Реминисценция
Глава 1
«Воскрешение возможно только после полного саморазрушения».
© Бойцовский клуб
Моё первое воспоминание — это пронзительная боль в области лёгких. Я цепляюсь за грудь, жадно хватаю воздух ртом, но никак не могу нормально вдохнуть. Ноги слабеют, и я мгновенно падаю на спину, ощущая под собой влажную землю. Боль постепенно уходит (или же я просто начинаю к ней привыкать?), и можно сосредоточиться на чём-то, кроме неё. Мне трудно поверить в то, какой вид открывается передо мной: холодное, синее небо; лучи солнца, еле-еле пробивающиеся сквозь тёмные кучевые облака, попадают мне в лицо. В глазах начинает приятно жечь, и мне так хочется поморщиться, только вот сил на это совсем не хватает. Рассматриваю фигуры, которые получаются из облаков: вот львёнок, играющий со своим хвостом, как с другом, а вот дельфин со своей стаей плывут в бескрайней, тёмной глуби, разрезая морскую гладь. На моём лице появляется подобие улыбки — единственное, что мне удаётся выдавить из себя.
Я слышу злобный гул ветра и беспокойный шелест листьев. Слегка запрокинув голову, вижу клён, покрытый жёлто-красной скатертью; его ветви пошатываются от потоков ветра, сбрасывая с себя поалевшие листья. Смотрю на клён, ощущаю Его силу, Его мужество, и во мне вдруг просыпается желание стать таким же мудрым, изящным и свободным, как Он. Вокруг ни души, и всё, чего мне хочется — продолжать лежать так и наслаждаться этим моментом как можно дольше. “Прекрасно!” — думаю я про себя, когда веки начинают ослабевать. Глаза под силой их тяжести медленно закрываются, и всё, что происходит дальше — пустота. Тоскливая, гнетущая, в которой нет ничего — ни чувств, ни эмоций. И, по ощущениям, длится это уже несколько десятков веков. Не происходит ничего. Абсолютно.
До момента, пока из темноты не раздаётся какой-то смутный голос.
“Кто я?” — шепчет он. Голос не принадлежит ни женщине, ни мужчине; складывается ощущение, что он находится прямо в моей голове.
Эти слова проникают в мою порочную душу так глубоко, что и я задаюсь этим вопросом, так как помню только свои последние мгновения жизни. Всё, что было до этого — огромная, чёрная клякса, которую размазали по исписанному листу бумаги. Я не помню ничего — ни кем я являюсь, ни что со мной было, ни что меня ждёт дальше. Как в самом страшном сне. Или всё это и есть самый страшный сон? Не знаю. Смерть действительно чем-то напоминает сон — сон, длящийся бесконечность. Однако эта бесконечность не радует, а только пугает.
Вопросов больше, чем ответов. Каким человеком я был? Нравилась ли мне моя жизнь? Возжелаю ли я вернуться к ней, прожить её заново, когда вспомню всё? Незнание — тьма.
— Действительно ли ты хочешь увидеть моменты из своей жизни? — и вновь этот загадочный голос. Сначала я мнусь, боюсь отвечать, не доверяю ему, но...
— Да. — твёрдо отвечаю я. Была не была.
Перед глазами начинают всплывать какие-то размытые эпизоды. Осколки воспоминаний крутятся в голове быстро и стремительно, словно снежинки, танцующие свой последний вальс перед тем, как приземлиться на землю и раствориться в ней. Главное, чтобы эти снежинки, несущие в себе мою память, никогда больше не растворились и не исчезли.
Я хочу знать и помнить всё, что они мне покажут.
“Мама и папа, их тёплый, заботливый взгляд.
Детский садик, друзья и радостный смех.
Летний лагерь, восторг, любимый отряд.
Школа — уныние. Лень — смертный грех.
Бал выпускной, искры из глаз.
Поступление, горечь прощания.
Работа, как груз, бьющийся в нас,
А жизнь – сплошное страдание...”
Память постепенно возвращается. Я вспоминаю беззаботные детские годы, ленивые школьные дни, скучные университетские будни, выматывающие часы на работе. Теперь мне известна история моей жизни. Местами грустная, трагичная, но при этом полная замечательных событий. И казалось бы: я получил то, что хотел, увидел своё прошлое во всех малейших деталях, только вот воспоминания эти никак не откликаются в моём сердце. Словно все мои чувства и эмоции просто выключили, и я смотрю не кадры собственной жизни, а скучное кино, на котором засыпает половина зала в кинотеатре.
Хочется чувствовать, хочется плакать и смеяться, грустить и улыбаться, но я ощущаю лишь одну бесконечную пустоту, и это так огорчает. Моя дорога, длиною во всю жизнь, не значит для меня ничего...“Хуже ненависти может быть только безразличие”.
— Ты правда хочешь почувствовать то, что испытывал при жизни? — звучит опять. В этот раз я уже не колеблюсь.
— Хочу!
И вмиг бесчувствие сменяется болезненной тревогой. Ощущение, словно если бы я был жив и мог дышать, то это давалось бы мне с таким трудом, будто на моей шее медленно и мучительно затягивается петля. Неужели это то, что я чувствовал? А как же радость бытия, удовольствие от самой вкусной еды, воспевание прекрасных пейзажей? Пусть момент перед смертью был быстротечен и короток, но я успел полюбить эту жизнь. Я уверен, что несмотря на все жизненные трудности и чёрные полосы я был счастливым. Почему же моему сердцу запомнились только эти тёмные, ужасающие эмоции?
— Потому что ты трус. — голос стал намного отчётливее, нежели раньше, и теперь я точно могу сказать, что ему неприятно со мной общаться. Об этом говорит его монотонная интонация, явно намекающая на отсутствие хоть какой-либо заинтересованности в моей личности, в моих чувствах и мыслях. Меня как будто не воспринимают всерьёз.
— Кто ты? — спрашиваю, желая знать, что за могущественная сила управляет всем этим. — Ты Бог? Сатана? Мой ангел-хранитель?
— Я — твой внутренний голос, твои несбывшиеся желания. — отвечает он мне.— Я — это то, кем ты хочешь быть.
— Как такое возможно? — не улавливаю я. — И почему ты говоришь, что я трус?
Недопониманий становится только больше.
— А ты подумай. — дерзит он, и я погружаюсь в свои мысли.
***
Судьба — штука сложная. Особенно когда уверен в собственной никчёмности и ненужности, когда не видишь смысла в своём существовании.
Жизнь — это повод сойти с ума, и, кажется, рассудок действительно покинул меня.
“Да кому ты нужен?” — твердил я себе, всё глубже и глубже закапываясь в яму отчаяния.
“Время — иллюзия, жизнь — нереальна, смерть — неизбежна, так и в чём тогда толк?” — был убеждён я.
Я вставал с кровати только за тем, чтобы пойти на работу. Шёл на работу, чтобы заработать денег. Зарабатывал деньги, чтобы жить. Жил для того, чтобы... А не было причины. Я не жил — я в прямом смысле существовал. Днями лежал и пялился в потолок, пока в голове крутились тысячи навязчивых мыслей. И мысли эти были как мозоли на теле — гнойные, болезненные, которые не хочется трогать, чтобы не вызывать новые страдания, но которые и без внешнего воздействия давят на тебя и морально, и физически. В рабочие дни находил в себе силы подняться и пойти по делам, а в нерабочие из-за усталости не мог встать с постели даже ради приёма пищи или похода в туалет.
У меня правда была хорошая жизнь: любящие родители, заботливые друзья, неплохой ум, привлекательная внешность. Просто в какой-то момент я начал видеть в себе одни недостатки. Смотрел на других и, видя их достижения, их талант, думал, что мне чего-то не достаёт.
А потом пришло безразличие, и ведущей моей эмоцией стала безграничная скука. Не было занятия, которым я мог бы гореть, да и я не особо-то и пытался его найти. Я боялся перемен, ненавидел покидать свою зону комфорта, а общение с людьми давалось мне всё труднее. Я просто не понимал: почему все радуются, смеются, ходят на встречи, в клубы, тратят деньги на безделушки? “Мне хорошо и одному. Всё равно от близких отношений одни проблемы. Стабильность превыше всего!” — думал я, хотя на деле просто закрылся в себе, запер все свои чувства в тесную клетку. Я был маленьким человеком, был душевно ограничен, и эта ограниченность съедала, пожирала меня кусочек за кусочком, лишая желания жить. Не хотелось быть тварью дрожащей, хотелось просто исчезнуть.
Я разучился находить счастье в мелочах. Первый снег больше не приносил мимолётной радости, а знаменовал начало трудного периода. Закат вызывал не восхищение, а облегчение от конца очередного скудного дня. Еда перестала быть райским наслаждением; я перестал чувствовать вкус и едва ли не запихивал в себя пищу.
Я думал, что нахожу покой и умиротворение в рутине, но она лишь отравляла меня, смертельным ядом забираясь под кожу, перемешиваясь с кровью и наполняя этим гадким веществом мои органы. Боялся сделать шаг, считая, что ступлю на неверный путь. Но как узнать, что путь неверный, если не попробовать его?
Я стал так безразличен к себе, к людям, к миру. Вокруг столько прекрасного, а из-за своих бредовых мыслей я просто перестал замечать это. Были люди, которым я был дорог, которые заботились обо мне, но я просто не видел всего того, что они делали для меня. Я — роза, и меня бесконечное множество раз накрывали стеклянным колпаком, пытаясь укрыть от холода, и я такое же бесконечное множество раз ломал его, выбирался навстречу холоду. И спрашивается: зачем? Выходит, я сам и есть причина своей пронзительной боли в груди.
***
Мне бы не хотелось умирать, зная, что мои мечты не исполнились, что я ещё столько не увидел и не попробовал. Но теперь меня больше не существует. Я исчез. Увял, иссох. Я не смогу вновь открыть глаза, увидеть солнечный свет, услышать чириканье птичек и нежный голос своей матери. И я понимаю, насколько же трусливы и жалки были мои желания. Закат солнца, конец жизни... это страшно.
— Довёл себя, а теперь сожалеешь? — упрекает меня мой внутренний голос. Слова его ранят, острым кинжалом вонзаясь в сердце. Во рту появляется мерзкое ощущение. Как же правда горька на вкус.
Молчу. Отвечать нечего, и голос знает это. Он просто издевается, проверяет меня на прочность, испытывает моё терпение.
— Хотел бы ты вернуться? — спрашивает он.
— Конечно, хотел бы. — слышу усмешку. Злюсь. — Я сам заварил эту кашу, не желал её расхлёбывать и просто убегал от проблем. Раньше я действительно хотел, чтобы после смерти ничего не было. Сейчас же я понимаю: пусть и Рай будет, и Ад будет, но только не вечная темнота. — Теперь молчим мы оба. Никаких мыслей в голове нет. Остались только едкая горечь во рту и отчаяние.
— Мы с тобой разные. Совершенно. Тебе никогда не стать таким, как я: смелым, грубым, безрассудным. Ты легко поддаёшься чужому влиянию, ведомый, не имеешь лидерских качеств и, более того, отвергаешь любую помощь, думая, что выдержишь всё сам, хотя на деле ни на что не способен. Твоё существование попросту бесполезно.
— И что? Я от этого не достоин жизни? — продолжаю злиться я.
Поначалу в ответ ничего не следует.
— Не ты ли раньше говорил о том, как ненавидишь себя, что в жизни нет смысла? Такие, как ты, миру не нужны! Я показал тебе твои воспоминания, я вернул тебе те ощущения, что ты испытывал при жизни. Думаешь, я сделал это из желания помочь тебе? Как наивно! Я сделал это из жалости. Жалости к моей второй, ранимой личности, что поблекла по своей же вине. Открой глаза и взгляни на собственную ничтожность!
— Вторая личность? Это кто тут ещё вторая личность?! — возмущаюсь я. — Да, было такое! Я не видел смысла, но его действительно нет и никогда не будет! Если верить теории большого взрыва, то люди — просто случайное стечение обстоятельств. Если верить Библии, то люди были созданы просто по прихоти сверхсильного существа. И раз смысла нет, то почему бы не найти его самостоятельно? — мне стыдно. За свои прошлые желания, за своё бездействие, за отвращение к миру и себе.
— Хватит нести чушь! — монотонность в его голосе пропала. Теперь отчётливо слышится недоброжелательность, раздражённость, даже гнев. Похоже, вывести его на эмоции проще простого. — Я — идеал! Я — тот, к кому ты должен стремиться!
— Нет! — я не хочу, чтобы моя “вторая” личность бесследно исчезла, не хочу, чтобы кто-то овладевал ей, не хочу быть кем-то другим — хочу знать, что меня настоящего есть за что любить, что я буду нравиться другим даже со своими недостатками и изъянами. — Нет в этой жизни идеала и никогда не будет. Ты гордый, эгоистичный грубиян, решивший показать мне каково это — быть слабым, и прекрасно справился с этой задачей, поставив в пример собственного себя. Вся эта жестокость, вся эта лжеуверенность — лишь результат твоей бесхребетности. Тебя однажды ранили, и ты решил отвечать людям тем же. Слишком беспокоился о судьбе других, резко реагировал на критику, — и вот, ты стал равнодушным к людям, лишь бы избежать прежних травм. Да, я трус, не буду отрицать это. Да, я валяюсь в канаве, но ты лежишь в этой канаве рядом со мной.
— Ты упускаешь одну очень важную деталь: я — это проявление твоих грязных и эгоистичных желаний. Всё, что я говорю, когда-то давно говорил ты сам. Я — это то, кем ты хотел стать при жизни. Выходит, морали ты читаешь не мне, а самому себе. — я понимаю, прекрасно понимаю, кто он есть, и от этого становится больнее.
— Знаю. — всё, что получается сказать. Язык заплетается, слова застряли в горле, мысли слились воедино в непонятный чёрный комок. Кажется, этот диалог (или монолог?) зашёл в тупик. Что мне (нам?) делать?
Хотя о каком “мы” может идти речь, когда я и он — это лёд и пламень? Да и голос принадлежит не мне. По крайней мере, новому мне. Он — частичка моего прошлого “я”, от которой я желаю избавиться. Хочется убрать, изгнать этот голос из моего тела.
— Даже не думай, — прервал он поток моих мыслей, — я не уйду так просто. Я не демон, а ты вовсе не экзорцист, чтобы изгонять меня.
— Хочешь сказать, что останешься со мной навсегда? Мне суждено провести здесь, в этом небытии, вечность, и придётся всё это время соседствовать с тобой? Думаю, я не вынесу этого. Ты мне противен. — прежняя горечь сменяется мерзким привкусом желчи: он отвратителен мне аж до тошноты.
Голос начал смеяться. Звонко, чуть ли не истерично, с похрюкиваниями. Раздражает. В ушах неприятно звенит.
— Что ж, отвергай самого себя и дальше! — произносит он в перерыве между смешками.
— Я не отвергаю себя. Я отвергаю тебя и ту часть меня, которой ты когда-то принадлежал.
— О, правда? — голос закончил смеяться, и от этой его фразы повеяло каким-то ужасающим холодком. — Ты сказал, что полюбил жизнь и себя. Но о какой любви может быть речь, когда ты ненавидишь своё прошлое? Твоё прошлое, твоё настоящее и твоё будущее — всё это составная часть тебя, твоей личности. Если ты отвергаешь своё прошлое — значит отвергаешь и будущее, ведь именно то, что было когда-то, слепило тебя, сделало тебя тем, кто ты есть.
“А он умеет выдавать умные мысли”, — подумалось мне. Внутри начинает бушевать ураган, в котором затерялись несбывшиеся мечты, нереализованные планы, подавленные амбиции. Я вновь не знаю, что мне делать. С одной стороны, меня воротит от того, что благодаря прошлому мне я потускнел и увял, но с другой — нет никакого “прошлого я”, есть только разное мировоззрение и мировосприятие. Наверное, я поспешил с выводами, а этот голос не настолько плох?
— Послушай, — начинаю я, сам не понимая зачем, — а что будет дальше?
Ответ последовал незамедлительно, как будто голос выжидал этот вопрос всё это время, готовился к нему:
— А ты как думаешь? — и я уверен, точно уверен, что услышал нотку досады, какой-то даже тоски, причём такую, словно он уже давно, задолго до нашего с ним диалога, предсказал свою участь и смирился с ней.
— Я... — запинаюсь, понимая, что неизвестность пугает. Страшно представлять, страшно осознавать, что дальше, по-видимому, меня ждёт бесконечная пустошь. Но я не хочу совершать своих прежних ошибок. Нужно взять себя в руки и двигаться вперёд. Моя смерть, как бы странно это не звучало, стала для меня уроком. И очень жаль, что я не смогу использовать этот опыт в будущем, так как... — Меня ждёт вечная пустота. — выдавить это было трудно, но ещё труднее принимать это как очевидный факт. Жизнь закончена. Всё. Это фиаско!
Голос усмехнулся. А я на подобное действие очень хотел бы нахмурить брови и посмотреть на него презрительным взглядом.
— Думаю, я был не прав. — всё-таки продолжаю я. — Незачем проклинать тебя, когда ты — моё, можно сказать, порождение. Я хочу уйти из этой жизни достойно, а потому принимаю и тебя, и своё прошлое. — на душе становится легче. Комок, всё это время пытающийся выбраться из моего горла, наконец достиг желаемого.
Тишина. За всё то время, пока не появился голос, я успел к ней привыкнуть. Да и при жизни я не особо-то и любил взаимодействовать с другими. Но теперь, вновь ощутив радость от общения, она стала моим мучением, моим проклятьем. Находится в тишине становится просто невыносимо. Общаться с этим раздражающим голосом и то приятнее, чем находиться в безмолвии.
— Спасибо. — слышу я через время. Эти слова произнесены искренне, с горькой радостью, напоминающей чувство, которое испытываешь, когда провожаешь дорогого тебе человека в дальний путь. — Прощай, — вдруг говорит он, что приводит меня в замешательство, — сделай всё то, чего так хотел.
Чувствую на своей груди что-то мокрое. Подождите, на груди? чувствую?
Что-то странное. Почему я вообще могу ощущать что-либо, начиная от горечи во рту и заканчивая этим мокрым нечто, если я мёртв?
Распахиваю глаза и несколько раз моргаю, чтобы убедиться в действительности происходящего. Сон. Это был сон? Точно ли?
Начинаю осматриваться вокруг. Передо мной открывается довольно странная картина: на мне лежит тёмно-серый, в полосочку, жирный кот, исполняющий утренние серенады, уткнувшись мокрым носиком мне в грудь. Я на кровати, в своей родной комнате. Из настежь открытого окна дует холодный, скорее ледяной, ветер, от чего занавески слегка покачиваются из стороны в сторону, а по телу стремительно пробегаются мурашки. Кукожусь.
— То... Тошка! — с радостью восклицаю я, и кот, вздрогнув от неожиданности, спрыгивает с меня на пол, раздражённо виляя хвостом и глядя на меня своими голубыми бусинками.
Поворачиваю голову вбок, на тумбочку, где стоят мои часы. Циферблат показывает четыре ноль четыре. Приподнимаюсь, оглядываюсь. Комната всё та же, какой я её помню: маленькая, с окнами такого же размера, с однотонными, серыми обоями. На одном краю — моя кровать и лежанка кота, на другом — рабочее место, на третьем — стойка для одежды с парой (буквально парой) вещиц.
Сон мало-помалу начинает выветриваться из головы, и всё больше деталей постепенно растворяются и исчезают. Мозг забывает, но сердце продолжает помнить, а потому не перестаёт биться так бешено, словно я только что выпил смертельную дозу кофеина и пробежал марафон.
Холодный поток ветра околачивается вокруг моих оголённых плеч, и я начинаю дрожать. Встаю с кровати, лениво накидываю лёгкую кофту, так как болеть совсем не хочется, и подхожу к раскрытым окнам. Сейчас весна, середина апреля, всё вокруг оживает, просыпается от зимней спячки, и в нос ударяет приятный цветочный запах. Раннее утро; небо, ожидающее восход солнца, начинает окрашиваться в голубые и розовые оттенки; кроме чирикающих птичек на улице ни единой души. Хорошо. Так хорошо.
Об ноги с жалобным мяуканьем начинает тереться Тошка. Ох уж этот вечно голодный кот... Неохотно отрываюсь от окна, кормлю кота и, пока тот жадно поглощает пищу, завариваю себе кружку кофе. Под чавканье возвращаюсь обратно к окну и стою так, попивая свою привычную дозу, около, наверное, часа, всячески пытаясь растянуть этот момент. Голова успевает проветриться, мозг — всё обдумать, а сердце — успокоиться.
В очередной раз прокручиваю в голове сюжет сна. Я не из тех людей, далеко не из тех, кто ищет скрытый смысл или какой-то символизм в сновидениях, но чем больше думаю об этом, тем сильнее убеждаюсь в том, что этот сон — крик души. Мой “внутренний голос” связался со мной с желанием открыть мои глаза, раз сам я не в силах сделать этого. И я знаю: в данный момент я определённо мёртв. Не в физическом смысле, в моральном. Я разрушил свою жизнь, свою личность, из талантливого и амбициозного человека превратился в недотёпу с множеством сожалений за спиной. Потерял много хороших связей, разорвал контакт с людьми, которым я был безвозмездно дорог, причинял другим боль, сам того не осознавая. Можно ли назвать меня хорошим человеком? Не думаю.
В глубине души я понимал, что такова моя судьба — быть задумчивым, слабым и тревожным, что нужно принять это, научиться справляться и сосуществовать с этой частью себя. Но вместо действий я начал мечтать о другой, новой личности, которой по силам всё то, что с трудом даётся настоящему мне.
Этот сон не просто продукт моего подсознания. Он, своего рода, откровение. Возможно, я слишком долго пытался игнорировать то, что меня тревожит, — необходимость глубже понимать себя, собственные чувства и разочарования. Как часто я подавлял свои желания, прогонял мысли о том, что мне действительно нужно?
Я считал, что лучше бы я чувствовал пустоту, но как же я был не прав. Я не хочу быть никем. Хочу быть значимым, хочу ощущать этот мир целиком и полностью. Любить себя, любить людей вокруг, просто плыть по течению и радоваться мелочам. Мне нужно перестать быть пещерным ужом, вырваться из клетки, расправить свои крылья и по-соколиному взлететь ввысь!
Из раздумий меня вырывает нервирующая вибрация телефона. На экране высвечивается надпись “будильник” и время — шесть ноль-ноль, свидетельствующие о том, что пора начинать собираться на работу. Отключаю это исчадие ада и зачем-то оглядываю комнату. Впервые за всё своё проживание в этой квартирке понимаю, насколько тут пусто и неуютно. Лишь Тоша является лучиком света в этом сером царстве грёз. Поэтому я и завёл его: он скрашивает мою бесцветную жизнь, согревает в холодные дни, став моим самым преданным другом. Как сейчас помню его милую маленькую мордочку, всю грязную и заляпанную, когда я нашёл его на помойке в груде мусора. И посмотрите на него нынешнего: толстый, нерасторопный, временами агрессивный и хмурый. В один момент милый, добрый котик, любящий ласку, а уже через секунду — чистое зло, готовое уничтожать всё на своём пути. И даже несмотря на всё это, я люблю его. Люблю просто за то, что он есть в моей жизни.
Желания идти на работу нет. Так осточертело мне каждый день подниматься в шесть утра, наспех завтракать и мчаться на ближайший автобус, а потом воевать с потными бабушками за сидячее место. Если раньше я терпел это, убеждая себя, что осталось чуть-чуть, и очень скоро, подкопив определённую сумму, я найду что-то новое, то сейчас, осознав скоротечность жизни, не собираюсь сдерживаться. Я откладывал деньги, так что на первое время хватить должно. Пора сказать уверенное “нет!” мыслям о том, что найти новое место мне будет сложно. Пора осознать, что если я не уйду прямо сейчас, то не уйду, наверное, никогда. Пора зачеркнуть этот период и переписать его заново. Именно зачеркнуть, а не замазать или скомкать и выбросить: пусть эта история занимает место на страницах моей жизни, напоминая о прежних ошибках.
Я разрушил свою жизнь и сожалею. Но сожалений недостаточно. Я должен слепить всё заново, мне нужно собрать воедино кусочки своего внутреннего пазла. Только тогда меня ждёт воскрешение.
“...Но в каждой тени, что тянется следом,
Светлая память, что греет душу всегда.
Взлёты, падения не мешают мечтам,
И тогда откроются райские ворота,
Когда в сердце зажжётся надежды искра,
Когда переживём мы все бури и грозы.
Когда обретём мы в полной мере себя,
Когда сможем простить все обиды и слёзы!”
***
Луч солнечного света, проникающий через окна палаты, неприятно ударяет в мои сонные глаза. Картинка в них поначалу расплывается, но потом всё-таки собирается в единый образ, и я вижу перед собой девушку в голубом медицинском костюме. Низенькая, светловолосая, с румянцем на щеках — она в расцвете своей молодости.
— Вы проснулись! — сладко улыбается медсестра. — Как себя чувствуете?
— Доброе утро! — улыбаюсь я в ответ. — Прекрасно, знаете! — радуюсь я, оглядывая опустевшую палату. Погодите-ка. — А что, все уже на завтраке? — сколько вообще сейчас время? Как я мог проспать? Где мой телефон? Почему я только открыл глаза, а утро уже не задалось?!
— Да. Ваш сосед по палате уже спустился, так что я пришла посмотреть, что вы тут делаете. — наконец я нахожу гаджет и на его экране большими цифрами показывается восемь сорок пять. А завтрак начинается в восемь тридцать.
— Ох, — вздыхаю я, — извините. Будильник, наверное, не сработал. — девушка продолжает весело улыбаться, и на её щёчках выступают ямочки. От неё прямо-таки веет свежестью и жизнерадостностью. Тем, чего когда-то не хватало мне.
— Ничего страшного, завтрак всё равно до девяти тридцати! Вы ещё успеваете. Просто ваш сосед побеспокоился о вашем состоянии.
Перекинувшись ещё парой доброжелательных фраз, мы разошлись: она пошла дальше работать, а я — собираться на завтрак.
Перед выходом из палаты решил глянуть в окно, и там, за забором, уже вовсю кипит жизнь. Как людей, бродящих туда-сюда, так и природы. Это и не удивительно: летом, когда солнце согревает сердца всех в округе, хочется двигаться, веселиться, делать добро. Краем замечаю нескольких ребятишек, играющих у ограды здания. Несмотря на относительно ранний час, на улице уже ощутимо жарко, так что в руках у детишек водные пистолеты, которыми они обстреливают друг друга, чтобы хоть немного охладиться. До моих ушей доносится воркование голубей, столпившихся внизу, около входа. Вроде сезон размножения уже прошёл, а они всё такие же бодрые и активные. Впрочем, что с них взять — голуби и в Африке голуби. “Все вокруг такие беспечные” — думается мне, и на лице ненароком появляется улыбка.
Спустя пять минут я уже нахожусь в столовой. Людей не так много, так как время подошло к девяти, и многие уже успели позавтракать. Я только заканчиваю выбирать еду и, стоя с подносом, пытаюсь найти, куда бы сесть, как вдруг слышу:
— Идите сюда!
Чернявый парень лет семнадцати, по совместительству мой сосед по палате, машет мне рукой, приглашая присоединиться к его трапезе.
— Доброе утро. — приветствуюсь я, подсаживаясь к нему. — Медсестра сказала, ты меня потерял? — тот в ответ засмеялся.
— Ну, можно и так сказать.
На завтрак сегодня омлет с зеленью. Неплохое блюдо, готовят его тут очень даже вкусно, но за всё время моего пребывания тут оно мне уже порядком надоело. В любом случае, отказываться я не буду.
— Долго ты ешь, обычно после завтрака сразу сбегаешь прохлаждаться. — говорю, закидывая в рот кусочек омлета.
— Да я, знаете, — он сделал паузу, явно пытаясь подобрать нужные слова, — хотел спросить у вас кое-что. — и смотрит на меня своими большими, горящими глазами. Очень похожими, кстати, на глаза одного надоедливого кота... Ну как тут можно отказать?
— Что такое?
— А вы... счастливы?
Я уж чуть не поперхнулся. Услышать подобный вопрос от этого непоседливого мальчишки было неожиданно.
— Да, — кратко отвечаю я, чуть улыбаясь, — вполне себе. Я люблю эту жизнь.
Остаток завтрака прошёл в тишине. Не знаю, ждал он, пока я всё дожую, или же подбирал слова. Только мы вышли из столовой, как он вновь заговорил:
— Вы же столько всего пережили... Застои, бедность, вы рассказывали и про потерю своих близких, того же котика Тоши, к примеру... И вы всё равно не потеряли веру в жизнь?
Ах, понятно. Помним, помним, проходили. Подобные мысли в его возрасте абсолютно нормальны. Я знаю, что у него есть некоторые проблемы с родителями, а во мне, видимо, он увидел фигуру, на которую можно положиться и опереться. Это, на самом деле, даже приятно.
— Послушай, — начинаю я, — смерть поджидает нас на каждом углу. В любом её проявлении: будь это увядание цветка или же утрата родного человека. И это всегда больно. — вздыхаю, ощущая, как добрые воспоминания сменяются тоскливыми. Да, страданий было немало. Вспомнить бы только какие горькие слёзы проливались в момент, когда ушёл Тошка... Это невыносимо. Страшно, мучительно. Но тем не менее... — Нужно просто принять это и научиться идти дальше. Заново полюбить жизнь. Поверь: когда человек умирает, он думает лишь о том, как сильно не хочет уходить из этого мира. Ему вдруг начинает казаться, что он сделал недостаточно, что он прожил столько лет недостойно. И только тогда ты познаёшь истинную ценность жизни. — парень поджал губы, внимательно меня слушая. — Нужно жить настоящим. Не прошлым, даже не будущим. Не повторяй моих ошибок. — после последней моей фразы его глаза неестественно широко расширились. Губы разжались, рот чуть приоткрылся, готовясь что-то сказать, но слова оттуда так и не вылетели.
С тех пор, как я нашёл ценность бытия, прошло довольно много времени. Я изменился. Многое узнал, многое понял. Нашёл любимую работу, путешествовал, познакомился с множеством интереснейших личностей, увидел самые великолепные пейзажи. На моём пути были и невзгоды, и чёрные полосы, но они не смогли переубедить меня в том, насколько она, наша человеческая жизнь, удивительна. Трудно ли мне будет расставаться с ней? Да, трудно. Однако я чувствую, что прожил её достойно, так, как хотел, и мне больше не о чем сожалеть. А значит, умирать будет не так уж и страшно.
— Ну чего ты! — я легонько хлопаю его по плечу. — Мы на отдыхе в санатории, а не в больнице на смертном одре, в конце-то концов. — он грустно улыбается. А потом вдруг заключает меня в крепкие объятия. — Всё хорошо. — успокаиваю я его, обнимая в ответ. — Впереди нас ждёт ещё столько прекрасного!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
