СССР, который играл в очках.

Брехня

Дело было в прошлом веке, в славном городе Ростове-на-Дону. А вот год я уже и не припомню. Но точно первая половина восьмидесятых. Пусть будет восемьдесят второй. Или восемьдесят третий? Решено, восемьдесят четвёртый – ни вашим, ни нашим.

С моим товарищем Димой Дьяковым мы пошли в кино. Кинотеатр «Комсомолец», что расположен на главной улице Ростова – Энгельса. После безвременной кончины советской власти – Большая Садовая.

Фильм назывался «Молчание доктора Ивенса». Фантастика, между прочим! Редкий жанр в советском кино. В главной роли – Бондарчук. Не сын – пэр. Так себе фильм, кстати, весьма средненький, даже по тем временам. Но дело не в этом.

Народу в зале было немного. Впереди нас, через ряд, сел какой-то мужик. То ли выпивший, то ли уставший, не знаю. Но помню, что почти сразу он уснул – ещё и журнал «По Дону и Кубани» не закончился. Проснулся, когда прошло минут двадцать-двадцать пять фильма. Проснулся, сел ровно и какое-то время очень внимательно следил за происходящим на экране. После чего громко и возмущённо - так, чтобы слышали все, осведомился:

- Так это что, - брехня?!

Встал и решительно покинул зал.

С того самого дня я твёрдо запомнил, что фантастика – это брехня. Но я всё равно её люблю. До сих пор.

Дима Филиппов

Дима Филиппов был очень хорошо воспитан. Я не встречал в своей жизни человека, воспитанного лучше. Он всегда знал, в какой руке держат вилку, а в какой нож, когда пропустить вперёд даму (вверх по лестнице женщина идёт первой, вниз – за мужчиной) и какой галстук подойдёт… Стоп. Вру, Дима не носил галстуков и костюмов. Во всяком случае, я не помню. Носил он джинсы, хорошо отглаженные рубашки, пуловеры, туфли, шляпу и шикарный длинный кожаный плащ коричневого цвета. На дворе стояли – именно стояли – семидесятые годы двадцатого века, их вторая половина, и жили мы в самом красивом городе Советского Союза – Львове. Нет уже ни Советского Союза, ни Димы. Львов, говорят, остался, но это уже не наш Львов, и мне не хочется туда возвращаться. Только недавно я понял пана Станислава Лема, львовянина, который не хотел возвращаться в советский Львов – это был уже не его город. Но мы отвлеклись. Дима курил. Я не помню, как он прикуривал. Видимо, как все мы в те года, - от спичек. Но делал это так деликатно и незаметно, что я не помню. Он многое так делал. Например, ел. Более деликатного человека за столом мир не видел. При этом он отнюдь не стеснялся за столом – ел всё. Пил тоже всё, но пьяным я его не помню. Выпившим – да, но не пьяным. Я очень его любил. Он был старше меня на десять лет, европейцем в лучшем смысле этого слова, я многому у него научился. То есть надеюсь, что научился. Представить, как он выглядел, очень просто: гляньте на любой фотопортрет молодого Александра Блока, и вы увидите вылитого Вадима Сергеевича Филиппова. Или это Дима был вылитый молодой Александр Блок? Что-то я запутался. Вот только стихов Дима не писал, хотя и любил. Он был художник. Умер в Москве, в двухтысячном году, успев перед смертью принять святое крещение. Слава Богу! Почему-то я спокоен за твою душу, Дима. Мне кажется, такой замечательный собеседник, как ты, должен быть Ему интересен.

Письмо солдату

Здравствуй, сынок!

Как ты там? Наверное, холодно и грязно, трудно, и смерть ходит по пятам… Потерпи, родной. Эту тяжёлую работу нужно сделать, и так уже вышло, что делать её пришлось тебе и твоим товарищам. Наверное, поэтому я, уже почти семидесятилетний человек, чувствую глубокую вину перед вами, кто своим здоровьем, кровью и самими жизнями исправляет наши ошибки.

Да, мы, старшее поколение, виноваты. Виноваты в том, что не смогли сохранить великую страну – Советский Союз. Не защитили её, когда пришло время, и эта война – прямое следствие той давней и неизбывной вины.

Нас оправдывает только одно. В присяге, которую мы давали, есть слова: «Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооружённых Сил, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами».

Так вот, приказа Советского Правительства не было, а без приказа никто самовольничать не стал…

Слава Богу, ты действуешь и по приказу, и по велению сердца, и я счастлив, что мы, не смотря ни на что, смогли воспитать таких детей: мужественных, честных, горячо любящих свою Родину. Знай, дело, которое ты защищаешь, - правое, а земля – святая. Говорю, как человек, проживший много лет на Украине. В том числе на Западной Украине. Это не мы предали их. Это они – в очередной раз! – предали нашу землю, братство, единство и русское товарищество, как сказал бы Тарас Бульба. И если бы просто предали, отвернулись, сказали: «Не хотим вас знать, живите, как хотите». Нет, они стали нас убивать. Как 2 мая 2014 года в Одессе, а затем на Донбассе. Я был на Донбассе и знаю, о чём говорю.

Скоро Новый год, а там и Рождество Христово. Желаю тебе здоровья, тепла, бодрости и, конечно, победы. Пусть минуют тебя пули, осколки и вражеские дроны. Живи!

Обнимаю тебя. Да хранит тебя Бог.

Алексей Анатольевич Евтушенко, пенсионер.

19.12.2024, Крым.

Грин за пианино

В Феодосии, в кафе "Антресоль", что на Платановой аллее, с часу дня и до семи часов вечера на пианино играет музыкант, один в один похожий на постаревшего Александра Грина. Хорошо играет, между прочим. Сидишь, пьёшь кофе, смотришь на февральское море, а тебе наигрывает Yesterday Александр Степанович. Есть в этом что-то волшебное. Люблю Феодосию.

11.02.2025, Крым, Феодосия.

Сёстры Ланины

Аркадий Соломонович, Нинель Антоновна и три их дочери: старшая Лена и две младшие близняшки Ирина и Марина, мои ровесницы. Ирину все звали Ириха, а Марину — Машка. Кто звал? Да все, кто их знал. Мы вместе учились на архитектурном факультете Львовского политехнического института (год поступления 1975), только в разных группах.

Ириха и Машка были львовянками, а я пришлым, — приехавшим за каким-то чёртом учиться именно во Львов из самой южной точки Советского Союза города Кушки.

Мы очень дружили.

Плюньте в лицо тем, кто утверждает, что дружба между парнями и девушками невозможна. Наш пример доказывает, что ещё как возможна! Мы дружили многие годы даже после того, как Союз распался, и судьба раскидала нас по разным странам, — Ланины уехали в США, а я остался в России. И только война на Украине развела нас по разные стороны баррикад…

Несмотря на то, что они близнецы, я всегда их различал. Даже на фотографиях, где они совсем маленькие.

Это жетак просто!

Ириха вот такая, а Машка совсем другая.

К тому же Машка в очках, говорит мягко и чуть шепелявит, а Ириха очки никогда не носила, и голос у неё более резкий, с хрипотцой.

Их большая квартира во Львове на улице Матейко снится мне до сих пор. Сколько раз меня там кормили и окружали домашним теплом и заботой! Не счесть. Когда-то я даже мечтал разбогатеть, выкупить эту квартиру у тех людей, которым она сейчас принадлежит (понятия не имею, кто они) и встретить там старость. Не сбылось. Да и мечта угасла сама собой.

Уже нет на свете Аркадия Соломоновича, и я не знаю, жива ли Нинель Антоновна. С Ирихой и Машкой я не общаюсь с начала войны, и не знаю, будем ли мы когда-либо разговаривать вообще, даже после нашей Победы.

Но я всё равно их люблю, и буду любить до самой смерти.

Тебя, Ириха.

И тебя, Машка.

Так и знайте.

19.01.2026 г.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге