Зато я живой
Глава 1
– Ну и зачем ты позвал меня сюда? Спектакль разыграть?
– Нет... Совсем нет...
Голос обладателя последних фраз был несколько поникшим, хотя лицо его не выражало тоски или печали. Он сидел на карнизе крыши высокого двадцатиэтажного дома и, свесив ноги, вразнобой мотал ими взад-вперед, то и дело ударяясь пятками о бетонную кладку стены. Голова его была слегка запрокинута, а глаза, цвета зеленого и в то же время будто с примесью серого оттенка, неотрывно глядели на девственно чистую синеву неба, на которой не наблюдалось и следа белых облаков. Позади него, в двух метрах стоял парень, его ровесник. Он не выглядел взволнованным или напуганным тем, что отнюдь не чужой человек перед ним находится так близко к точке невозврата.
– Хороший день, да?
– Нет, – резко, как и до этого, ответил юноша, стоявший позади. – В спину печет. Ты оторвал меня от дел и теперь крадешь мое время. Что ты хочешь?
Он был красив, пожалуй, даже слишком красив. Правильные черты лица, будто долгое время обрабатываемые мастером, пока тот не добился окончательного совершенства, сочетались с большими голубыми глазами, отражавшими истинное безразличие и раздражение. Эти две пары глаз – устремленные в спину и любующиеся небом – немыслимо отличались друг от друга. От первой сквозило мертвенным холодом, как будто отражавшим столь же холодное нутро; вторая же словно упивалась красотой неба, поглощала ее, вбирала в себя и тем самым насыщала своего обладателя необходимой ему эстетической живой природной красотой, доставляя немыслимое удовольствие.
Сами парни обладали лишь несколько большей схожестью. Было ощущение, что обладатель голубых глаз сошел с картинки. В дополнение к притягательным чертам лица он имел светлые волосы, старательно зачесанные назад. Юноша держал спину прямо, делал это неосознанно, по привычке, словно его с детства учили непоколебимо ровной осанке. И одет он был под стать своему виду: в строгую белую рубашку, заправленную в черные штаны. При одном взгляде на него в мыслях тут же проводилась параллель между юношей и аристократом.
Второй же парень очень резко выделялся на его фоне и выглядел каким-то несуразным, неприятным, неотесанным, даже диким. Черные, словно сажа, растрепанные волосы были слишком объемными и длинными, отчего падали на лицо при малейшем движении, закрывая глаза и опускаясь вплоть до кончика носа. Парню приходилось постоянно сдувать их, чтобы беспрепятственно продолжать любоваться небом. Одежда на нем явно была на два-три размера больше, чем необходимо, отчего висела на худощавом теле, словно на вешалке. Мешковатые коричневые штаны с множеством карманов снизу то и дело цеплялись за босые пятки, а футболка при сильных порывах ветра раздувалась позади, словно красный парус. Его кеды стояли неподалеку, тоже на карнизе. Теперь он грустно улыбался и, казалось, хотел обернуться, но не мог оторвать взор от небесного свода, настолько сильно тот приковал его взгляд к себе.
– Я не ждал ничего другого, – послышался тяжелый вздох. – Не находишь странным, что окружающие всегда считали нас друзьями? Такие отношения как у нас обычно ведь не воспринимаются как общепринятая дружба.
– Так, или ты прекращаешь эти меланхоличные рассуждения и говоришь по существу, или я перестаю попросту тратить свое время и ухожу.
Внезапно та красота неба, которой он готов был наслаждаться целую вечность, отошла для брюнета на второй план. Он распрямился, поставил голые ступни на карниз, встал и повернулся к собеседнику. Солнце тут же ударило ему в глаза, отчего он был вынужден сощуриться и немного опустить голову. Это не помешало ему заглянуть прямо в отрешенные глаза блондина и зафиксировать на них взгляд. Ни на мгновенье не прерывая зрительный контакт, он сделал небольшой шажок назад, пятками выступая за твердую поверхность.
– Я на краю смерти! Один шаг, и меня не будет! – Его голос порой срывался на истерический крик, а коленки против воли тряслись, чувствуя опасно близкое расстояние к гибели. Но он продолжал стоять, не отступая, и активно жестикулировал, явно пытаясь вызвать у блондина эмоции. – Разве тебе все равно? Я ведь исчезну! Я…
– Сдохнешь. Дальше, – нетерпеливо произнес тот. – Что тебе от меня нужно?
Лицо брюнета изменилось, будто внутри него что-то оборвалось, а тело опасно пошатнулось над пропастью, но все же сохранило равновесие. Повисла немая тишина, и под напором непоколебимого бесчувственного взора брюнет стал терять недавно бушующую в нем через край уверенность. Он уже не раз испытывал на себе этот взгляд, но в моменты растерянности и неспособности взять себя в руки оказывался перед ним безоружен. Как сейчас.
– Если тебе нечего ответить, я пойду. – Блондин развернулся, намереваясь исполнить сказанное, но внезапный решительный голос помешал его действиям.
– Мне нужно, чтобы ты меня выслушал. – Парень сделал шаг вперед, но даже не ощутил облегчения от того, что твердо стоит на ровной поверхности.
– Напиши и отправь сообщением. Ты же любишь писать.
Слова были произнесены с такой легкостью и небрежностью, что заставили брюнета против воли поморщиться. Он даже услышал в них сарказм, хотя они не несли в себе никакой цветовой палитры.
– Нет, я хочу сказать. И сказать именно тебе. Выслушай меня, пожалуйста. У меня ближе никого нет.
Он произнес последнее предложение совсем тихо, почти неслышно, словно не веря в сказанное. Руки сами собой сжались в кулаки от злости на то, насколько жалобно прозвучал его голос и от горькой правды, что крылась в этих словах. Он смотрел вниз, не решаясь поднять голову, потому что знал, что блондин повернулся к нему. И он знал, что если посмотрит в его лицо, то увидит выражение нетерпения и унылой усталости, будто его удерживают силой.
Он так и не решился поднять глаз. Вместо этого он опустился вниз и, сев, сложил руки в замок перед собой, опустив их на колени и сосредоточив на них взгляд.
– Я хочу рассказать об одном происшествии, случившемся неделю назад, поделиться им с тобой. Оно изменило мой взгляд на жизнь. Выслушай до конца, если сможешь. Для меня это очень важно.
Парень глубоко вздохнул, закрыл глаза и начал:
– Неделю назад я возвращался с работы домой. Как обычно. По той же дороге, что и всегда. Но на половине пройденного пути вдруг увидел человека: грязного, оборванного, в изношенном старом тряпье. Даже на свежем воздухе, находясь на приличном от него расстоянии, я чувствовал запах перегара, смешанного с потом, исходившего от него. Он выглядел жалким, отвратительным, стоял на четвереньках, как собака… и рисовал. Он рисовал мелом, рисовал портрет девушки, и у меня дыхание перехватило от того, насколько прекрасно было то, что рождала его рука. Я осмотрел его еще раз: думал, может сделал поспешные, неверные выводы – но нет! Как бы я не приглядывался к нему, он оставался все тем же мерзким, отвратительным пьяницей, для которого подобное подвешенное состояние уже норма. Он еле двигался, у него тряслось все тело, и тряслось не от холода, а от выпитого алкоголя. – Брюнет громко сглотнул. – Но его правая рука, которой он выводил идеально ровные линии, ни разу не дрогнула, будто существовала отдельно от тела.
Он исподлобья глянул на лицо слушателя, надеясь уловить хоть малейшую эмоцию и тем самым ощутить поддержку своих собственных чувств, которые он испытывал, вновь переживая события того дня. Но напрасно: не нашел он ни поддержки, ни участия, ни даже желания услышать продолжение. На мгновение он засомневался, стоит ли продолжать, но поспешил отогнать все ненужные мысли прочь, и сосредоточился на рассказе.
– Я отошел поближе к ларькам, чтобы не стоять на пути у прохожих, и наблюдал за ним. А люди проходили мимо, и редко кто останавливался хоть на секунду, чтобы посмотреть на это произведение искусства. Я же без конца любовался им, смотрел, как оно все больше и больше приближается к реальности и в то же время думал об этом мужчине. Иногда у меня ненароком проскальзывала мысль: осознает ли он вообще, что делает и где находится?
И так продолжалось до того момента, пока к нему не подошла девочка, маленькая такая, с двумя рыжими косичками под шапкой. Она с восторгом посмотрела на рисунок и крикнула: «Дяденька, вы так красиво рисуете! Как будто волшебник!». И тогда он внезапно остановился, посмотрел на сияющую от восторга девочку, на лицо, созданное его рукой на асфальте, и его стошнило. Прямо на свое творение.
Он поморщился от реалистичности возникших в его сознании образов и поднял голову, прежде чем успел осознать, что делает. Блондин смотрел на наручные часы, отодвинув рукав рубашки.
– Я убежал, – продолжил брюнет, снова сосредоточив взгляд на руках. – Сразу же. Слышал только, как заплакала девочка. С того момента я не переставая думал над тем, что увидел, убеждал себя, что стошнило его от количества выпитого им алкоголя, но понимал, что это далеко не так. Всякий раз, возвращаясь к этой теме, во мне все больше укоренялась мысль, что именно слова ребенка заставили его внезапно прийти в себя и осознать, в кого он превратился, имея такой талант.
Постепенно я неосознанно начал проводить параллели между данной ситуацией и своей жизнью. С каждым днем все больше и больше думал об этом, анализировал, уже сознательно сравнивая себя с ним, пока не пришел к выводу, что меня ждет то же самое, та же судьба, только с иной стороны. Каждый день, с того момента, как мы с тобой покинули детдом, я меняюсь. И эти перемены ужасны, они хоронят меня настоящего. Среда, атмосфера окружающего мира, новые знакомства – необходимость контактировать и подстраиваться под все это невольно становится на первый план и убивает то, что я взращивал столько, сколько себя помню, – свою способность писать. Создаваемые мною произведения всегда были для меня смыслом жизни. Я хотел и хочу дышать и жить историями, возникающими в моей голове, чувствами, которые переношу на бумагу, но этот мир – он заставляет выживать, коверкает мое нутро, внушает неправильные мысли. Я пробовал противиться, но это бесполезно, пробовал продолжать писать, но даже сейчас это уже не то, что было раньше. Возможно, живи я изначально за пределами детдомовской обстановки, все было бы иначе. Но сейчас я с каждым днем убеждаюсь, что, в конце концов, потеряю себя настоящего, как тот мужчина, я умру, хоть и продолжу жить. А я не хочу такого исхода: не хочу умереть и в какой-то внезапный момент осознать, что я пуст, что во мне нет ничего высокого, того, что когда-то у меня было, и я лелеял его, словно крошечное дитя. Поэтому…
– …ты хочешь умереть сейчас, чтобы впоследствии концовки ваши не совпали.
Голос, полный нетерпения, словно разрезал идиллию, создаваемую брюнетом своим собственным голосом, своими словами. И это заставило ощутить противное секундное покалывание в грудной клетке. Появилось стойкое ощущение, что весь его монолог и чувства, которые он испытывал при его произнесении, одним движением втоптали в грязь, грубо прервав и не дав закончить мысль.
– И что ты об этом думаешь? – тихо спросил он, уже предчувствуя, каким будет ответ.
– Чушь полная. От первого и до последнего слова. У тебя еще что-то?
Внезапная злоба вдруг обуяла брюнета. Он поднял полный негодования взгляд, но его пыл также внезапно утих, как только он столкнулся с такими же, как и вначале, пустыми, холодными глазами. Злоба отошла, а ее место вдруг заняла жалость. Жалость к тому, кто сейчас стоял перед ним и вправду не мог проникнуться рассказанной историей, потому что не был на это способен, потому что не умел.
– А ты ведь не притворяешься. Ты действительно такой.
– Какой?
Брови блондина поползли вниз от напрягающей его тишины и от направленного на него взгляда, в котором явно сквозила жалость. Брюнет изо всех сил старался хотя бы сейчас разглядеть в его глазах сильную эмоцию, но не видел в них ничего, кроме заскорузлого раздражения.
– Знаешь, я расскажу тебе еще кое-что. И это важно уже для тебя, – голос брюнета стал более твердым, и он уже не отводил взгляд. Он неотрывно смотрел прямо в большие голубые глаза, не желая упустить того, что может в них возникнуть или хотя бы на мгновение промелькнуть. – Однажды я написал рассказ об отвергнутой любви. Все предельно банально, кроме одного: я взял твой прообраз. Нет, я описал самого тебя: твои слова, внешность, жесты, мимику, поведение. Я знал тебя с детства, и поэтому мне не составило труда показать, как ты повел себя в придуманной мной ситуации, тем более что подобное я уже видел. И знаешь что? За два года у меня впервые не взяли рассказ. Сказали, что он не реалистичен, что герой неживой и в него не веришь. Но это еще не все. Мне с полной уверенностью сказали, что невозможно настолько равнодушно реагировать на все происходящее. Герой слишком идеален внешне и слишком пуст внутри. Две крайности, в которые не верится. Во время чтения создается впечатление, что перед ними кукла, а не человек. Но я ведь описал тебя. А ты… – он запнулся, ища подходящее слово, – существуешь. И сейчас, всерьез задумавшись, я не понимаю, каким образом ты оказался для меня тем, кому я захотел открыть душу перед концом. Я с самого начала знал, что ты будешь говорить и как реагировать, и все равно каждая твоя фраза безумно ранила меня. Я знал, что ты будешь напоминать о времени и смотреть на часы, и не потому что торопишься, а потому что тебе неинтересно. Но проблема в том, что тебе неинтересна вся жизнь. Это чудо, что после детдома наши дороги не разошлись, ведь ты все время стремишься остаться один. Но что ты делаешь наедине с собой?
– Мне надоело. Ты просто безбожно тратишь мое время на ерунду. Кажется, ты хотел прыгнуть.
– Да.
Брюнет улыбнулся своим мыслям и повернулся спиной к блондину. Его глаза поднялись к небесному своду, а на лице возникла улыбка. Неожиданно сильный порыв ветра ударил в грудь, склонив тело назад, словно сам ветер был против того, что задумал этот парень. Но брюнет только шире улыбнулся, завел руки за голову и сильно запрокинул ее назад. Он стоял так секунд десять, затем развел руки в стороны и, словно обращаясь к небесному своду, заговорил:
– Столько чувств сейчас бурлит во мне: от страха и дикого желания жить до благоговения перед величием своего поступка – и это так прекрасно. Мне жаль тебя, ты даже толики подобного никогда не испытаешь. Ты очень несчастный.
И он плавно опустил свое тело вперед, захватывая руками стремящийся к нему свистящий в ушах воздух. Не было крика. Он просто исчез из поля зрения, и блондин остался на крыше один. На его лице не дрогнул ни один мускул, он даже не моргнул, словно лицезрел подобные сцены каждый день. Не торопясь он приблизился к карнизу, на котором только что стоял его друг, и безучастно посмотрел на кроссовки, мирно лежащие на краю. Одно движение ноги, и кроссовки тоже полетели вниз, вслед за владельцем, а блондин проводил их таким же безучастным взглядом.
– Зато я живой, – вслед им произнес он и не спеша направился к выходу с крыши.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
