Обложка Время героев

Время героев

Ярослав Кирилишен

0% прочитано
Стандартный
Ярослав Кирилишен

Время героев

Глава 1. Отработали

Блокпост наш назывался «двадцать шестой», хотя ни двадцать пятого, ни двадцать седьмого рядом не было. Выставили его на выезде, там, где трасса идёт под уклон. Слева поле, справа лесополоса, и в ней кто-то до нас уже жил, судя по банкам, тряпкам и одному обгорелому креслу.

Сложили блокпост мы с ребятами из блоков и старых покрышек. Покрышки таскали с ближайшей заправки, а бетонные блоки привёз тягач и свалил, как попало. Ровнять их мы не стали. Спустя день привезли ещё бытовку на колёсах. Обычный вагончик, у которого одну стенку повело внутрь, с буржуйкой из бочки и тремя матрасами из супермаркета. Спали с парнями из отделения по очереди. Курить договорились в дверном проходе, потому что внутри воздуха совсем не хватало.

Кормили нас неплохо. Тушёнка и сухари по стандартному сухпайку, а иногда перепадала и каша с мясом без мяса. Чай завезли грузинский, а сахар отдельно, в пакетиках. Не чаще раза в неделю к нам приезжал «Урал» и привозил воду в кубе, письма и иногда сигареты.

Письма приходили из Курганской области, из третьего «Б». Их, похоже, дети писали под диктовку. Это было видно по типичному школьному наклону, ошибкам и солнышкам с ресничками в правом верхнем углу. Начинались они почти одинаково: «Здравствуйте, дорогой солдат! Я желаю вам скорой победы и вернуться домой живым». Внизу иногда появлялся зелёный танк, нарисованный детской рукой, цветы или что-то похожее на вертолёт.

Ветер читал их вслух, и все смеялись. Ветер — позывной нашего сержанта Бурмистрова. Он был старшим по званию на блокпосте. Ему стукнуло зимой уже тридцать четыре года, а до всего этого он работал на пилораме, а ещё раньше — охранником. Руки у него были такие, что он мог открыть консервную банку без ножа.

Ветер говорил, что во второй роте Кислому и Тапку дали «Мужество» за ДРГ. Ночью на трассе они отработали по группе, и им дали.

— И по триста, — повторял он. — Плюс отпуск. Тридцать суток, слышь. Домой.

— За что? — спрашивал Лёха.

— За ДРГ.

— А там точно ДРГ была?

— Раз дали, то значит, была.

Лёха соглашался. Он был нашим пулемётчиком. Ему двадцать, и он вообще со всеми соглашался.

Свой контракт я подписал в январе. Дома осталась мать и двенадцать лет ипотеки. Я это не к тому, чтобы кто-то что-то подумал, а просто так сложилась жизнь.

Мать двадцать шесть лет работала на почте в райцентре на сортировке. Руки у неё пахли клеем и бумажной пылью. Запах этот никогда не отмывался, и я помню его даже лучше, чем её лицо. Она часто говорила мне, что чужое письмо — это как чужой дом. Если вошёл, так разуйся. Иногда конверт приходил мятым, и тогда она всегда старалась разгладить его ладонью о край стола. Она это делала даже когда адресат находился не в нашем посёлке, и письмо шло дальше.

Считать я научился раньше, чем другие дети, сидя рядом с ней на табуретке. Она считала вслух письма пачками по пятьдесят, а я считал вместе с ней. С тех пор у меня осталась привычка считать всё подряд. Не понимаю почему, но так само выходит. Ветер за это дал мне особый позывной. Счёт.

— Счёт, сколько до смены?

— Два часа.

Блоков в стенке поста двадцать два, покрышек — девятнадцать, а от вагончика до второго блока ровно тридцать один шаг, если идти нормально, и двадцать восемь, если торопиться.

Утром того дня на блокпост приезжал старлей из комендатуры с еженедельным инструктажем.

— После восемнадцати ноль-ноль движение по трассе запрещено. Всё население оповещено. Тот, кто едет после восемнадцати, тот не население. Ясно?

— Ясно, — ответил Ветер.

— Оповещено — это как? — встрял со своим вопросом я.

Старлей посмотрел на Ветра. Ветер посмотрел на меня так, что больше я ничего не хотел спрашивать.

С самого утра висела в небе низкая муть, не похожая ни на дождь, ни на взвесь. Потом к шести вечера стало совсем серо, а ещё через полчаса совсем стемнело и видимость упала до сотни метров. Я заступил на смену по расписанию и принял позицию у второго блока. Лёха лежал с пулемётом за покрышками. Ветер выходил из вагончика, застёгивая бушлат.

Машина показалась снизу от поворота и шла медленно. Она буквально ползла со скоростью километров двадцать, попутно моргая фарами на аварийке. На боковое зеркало кто-то привязал кусок белой ткани, и она просто висела мокрой тряпкой, не развеваясь. Я хорошо всё это запомнил. И до сих пор помню все детали этого дня лучше, чем-то, что случилось потом.

— По машине, — приказал Ветер. — Работаем.

Я не знаю, кто начал первым. Начали все сразу. Работали долго. Я сменил магазин, потом ещё раз. Сколько всего ушло магазинов, не знаю. Их я не посчитал, наверное, единственный раз в жизни. Лёха бил длинными, у него лента шла криво, и он матерился между очередями. Пахло порохом и почему-то жжёной резиной, хотя резина ещё не горела.

Потом стало резко тихо, а спустя десять секунд загудел клаксон автомобиля. Она скатилась боком с трассы в кювет и сигналила ровно, не переставая. Ветер приказал мне с Лёхой проверить. Мы медленно пошли к ней. Лёха приблизился первым, и сигнал резко прекратился, когда он открыл водительскую дверь.

Заглянули вовнутрь. Термос в клетчатом чехле остался целым. Пакет с яблоками порвался, и яблоки раскатились по всему салону, некоторые с дырками навылет. Тетрадь в косую линейку лежала на резиновом коврике. Я пролистнул и ничего не смог прочитать. Вроде буквы знакомые, как наши, а слова не складывались в предложения. Маленький детский ботинок на липучке валялся рядом с рукой водителя. Один. Второй мы тогда не нашли, хотя я специально ходил и смотрел. На заднем сиденье лежало то, что было накрыто пледом в клетку. Тот плед я видел позже ещё один раз, когда его выбрасывали.

Ветер обошёл машину. Открыл багажник. Закрыл и резко открыл снова, посветив фонарём. Обошёл ещё раз.

— Оружие где?

Никто не ответил. Тогда он сходил к нашему ящику под блоками и быстро вернулся. Что он оттуда взял, я не видел, потому что в это время смотрел под переднее колесо. Вернувшись, он взял рацию.

— Ноль-первый, я двадцать шестой. Работали по машине. Три двухсотых, ДРГ. При них оружие и средства связи. Приём.

Рация ответила, и старлей примчался через час, уже в полной темноте. Походил с фонарём, посветил внутрь и на то, что Ветер разложил на капоте, докладывая детали.

— Нормально сработали.

Записав всё в блокнот, он переспросил нас:

— Все целы?

— Все.

После чего машину облили бензином и подожгли.

Той ночью я не заснул после смены, а долго лежал и думал. Мысли вертелись не о сгоревшем автомобиле. Я думал о том, что если Ветру дадут, то и нам тоже, наверное, что-нибудь перепадёт. Может, хотя бы «За отвагу», а это надбавка и отпуск. Неожиданно вспомнилась мать и то, сколько там ещё осталось платить. Двенадцать лет — это сто сорок четыре платежа. Отдали всего двадцать девять. Оставалось — сто пятнадцать. Я пересчитал три раза, и все три раза получилось сто пятнадцать.

В тот момент я почему-то вспомнил, как в пятом классе разбил у соседей стекло, но так и не признался. Мать тогда не кричала на меня. Она села напротив и, вытерев руки о фартук, сказала, что врать не страшно. Страшно то, что потом всю жизнь надо помнить, как именно и кому ты соврал. Я тогда её не понял. Я тогда думал, она про разбитое стекло. За те ночные мысли мне не стыдно и сейчас. Стыдно бывает за то, чего не понимаешь, а тут всё очень понятно.

Ботинок я всё-таки нашёл через два дня в траве в шестнадцати шагах от обочины. Я посчитал. Маленький, на липучке. Липучка расстёгнута. Я на него посмотрел и не стал трогать. Он там и остался, а я старался в ту сторону больше никогда не ходить.

В начале апреля к нам приехал корреспондент. Приехал с большой камерой, в новом бронежилете, неся шлем с надписью «Пресса» в руках. Ветер рассказал ему о ДРГ. Хорошо рассказал, складно. Я даже заслушался о том, как наш блокпост заметил авто, как поняли, как приняли решение в последний момент. В его рассказе машина ехала на скорости на прорыв, не реагировав на требования остановиться, и стреляла первой.

Корреспондент спросил о том, было ли нам страшно.

— Некогда бояться, — сказал Ветер.

Я всё время стоял чуть сзади, за кадром, и держал его автомат, чтобы в кадре у Ветра руки были свободные. Меня так ни о чём в тот день и не спросили.

Наградной лист я увидел в июне, случайно, в штабе, когда носил туда ведомость. Он лежал в папке сверху, с подписью и печатью в углу. Я успел прочитать документ два раза, с первого не поверив, что это про нас.

Машинописный текст говорил, что сержант Бурмистров Андрей Николаевич, тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения, ранее не награждавшийся, двадцать второго марта при несении службы в составе контрольно-пропускного пункта проявил бдительность, мужество и хладнокровие. Что он своевременно вскрыл выдвижение диверсионно-разведывательной группы противника численностью до трёх человек, замаскированной под гражданский автотранспорт и следовавшей в направлении охраняемого объекта. Что в условиях ограниченной видимости он оценил обстановку и принял решение в кратчайшие сроки. Что он умело организовал огонь отделения и, лично руководя боем, уничтожил группу в полном составе. Что захвачены стрелковое оружие и средства связи. Что решительными и грамотными действиями сержанта Бурмистрова не допущен прорыв к охраняемому объекту, сорван замысел противника и сохранены жизни личного состава подразделения.

Машина там упоминалась как гражданский автотранспорт. Про белую тряпку на зеркале ничего не написали. Про мигающую аварийку, яблоки и тетрадь — тоже. В самом конце кто-то своей рукой приписал, что Ветер достоин.

Медали нам вручили в августе. Вручили в клубе, под музыку. Мне дали последнему. Мать до сих пор держит её в серванте, за стеклом, рядом с фотографией, и протирает стекло по субботам, хотя оно и так чистое.

Письма из третьего «Б» ещё приходили несколько месяцев. Мы с ребятами топили ими буржуйку. Бумага тонкая, хорошая, занимается с одной спички. Сжёг я их, наверное, штук сорок. Я не считал.

Последнее развернул и не сжёг сразу. Даша из третьего «Б» писала крупно, с нажимом, продавливая буквы на обратную сторону, чтобы уж точно заметили:

«Вы наши герои».

Глава 2. Опись

Порядок редко выглядит красиво. Чаще порядок — это когда всё записано.

Девятнадцать лет я проработал завхозом в четвёртой школе. Моя зона ответственности всегда включала только мел, швабры, вёдра, венские или ученические стулья, линолеум в рулонах да лампы дневного света. Я привык, что у каждой вещи всегда есть свой инвентарный номер, а у каждого номера — тетрадь. В две тысячи четырнадцатом ко мне приходила комиссия из района, сидела три дня, считала. Они ничего не нашли. Всё осталось точным до рубля, до лампочки. Я бумагу с заключением от них до сих пор дома храню.

Дом я строю с две тысячи десятого. Коробка уже стоит, крышу закончил за год до контракта, окна вставлены на совесть, а это уже полдела. Да, внутри второй этаж ещё не отделан. Там доски и мешки навалены, и лестница пока временная, из бруса. Кухня у нас в летней части пока старая, ещё от тёщи осталась. Дверцы еле висят на одной петле, я их подвязывал проволокой и всё собирался переделать, но пока не сложилось. Жена шутит постоянно, что доделаешь и помрём. Я говорю: доделаю. Двенадцать лет — это не долго, если считать не годами, а по мере поступления средств.

В нашей роте я стал старшиной, потому что больше никто не хотел. Старшина — это не только солярка, сухпай, боекомплект, портянки, лопаты и вода. Это ещё когда в четыре утра выясняется, что ящиков не двенадцать, а одиннадцать, и разбираться идёшь именно ты.

Городок, куда мы встали в марте, был вроде пригорода, но не дачный, там жили постоянно. Новые дома, кирпич с утеплителем, дворы со шлагбаумами, детские площадки с резиновым покрытием, чтобы дети не разбивались. Я такое покрытие видел в нашем райцентре всего один раз у нового ФОКа, и оно там за зиму вспучилось.

Приказ был занять на время жилой сектор. Квартиры и так стояли пустые. Двери ребята вскрывали, где ломом, где саморезом из петель, где просто ботинком, если дверь была старая. В некоторых квартирах на столе оставалась еда. В одной, на втором этаже, стояли три тарелки супа с фрикадельками. Суп затянуло плёнкой. На холодильнике магнитами держались разные фотографии. Море, ребёнок в очках для плавания, женщина смеётся, волосы мокрые, прилипли ко лбу. Фотографии я не трогал и другим не велел. Это же не имущество.

Первые сутки творился не порядок, а стыд. Тащили как попало, каждый под себя. Кто телевизор, кто три пары кроссовок сорок второго размера, хотя у самого сорок шестой. Двое из первого взвода подрались на лестнице из-за куртки, пуховик такой, синий. Куртку в итоге порвали, и она не досталась никому.

Я пошёл к ротному и доложил:

— Товарищ капитан, так нельзя. Так мы друг другу глотки перегрызём.

Сыч, ротный наш, капитан Сычёв, спросил:

— А как надо?

— По описи, — предложил я.

Он подумал и приказал:

— Делай.

Систему я поставил за один день. Всё, что берётся, сносится в квартиру на первом этаже третьего подъезда, там пусто и решётки на окнах. Я завёл тетрадь, общую, девяносто шесть листов, и разграфил её как положено. Добавил колонки наименования, количества, состояния, примечание. Также решил фиксировать того, кто принёс, отдельной колонкой, чтоб потом не было обид.

Делёж я тоже устроил по-человечески. Сначала ротный и взводные. Это понятно, это субординация. Потом то, что осталось, делили по жребию. Спички разной длины тянули по отделениям. Кому не выпало в этот раз, тот идёт первым в следующий. Я вёл обязательную очередь. Спички я ломал сам, при всех, на капоте, чтоб никто потом не говорил. Тянули по одному, без толкотни. Рядовой Ерохин из третьего вытянул длинную и взял набор кастрюль, тяжёлых, с толстым дном. Повеселилось его отделение, а он сказал:

— У матери такие были. Ей их с завода дали, когда она на пенсию…

И не договорил, потому что все уже смотрели, кто тянет следующим. Правда, кастрюли он не довёз. Их у него в дороге кто-то забрал. Фамилию я установить не смог, потому что в дороге опись не ведётся.

И скажу прямо, без хвастовства, что при мне больше ни одной драки не было. Ни одной. И пустым не ушёл никто.

Из тетради, за девятое число, для примера:

Телевизор, диагональ большая, в коробке, новый — одна штука. Машина стиральная, узкая — две штуки. Кофеварка с трубкой для молока — одна. Инструмент электрический в кейсе, жёлтый, импортный — три кейса. Часы наручные, мужские, в шкатулке — четыре пары. Куртки зимние, разные — одиннадцать. Кроссовки — сорок шесть пар, по размерам не разбирал, времени не было. Комбинезон детский, зимний, розовый, б/у, но хороший — один. Постельное бельё в упаковке — девятнадцать комплектов. Кастрюли, набор, тяжёлые, дно толстое — два набора. Утюг — семь. Фен — девять. Ноутбук — шесть, из них два без зарядки, зарядки искали отдельно, нашли не все.

Всё это я потом переписал начисто. Черновик не выбросил, он у меня в планшете лежал до самого конца.

В сорок втором доме, на пятом этаже, была кухня. Я такую видел только в телепередаче. Столешница произведена из камня, не из плёнки, а из камня, я ногтем проверял. Ящики закрывались сами, до конца доводило что-то внутри, тихо так, без стука. Духовка на уровне груди, чтоб не нагибаться. И вытяжка в потолке, заподлицо. Я там постоял минут пять. Потом записал в свою тетрадь: «гарнитур кухонный, встроенный, демонтажу не подлежит».

В подъезде того дома кто-то из второго взвода написал на стене маркером, крупно: «Кто вам разрешил так хорошо жить». Я велел стереть. Не потому, что неправда, а потому что по стенам мазать — это не по-людски, это шпана делает у нас за гаражами. Мы не мародёры. Мародёр — это когда себе, втихаря и мимо всех, а у нас всё через опись. Парни не стёрли, конечно. Маркер спиртовой, чем его стирать. Я мимо той надписи ходил дней десять и каждый раз читал. Не потому, что согласен с ней, а просто буквы крупные.

У третьего подъезда, у скамейки, дня четыре лежали двое. Потом их убрали. Это не по моей части, я за имущество. На третий день пришла женщина из соседнего дома, из подвала. Немолодая, но не старуха, в двух кофтах одна поверх другой. Спросила, где вещи из тридцать восьмой квартиры. Я объяснил, как есть. Что ничего не пропало, что имущество учтено, что у нас ведётся опись, и я лично слежу, чтоб не было беспорядка и самоуправства.

Она послушала и спросила:

— И что?

Я не нашёлся, что сказать. Вопрос был не по существу. Я привык, когда спрашивают, где вещь и в каком она состоянии, а она спрашивала непонятно про что. Она постояла ещё немного и ушла обратно в подвал. Я потом отнёс им туда две упаковки печенья и полторашку воды. Это я тоже записал, в расход.

Сыч взял себе кофеварку, ту самую, с трубкой, часы и ноутбук из шести, который самый тонкий. Посмотрел на меня и сказал:

— Это не пиши.

Я сказал: понял. Но всё равно записал. В другую тетрадь, поменьше, я её отдельно держал. У меня всё записано, даже то, чего нет. Это не для чего-то, это привычка. Комиссия из района тоже думала, что я не пишу.

Жене я дозвонился в двадцатых числах апреля. Связь ловилась у водонапорной башни, там все и стояли, по очереди, вытянув руку. Она спрашивала про здоровье, я отвечал, что всё нормально. Спросила, кормят ли, я подтвердил, что кормят. Потом я поделился с ней о кухне. Описал, что видел ровно такую, какую всегда хотел, и что теперь знаю, как надо делать. Доводчики на ящики, духовку на уровень груди, чтоб не нагибаться, вытяжку заподлицо в потолок.

Она спросила, где я такое видел. Я сказал:

— Тут, у людей.

Она помолчала и удивилась:

— У каких таких людей.

Связь там рвалась постоянно, каждые полминуты. Я так и не понял, то ли она не дослышала мой ответ, то ли ответа вообще не было. Я потом набирал ещё дважды, но уже не дозвонился, а на следующий день было не до того.

Уходили мы двадцать шестого. Я обошёл третий подъезд последний раз и свёл остатки, пометил то, что не разобрали, что не влезло, что оставляем как есть. Гарнитур кухонный, встроенный, демонтажу не подлежит — вычеркнул. Диван угловой — вычеркнул, диван в кузов не идёт, он под потолок. Пианино — вычеркнул. Оно стояло в сорок второй, чёрное, с закрытой крышкой, я на него и не рассчитывал никогда, просто записал в своё время, чтоб было полно.

Тетрадь я закрыл и убрал в планшет. У меня всё сошлось. За полтора месяца ни одной недостачи, ни одного случая самоуправства, ни одной драки в роте. Я это говорю не для похвалы. Просто такие вещи сами собой не делаются, за ними кто-то стоит.

Роту вывели на переформирование, повезли через Беларусь, и в Мозыре нам дали полдня. Отделение доставки было в торговом центре, на первом этаже, рядом с точкой, где ключи делают. Очередь стояла от двери до самого угла и потом ещё вдоль витрин. Человек сорок, все наши, все с коробками, баулами, скотчем. Кто-то прямо на полу переупаковывался, потому что перевес. Весы там были хорошие, напольные, с большой платформой. Я на них поглядывал профессионально. У нас в школе таких сроду не было, у нас были с гирями.

Девушка на приёмке, лет двадцати, в форменной жилетке, работала быстро. Бланки заполняла сама, за нас, потому что почерк у нас у всех, жаловалась она, одинаковый и никакой. Спрашивала только три вещи: куда, кому, телефон получателя.

Я отправил три коробки. Вышло восемьдесят семь килограммов. Что в них было, я и без тетради помню. Смеситель кухонный, хороший, с выдвижным изливом. Плитка, две коробки, светлая, её как раз хватало на фартук, я прикидывал по своим размерам. Инструмент в жёлтом кейсе. Доводчики те самые, которые ящики закрывают сами: я их выкрутил отвёрткой, аккуратно, не ломая, они универсальные, встают на любой фасад. Бельё постельное, четыре комплекта, жене. Комбинезон детский, розовый, — внучке, ей как раз год и восемь.

Столешницу я не взял. Камень, вдвоём не поднять, и в коробку она не идёт никак. Я померил её рулеткой, записал размеры в блокнот и подумал, что потом закажу такую же. Стиральную машину не повёз, тяжело и невыгодно по тарифу, продал на месте, там же, у торгового центра, мужику на «Газели», за половину. Он не торговался, он вообще ничего не спрашивал. Он в тот день, я так понял, был не первый раз. Жене я написал, что это трофеи. Слово хорошее, законное, оно и в документах есть.

Девушка взвесила, наклеила квитанцию, оторвала корешок и протянула мне через стойку. За её спиной, на стене, висел график работы и объявление про какую-то акцию. Очередь за мной сдвинулась на шаг. Пахло скотчем и картоном.

Она на секунду задержала взгляд на моих коробках. Потом уже смотрела на следующие и произнесла ровно, привычно, как говорят «следующий» или «спасибо за покупку»:

— Вы наши герои.

Глава 3. Ювелир

Про себя я всю жизнь знал точно. Я обычный человек. Это не обида, это просто так есть. В школе я не бегал, не пел, не решал у доски. Меня не били и не дразнили, просто как-то не замечали, и я привык, что это нормально и что жизнь так устроена. Есть которые всегда первые, и есть все остальные. Остальных всегда больше, поэтому им не обидно.

Одиннадцать лет я проработал на замене масла. Сервис на объездной, четыре подъёмника, сменный график. Двенадцать минут на машину, если клиент не разговорчивый. Я знал по звуку, когда фильтр сядет, и знал, какой ключ брать, не глядя. Меня хвалили раза три за одиннадцать лет, и все эти разы я помню. Хвалили так: молодец, быстро. Один раз клиент дал пятьсот сверху и от себя добавил, что я аккуратный. Эти пятьсот я не потратил, они у меня года четыре лежали в бардачке, пока машину не продал, и я про них помнил. С женой мы разошлись в девятнадцатом. Сын сейчас живёт с ней в Тюмени, ему одиннадцать. Видимся по видео, он показывает мне что-нибудь и уходит.

Талант — это когда у тебя получается то, чего ты не заслужил. Мой нашёлся на полигоне, в тридцать один год, случайно. Нас, новичков, гоняли на танковой директрисе. Гоняли всех подряд, и почти все мазали, потому что боялись самого выстрела. А я не боялся, мне было интересно, как оно устроено. И я положил первым снарядом. Потом вторым. Потом третьим.

Инструктор подошёл, посмотрел на меня, потом на мишени и сказал:

— Ты чего раньше молчал?

Я не знал, что ответить. Мне никто до этого не говорил, что я мог бы что-то не сказать. Так я стал наводчиком. И тогда же ко мне прилип мой новый позывной. Ювелир. Придумал это капитан из учебки, а закрепилось само. У меня до тридцати одного года не было даже прозвища. Ни одного, никогда.

Про танк надо понимать одну вещь. Наводчик не видит войны. Наводчик видит прицел. Прицел — это узкий кусок мира, увеличенный так, что он перестаёт быть похожим. Сетка, марка, дальность. Мир там серый и мелкозернистый, и в нём нет людей, потому что человек с тысячи двухсот метров не человек, а движение. Точка сместилась — значит, движение. Точка стоит — значит, ничего. Ещё в танке шумно и душно. Постоянно пахнет соляркой и горячим железом, и всё время говорит эфир. Эфир не выключается.

Работа наводчика — это всегда арифметика на скорость. Дальность, превышение, боковой ветер, температура заряда, износ ствола. У каждой машины свой характер, у нашей уводило чуть влево, и я эту поправку научился держать уже не в голове, а в руке. Хороший наводчик от плохого этим и отличается. У плохого расчёт в голове, а пока он в голове, цель уходит.

За всё то время я ни разу не спросил, куда мы едем и зачем. Меня это не касалось. Меня касалось, чтоб оптика была чистая, чтоб дальномер не врал и чтоб заряжающий не тормозил. В город мы заходили с востока, через микрорайон, где стояли девятиэтажки в ряд, торцами к нам, длинные такие, панельные, с застеклёнными лоджиями. Между ними школа и хоккейная коробка без бортов.

Установка была чёткая. Батальонный, «Дед», собрал командиров и довёл, что противник корректирует огонь из жилой застройки. Любое движение в окнах — это наблюдатель. Никаких других людей там нет и быть не может, гражданские вывезены, кто не вывезен, тот и есть наблюдатель, потому что нормальный человек в окне не стоит.

Он ещё добавил фразу, которую потом все повторяли:

— Кто в окне — тот работает.

Кто-то решил уточнить:

— А если не наблюдатель?

Дед сказал:

— Тогда почему он в окне?

Вопрос был правильный, и больше никто не спрашивал.

Первым азарт завёл не он, а Второй, ротный второй роты. Он доложил, что снял окно, и добавил в эфир, что с первого снаряда, и что вряд ли кто повторит.

Дед послушал и сказал:

— Проверим. Пишем.

Так завёлся счёт по ротам. Правила устаканились за полдня, само собой, никто их не объявлял. За окно — балл. За верхние этажи полтора, потому что превышение и поправка сложнее. Если снаряд ушёл в соседнее окно, но по тому же подъезду, — полбалла, но с оговоркой. Если промазал по дому вообще — минус, и в эфире смех.

Спорили в основном про полбалла. Второй считал, что соседнее окно засчитывать нельзя вообще, потому что цель конкретная. Третий говорил, что панель есть панель, там перегородки картонные, и что результат в любом случае достигнут. Дед их слушал и решал сам, и его решения не обсуждались, как у судьи.

Эфир в тот день был примерно такой.

— Второй, я Третий. Принимай. Восьмой этаж, крайний правый.

— Не видел.

— Как не видел, там пыль до сих пор стоит.

— Пыль видел. Окна не видел.

— Дед, рассуди.

— Засчитано. Полтора.

— Дед, ну какие полтора, там же торец, там ветер…

— Полтора. Не засоряй канал.

И через минуту опять:

— Работаю. Пятый подъезд, третий снизу.

— Мимо.

— Не мимо. В простенок.

— Простенок не окно.

— Простенок хуже окна, там несущая.

— Минус.

Смеялись весь день. В танке слышно всё, и я тоже смеялся, а Тёма из своего люка постоянно спрашивал:

— Ну чего там, чего смешного?

Объяснять было долго, и я говорил:

— Потом.

К обеду на Деда вышел начальник службы вооружения и стал ругаться на расход боекомплекта. Говорил, что по нормам столько не положено и что отчитываться потом ему.

Дед сказал:

— Спиши на пристрелку после ремонта.

— По каким машинам?

— По всем.

И вопрос закрылся.

Механик наш, Тёма, счёта не вёл и в эфир не лез. Ему из его люка видно только дорогу. Он всё время просил наушник и завидовал. И я, честно скажу, был этому рад. Мне до этого никто не завидовал.

Я в тот день положил девять. Лучший был четвёртый. Дистанция тысяча двести с небольшим, дом длинный, торец, солнце сбоку и стекло бликует, ничего не разобрать. Наводчик соседнего танка минуты три возился и не мог поймать. И тут командир мой, Гриша, говорит:

— Третье окно слева, второй этаж, шевеление.

Я поймал его сразу. Отработал поправку, дал. И попал с первого. В эфире секунду ничего не было, а потом сразу несколько голосов, вперебивку, и все они говорили мой позывной:

— Ювелир!

— Ювелир, красавчик!

— Дед, ты видел? Ювелир!

Я сидел в своём кресле, в темноте, в этом железе, и у меня внутри было так, как не было ни разу за тридцать один год. Меня назвали по имени сразу все. Я ничего не сказал в эфир, потому что боялся, что голос будет не тот.

Про то, во что я попал, я сказать ничего не могу. Не потому, что не хочу. Я не видел. В прицеле было окно, потом была вспышка и пыль, а потом окна не стало. Между этими двумя вещами нет ничего, там просто нет картинки.

На следующий день дали связь, и я позвонил сыну. Он показал мне ящерицу. У него теперь ящерица в банке, с песком и корягой. Спросил, где я. Я соврал, что в командировке по работе. Мне очень хотелось рассказать ему про эту тысячу двести. Про блик, про то, что сосед три минуты не мог поймать, а я взял с первого. Про то, что меня теперь знает весь батальон. Я даже начал:

— У меня, говорю, прозвище появилось.

Он спросил какое.

Я ответил. Ювелир.

Он спросил: а почему?

И тут я понял, что дальше сложно для его возраста и что по видео это никак не объяснить. Я сказал, что работаю аккуратно. Сын промолчал и понёс показывать ящерице банку с червями.

Один раз только было по-другому. Через три дня мы стояли у той самой девятиэтажки, и я вылез размять ноги. Подъезд был открыт, дверь сорвало. Я поднялся на второй этаж, сам не знаю зачем, наверное, из-за того, что там был мой четвёртый, и мне было любопытно, как оно вблизи.

Квартиры не было. Была стена наружу и пол под наклоном. На кухне, у окна, которого больше нет, стоял табурет. На табурете лежало вязание, что-то серое, начатое. Спицы были воткнуты так, как втыкают, когда собираются вернуться. Клубок укатился под батарею и застрял.

Я постоял и пошёл вниз, потому что смотреть — не моя работа. Моя работа — попадать. И если бы я смотрел, я бы не попадал, а я попадаю лучше всех в батальоне.

Дед в тот вечер объявил итоги. Вторая рота — шестнадцать. Третья — четырнадцать. Первая — одиннадцать, но у них два танка стояли на ремонте, поэтому им скидка.

Кто-то из третьей сказал в эфир, что у него в четвёртом подъезде вроде бабка была, старая совсем, он в прицел разглядел.

Дед ответил спокойно:

— Корректировщик.

И все засмеялись, и я тоже засмеялся, потому что смешно было, как он это сказал. Коротко и сразу закрыл вопрос.

Донесение за сутки он потом надиктовывал при мне, я как раз принёс его планшетник. Там было сказано, что в результате грамотных и слаженных действий подразделений батальона выявлены и уничтожены наблюдательные пункты и корректировщики огня противника в количестве девяти единиц, чем сорвано огневое поражение наших подразделений.

Девять. И это он взял только достоверные. Потом добавил:

— Остальное не пиши, остальное недоказуемо.

Про счёт в донесении, понятно, ничего не было. Счёт — это так, между своими, это чтоб люди работали веселее. Дед так и объяснил однажды. Он в девяностых начальником цеха был и говорил, что человек за так работает плохо, а за первое место — хорошо, и что это не он придумал, это природа.

Сыну я про тот день рассказывать не буду. Не потому, что стыдно, стыдиться мне нечего, я делал свою работу лучше всех. Просто он не поймёт. Тут надо самому один раз посмотреть в прицел, а потом уже разговаривать.

По итогам недели Дед объявил в эфир, что лучший результат в батальоне у наводчика с позывным Ювелир и что учиться надо у него. Второй попросил уточнить фамилию. Дед фамилию не назвал, сказал:

— Он себя знает.

Я себя знал.

Вечером, в двадцать сорок, когда все уже сворачивались, Дед снова вышел на общий канал. На ту же частоту, где днём шёл счёт. Открытым текстом, не по позывным, а сразу всем.

— Батальон. Всем спасибо за работу. Вы наши герои.

Глава 4. Списки

Меня часто называют замполитом. Я всегда мягко, но поправляю и объясняю, что замполиты существовали в Советской армии, и их упразднили в девяносто первом. А моя должность называется заместитель командира полка по военно-политической работе. Должность восстановлена в две тысячи восемнадцатом, и это сделали не случайно. Спустя столько лет выяснилось, что техника есть, а стержня нет. Иногда меня за это подкалывают. Однако я никогда не обижаюсь. У меня работа такая — не обижаться.

Филфак я окончил в две тысячи четвёртом. Хотел преподавать и даже педагогическую практику проходил. Седьмой класс, «Тарас Бульба». А потом решил пойти по военно-политической линии, и, скажу честно, ни разу за это время не пожалел. В школе ты ведёшь тридцать душ, и ведёшь их четыре года, а тут полторы тысячи и каждый день. Слово, знаете, это тоже оружие. И его никогда не списывают.

Работа моя выглядит так. Информирование личного состава, дважды в неделю. Занятия по военно-политической подготовке. Работа с семьями. Взаимодействие с духовенством и с волонтёрами, а волонтёры сейчас идут потоком, и с ними надо уметь. Ежесуточное донесение о морально-политическом состоянии к двадцати одному ноль-ноль. И наградная работа.

Информирование вверенного мне личного состава я веду сам, не перекладываю на ротных. Да, темы спускаются сверху, но подача всегда только моя. Я не читаю с листа, я читаю с лиц. Если пошли в телефоны, значит, говорю не то, и надо менять на ходу, прямо посреди фразы.

Переписку со школами тоже завёл я. Написал в три района, в отделы образования, приложил образец, и пошло. Дети пишут, мы раздаём. Кто-то над этими письмами посмеивается, и пусть. Однако я видел много раз, как их перечитывают по второму разу и кладут под подушку. Мальчишке двадцать лет, ему надо, чтоб хоть кто-нибудь ему написал. Пусть даже Даша из третьего «Б».

Вот это, если угодно, и есть тот духовно-нравственный стержень, из-за которого надо мной подшучивают. Стержень не в том, чтобы верить во что положено. Стержень в том, чтобы человеку было для кого жить.

Меня, кстати, спрашивают, и регулярно. «Мол, а сам-то чего не в окопе?» Спрашивают обычно те, кто и сам не в нём, но это неважно, вопрос-то законный. Отвечаю всегда честно. С автоматом в окопе от меня пользы как от одного человека. Отсюда я работаю на полторы тысячи. Каждый на своём месте, и, если меня снять, полк через месяц поплывёт, потому что боевой дух со склада не выдают вместе с сухпаем.

Наградная работа официально не моя, она через кадры и через штаб. Но пишу её я, потому что писать никто не умеет.

Как это устроено, объясню без прикрас, тут нет ничего постыдного, это нормальный армейский механизм. К датам приходит разнарядка. К Дню России нам дали восемь «За отвагу» и три «Мужества». Это лимит. Не «представьте достойных, и мы рассмотрим», а восемь и три, извольте закрыть до девятого числа. Не закроешь — в следующий раз дадут меньше, потому что решат, что в полку не работают с личным составом. То есть накажут не бойцов, а меня. Значит, надо расписать.

Расписывается это на тех, кто под рукой и у кого документы в порядке. Писарь штаба, водитель командира, начальник продовольственной службы, прапорщик со склада ГСМ. Люди неплохие, служат исправно, у половины по два года без замечаний. Просто подвига у них нет. Подвиг им пишу я.

Молодому лейтенанту из кадров, Долгих, я объяснял так.

— Нельзя писать «уничтожил». Голое «уничтожил» — это отчёт, а не подвиг. Надо: «уничтожил, не допустив», дальше, чего именно не допустил. Читающий должен увидеть предотвращённую беду, а не совершённое действие.

— А если не случилось никакой беды?

— Беда есть всегда. Она называется «могло привести к потерям среди личного состава».

Он записал. Хороший мальчик, схватывает.

— А если проверят? — спросил он потом.

Я объяснил, что проверять некому и незачем. Наверху лежит бумага, и её читают как бумагу, а не как показания. От неё требуется одно, чтобы она была правильно составлена. Правильно составленная бумага не вызывает вопросов, а неправильно — вызывает, даже если за ней стоит настоящий подвиг. Я за годы навидался, как отличных ребят заворачивали из-за косноязычия ротного, и наоборот. Это несправедливо, я согласен. Но несправедливость тут не в том, что кому-то дали лишнее. Несправедливость в том, что кому-то не дали заслуженного, и вот с этим я как раз борюсь, в меру возможностей.

Ещё правила, если интересно. Числа лучше некруглые, не «десять человек», а «до девяти», это звучит как разведданные. Обстановка обязательно затруднённая: ночь, туман, ограниченная видимость, плотный огонь. Глаголы только совершенного вида, несовершенный размывает. И ни одного прилагательного, кроме уставных: решительный, грамотный, хладнокровный. Всё остальное вымарывают наверху.

Есть фактуры, которые ложатся сами. В двадцать втором ко мне в работу попал сержант Бурмистров с позывным Ветер. Блокпост на трассе, три диверсанта в гражданской машине. Я всё написал за полчаса, и наградной лист ушёл наверх без единой правки. Я до сих пор считаю его одной из лучших своих работ. Там всё сошлось: бдительность и решение в кратчайшие сроки, и сохранённые жизни личного состава. Такое приходит редко.

А есть фактуры, которые, ну просто, не поддаются. Наводчика с позывным Ювелир мне подавали дважды. Результат у человека выдающийся, лучший в батальоне, комбат за него просил лично. Я не смог. Цели у него — наблюдатели и корректировщики, а корректировщик в наградном листе смотрится плохо. Он безоружный, а истинный подвиг требует вооружённого противника, иначе читающий спотыкается. Я несколько раз предлагал переписать, как огневые точки, но там дистанция и характер поражения не сходились с журналом боевых действий, а расхождений наверху не любят. Комбату я отказал. Мне было неприятно, но человек не виноват, что его цели не годятся для формулировки.

Отдельно скажу про старшего прапорщика Гладышева. Он пришёл к нам из линейной роты, числился старшиной, теперь начальник вещевой службы полка. Двигал его я, и объясню почему. У него единственного во всём полку всё сходится. Он ведёт учёт так, как я не видел ни у кого. За полтора года ни одной недостачи, и не потому, что боится проверки. Такие люди в армии стоят дороже храбрых, а храбрых у нас достаточно.

В разнарядку он попал естественно, я его вписал первым. Он пришёл ко мне с папкой — он, похоже, всегда ходит с папкой, — положил её на стол и сказал:

— Товарищ подполковник, вы там в наградном про меня напишите по существу. Без этого вот.

— Без чего?

— Без красивого. Я не воевал. Я имущество вывозил.

Мне пришлось несколько раз ему объяснять, что вывоз имущества под непрекращающимся огнём противника — это тоже подвиг, и что сохранение материальных ценностей полка есть непосредственный и важный вклад в его боеспособность.

Он подумал и согласился:

— Тогда напишите «материальных средств». Не «имущества». Имущество — это шире. Это как-то неточно.

Я исправил текст прямо при нём. Он прочитал, кивнул и ушёл, а я потом полдня думал, что мы с ним, по сути, одной профессии. Только он ведёт приход и расход вещей, а я приход и расход смысла.

Медаль ему вручили девятого. Он на построении стоял ровно и, по-моему, выглядел довольным, хотя по его лицу этого прочитать почти невозможно.

Самое трудное в моей работе — это списки. Есть погибшие, которых не эвакуировали с поля боя. Тело осталось там, свидетели есть, но не оформленные, а без установленного факта смерти человек проводится не двухсотым, а без вести пропавшим. Это не моя личная выдумка, это порядок. Пока идёт процедура поиска, семье не положены никакие выплаты, потому что нет основания. Процедура идёт долго. Иногда очень долго. Да, мне это не нравится. И я говорил об этом командиру. Полковник Сафронов меня выслушал и сказал, что порядок не мы придумали.

Он прав, и порядок действительно не мы придумали. Но говорить с матерями без вести пропавших — моя работа. Это в чистом виде работа с личным составом и семьями, и никого другого для этого в полку нет. К таким разговорам я готовлюсь серьёзно. У меня даже есть методичка, я из неё взял немного, но там всё какое-то казённое. Остальное за два года наработал сам.

Правила у меня такие. Никогда не начинать с «к сожалению». Никогда не говорить «пропал», говорить «нет подтверждения», потому что «нет подтверждения» оставляет дверь открытой, а мать в открытую дверь дышит. Не торопиться завершать звонок. Дать ей выговориться до конца, даже если это двадцать минут, и она уже второй раз про одно и то же. Обязательно спросить имя-отчество и назвать по имени-отчеству не меньше трёх раз. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не класть трубку первым. За два года на меня ни одна не накричала. Ни одна. Я этим горжусь, и пусть это звучит как угодно.

В списке на сегодня десять фамилий. Первые три прошли ровно. Одна женщина под конец даже поблагодарила и спросила, не надо ли чего мальчикам, она вяжет носки и может связать сколько скажут, у неё пряжа есть. Четвёртый — Пастухов Кирилл, двадцать лет, стрелок, третья рота. Мать зовут Валентина Петровна. Я это записал перед набором, чтобы не сбиться.

Она рассказывала сорок минут. Рассказывала про то, как он играл на баяне и бросил. Про то, что он звонил тринадцатого и говорил, что всё нормально, и голос звучал естественно. Она всегда чувствует сына по голосу. Она по голосу всё-всё слышит. Рассказывала о том, что в военкомате ей сказали ждать. Про то, что соседка получила, а она нет, и она не завидует, а просто не понимает, за что ей так.

Потом спросила прямо:

— Он живой?

Я ответил, что подтверждения нет.

Она выдохнула:

— Значит, живой.

Я не стал перечить. Возражать в этот момент нельзя, это я усвоил давно, тут любое слово ляжет камнем и будет давить тебя годами. Она ещё поплакала, недолго и тихо, извинилась за это, потом высморкалась и заговорила совсем другим голосом, деловым:

— Ты прости, что я тебя держу. Устал, наверное, сынок.

Я сказал, что не устал и что времени у меня достаточно. Это неправда, но правило есть правило. Не торопить.

— Я ведь в военкомат ходила четыре раза, — сказала она. — И в эту, как её, в прокуратуру писала. Никто со мной так не разговаривал. Все или бумажку суют, или трубку кладут. А ты вон сколько сидишь, слушаешь.

Я ответил, что это моя работа.

— Работа, — согласилась она. И помолчала. И потом сказала — просто, без нажима, как говорят «спасибо» или «дай вам бог»:

— Вы наши герои.

Трубку я не клал. Дождался, пока она положит первой, и ещё послушал гудки, секунды три.

Потом поставил в списке галочку напротив Пастухова и посмотрел, кто пятый.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге