Обложка Норильские дневники

Норильские дневники

Александр Вшивков

0% прочитано
Стандартный
Александр Вшивков

Норильские дневники

Бабкино утро

(письма из будущего)

Рано-рано утром, пока все ещё спят, встань и ти-

хонько выйди из избы.

Зябко. Солнышко ещё не встало. На штакетник пали-

садника надеты банки. На стенках банок капельки ро-

сы. Ребятишки кроссовками вытоптали всю траву

во дворе. Сёгоды надо бы посеять ромашку. Мягкую, пу-

шистую. Как у дедовой бабушки во дворе росла. Пусть

сорванцы босиком бегают.

Сходи в стайку, задай поросятам и подои корову.

Процеди молоко и разлей его в те банки, что висят

на палисаднике. Убери банки с молоком в погреб, бери

лукошко и беги на опушку — по землянику.

Беги-беги, солнышко уже показало свой краешек

над лесом. Роса высохнет, повылазят мураши, понадку-

сывают все ягодки.

Когда ты вернёшься, солнышко уже на два кулака

поднимется над верхушками деревьев и разольёт свой

зной над землёй. Наклонись над лукошком, вдохни

сладкий аромат спелой земляники. А когда рассеется

дурман и прояснится голова, пересыпь чистую ягоду

в глубокую эмалированную миску. Сходи в погреб, при-

неси молока и залей его в миску с ягодой. Наливай, по-

ка верхние ягодки не всплывут.

Ну, всё. Можно будить внуков…

Норильск, 2011

Дедкино утро

(письма из прошлого)

Быстро, быстро, быстро! Быстрей! Быстре-е-е-ей!

Пулей выскочить из спальника, лёжа на спине, натянуть

сапоги на босу ногу. Теперь резко качнуться вперёд —

и уже на карачках выбраться из палатки. Встать — и бе-

гом за ближайший куст, на ходу доставая из штанов

причинно-следственную связь. Фу-у-у-у… Успел…

Та-а-ак… Васильича в палатке не было. Уже куда-то

учесал, старый чёрт! Вот не спится ему. Вадька спал,

свернувшись калачиком, видать, замёрз. Совсем пацан.

Двадцати ещё нет… Утречко действительно выдалось

прохладное, хотя небо чистое и солнце всю ночь светит,

а зябко… Надо чайник на костёр поставить.

Подобрав с земли несколько сухих сучьев, возвра-

щаюсь к палатке. Метрах в десяти от входа — костёр.

Угли жаркие, видно, что пламя погасло недавно. Чайник

уже на костре — Васильич постарался. Лодки на берегу

нет — пошёл проверять сети. Ну неудобно же одному!

Вот неугомонный! Скоро полтинник стукнет, а по тундре

бегает, как молодой лось… Пойду, накрою чем-нибудь

Вадьку да попью чаю.

От первой папироски закружилась голова. Грузин-

ский «№36», обжигает. Пусть пока постоит, остынет.

Пойду, встречу Васильича — чего он там напроверял.

Зачем его встречать? Вот он идёт — ноги колесом, в ру-

ках пакет. Видно, что тяжёлый. В зубах беломорина,

мундштук, как всегда, изжёван до самого табака. Вор-

чит, наверное, про себя, всякую ерунду про нас

с Вадькой думает. Побегу навстречу — тяжело ведь ему.

Норильск, 2011

Бабкин вечер

(письма из будущего)

Ох, притомилась… Присяду-ка на лавочку, чуть пе-

редохну. Намаешься за день, продохнуть некогда — ма-

лых умой да накорми всех. Ладно, хоть большие сами

умываются. А пока спят, скотину обиходь, корову за пас-

туха выгони да завтрак приготовь. Утром-то малые как

обрадовались! Похлебали ягодки с молоком да побежа-

ли — полный стол посуды. Пока посуду за всеми пере-

моешь, уж обед готовить пора. Соня должна приехать —

может, полегче станет. Да вряд ли она мне чем поможет,

с малым-то на руках.

Ох, и смех и грех. Не вздохнуть, не охнуть… Со-

всем замотали ребятишки. Хотя, чего греха таить,

приятная это маета. Без них-то скучали всю зиму.

И дед вон чахнуть стал. А ребятишек привезли — так

ожил, чего-то там ковыряется у себя под навесом,

чёрт старый. Но больше всего, конечно, Мишку ждёт.

Кроватку вон мастерит. Успеет, не успеет к пятнице

то?..

Сколько годков уж эта лавочка стоит? В первый раз

меня сюда дед привёз, Анютке год был, лавочка-то, по-

ди, уже стояла. Или нет, потом папа вкопал? Ладно, по-

сле у деда спрошу, да и неважно это. Важно, что крепко

ещё стоит — память бередит. А куда человек без памя-

ти? Отцов да дедов своих забудем — разве людьми бу-

дем?..

Опять пожар в небе. Красивейшие здесь закаты.

Дед аж слезу иной раз пустит. Ну да, мужикам можно

и слезу по такому поводу.

Дед железками погремел, инструмент, видать, со-

брал, веником шуршит. Тоже ведь, наверное, устал. Со-

всем не бережёт себя, хорохорится, а сам с кровати

встаёт десять минут — разогнуться не может. Пойду,

чаю ему сварю…

Норильск, 2011

Дедкин вечер

(письма из будущего)

Ну вот, получилось. В пятницу приедут внуки, будет,

куда ребёнка положить.

Дождался мой папаня Мишку. Всё у нас с Ольгой

просил, да, видно, не судьба. Ну что за люди эти внуки?

Не родители — ехидны какие-то. Ребёнку трёх месяцев

нет, они его в такую даль потащили… Ну, да ладно, хоть

понянчимся. Бабка, может, оживёт, совсем загрустила.

В дровянике темнеет. Инструмент с верстака убрать

да стружку сгрести. Стружку бы надо в баню, в печку

бросить, утром пару полешков положу да запалю —

пусть ребятишки тёплой водой умываются. Куда бабка

опять веник засунула? Вот ведь!.. Вечно она… Вот же я

его поставил! И совок рядышком. Под крышей темнеет,

хоть свет включай. Ладно, если где и осталась щепка,

завтра уберу. Пойду во двор, на лавочке покурю.

Какая красотень! Нигде я не видел таких закатов,

как у нас! Когда меня сюда первый раз-то привезли?

Годков пять мне было? Меньше? В детстве, почитай,

каждое лето здесь бывал, детей привозил, пока папа

с мамой живы были. С внуками вот перерывчик вы-

шел — урбанутыми выросли. Ну да ничего, теперь всё

будет хорошо. «Родовое гнездо» выкупили, маленько

подремонтировали. Забот, конечно, ещё полон рот,

но жить можно — места на всю семью хватит. Бог даст,

сынишка за своими приедет — подмогнёт чего. Надо

свет над крылечком включить — вдруг гость какой,

а во дворе тёмно. О! Бабка зовёт чай пить. Попьём, да

спать пора, завтра вставать рано.

Мошкара вокруг лампочки роится — тепло ещё по-

стоит… Поживём ещё…

Норильск, 2011

Покос

Моя мама родом из глухой сибирской деревни. Мо-

лодой девчонкой она, без паспорта — из документов

только комсомольский билет, — бежала из той деревни,

куда глаза глядят. Подозреваю, что кто-то помог, но сие

мне неведомо. Сперва в Красноярск, а там — на тепло-

ход и вниз по Енисею, в Дудинку. А Норильск тогда

строго охраняли — стратегический объект, как-никак.

Собственно, Норильск и сейчас стратегический объект,

но погранцы теперь только в аэропорту шерстят приез-

жающих. Ну, как шерстят? Паспорта проверяют.

Да и билет на самолёт тебе без норильской прописки

вряд ли продадут. А тогда, сразу после войны, построже

было.

Так вот уже в Дудинском порту привязался к маме

мальчишка-пограничник, такой же комсомолец, как ма-

ма, — покажи пачпорт да покажи. Так бы и упекли мою

маму в кутузку, если бы остальные пассажиры теплохо-

да за неё не вступились и чуть ли не силком вырвали

молодую девчонку из цепких лап «злого эмгэбэшника».

Не на курорты, в самом деле, приехала, на шестьдесят

девятую параллель мало кто сам приезжал. Дальше —

Норильск, никелевый завод, папа, свадьба, сестра, я,

брат.

Но мамину родную деревню наша семья не забыва-

ла. Каждые каникулы нас с сестрой туда привозили

на всё лето. Пару раз я там даже зимой бывал, ну, а ес-

ли зимой, значит ещё до школы. Но время-то шло, его

ведь не остановишь, как ни старайся. Я рос, школу за-

кончил, работать пошёл, уже сам в отпуск, не на кани-

кулы, приезжал. А отпуска у норильчан длинные, любой

материковский позавидует. Двенадцать материковских

дней да сколько-то там северных, плюс за выслугу, че-

тыре дня дороги, плюс три дня за народную дружину,

плюс ещё чего-то там. Короче, набегало у меня трид-

цать шесть денёчков в год свободного от трудового по-

двига времени. Гуляй — не хочу. Это потом уже нам

определили отпуск в девяносто дней, но моя история

случилась раньше.

Женат я уже был, дочка росла. Вы бы видели, как

таймырский годовалый ребёнок впервые в жизни ест

землянику. Я тогда в первый раз жену привёз в дерев-

ню. Вторая половина июня была, ну, и дочке месяцев

тринадцать. В первый же день (ближе к вечеру уже —

пока до нашего захолустья доберёшься!), только чемо-

даны побросали, повёл я жену в лес — хвастаться (вы

не видели такой красоты). Ну, Анютку, понятное дело,

с собой. У нас тогда коляска-трость была. По лесу

на такой коляске не поездишь, а по дудовской дороге

прошлись. Дудовка — это соседняя деревня так назы-

вается. А вдоль дороги — земляники видимо-невиди-

мо. Давай мы с женой наперегонки ребёнка кор-

мить — наберём горсть, в дочкину ладошку пересып-

лем, а она, потешно так, в рот трамбует и по лицу раз-

мазывает.

Так вот… На посадку картошки в тот год я опоздал.

Дядья обижались, а чего обижаться-то, я ведь человек

подневольный — когда в график отпусков поставили,

тогда и приехал. Но на покос попал. Ну, какой покос,

косят-то уже косилками давно, на греблю я попал.

Про саму греблю рассказывать не буду, чего там рас-

сказывать — жара, слепни да оводы, да травяная пыль.

В обед прилегли мы с дядей Васей в тенёчек под куст.

Ну, поели, что тётя Эмалия нам в тормозок собрала, я

закурил, а дядя Вася давай мне про свою жисть байки

рассказывать.

— По щенячеству ишшо повёл меня батя, дед твой,

Ефим, на рыбалку. Да не на нашу Романовку, а на речку

Караульную. Это, почитай, вёрст восемь-девять будет.

Ну, пришли. Батя место для стоянки определил — здесь

обедать будем, котомку на землю сбросил, мне велел

костёр под уху разжечь, и пошёл по заводям да стрем-

нинам бегать — харюзов да пескарей таскать.

Ну, а я чего, мне без костра всяко тут не выжить —

мошка да комары сожрут возле реки-то. Насобирал я

хворосту посуше, возле пенька сложил и давай на том

пеньке на ровненькие чурочки рубить. Батя рассказы-

вал, — а его ещё его дед учил — дрова для костра

должны быть ровные и аккуратные, мол, нельзя огонь

обижать. Рублю, значит, возле старого огневища скла-

дываю не то чтобы поленницей, так, кучкой аккуратной.

И вот, язвило бы её, попадается мне толстенный сук —

одной рукой не перерубить. Кое-как пристроил я его

на пенёчке своём, топором, как колуном, размахнулся

от лопаток и ка-а-ак рубану. Глядь, а сук мой пропал.

Я голову направо, нет моего сука, налево — нет, на-

верх…

С тех пор и ношу шрам над губой. А ты — война,

война… Не поспел я на ту войну — мал ишшо был. Вить-

ка-то был, так ить он самый старший из нас пятерых.

А мне только на японской довелось побывать. Но это

уже другая история…

Ну? Покурил? Пошли, а то тучки наползают — пото-

рапливаться надо.

Санкт-Петербург, 2017

На горных озёрах

Мы как-то на «Урале» с будкой на рыбалку поехали.

В горы. Это только так называется — горы. На самом де-

ле когда ледник наползал на юг, он вулканические по-

роды подравнял, а когда таял, вода все мягкие породы

между скал вымыла и получилась котловина. Котловина

плато Путорана. Там и комбинат построили, Норильский

горно-металлургический, ордена Октябрьской револю-

ции, ордена Ленина, ордена Трудового Красного знаме-

ни комбинат имени Авраамия Павловича Завенягина.

Там и город вырос, вокруг комбината; Норильском на-

звали. Даже не так, наверное, а совсем наоборот — го-

род как бы в центре получается, а с трёх сторон его за-

воды окружают. Так что в какую сторону ветер ни подуй,

всё одно в городе воздух голубой от газа. Диоксид серы

называется. Да густой такой, хоть ножом его режь.

Город наш назвали Норильском по реке Норилка.

А Норилка потому что местный народ зимой сеть под

лёд ставит с помощью длиннючей жердины, а жердину

эту называет норило. Так, по крайней мере, мне объяс-

няли. Как на самом деле было, тайна дремучая есть.

Так, значит, про горы. Ледник-то, значится, скальные по-

роды подравнял, потому у нас «горы» такие ровные, как

стол. Нет, есть, конечно, и пики, но это так, отдельно ка-

мешек валялся, потому и выглядит горой.

Так вот, до места доехали, машину рядом с дорогой

поставили. Пока снасти да продукты выгружали, кто-то

заметил на другом берегу озера медвежат. Забавные

такие, на задние лапы встали и молотят друг дружку.

Медведицы не видать, может, тоже на рыбалку пошла,

озёр-то по тундре, как звёзд на небе. А, может быть,

ягодой лакомится, сейчас самое время. Сытное время,

не опасная она сейчас. Понаблюдали за медвежатами,

пора и за дело, кто-то пошёл на озеро — снасти ставить,

кто-то на хозяйстве остался.

К вечеру с пяток гольцов у нас было. Высокогорный

голец (палия), он небольшой, так что только на уху да

на тазик сугудая и хватило. Ну, ночь ели-пили, песни

пели, чтоб медведей отпугнуть, ружья, конечно, были,

но не стрелять же в тварей Божьих. Днём, как водится,

отсыпались, а после полудня сети проверили и стали

домой собираться. Собрались, погрузились, завелись…

А машина «не ехает».

Ну, погазовал шофер, а она — ни в какую. Вышел он

из машины, походил вокруг, народ из будки на волю зо-

вёт. Оказалось, дело в том, что за ночь наш «Урал» (мы

ведь его не на дороге оставили, а возле), ушёл в тундру

по самые оси. Ну, взяли лопату стали рыть по очереди.

А чего её рыть, тундру-то? Сколь ни рой, а всё од-

но — грязь. Мы ведь уже осенью поехали, в середине

августа, а лето было жаркое, вот мерзлота и оттаяла. Ну,

больше метра, наверное. Ты её роешь, а она обратно

стекается.

Послали гонца в гараж, за другим «Уралом». На на-

шем предприятии две будки было, выездные бригады

по объектам комбината развозили. Да ещё наказали,

чтоб начальство предупредил, мол, мы задерживаемся.

А сами давай снасти по озеру разбрасывать — надо же

как-то за прогул отчитываться.

Наутро приезжает наш гонец пассажиром на втором

«Урале». С радостными криками «Ура!» сцепляем тро-

сом два фаркопа и… Да не, трос-то целый остался. Фар-

копы отлетели. Погоревали мы, достали трос из второй

машины и каким-то образом застропились за рамы. Тя-

нет-потянет (а мы в это время активно роем тундровую

грязь), вытянуть не может. Второй шофер говорит: «Да-

вай, я с разбега дерну». А какой там разбег? Ну, соб-

ственно, весь полуостров, Таймыр который. Лишь бы

троса хватило…

Прижался, значит, второй «Урал» к первому, погазо-

вал, да ка-а-ак дёрнет! Так раму первому «Уралу» и по-

рвал. Не по живому конечно, так, болты просто срезало.

Там болты-то, вроде, двадцатка стоят. Стояли. Подчи-

стую и срезало. Это вам не жигулёшка какая, это

«Урал»! Мощная машина.

Как наш водитель проклинал всю рыбу на свете, это

надо было слышать! Но что-то с машиной делать-то на-

до? Мужики с умным видом скучковались. Думают…

Мы, пацаны, тоже курим в сторонке. Короче, решили:

второй «Урал» везёт нас на работу и отправляет к пер-

вому трактор.

Уж не знаю, как они его, «Урал» этот, стропили-цеп-

ляли, но вытащили, с рамой что-то сделали (она же

погнулась) и он своим ходом до нашего гаража до-

плёлся.

А домой, в семьи, мы только по одной палие и при-

несли — всё начальству раздарили.

Красивая рыба палия, вкусная.

Норильск, 2014

Утиная охота

Не знаю, почему вспомнилось.

Как-то охотился по осени. Красота, берёзки в золо-

тые платья нарядились, листвяжки горят, словно свечки.

Днём теплынь, комары да мошки уже спать залегли —

по ночам-то холодно. Ну, осенью в скрадке не поси-

дишь, ходить надо, а когда — и бегать. Хожу-брожу, воз-

духом дышу, легкие вентилирую после норильских га-

зов.

Я в одиночку любил охотиться, мешает в таком деле

компания. Утиная охота в компании — просто коллек-

тивная пьянка. Не люблю я этого.

Ну, так вот, хожу я по тундре, к каждому озерку,

к каждой лужице подойду. Это весной утка пугливая,

а осенью, пока не наступишь, не поднимется. Как куро-

патка в мороз зароется в снег; по ней пройдёшь

и не заметишь. Но всё же нашёл я, где она прячется.

Поднял утицу, пальнул, а она спланировала и за куста-

ми пропала. Я бегом сквозь те кусты продираюсь. Ветки

за одежду цепляются, листья в сапоги сыплются — бот-

форты-то я заранее развернул, вдруг где на колено

припасть придётся. Продрался, прости Господи.

Сразу за кустами крутой обрыв, обрыв не обрыв,

градусов тридцать от вертикали. Короче, так сразу

не остановишься. После обрыва лужайка зелёная. И зе-

лень такая сочная на ней, неправильная для сентября

зелень. Ну, это всё я уже потом разглядел — я ж подран-

ка своего высматривал. Так и выбежал на ту лужайку.

Метров десять пролетел по инерции. А лужайка под но-

гами ходуном заходила.

Такое бывает. Результат глобального потепления,

вечная мерзлота тает, вода из озёр уходит в подземные

реки. У меня в ранних даже стишок такой был, «Гольф-

стрим» называется. Вода уходит, а озёра постепенно за-

растают травой. Старики говорят, раньше-то озёр на-

много больше было. Ну да, старики все такие, им

«в раньшие времена» всё «лучшéе» было. Но не о том

сейчас речь.

Понял я, что на заросшее озеро вылетел. Порвётся

этот живой покров и поминай как звали. Никто «ни

в жисть» не найдёт. «Стоп! — сам себе думаю. — Не ше-

велись». Можно, конечно, лечь и на брюхе выползти.

Не-а, мокнуть неохота. На эту полянку только надави,

вода так и хлюпает. Вымокнешь, тогда придётся в зимо-

вье возвращаться — день потерян. В сентябре-то, какой

день — в восемь часов уж глаз коли. Ружьё, МЦшка —

подарок отцов, на вытянутые руки (как при ядерном

взрыве) и мягонько-мягонько спиной к бережку поша-

гал.

Ну, вот и всё, в общем-то. Дошёл до берега, развер-

нулся да забрался кое-как на карачках на тот обрыв.

Постоял, подумал, отдышался и пошёл всё-таки в из-

бушку. Стресс снимать. Нет, вы не подумайте чего, я ал-

коголь с собой не ношу. Так, фляжку двести грамм, в ка-

честве антишока при травме, — в тундре всякое может

быть. Может, да не всегда случается, обычно весь сезон

и ношу туда-обратно эту фляжку непочатую. Сейчас вот

как раз тот случай!

А утку свою, я таки нашёл. Как на обрыв вскараб-

кался, так носом в неё и упёрся. Не дотянула она до бо-

лотца, в кусты упала.

Норильск, 2012

Встреча в тундре

Мой друг все выходные проводит в тундре, хотя со-

всем не охотник и не рыбак. Так, избы по тундре ставит.

Построит, поживёт-поживёт, а как туристы на неё на-

ткнутся, так он её и бросает. Километра три-четыре

отойдёт, другую строит. Штук пять уже построил. Не лю-

бит он туристов. Первую-то избу мы с ним вместе стави-

ли. По щенячеству ещё. Место красивейшее. На скаль-

ном уступе, внизу озерцо круглое, над головой Сокол

(вершина так называется), с одной стороны Орлиное

ущелье, с другой ещё одно — Девятка. Ну, построили,

отдыхали там по выходным, осенью с жёнами грибы-

ягоды собирали, зимой петли на зайцев ставили. А года

через два пришли туристы. Раз пришли, другой. Продук-

ты пропадать стали. Ну да, в те времена не жалко было

еды — перестройка-то ещё не началась. Потом эти

школьники посреди недели стали приходить. Летом-то

ладно — хворосту вокруг полно, так они и зимой ведь

приходили. Чего ж? Начали с перил на веранде. Забыл

сказать: у нас топка печная в сенцы выходила, чтобы

лишний раз дым в избу не пускать. Ну, так вот, начали-

то с перил, а когда мы в очередной раз пришли, ни ве-

ранды, ни крыльца, ни сеней у нашей избёнки нет. Печь

с улицы топить надо. Всё пожгли, безобразники. Мишка

даже сжечь хотел избу от обиды. Мол, так не доставай-

ся же ты никому. Отговорил я его. Да не сильно-то и от-

говаривал, он вообще отходчивый, быстро остывает, хо-

тя под горячую руку лучше не попадаться. Но я

не об этом. Это у меня вроде как предыстория получи-

лась. А рассказать я хотел вот о чём.

Этой осенью, в пятницу, как обычно, шёл мой друг

после трудовой недели на свою очередную фазенду

баньку достраивать. Август, смеркалось уже. И вот

на подходе к избе, не больше километра осталось, слы-

шит стук. То ли дрова рубят, то ли досками гремят. Ну,

думает мой друг, туристы добрались до моего стройма-

териала. Как с ворами быть? Сколько их? Сел, думать

стал. Не курит, чтоб огоньком себя не выдать. Стук пре-

кратился. А между тем бугром, где остановился мой

друг и избой болотце небольшое, метров сорок-пятьде-

сят шириной. Вдруг слышит, «чавк-чавк, чавк-чавк». Ну,

думает, выносят мои доски. Глаза уже привыкли к тем-

ноте, вглядывается в ночь, чтоб первым увидеть вора…

А он, всё равно, появился неожиданно. Без досок.

На четвереньках. И лохматый! Стоит, на друга смотрит,

даже не рыкнул. И друг замер — браконьерка в избе,

из оружия только нож и тот складной. Смотрят друг

на дружку, молчат. Друг фонарик в руках вертит.

В тундре-то светло было, пока шёл, хоть и смеркается

уже в августе-то, а через рощицу проходил, тропу плохо

видно, вот и достал из рюкзака фонарь. Ну, вертел-вер-

тел и, совершенно случайно, без мыслей, нажал на кно-

почку-то.

Свет прямо в глаза косолапому. Доли секунды…

Медведь подпрыгнул на всех четырёх лапах, в возду-

хе развернулся на сто восемьдесят градусов и… Ис-

чез.

А на болотце: «чавк-чавк, чавк-чавк».

Не, про его чувства-переживания я рассказывать

не буду — сами у него спрашивайте. Литру поставите,

может и расскажет. Приврёт, конечно, приукрасит,

не без этого. А вот материал медведь ему весь

по стройплощадке разбросал. Мишка-то мужик аккурат-

ный, обстоятельный. Доски у него штабелями сложены

были, через брусочки, чтобы не повело да чтоб ветерок

меж них гулял-проветривал. Шпала к шпале лежали, чу-

рочка к чурочке, реечка к реечке. Расшвырял косола-

пый все дровеняки метров на пятьдесят вокруг избы.

Чего искал — непонятно. Но, видимо, понравилась ему

эта забава, частенько стал заглядывать. Стекла в окнах

однажды побил. В избу не залез — Мишка окна делает

длинные, почитай две трети стены, да узкие — никако-

му медведю не пролезть. А как Мишка ставни железные

поставил, да стал окна на неделю теми ставнями закры-

вать, так косолапый вообще хулиганить перестал. При-

дёт, потопчется-потопчется вокруг, да и пойдет, куда

глаза глядят. А куда глядят медвежьи глаза? Известно —

в тундру.

Норильск, 2014

Арктический сон

На тебе, пожалуйста! Только вчера сказал жене, что

хочу в Норильск. Даже поругались — она-то рада-радё-

шенька была, что мы оттуда уехали, а меня тоска до сих

пор гложет. Да и не поругались вовсе, чего нам ругать-

ся-то, поздно нам уже ругаться — четвёртый десяток

вместе добиваем. Так, поговорили с металлом в голосе.

Можно понять — металлурги бывшими не бывают.

Так вот, иду я по снежному полю. Ни кустика, ни де-

ревца, не лайда, значит. Может, озеро какое большое,

Лама или Собачье, да мало ли. Хотя, берегов тоже не ви-

дать, кое-где торосы вздыбились, на море похоже —

по телику видел. На плечах сидор пустой болтается.

Небо чистое, ни облачка, за спиной солнце садится,

но темно не будет, похоже, начало-середина мая — бе-

лые ночи. Впереди ледяной столб. Вот он уже, рукой по-

дать. Высотой примерно с пятиэтажку панельную, ну, то

есть метров пятнадцать. По стенке вокруг дорожка спи-

ралью вьётся до самого верха. Уступ довольно широ-

кий — метра два, а то и побольше. Подняться да посмот-

реть вокруг, где это я оказался. Поднимаюсь. Боялся, что

скользко будет, но нет, тропинку снежком припорошило,

ступаешь, как по ковровой дорожке. Только один круг

прошёл, смотрю: от солнца, по моим следам медведь

идёт. Белый. Белый медведь — самый крупный хищник

на земле, а у меня ни ружья, ничего, чтобы отпугнуть.

Даже ножа нет. Да и не поможет против белого медведя

нож. Спички, если по карманам пошарить, наверное,

есть, да что с них толку — факел сделать уже не успею,

да и не из чего его тут делать, факел-то. Ускорился, мо-

жет, думаю, не заметит — мимо пройдёт. Чёрта лысого

он мимо пройдёт, по следам вытропит меня. Понять-то я

его могу — ни одной полыньи не встречал, пока шёл —

голодно видать ему, но ведь и мне неохота ужином быть.

Пусть и самого крупного хищника. Тоже мне, достиже-

ние в жизни! Поднимаюсь всё быстрей и быстрей,

чуть ли не бегом уже. Когда на солнечную сторону выхо-

жу, на медведя поглядываю, он тоже прибавил шагу. До-

брался я до вершины, там площадка ровная, диаметром

метров десять, наверное. Лег неподалёку от выхода

на эту площадку — жду. Планов в голове вообще ника-

ких, да и что тут можно придумать, по обстоятельствам

буду действовать. Ну, сколько успею. Лежу, смотрю вниз

на тропинку, значит. Пока поднимался, вспотел малень-

ко, а тут наверху ветерок небольшой, я уже замерзать

начал. Вот он идёт. Ну, чего делать-то будешь — сам себя

спрашиваю. Дождался, когда он на площадку вышел, да

и сиганул вниз на тропинку. А тропинки-то нету.

Так и пролетел все пятнадцать метров. Но приземлился

мягко, ногами спружинил, на бок завалился. И темнота…

Темнота-то темнота, только вонючая какая-то. Душ-

но и пахнет чем-то кислым, ну, вроде как потом,

что ли. Чё-о-орт! Потом ему пахнет, эстет хренов! Шку-

рой это медвежьей пахнет! Может, прыгнул за мной,

да и разбился? Я не разбился, а он разбился? Об меня

он, что ли, разбился? Да и дышит, вроде как. Может,

и не прыгнул, а не торопясь спустился и лёг на меня —

греть, чтобы побыстрее протух. Чего ему меня греть?

Не бурый медведь-то — белый. Белые тухлятину

не едят. Медведь словно почуял, что я очнулся, зава-

лился на бок, освобождая меня, и лапой от себя оттал-

кивает. Толкал-толкал, пока я носом во что-то мокрое

не уткнулся. Смотрю, вроде как мясо. Белое мясо. Ку-

рица, что ли? Велика больно курица-то. И рыбой воня-

ет. Хвост то ли нерпы, то ли тюленя, кто его разберёт.

Ни разу их живьём не видел. Разве что в программе

Дискавери. И сразу живот от голода подвело. Немуд-

рено — пробегись-ка по свежему-то воздуху. Да ещё

и перенервничал порядком. Ну, откусил, пожевал. Хо-

лодное, несолёное — противно с непривычки. Но про-

глотил кое-как. А медведь встал, посмотрел на меня,

отошёл метра на три-четыре, обернулся, снова на меня

посмотрел. Зовёт, что ли? Ну что ж, теперь вместе пой-

дём. Куда дойдём, долго ли идти, Бог весть… Однако

на месте сидеть тоже не годится. Запихнул я остатки

тюленя в свой сидор и поплёлся за медведем. Туда,

где солнце уже показало свой краешек.

Санкт-Петербург, 2017

Порубежник

Я на границе. Левая нога в пустоте. Там темно.

Там ничего нет. Ну, или почти ничего. Там чёрный свет,

лишь изредка проблёскивают голубоватые молнии.

Звук как бы из ниоткуда, отовсюду и, в то же время, от-

куда-то изнутри тебя. Там свобода. Свобода от чего?

Да от всего! От жизни.

Справа от меня моя жизнь. Моя история. Я не отде-

ляю свою историю от истории своего народа. Инстинкт

самосохранения на уровне популяции у меня развит

достаточно хорошо. Я, как в той молитве перед боем

из фильма «13-й воин», вижу пред собой весь свой род

до десятого колена. Здесь мои бабушки и дедушки, па-

па и мама. Здесь дядьки и тётки. Сёстры и братья. Жена,

дети, дети сестёр и братьев, внуки. Внучка, положим,

пока что одна, но я не теряю надежды. Я не теряю на-

дежды увидеть и правнуков. Хотя я уже чувствую своё

тело, чего не было ещё лет пять назад.

Душа моя, сердце, стремятся налево. В темноту-

ночь, в свободу. Стремятся избавиться от надоевших

хуже горькой редьки проблем. Проблем на работе,

в быту, в отношениях с близкими и дальними. Душа

хочет покоя, сердце устало от боли. Но как вырвать

из этого изболевшегося сердца то, что останется спра-

ва? По живому? С кровью? Но, ведь не заживёт, не за-

растёт эта рана. Истечёт моё сердце кровушкой.

И не будет мне покоя даже там. В чёрной пустоте сво-

боды. Так на черта мне такая свобода, где та же боль

и те же муки душевные?

Так и стою я на границе, уж не один десяток лет.

И не могу я сдвинуться ни в какую сторону. И разо-

рваться не могу — разумность не даёт. Может быть,

проще с ума сойти? Говорят, бывает такое заболевание,

как раздвоение личности. Поможет ли? Не знаю.

Да и вряд ли я смогу, силой ума сойти с ума.

Было бы смешно, если бы не было так грустно.

Златни пясъци, 2012

Путник

Я в пути. Я иду по дороге. Хм… Давно иду. Устал…

Собственно, это не всегда дорога. Где-то просто тропка,

где-то бурелом, где-то просёлок. Мой путь очень раз-

ный. Автобан редко попадается. Может, и к лучшему,

мне больше просёлок нравится. Солнце светит, птицы

поют, а воздух какой! Даже в знойный день. Пахнет жи-

вицей, хвоёй, саранкой и мёдом. А как дождь пойдёт,

тогда пахнет грибами и почему-то муравьями, хотя

в дождь муравьи прячутся в свой терем.

Сверху мне светит звёздочка. Ну, может, и не мне.

Просто светит, или кому-то ещё, но мне нравится ду-

мать, что мне. Так тепло и светло от неё, что мне стано-

вится так же легко, как… Словно мама к груди прижала.

Так становится легко, что, кажется, я сейчас полечу, за-

быв о всяких разных ньютонах и их законах притяже-

ния.

Но… Она светит не всегда. Вернее, она-то светит

всегда, я её не всегда вижу. Когда за тучу моих мыс-

лей спрячется, а когда… Я просто смотрю в другую

сторону.

И когда я её не вижу, свою звёздочку, такой раздрай

у меня в душе («даже кушать не могу» («Мимино»)), та-

кой страх меня одолевает… Как чернильная капля рас-

ползается в воде. И вскоре чёрным становится всё.

Страх глушит все другие чувства. Не только чувства, я

даже двигаться не могу. Думать не могу.

И тогда я в страхе поднимаю глаза к небу, где, как

и прежде, ярко и тепло горит моя звезда.

Норильск, 2012

Ущелье

В памяти всплывает мрачное ущелье. Солнечные лу-

чи редко пробиваются к его обитателям — здесь темно,

холодно и сыро.

Я тут не один. Нас много, и каждый живёт по-свое-

му. Ну, то есть, у всех нас разные цели и планы. Кто-то

вполне доволен. И освещённостью, и влажностью.

Он испытывает восторг при взгляде на пушистый мох,

покрывающий сочащиеся водой камни. На самом деле

иногда это действительно бывает красиво. Сочный цвет,

причудливое строение листьев и изгибы стеблей хоть

как-то успокаивают и радуют глаз.

Но большинство из нас стремится выбраться из на-

шего ущелья. Каждый по-своему. Кто-то, сломя голову,

бросается на отвесные скалы и, срывая ногти и обрывая

с камней зелёный влажный мох, карабкается наверх.

Немногие из них достигают цели… Оно и понятно.

Нельзя отправляться в трудный и опасный путь, не про-

ложив маршрут и не наметив ориентиров. Они шли

не куда-то, а откуда-то. Им было неважно, куда они

придут, им было важно уйти отсюда. Со своей родины.

Я люблю свою родину. Моё стремление уйти оттуда

было вызвано скорее любопытством: «А что там?»

Я и не планировал уходить совсем. Так, посмотреть

и вернуться. Но, уже намечая путь и срывая мох в опас-

ных местах, чтоб не соскользнула нога, я понял, что

не хочу возвращаться. И не вернусь.

Пройдя каменистые осыпи, колючие кустарники

и трещины в снежных ледниках, я вышел к вершине.

Сказать вышел — значит, не сказать ничего. Я выкараб-

кался, выполз. Мокрый от пота, с исцарапанными, обо-

дранными в кровь руками. И вот, стоя на самом верху,

вдыхая свежий ветер и наслаждаясь солнечными луча-

ми, я понял, что я — один. Здесь, наверху, вершина

у каждого своя и никому нет дело до своего соседа.

Ближнего и дальнего…

Как хорошо, весело и дружно мы жили там, внизу…

Норильск, 2012

Полубог

Шёл по лесу то ли Бог, то ли полубог. Не простой,

в общем, смертный. Конец сентября, прохладно уже.

Полубог кутался в одеяло, которое сделали обычные

люди, зависимые от разных обязательств, этими же лю-

дьми для самих себя и придуманными. Ну, там, совесть

какая-то, порядочность, долг… Да мало ли! Нашему по-

лубогу нет дела до этих рабов. Он ведь выше всего того,

свободен от обязательств и обстоятельств. Он думает

и поступает так, как хочет! Начинает темнеть. И тут вне-

запно полубогу захотелось остановиться на привал

и устроить ночлег. Захотелось — остановился. Скинул

с плеч рюкзак. Промелькнула мысль: «Откуда взялся

рюкзак?» Ах да, его сделали те самые рабы обяза-

тельств и чести-совести. А… не важно.

Раскрыв рюкзак, полубог достал топор, нарубил пих-

тового лапника для постели (потому что он любил спать

именно на пихте), заготовил на ночь дров, чиркнул

спичкой и разжёг костёр. Стал было укладываться, как

вдруг почувствовал, что проголодался. Полубог достал

из рюкзака банку тушёнки (откуда в этом мире тушён-

ка?) и краюху хлеба. Красивым засопожным ножом от-

крыл банку и поставил её на костёр. Пока тушёнка

разогревалась, решил сходить к ручью, набрать воды

в чайник. Когда он вернулся, тушёнка уже разогрелась.

Полубог снял с огня банку и поставил на её место чай-

ник, отрезал своим (Своим? Откуда он у него?) ножом

большой ломоть хлеба. «Интересно, а откуда берётся

хлеб?» — задумался полубог. И тут же забыл об этом —

какая разница, важно, что хлеб есть, и сейчас полубог

будет этот хлеб есть. Потом он заварит крепкий чай (от-

куда в этих местах чай, полубог даже не задумался —

это не важно, не играет никакой роли в его жизни), на-

льёт из алюминиевого чайника в эмалированную круж-

ку ароматный напиток. Полубог сидел возле костра

и наслаждался горячим сладким чаем. На коленях

у него лежал невесть кем сделанный топор, кутался он

в неизвестно откуда взявшееся одеяло. И тут ему захо-

телось подумать о чём-нибудь высоком, божественном,

недоступном тем, зависимым…

Всё-таки неплохо, что они есть, эти самые зависи-

мые. Иначе как бы он нарубил дров, чем бы разжёг ко-

стёр, чем бы поужинал?.. Вот только пусть они будут

где-нибудь далеко, но на расстоянии вытянутой руки,

чтобы полубог мог в любой момент взять, то, что ему

нужно.

Норильск, 2012

Белые ночи

Прошлой ночью гулял я по набережной реки Фон-

танки. Светло было. Ну как светло? Сумеречно. Не Тай-

мыр, в самом деле. Но не в этом дело. Подхожу, значит,

я к мосту, не помню названия, ну, там где чижик-пыжик

над водой сидит, слышу — свист. Что за чудеса, думаю?

Неуж, какой пьянчужка искупаться вздумал, или в гости

к чижику полез, а обратно вылезти не смог.

Подошёл к парапету, перегнулся, а чижика-пыжика-

то и нет. Вместо него рак сидит и, тихонечко так, посви-

стывает. Да как же такое быть-то может? Вроде горы ря-

дом не наблюдается. Не четверг — ночь на воскресе-

ние, да и дождь утром ещё прошёл — асфальт высох

давно. И рак-то чудной какой-то — не зелёный, не крас-

ный, какой после кипятка бывает, а необычного золоти-

стого цвета. Хмыкнул я себе под нос и пошёл дальше.

А уже утром, когда проснулся, понял — это ведь

рыбка моя золотая была. Ну, кто почище душой, так то-

му рыбки бывают, а мне, вишь ты, рак достался.

Санкт-Петербург,

2015 год

Поединщик

(отрывок из эпилога повести «Бортник»)

И волочится меч по песку. Из рассечённой кожи го-

ловы течёт кровь, по шее, плечу, руке, на лезвии меча

смешиваясь с вражьей кровью. Ликует дружина, улыба-

ется князь. Без боя победа добыта — поединком. Сколь-

ко жизней спасено!.. Да и неизвестно, как бы оно по-

вернулось, в сече-то…

За спиной гудит вражье войско, ропщет. Не наруши-

ли бы уговор, не пустили бы стрелу воровскую в спину

богатырскую. Как же звенит в голове, горяча руда

по руке течёт… Дойти бы до своих, не подкосились бы

ноженьки, не подвести бы друзей боевых — не доста-

вить радости находникам… Дойти бы…

А там уж подхватят браты под руки, помогут до обо-

за добраться, омоют раны да тряпицами чистыми обер-

нут. Будет княжья воля, так и волхва подошлют — заго-

ворит раны боевые, остановит руду горячую…

Ну, вот и дошёл, расступились ряды дружинные,

пропустили и заслонили от врагов спинами своими мо-

гучими…

Подхватили под руки. С одного боку батюшка по-

койный, с другого брат старший, прошлым летом степ-

няками порубленный. Ведут молча к телеге обозной,

возле которой волхв уже готовит свои снадобья целеб-

ные. Только больно уж волхв на Сварога схож. Сам-то,

уж конечно, не видел. Дед кузнец таким его сказывал —

росту, мол, могучего да седой, как лунь… Может, и есть

Сварог? Уложит на телегу да и повезёт в Ирий. Для того

и брата с батюшкой с собой привёл, чтоб в последний

путь меня сопроводить. Как же ладушка-то моя без му-

жа останется? Как ей поле-то убрать, одной с малым

ребёнчишком на руках. Матушка помогла бы, да нев-

мочь ей уже — хворая она…

Ну-ко, погоди, батюшка! Недосуг мне царапины за-

лизывать. Волхв-то пускай кого другого пользует. А я-

то молод да могуч, как дед мой — батюшка твой.

Вот подол от рубахи оторву, голову обмотну, да и вста-

ну рядом с князюшкой, щитом своим прикрою от стрел

вражьих. Не ровён час — нет им веры, находникам во-

ровским…

Смысл жизни

Семь лет человек может жить, что называется, для

себя. А потом? Потом работа начинается.

Школа. Учиться надо хорошо, может быть, получая

от этого удовольствие и какое-то моральное удовлетво-

рение. Но основная задача, а их две — чтоб родители

были довольны и горды своим чадушкой и, ясно же,

чтобы в вуз какой-никакой поступить было легче.

Дальше — университет. Тут тоже желательно не про-

махнуться с выбором профиля — специальность должна

быть востребована. Надо исхитриться такую профессию

выбрать, чтобы она и удовольствие доставляла, и доход

приносила.

Потому что, опять же, не для себя всё это — семью

содержать надо, детишек одеть-обуть, в детсад, школу,

вуз пристроить, внуки пойдут — им игрушку какую-ни-

будь прикупить. Ну и родителям, конечно, помогать на-

до — это святое. Клубнику там прополоть, огурцы по-

лить или картошку окучить.

Родители померли — царство им небесное. Похоро-

нить достойно, памятники приличные поставить, детей

приучить, чтоб ухаживали, не забывали бабушку с де-

дом.

На пенсию вышел, тут, вроде бы, самое время по-

жить для себя. Ан нет! Самому пора на землю пересе-

ляться — огород сажать надо. Скотину в таком воз-

расте уже, конечно, не осилить, но картошкой, огурца-

ми, помидорами детей да внуков обеспечить смо-

жешь.

Когда же это закончится-то? Когда человеку для се-

бя-то пожить, в своё удовольствие? Так это и есть

жизнь! Получай удовольствие! Человек ведь для того

и сделан, чтобы пользу приносить. Себе и близким.

И не близким. Бывает, что всем людям на земле удаётся

принести пользу. Редко кому выпадает такая удача,

но всё же бывает. Такие люди и известными становятся

всей земле.

А «пожить для себя»? Для себя скотина в хлеву жи-

вёт. Нет, даже не так. Скотина думает, что она живёт для

себя, а на самом деле и от неё есть польза. Никто для

себя не живёт…

Санкт-Петербург, 2017

Пятьдесят пять

Может, хватит с меня зимы?

Мне в Норильске её хватило –

Горы снега в объятьях тьмы

И мороз сумасшедшей силы.

Пятьдесят пять заполярных зим, это когда день – пара часов сумерек, когда обувь примерзает к полу остановки,

а кожа лица трескается от мороза. Это когда северное сияние может заменить электрическое освещение улиц.

Пятьдесят пят заполярных лет, это когда ночи нет, когда весны нет, когда лето приходит сразу вслед за зимой.

Когда километры снега тают за пять-семь дней, когда тундра становится одним большим букетом из жарков и незабудок. А иван-чай? Где ещё можно увидеть такие заросли иван-чая? Где-нибудь в Бразилии, но растёт ли там иван-чай? Это когда комары размером с материковских воробьёв, Когда мошка прогрызает резиновую лодку.

Осень – август. Пятьдесят четыре.

Бывает такая красота, о которой можно с восхищением рассказывать о красотах природы, можно криком кричать, выражая свой восторг.

Но есть на земле такие места, красоту которых можно выразить только одним матершинным словом. А есть такие места, где и это слово застревает в глотке, и ты просто смотришь вокруг, выпучив глаза и разинув рот. И только пальцы на ногах сами собой поджимаются, чтобы упавшая челюсть их не переломала. Вот такая на Таймыре осень. Месяц, не больше.

P. S. И никакие фотографии не расскажут вам о красоте таймырской осени. По себе знаю. Бывало (в тайге это было) смотришь вокруг, аж слёзы наворачиваются от красоты неписаной. Фотографируешь из разных положений, приходишь в разное время суток и разную погоду, чтобы освещение разное было. Придёшь домой, распечатаешь. Открытка и открытка. Никаких эмоций она у тебя не вызывает. Это потому что ты сам там был и видел это чудо, а фотография что, бумажка цветная, да и только. Так что, самому надо ехать и смотреть. В разное время года и в разную погоду.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге