Повесть о Рэте Джинджире
Начало
Поздняя весна — это самое лучшее время, чтобы вернуться домой. Он шёл по зелёному склону холма и любовался замком в Уорикшире.
От холма до бастионов ровно две мили, но уже с возвышенности видна эта величественная громада. Ещё в прошлом веке прадед нынешнего лорда Уорика превратил серый каменный монолит с окнами-бойницами в этот чудесный, почти парящий в воздухе, полный света дворец. Большие окна в рассветном зареве блещут золотом. Внутри всё отделано дорогими сортами дерева, ватерклозет, паровое отопление и свой собственный водопровод. Сэр Томас, первый граф Уорик, сказал бы, что его потомки изнежены и уже не проедут и двух суток, не слезая с седла, а может, позавидовал бы, как далеко шагнули технологии. Их, древних рыцарей, не поймёшь.
Дорога не изменилась ни на йоту. Та самая, по которой двадцать семь лет назад на паровой бричке отправлялся в порт Нью-Касла юный отрок рода, чтобы стать янг джентльменом во флоте Её Императорского Величества королевы Виктории. Мальчик плакал и не хотел уезжать, но какой у него был выбор? Отец очень любил своих детей, и вот ему, самому младшему, четвёртому, достался этот трудный крест. Сколько было пролито слёз, сколько было обид и страданий, прежде чем пришло осознание и он принял выбор, сделанный за него.
Парк у главного входа в замок не изменился: изумрудная листва, прекрасные белые и красные кусты роз подстрижены фигурами, деревца, похожие на круглые облачка, посыпанные гравием дорожки без единого сорняка, аккуратные газоны. Геометрия парка всегда была безукоризненна. По форме он представлял собой трапецию. Тропинки разбивают её на три равнобедренных треугольника, но в середину центрального вписан круглый пруд, а ветвящиеся более мелкие тропинки, ведущие к уединённым скамейкам и лужайкам, создают внутренний лабиринт. Конечно, старый садовник Джон всё так же привычно ровняет кусты и не чает увидеть своего любимца после стольких лет разлуки. Надо же, старик совсем не изменился. Всё так же руки его зелены от паровых цепных ножниц для подстригания кустов и деревьев.
— Здравствуй, Джон, старина! Как дела у вас тут?
— Сэр Томас! Как давно вас не было…
— Я не сэр.
— Но ведь вы служили во флоте.
— Не сложилось как-то у меня с рыцарским титулом.
— Что вы говорите! Так жаль, господин Томас, что у вас не удалось получить титул.
— Джон, но ведь не всем иметь титулы, верно?
— Верно. А я сделал ваш корабль. Помните тот двадцатичетырёхпушечный, который в бою против двух кораблей ваших братьев затонул, но и их потопил?
— Конечно, как не помнить, это ведь был мой фрегат «Непобедимый». Я до сих пор помню тот бой. Я запустил его по ветру и поджёг фитили всех двадцати четырёх пушек на обеих деках. Я ведь сам зарядил в каждую пушку по дробинке и надеялся на неизбежную победу. Но Питер и Майкл подгадали так, чтобы их корабли примерно в одно время сравнялись с «Непобедимым». До того он ещё ни разу не проигрывал, и потому я переименовал его из «Сэра Томаса» в «Непобедимого». Когда залпы всех пушек на всех трёх кораблях прогрохотали, я увидел, что среди дыма все три они тонут. Как же я плакал.
— Господин Томас, я починил ваш фрегат и даже добавил ещё одну деку с орудиями. В этот раз вы их точно разгромите.
— Спасибо тебе, Джон. А где отец?
— О! Он, как обычно, в кабинете, разбирает корреспонденцию.
Томас Уорик, четвёртый сын лорда Уорика, направился ко входу в замок. Он неспешно шёл, осматривал парк. Всё такой же идеальный, всё такой же прекрасный, всё такой же спокойный. Место для отдохновения и созерцания. Даже пруд, где они сражались кораблями, был всё так же чист, ни единой кувшинки за все двадцать семь лет не появилось.
Отец сидел в кабинете. Кабинет его всегда был местом уникальным. Огромный тяжёлый дубовый стол с ящичками на замках таил массы тайн; оружие, развешанное по стенам, обшитым красным деревом, будило воображение и желание подвигов; огромное окно, впускавшее свет, казалось взятым из собора. И посреди всего этого отец восседал, словно король в тронной зале, величавый, грозный, с топорщащимися в стороны бакенбардами. Казалось, в его власти казнить и миловать. Сейчас, когда правая рука, охваченная механическим усилителем, распахнула дверь, за ней был уже не грозный правитель, а любящий отец. Фрэнсис Уорик встал из-за стола и встретился с сыном в середине комнаты. По-отечески он обнял блудного отпрыска и произнёс:
— Сын, я знаю о том, что вы провели годы с пользой. Я знаю, что и без моей протекции вы сумели заработать небольшой капитал. Да, вы не всегда поступали честно, но победителей не судят. Я горжусь вами, Томас!
— Отец, а знаете ли вы, что мы с Майклом чуть было не оказались на поле боя по разные стороны?
— Я всё знаю, сын, и горжусь вами. Вы стали настоящим взрослым мужчиной и достойным уважения в семье человеком.
Томас Уорик обнял отца со всей сыновней страстью и произнёс:
— Отец, спасибо вам!
— Полно, сын мой. Думаю, вам следовало бы увидеться с матушкой, она беспокоилась, полагая, что вы погибли. Ей будет приятно увидеть вас.
— Матушка, как обычно, в парке?
— Да, некоторые привычки не меняются.
Всё было верно. Матушка в том самом бежевом платье, в котором провожала его на службу во флоте. Всё такая же хрупкая она сидела на скамейке с книгой в руках. Казалось, неизвестный скульптор слепил из фарфора эту статуэтку с тонкими белыми руками, сидящую на скамейке. Чтобы не потревожить её, почтительный сын подошёл, склонил голову в поклоне.
Глаза в сеточке морщинок на белом лице осматривали пришельца, возникшего перед немолодой дамой.
— Томми!
— Да, мам.
— Томми, это ты?! Как ты возмужал! Я так боялась, что ты погиб…
Ноги подкосились, и капитан роты Северных Штатов, мичман, герой и ещё много кто, как маленький мальчик пал на колени перед матерью, склонил голову уткнулся в её подол и заплакал.
— Ах, мой мальчик! Я так боялась за тебя. Но теперь ты снова дома. Томми, Томми, мой маленький Томми… Мистер Джинджер…
— Мистер Джинджер! Мистер Джинджер, просыпайтесь! Через пять минут прибываем! Ньюкомен-Сити!
— Тьфу, чёрт! Спасибо, я сейчас соберусь.
Ньюкомен-Сити — что ж, не так уж и плохо. Не дом, конечно, но могло быть гораздо хуже.
Ювелир
Ньюкомен всегда однообразен, смог от множества паровых машин застилает улицы, и только дождь или снег на время прижимают гарь к земле. Но утром — утром смог оседает к земле конденсатом, и на время дышать становится легче.
Именно утром в любое время года Томас Уорик, бывший капитан армии Северных Штатов, получивший множеством наград и комиссованный после тяжёлой контузии, спешил в свою ювелирную лавку. Если вы спросите прохожего на улице, каждый вам расскажет, как этот смельчак с ротой солдат выдвинулся навстречу Шестой колониальной дивизии Её Императорского Величества королевы Виктории. Хитростью и манёвром он и его люди напали на штаб дивизии, застав их в предрассветной тьме, обезглавили дивизию, чем нарушили порядок движения частей, а вместе с тем и лишили управления воинские соединения. Полки, входившие в состав дивизии, были окружены и либо уничтожены, либо отступили, пробиваясь через окружение. Смелая операция дала отсрочку частям Штатов, чтобы стянуть войска и удержать линию обороны. Также все знают, что после операции от роты остались только тяжело контуженный капитан, один сержант и два солдата. Остальные полегли либо при атаке на штаб дивизии, либо при отходе, в ожесточённых боях с контратакующими англичанами. Сам мистер Уорик был к фотографированию непригоден, бойцы вынесли его на руках, всё лицо его было обмотано бинтами, потому на фото из четырёх героев попали только трое.
В Ньюкомене Томас проживал уже около десятка лет. Респектабельный джентльмен, владелец ювелирного магазина. Его регулярно приглашают на званые вечера, балы и благотворительные вечеринки. На его счёте лежит увесистая сумма в золотых фунтах, которой позавидовали бы многие дворяне. Но он считает, что лучшей рекламой магазина является он сам. Регулярно он встёт за прилавок и, широко улыбаясь, принимает посетителей.
Как обычно, хозяин поздоровался сначала с охранниками, затем дружески помахал работникам в мастерской, принял отчёт у управляющего. Первые два часа работы магазина уважаемый ювелир обычно сидел в своём кабинете и пил чай, читал последние новости, перебирал корреспонденцию. В десять часов утра он выходил к прилавкам и два часа обслуживал посетителей, уделяя максимум своего времени наиболее уважаемым и состоятельным гражданам.
Этим утром в половине двенадцатого мистер Уорик, как обычно, обслуживал посетителей, рекомендовал, улыбался, раскланивался. Ничто не предвещало беды. Колокольчик над дверью звякнул. На пороге стоял мужчина в цилиндре с подвесом под множество линз. Одет мужчина был в дорожный костюм, достаточно дорогой и представительный. Без трости, модной среди состоятельных господ Ньюкомена. Уже по этим деталям было понятно, что прибыл он в город недавно. О состоятельности господина говорил тот факт, что был он полноват и добродушен лицом. Смущал усилитель правой руки.
— Добрый день, что-то подыскиваете? — широко улыбнулся Томас Уорик.
— Добрый день. Я ищу мистера Уорика, — произнёс приезжий. Его глаза так и буравили собеседника.
Мистер Уорик присмотрелся. Было что-то неуловимо знакомое в этом человеке. Словно виделись когда-то.
— Вы ищете меня. С кем имею честь?
— Как же мне повезло. Меня зовут Рэт Джинджер, «Нью-Йорк Трибьюн».
Внешний вид не вязался с тем, как человек отрекомендовался. Все предыдущие журналисты не были такими холёными. Как правило, журналисты были одеты небогато и тощи, как там говорят: «Журналиста, как волка, ноги кормят».
— Чем могу помочь?
— Я хотел бы узнать у вас подробности вашего знаменитого рейда. Помните, того, в ходе которого был разгромлен штаб Шестой колониальной дивизии.
— О! Это было так давно, к тому же последствия контузии стёрли из моей памяти многие вещи.
— Может быть, они стёрли из вашей памяти и полмиллиона золотых фунтов казны дивизии?
— Не понимаю, о чём вы.
— Простите мне бестактность. Последний вопрос. Не оцените пару перстней? А то я поиздержался и хотел бы знать, какую сумму могу получить за них.
Томас Уорик уже отшатнулся от прилавка, когда левая рука журналиста «Нью-Йорк Трибьюн» положила на бронированное стекло витрины золотой перстень с буквами JB и показала второй перстень с перегородчатой эмалью. Эмалью был выполнен герб..
Боже, сколько раз Уильям Дроп видел этот перстень. Долгими ночами ему снилось, как взвод, оставшийся от роты, гружённый полумиллионом фунтов золота, отходил к своим. Привал на ручье, капитан снимает мундир, кругом стрельба раненые, убитые. Ад. Последний ночной бой в лесу, англичане напали на бивуак, и чтобы его не расстреляли за трусость, пришлось сменить мундир и имя. В тот день Уильям Дроп, капрал армии Северных Штатов, перестал существовать, и на его место пришёл бравый капитан Уорик, потерявший память при контузии. Но этот перстень, этот перстень с эмалью…
— Ну здравствуй, крысёнок, — журналист перестал лебезить, в голосе проступила сталь и издёвка.
Когда они виделись в предыдущий раз, лицо не было гладким, не было холёным, и шрама на нём тоже не было. Вот почему человек казался знакомым. Без усов, срастающихся с бакенбардами, этот человек стал другим.
— К-к-кап-пи-т-т-тан, — только и смог сдавленно протянуть бывший капрал. Галстук, словно верёвка, принялся сдавливать его шею. Воздуха не хватало. Не хватало сил крикнуть охране, чтобы вышвырнули этого проходимца. Не было сил даже сойти с места.
— Ты думал, что если возьмёшь моё имя, если возьмёшь мои подвиги, то уйдёшь от меня? — Серо-голубые глаза, похожие на два куска льда, взглянули прямо на переносицу Уильяма. Губы скривились в усмешке. — Давай так. Сейчас ты делаешь вид, что зовёшь меня дать интервью в своём кабинете, мы поговорим, и я уйду, оставив тебе твою прекрасную жизнь. Или…
— Или? — прохрипел ювелир.
— Джерри очень не хотел говорить со мной. Увы, он пропал без вести, но перед этим рассказал мне, что во главе предателей стоял ты.
По спине начал стекать крупный пот, промачивая тонкую рубашку, но ювелир не чувствовал этого. Гусиная кожа и мелкий озноб, вот что владело несчастным лжецом в этот момент. Словно лихорадка, словно слабость от болезни, они просочились в его тело и мозг.
— Да, я ещё слышал, ты женился. Нехорошо будет, если с твоей семьёй что-то случится, правда?
— Д-да.
— Так как тебе моё предложение?
— Я готов всё рассказать, как было. Это был не я.
Один из охранников увидел, как хозяин заведения при негромком разговоре с посетителем вдруг покраснел, потом побелел и принялся судорожно трепать галстук, который словно душил обладателя. За время службы охранник ещё ни разу не видел мистера Томаса таким напуганным. Чем этот незнакомец мог взбудоражить столь невозмутимого человека, героя войны, прошедшего сквозь ад и вышедшего живым из него? Нужно проверить.
В момент, когда ювелир произнёс: « Я готов всё рассказать, как было. Это был не я», — к разговору добавился охранник. Спокойный и учтивый, он спросил: «Мистер Уорик, у вас всё хорошо?» Это было словно разрезающий пелену страха нож. Мистер Уорик поймал ускользавшее самообладание и уже было решил приказать: «Вышвырните этого негодяя!» — но один взгляд бывшего командира загнал неуместную фразу в горло так, что заставил заперхать и засипеть.
— Мы просто говорили об эксклюзивном интервью для газеты «Нью-Йорк Трибьюн» о героических подвигах. Ведь так, мистер Томас Уорик? — и слово «так» было настолько говорящим, как если бы жена, прожившая пятьдесят лет в браке, спрашивала у мужа-подкаблучника.
Мистер Уорик активно закивал и принялся громко откашливаться. Мистер Рэт Джинджер, а именно на это имя показал журналистское удостоверение посетитель, широко улыбнулся охраннику и отрекомендовался, предъявив свежую газету с колонкой, которую он ведёт. Придраться было не к чему, и охранник вернулся на свой пост, а мистер Джинджер и мистер Уорик прошли мимо прилавка и витрин, свернули в коридор, миновали дверь с надписью «Только для сотрудников». За дверью был коридор с несколькими дверьми. Капитан держался свободно и раскованно, он успел прихватить перстень Джерри Бирда и вертел его в пальцах. Капрал ощущал себя, словно пойманный в аркан, и казалось, что верёвку то и дело подтягивают на локоть-другой. Шли в молчании.
Дверь в кабинет открыть удалось не сразу, руки дрожали и не слушались. За дверью оказался кабинет, блиставший хромом и никелем и вместе с тем оттенённый теплым деревом, словно салон современного паромобиля. Интерьер был богатым: массивный стол с разложенными газетами и письмами, бар с бутылками, в которых приятно мутнели напитки разных цветов, диван и ворсистый ковёр на полу. Никаких картин, строгий минимализм в украшении стен.
— Я гляжу, ты неплохо устроился, а, крысёнок? — улыбка, похожая на оскал, прочертила лицо Рэта.
— Капитан, это был не я! — выпалил капрал. — Это был не я, это Джерри! Это он всё придумал и реализовал. Если бы не он…
Но в следующее мгновение журналист нажал левой рукой кнопку на запястье правой руки, в механическом усилителе начал крутиться валик, и…
Сначала слышались только стоны и невнятное бормотание, а потом плачущий голос произнёс: «Прошу вас, капитан!» Раздался пронзительный крик боли, от которого хозяин кабинета закрыл уши. Наступила тишина, и сквозь рыдания снова послышался голос: «Капитан, я был невиновен, мы не хотели, чтобы взвод погиб, мы только хотели забрать золото и уйти». — «Все?» — послышался голос Рэта. «Все, кроме Уилла. Он сказал, что если мы просто украдём золото, нас объявят дезертирами, и есть только один способ уйти и сохранить золото. Он сказал, что если он станет вами, а остальной отряд погибнет, никто не заподозрит нас во лжи». Вновь раздался плач и всхлипывания. «Дальше!» — «Прошу, капитан». — «Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно?» — «Мне уже невыносимо больно, а-а-а!» — «О нет, до этого я тебя просто ласково гладил. Но я могу сделать тебе больно. Хочешь?» — «Прошу вас, не-ет!» — «Дальше». — «Во время привала я покинул бивуак и в преддверии ночи нашёл отряд англичан, шедший по следу. План был прост: я обстреливаю их и убегаю, так, чтобы они видели куда. А потом, когда англичане нападут на лагерь, капрал Дроп убивает вас и завладевает мундиром. Под прикрытием темноты и боя мы уходим с золотом, прячем его в условленном месте и выходим к своим. Затем выкапываем золото и помещаем в банк под вашим именем, потому что вы благородный, чтобы не было искушения передраться. А когда золото будет в банке, каждый берёт чековую книжку на сто двадцать пять тысяч и уезжает туда, где его никто не знает». — «Это всё?» — «Да!» — «А если я сделаю тебе немного больнее?» — «Нет, умоляю, нет!» Последнее «нет» перешло в высокий визг, и запись закончилась.
— Итак, капрал, что вы можете сказать по существу выдвинутых обвинений?
****
В сгущавшихся сумерках Томас Уорик торопился домой. Он очень спешил, но выбирал только светлые маршруты. Тенью ему казались даже те места, где свет одного фонаря наслаивался на свет соседнего. Машину брать он не стал, боялся не справиться с управлением. Боже, уже завтра его признание, написанное на листе бумаги, попадёт во все газеты. Нужно срочно бежать, собрать вещи. Сказать жене, что у него неотложные дела, зайти в банк, перевести деньги на имя Уильяма Дропа и купить билет. Куда? Всё равно куда, лишь бы подальше. Лишь бы больше никогда этот человек не догнал его. Мысли путались.
Из потока бессвязных мыслей его выдернула резкая боль в ноге. Чёрт возьми, он вечно оступается, когда перестаёт смотреть на дорогу, много лет назад подвёрнутая в щиколотке нога того и гляди норовит завернуться под неправильным углом. Но боль была какая-то непривычно сильная. Тротуар украшали пятна чего-то тёмного в свете фонаря. Ушли секунды, прежде чем он понял, что чёрные пятна отливают красным. Человек в белом халате отделился от стены, подошёл к нему и зацокал языком: «Ах, как вы неосторожны, вы повредили ногу. Какое счастье, что рядом находилась наша медицинская бригада». Медик склонился над несчастным бывшим ювелиром и стремительно наложил на его лицо платок с хлороформом.
Паровая карета скорой помощи подъехала, чтобы принять в свои объятья бывшего капрала Уильяма Дропа. На всё про всё минута, не более. Обыденное событие обыденного вечера. Ежедневно многие люди теряют сознание на улице.
На следующий день в отделение банка «Восточный Экспресс» вошёл мужчина в деловом костюме. Ростом он был между шестью и семью футами, слегка полноват, на щеке его был заросший порез. На среднем пальце левой руки его красовался перстень с эмалью в виде герба.
Мужчина предъявил паспорт на имя Томаса Уорика и назвал номер счёта и пароль, перевёл деньги на счёт в другом банке.
Рутинная операция. Обычный день.
Священник
В это воскресенье после мессы и обычного причастия, в самом уже конце преподобному отцу англиканской церкви Питеру Грею, смиренному служителю церкви Святого Генриха, что в Ньюкомен-Сити, принесли записку от неизвестного. В записке, к которой прилагалось подаяние в виде золотого флорина, говорилось: «Отче, примите исповедь у согрешившего смиренного сына нашей святой матери Церкви. Прошу вас принять меня после воскресной мессы».
Когда прихожане покинули дом Божий, преподобный отец покинул амвон, вышел в боковую дверь, дабы перевести дух, оправиться и немного посидеть. Спустя минут пятнадцать после окончания утренней службы преподобный зашёл в исповедальню. Грешник внёс неплохое пожертвование, видимо, есть в чём каяться. Интересно, в чём? Прелюбодеяние? Нет, развратники свои грехи так дорого не оценивают.
Лжесвидетель? Может быть, но и они свои грехи оценивают по-разному. Один молодой клерк, вступивший в сговор с начальником и лжесвидетельствовавший за него, очень каялся и вносил большое пожертвование, так был он раздосадован. Да, кто только ни исповедовался ему за долгие годы службы, даже убийца однажды.
В исповедальню вошёл мужчина, его не было видно за стеной, но дыхание и звук шагов указывали на это. Мужчина сел и сказал: «Благословите, отче, ибо я согрешил.» Ритуальная фраза, можно даже сказать, скучная, все кающиеся начинают с неё или похожей на неё.
— Благословляю тебя, сын мой. В чём твоё прегрешение?
— Я нарушил заповедь Господа нашего «Не сотвори себе кумира и не имей иного Бога, кроме Господа нашего Иисуса Христа».
— Как же так случилось, сын мой? Открой своё сердце Господу.
— Отче, как часто Бог отвечает вам в ваших чаяниях? И не надо говорить, что Бог всюду в каждой клеточке, в каждой вещи или предмете и даже внутри каждого из нас. Не говорите, что Бог мудро управит. Нет, я не про то. Вот уже ровно десять лет, два месяца и пятнадцать дней, как я исповедую, помимо нашего Господа, ещё и в индейских духов. Я прошёл у них инициацию.
— Правда? Неужели ты искренне веришь в их языческих богов?
— Я никогда не забуду ту ночь, отче, после которой я принял этих духов. Всё началось с того, что англичане догнали нас у ручья. Ну, как ручья — небольшой реки, где в самой стремнине воды по пояс. Отряд был измождён, требовался отдых раненым. Мы встали на бивуак. Я расположил лагерь так, чтобы можно было при первой опасности переправиться через ручей и, используя его как преграду, безопасно отступить. Проверив посты, я снял китель и решил умыться. Когда я по грязи подошёл к берегу, начался обстрел. Ружейная пальба прямо из лесу. Пули хлюпали в воде и чавкали в грязи. Я, как и положено командиру, кинулся организовывать оборону. К каждому дозорному я направил подмогу, и так у меня появилось три выдвинутых вперёд заслона и два с боков. Остальные начали переправлять раненых и захваченное золото. Бой был очень быстротечным, и я понял, что нужно уменьшать линию соприкасновения. По моему приказу передние заслоны, понёсшие потери, принялись отступать за реку, а боковые заслоны развернулись и защищали только тот пятачок, с которого отправляли на другой берег раненых и отходящих бойцов. Сам я остался в числе бойцов правого заслона. Противник наседал. Пока шла ружейная перестрелка, мы ещё держались. Когда последние раненые оказались на стремнине ручья, в темноте появились горящие фитили ручных гранат. Гренадёры просто засыпали левый заслон гранатами, не дав им и шанса уйти. Я попросил о прикрытии левый берег и вместе с бойцами правого заслона кинулся переправляться. Но переправиться нам было не суждено. Нас закидали гранатами. Мне разорвало взрывом правую щеку и плечо, а ударной волной швырнуло прямо на стрежень ручья. Как и двух моих солдат. Когда я пришёл в себя, то увидел одинокое типи и женщину индейского племени, испуганно смотревшую на плывущие трупы. Из последних сил я взмахнул левой рукой. Женщина увидела меня, кинулась в воду и вытащила меня на берег. Она вынула сумку из странной ткани, разорвала её, извлекла бинт и невиданный шприц, не из стекла и стали, а из неведомого прозрачного материала. Она вколола мне что-то, потом перевязала меня бинтом. Я уже почти потерял сознание, когда увидел, как она вынула необъяснимую плитку непонятного чёрного материала, это был не металл и не стекло, а что-то незнакомое и невиданное. Она что-то нажала и произнесла: «Медведь, Лиса вызывает. Нужна помощь». Следующее, что я помню — непонятный купол, разделённый на секции, на лице маска из материала, похожего на резину, но не резины. И люди в незнакомых костюмах, стоящие надо мной и говорящие: «Отличный больной, а то с этими экспериментами скоро оперировать разучимся». Пошёл газ, и я снова уснул. Когда я пришёл в себя, я лежал в типи у сиу. След на лице был не рваной раной от гранаты, а небольшим шрамом от пореза. Разодранную руку собрали и зашили. Я был почти как новый. Когда я принялся расспрашивать индейцев, они сказали, что одинокая женщина — это их мать-покровительница, а духи Лисы и Медведя указали им путь к тому месту, где я лежал. Они сказали, что только бледнолицые не верят в духов, но если бы они были умнее, то давно бы уже научились общаться с духами и исцеляться от болезней и ран с их помощью. Может ли ваш Бог, отче, сотворить нечто подобное? И это ещё не всё, духи помогали мне и после того, как я выздоровел.
— А ты не думал, что таков промысел Божий и он просто искушает тебя?
— О нет, отче! За помощь духи просили от меня ответной услуги, а Бог... Знаете, Бог всегда глух.
— Ты смеешь хулить нашего Творца?
— Конечно нет, отче. Кто я такой, чтобы хулить Создателя? Но индейские духи во много раз реальнее, может быть, именно это хотел мне показать Бог?
— Вон отсюда, богохульник!!!
— Благодарю, отче.
За перегородкой раздался скрип скамьи, мужчина встал, и прежде чем преподобный отец успел нагнать его, покинул церковь.
Подельник
Отставной рядовой Французского Легиона Грег Джонсон проснулся в поту. В очередной раз во сне он видел кошмар. Нет, конечно, как человек военный он видел много кошмаров в жизни, военные операции, бесчисленные трупы, изнасилования, грабежи, и даже сам убивал, но вот это... Грег достал из прикроватной тумбочки одноцентовую сигару, откусил кончик, сунул её в рот. Долго искал спички в карманах брюк. Если бы зажёг свет, было бы быстрее, но иррациональный страх наполнял его при мысли, что сержант-шеф увидит свет после отбоя. Бредовая мысль для вышедшего в отставку, но увы, сержант-шеф вполне реальный. Он чиркнул спичкой, пламя не занялось, чиркнул второй раз, третий, и вот после четвёртого раза кончик деревянной палочки озарился маленьким весёлым огоньком. Раскурил сигару и вновь откинулся на мокрую простынь.
Этот кошмар снится больше месяца. Первую неделю он снился каждую ночь, приходил, выдёргивал из сладкого небытия и заставлял проснуться. Кошмар был каждый раз одинаковый. В нём Грег был подвешен за запястья вертикально вверх, ноги его были охвачены кожаным ремешком и зафиксированы у пола, а сержант-шеф Рэт Джинджер с самой дружеской улыбкой показывал ему стол, заполненный инструментами пытки. Сержант добродушно произносил: «Я никогда не пытал людей, но для тебя я сделаю исключение. С чего бы нам начать? Я давно размышлял, что бывает, если по зубам человека провести напильником с крупным алмазным зерном. Как ты думаешь? Молчишь. Ты думал, что сможешь предать меня и остаться безнаказанным? Снова молчишь. Ну, хорошо, посмотрим, может, зря я пошёл в солдаты, а стоило стать дантистом». Затем Джинджер брал со стола фиксатор, чтобы распереть рот, бил под дых, выбивая остатки воздуха из лёгких, и пока Грег приходил в себя, лихо фиксировал его челюсти. Затем не спеша брал со стола напильник с крупным алмазным зерном и произносил: «Зря ты тогда предал меня». Зубы пронзала боль, а следом приходило пробуждение.
Боже, как же отставной солдат вляпался в это дерьмо? Пожалуй, стоит сказать, как он стал солдатом. Он был обычным фермерским пареньком. Весь его мир — это ферма, поля, соседние фермы да город Санседвиль, в который по осени они с отцом привозили на продажу яблоки, зерно, кукурузу и прочие дары земли. Вроде и неплохо, но сердце звало его вдаль. Мир был велик и необъятен, не было ему границ и пределов, а тут ферма, поля и городишко этот. И вот когда в городе оказался вербовщик из Иностранного Легиона, суливший интересную работу, большой заработок и, главное, путешествия по миру, Грег даже раздумывать не стал. Пришёл на вербовочный пункт и записался. Документы проверять не стали, даже сверять имя не стали, спросили только, есть ли военный опыт. После вербовочного пункта направили на сборный пункт, там их собрали в отделения, взводы и роты. Тогда он впервые и встретил Рэта. Этот странный человек внушал уважение. Вообще перстень и усилитель руки крайне редко покидали обладателя, словно его выточили из металла, и на всё тело хватило кожи и мяса, но на эти части тела не хватило. Удивительно, как не получил он обморожений от своих металлических частей. И уже на сборном пункте лейтенант выделил его и спросил, где служил столь бравый вояка и не желает ли он после проверки получить нашивки капрала. Выяснилось, что новобранец был опытным солдатом и имел богатый военный и командирский опыт. Лейтенант погонял его по знаниям, по физической подготовке, умению составлять стрелковые карточки подразделений, основам разведки — и остался вполне доволен. Впрочем, младших командиров набирали на месте прямо из числа легионеров, но не все они были такими опытными. Первое, что капрал сделал — вычислил среди новобранцев человека, который за небольшую плату был готов рискнуть головой и пронести сослуживцам алкоголь, неуставные продукты и прочие радости с гражданки. Естественно, поток он пустил через себя, а неудачливого торговца отстранил от дел вечным дежурством и нарядами. Далее капрал навёл идеальный порядок во вверенном ему отделении, и хотя сержант, поставленный для ведения подготовки, был сущим зверем (Грег боялся сержанта сильнее, чем возможности погибнуть в бою), капрал умудрялся даже этого изверга ставить на место одним взглядом.
Так и потянулись дни, маршевая подготовка, тренировки, стрельбы, стирка, уборка, всё рутинно, никаких тебе возможностей посмотреть мир. Разве только выйти в увольнительную и потратить жалованье на алкоголь и девочек. Капрал, однако, был в этом строг, на деньги не играл, ни разу его не видели пьяным или с проституткой. Он словно был тем самым куском стали, не нуждающимся в плотских радостях. В общем-то, это было странно, потому что большая часть службы — это рутина, подготовка, марш, стрельбы, чистка оружия и ничего больше, разве только наряд по чистке сортира.
Звёздный час капрала начал на втором году службы, когда роту отправили на усиление гарнизона форта в канадских лесах. Выдвинули роту зимой. До Плезентвилля рота добралась на поезде быстро и без особых проблем. От Плезентвилля предстояло пройти по заснеженному тракту четыре дня до форта. Солдаты ворчали: «На кой чёрт мы туда прёмся, ни один дурак зимой не воюет». Но приказ есть приказ.
К середине второго дня пошёл снег. Снежинки размером примерно с ладонь, как казалось Грегу, летели с неба и падали на проезжий тракт, превращая его с каждой минутой всё больше превращая его в непроходимое белое поле. Капитан требовал ускорить марш, но как ты его ускоришь, если снег всё прибывает и прибывает, а грузовые мулы в арьергарде колонны, на которых нагружены палатки, жаровни и боеприпасы, идут ещё медленнее людей, всё сильнее увязая в сугробах.
В первый день капитан организовал движение людей как положено. Перед основной ядром сил на расстоянии часа ходьбы двигался отряд разведки, мулов сопровождал отряд охранения. На привал становились по всем правилам, выставляли часовых, производили замену. Все не занятые в дозоре расположились по десять человек в палатках с жаровнями, они же печи, в центре каждой. Ночью снег не унялся и продолжал валить.
Утром стало очевидно, что тракта уже нет, есть просто белая целина со снегом по колено. Капитан рассудил здраво и принял решение, что раз в два часа будет менять головную группу, протаптывающую тропу для остального отряда. Пока проходил пересменок, бойцам давалось пять минут, чтобы оправиться. Так и шли всё вперёд, но скорость марша упала, да и люди уставали сильнее. К концу второго дня стало очевидно, что в очерченный срок не успеть. Короткие световые отрезки не давали времени, да и снег мешал идти быстро.
Утром третьего дня капитан объявил, что выдвижение отряда разведки не имеет смысла и теперь рота будем идти единой колонной, иначе разведчики выматываются сильнее остальных. На всех легионерах одежда, не успевавшая просохнуть за ночь, стоило попасть на мороз, вставала коробом. Бумажные патроны к винтовке Шасспо норовили намокнуть. Грег надел портупею с подсумками прямо под шинель, чтобы не намокли. Снова выбились из сил и вставали на ночь уже выжатые, как лимон. Капитан, уставший, как и все прочие бойцы, решил не выставлять на ночь часовых. В самом деле, кто в такую погоду сможет напасть, да и люди после похода могут только повалиться вповалку у жаровен. Когда капрал Джинджер прознал про такое решение, вышел из палатки, пришёл к капитану, откозырял и принялся убеждать, что без охранения никак невозможно, срочно нужно выставлять. Капитан немного посопротивлялся, а потом да и выдал: «Вот вам нужно, капрал, вы и организуйте силами вашего отделения охранение на ночь». Ох, как бойцы взвода его ненавидели, но деваться некуда, вышли на охрану лагеря.
Ночью раздались волчьи трели. Справа от лагеря, слева от лагеря, воют то как волки, то как койоты. Не понять ни черта. И тут Рэт как заорёт: «В ружьё!» И точно. Началась стрельба. Бой был недолгим, человек пять легионеры подстрелили, остальные убежали. Выяснилось, что индейцы на снегоступах пришли навестить лагерь. Англичане их наняли для того, чтобы они перехватили подкрепление. А тут ещё погода им помогла. Так что все шансы были задержать солдат и дать время форт занять. А так пришли свежие силы, и англичане с индейцами поняли, что форт им не взять, так и отошли ни с чем.
Когда рота дошла до форта, капитан по телеграфу отправил представление на Рэта Джинджера к следующему воинскому званию капрала-шефа и повышению оклада. После такого возникли у нас вопросы, кем был наш старшой, пока не попал в Легион, да откуда у него усилитель руки. Но он оказался весельчак и каждый раз отшучивался. То, понимаешь, корова в руку боднула, вот и ходит теперь с усилителем, то с лошади упал, пока перелом срастался, мышцы атрофировались, теперь ходит, пока не станут сильными вновь, а то и вовсе говорил, что с кровати упал и плечо сломал. И каждый раз новая история. И всё бы ничего, да только понятно, что врёт он всё и правды не рассказывает.
Грег после того приключения сильно разуверился, что хочет мир посмотреть. Если нужно всё время вот так, через снега и преграды, через смертельную опасность лезть смотреть мир, то он лучше вернётся домой, вот заберёт свой гонорар за пять лет контракта.
За пять лет Рэт стал сержантом-шефом, и его уговаривали продлить контракт, обещали офицерские чины, высокий оклад и выезд из этого богом забытого медвежьего угла во Францию. Однако сержант отказался и вышел в отставку. Как, собственно, и рядовой Джонсон. Он так и не смог стать даже унтер-офицером, потому что слишком уж много попадал под раздачу. То он казённое обмундирование проиграет в карты, то в самоволку уйдёт, то пьяным на глаза начальству попадёт. Выйдя солдатом в отставку, он получил две тысячи франков на счёт и опыт. Дома эти две тысячи франков конвертировались в пять тысяч долларов, и когда просто представишь сумму, страшно становится, что вместо умелого расходования всё спустил. Нет, не всё, сначала купил на ферму трактор на паровом ходу, женился, поправил дом, сарай подновил, пробил скважину. А остальное просто проиграл и пропил в городе. Когда деньги кончились, потянулись серые будни. Только и есть, что поле да ферма, а в городе нет даже тех простых радостей, что позволял себе при деньгах.
Месяц назад встретил его в городе старый его сержант-шеф и предложил дельце. Дельце несложное, нужно посчитаться с четырьмя негодяями, которые ему крепко задолжали. Обещал за каждого тысячу фунтов. Шутка ли, за одного человека сумма в половину контракта от суммы, что получил Грег в Легионе. Всего-то и нужно, что помочь свести счёты. Убивать не потребуется, только быть на подхвате. Вроде не хлопотно. И ведь как знал, что деньги нужны, потому как трактор сломался и жене срочно захотелось дом перестроить.
В общем, договорились. Пока то-сё, с роднёй обговорил, чтобы жене по хозяйству помогли, а сам сказал, что на заработки бить бобра, чтобы трактор починить и на прочие расходы.
Проезд, питание, проживание, всё оплачено, да к тому денег на мелкие расходы. Деньги, известное дело, вычитаются из вознаграждения.
И так бы всё и было хорошо, кабы не работа эта паскудная. Первый должник был мужик здоровый. Звали его Джерри Бирд. Занимался он перепродажей бобра от трапперов и промысловиков в крупные компании — золотое дно. В Европе за этих бобров платили втридорога. И потому дело было верное. Перед тем как отправиться к нему, Рэт прикупил для подельника соответствующий одежду по типу индейской и шапку енотовую. Вручил письмо и бобровую шкурку. Велел, если у Джерри возникнут вопросы, сказать, мол, денег на просмотр товара может не брать, сначала оценка и торг, а там уже посмотрим по цене.
Когда мистер Бирд приехал на заимку за бобровыми шкурками, то войдя в склад при доме, получил не шкурки, а удар наполненной мокрым песком кожаным мешочком по затылку.
Грег смотрел, как сержант-шеф спокойно стягивает запястья оглушённого кожаным ремнём, пропускает ремень под верёвку и через двойной блок подвешивает его над землёй, затем сыромятным ремешком связывает ноги и привязывает их к вбитому в землю крюку. Затем он словно бы опомнился, взглянул на Грега и сказал: «Утопи в болоте паромобиль господина Бирда. Ему машина больше ни к чему».
На столе рядом с подвешенным развернули кожаный фартук, на котором лежали самые разные предметы: фиксатор для рта, напильники, щипцы, ножи и много других устрашающих инструментов.
Сообщник попятился к двери, но прежде чем вышел, решил узнать, в чём виноват человек.
Бывший сержант-шеф несколько раз заехал по щекам торговца мехом, пока тот не открыл глаза.
— Ну, здравствуй, Джерри, — меланхолично произнёс Джинджер.
— Сукин сын! Ты не знаешь, с кем связался! Если с моей головы упадёт хоть волос, тебя по кускам будут собирать в трёх ближайших штатах.
— Джерри, ты всегда был дураком. Если бы твоё обещание было верно, мне бы не было смысла оставлять тебя в живых. Но есть три вещи, которые я знаю наверняка. Во-первых, ты блефуешь, во-вторых, ты всё так же жаден и глуп, и в-третьих, ты предал меня, рядовой Бирд.
— Что?! Ты кто вообще такой?!
— Может, это обновит твою память, рядовой…— и сержант-шеф показал ему перстень с гербом.
— И что это должно значить?!
— Не узнаёшь своего старого ротного командира, надо же как. А про полмиллиона фунтов ты не забыл?
С минуту Джерри Бирд висел словно громом ударенный, а потом затараторил:
— Нет! Капитан Томас Уорик погиб в том бою. Барри видел это своими глазами. Тебя Барри подослал?! Сколько он заплатил?! Я дам больше!
— Вы не поняли, рядовой. Вы меня предали и, воспользовавшись моим именем, присвоили крупную сумму денег. Так дела не делаются.
— Я тебя достану даже с того света, козёл!
— Ну, зачем так грубо? Пока я хочу знать, кто стоял во главе заговора. Просто скажи, и я отпущу тебя.
— Что?!
— Ты слишком глуп, чтобы возглавлять заговор. Скажи, кто придумал всё это, верни деньги — и мы в расчёте.
— Деньги! Точно, тебе нужны деньги! Я всё отдам!
— Ты не понял. Кто стоял во главе заговора? Просто скажи имя.
— Это был капрал Дроп.
— Ты знаешь, я тебе верю. Но ты предал меня. Как же мне быть? Может, ты врёшь мне.
— Капитан, я не вру.
Рэт Джинджер посмотрел на стол столу, взял фиксатор для рта и спокойно повернулся к жертве. Сержант добродушно произнёс:
— Я никогда не пытал людей, но для тебя я сделаю исключение. С чего бы нам начать? Я давно размышлял, что бывает, если по зубам человека провести напильником с крупным алмазным зерном. Как ты думаешь? Молчишь. Ты думал, что сможешь предать меня и остаться безнаказанным? Снова молчишь. Ну, хорошо, посмотрим, может, зря я пошёл в солдаты, а стоило стать дантистом.
Ударом под дых он выбил воздух и вставил фиксатор в раскрытый рот. Затем не спеша взял со стола напильник с крупным алмазным зерном и произнёс:
— Зря ты тогда предал меня, рядовой. Надеюсь, ты окажешься достаточно крепким, а то меня давно занимает вопрос, для чего мужчинам соски.
На этих словах Грег выпал за дверь и поспешил прочь от страшного места. В нём боролись два чувства: не хотелось упустить деньги, и работать с таким человеком тоже не хотелось. Промаявшись некоторое время, Грег таки отогнал паромобиль и утопил его в болоте. С тех пор он видел эти ужасные сны.
Неделю назад Грег придумал, как ему кажется, беспроигрышный план. План таков: как только они разберутся с четвёртым должником и он получит свои четыре тысячи фунтов, стоит сдать Рэта Джинджера полицейским и убедиться, что его повесят, только это гарантирует безопасность лично его, фермера Грега Джонсона.
Артур
Меня зовут Артур 6000. Мой создатель сказал, что я наиболее совершенная думающая машина. Я могу за минуту обработать шесть тысяч перфокарт, или сто перфокарт в секунду. Говорят, что я занимаю трёхэтажное здание, но поскольку сам себя я осмотреть не могу, то остаётся верить на слово.
Изобретатель верил, что создавал меня ради того, чтобы люди смогли познать различные тайны мира, например, сколько звёзд на небе и с какой скоростью расширяется Вселенная. Или, может быть, в чём смысл жизни и существует ли Бог.
Создатель был неправ. Выяснилось, что людям интересны глупости. Вот о чём меня спрашивают люди? Самые богатые женихи и как выйти замуж? Можно ли пустить лифт до Луны и сколько будешь ехать на нём? Где живут единороги?
Иногда ко мне приходит мэр Нью-Йорка. Мэры разные, но вопрос один и тот же: «Как закрыть дыру в бюджете, не поднимая налоги и не урезая затраты на обеспечение администрации и самого мэра?» Глупый, в сущности, вопрос.
Среди всех этих людей выделяется один человек. Этот человек много раз приходил ко мне и, прежде чем задавать вопрос, набирал на клавиатуре: «Добрый день, мистер Артур. Как ваш день сегодня?»
Наше знакомство состоялось, когда мистер Джинджер пришёл ко мне с запросом: «Мистер Артур, скажите, в какую мастерскую я могу обратиться, чтобы мне сделали сложносоставной усилитель руки по моему чертежу?»
Я перебрал свои картотеки и выдал ему несколько мастерских на выбор. Для меня это было обыденным делом. А он спросил: «Простите, а вы считает себя живым или машиной?»
Иногда мне кажется, что этот человек относится ко мне как к равному себе. Он не воспринимает меня как нечто неживое и готов идти на контакт.
Насколько я смог понять, мистер Джинджер очень любознательный человек. Он интересовался, как попасть в Иностранный Легион, затем расспрашивал о тактике англичан и индейцев, проводил исследования по этнографии коренных народов. Он приносил наградные листы и записи из журналов боевых действий, приносил характеристики на людей и просил сделать психологический анализ личностей. О, как много вопросов задаёт этот человек! Иногда он просто приходил, чтобы пообщаться со мной, как он говорил, «по душам». И хотя у меня нет души, мне были лестны его слова. Иногда мы дискутировали о литературе и он декламировал стихи. Или же спорили о философии и превосходстве стоиков. И каждый раз он приходил, прочитав новые книги по философии и литературе.
Однажды мистер Джинджер рассказал, что ведёт журналистское расследование давнего инцидента. Это относительно давнее происшествие, когда рота смогла задержать наступление дивизии. История была крайне интересной. Ушло много времени, прежде чем, проанализировав имеющиеся в картотеках данные, я смог найти место проживания всех четверых героев.
Ах, сколько радости было у мистера Джинджера, когда он узнал, где живут эти отважные люди! Он просил меня рассчитать необходимые маршруты и стоимость билетов для двух человек так, чтобы успеть за месяц повидаться с каждым из героев и затратить на каждого из них не больше недели. Я без лишних трудностей решил для него этот вопрос, тем более что три из четырёх героев живут либо в Ньюкомене, либо в его окрестностях. Два месяца назад мистер Джинджер пришёл проститься со мной. С тех пор я пребываю в печали, потому что подобных учтивых и приятных собеседников мне пока не встретилось. Надеюсь, что очень скоро мой компаньон вернётся и мы сможем возобновить наши диспуты.
Дезертиры
Они шли в колонну по одному. Первым шёл сержант Пайк, как он попал в эту компанию, было удивительно даже для него. Военный до мозга костей, он был не очень умён и потому действовал строго по уставу и приказам. Он не задумывался о том, насколько приказ этичен и правилен, он, кажется, убил бы родную мать, если бы ему дали такой приказ. Но здесь и сейчас он проявил своеволие, возможно, впервые в жизни. Возможность получить много денег и не горбатиться до конца жизни кружила ему голову.
Сержант был опытным рейнджером и потому мог ходить в лесу, не зажигая огня. В качестве головы колонны он был просто незаменим. Кто ещё мог бы тащить за собой мула, при этом выбирая дорогу поудобнее?
Следом шёл капрал Дроп. Как и сержант Пайк, он вёл в поводу мула, но не был ни рейнджером, ни деревенским жителем. Зато, как ему казалось, он был крайне умным. На его муле висел капитанский мундир и заранее заготовленные кровавые бинты. Позавчера прошёл отличный рейд на штаб противника. Следом двигалась вереница мулов, поводья крепко привязывались к попонам идущих впереди животных. На мулах ехала добыча.
В середине колонну контролировал рядовой Бирд. Отличался он заносчивостью и крутым нравом. Про него можно сказать, что он считал остальных должными себе. Считал, что выгода оправдывает всё, а победителей не судят. При недавней атаке на штаб англичан он неплохо развлёкся с одной из медсестёр походного госпиталя. Вообще, если бы он не пытался обмануть или присвоить чужое, давно был бы как минимум капралом, но увы, слишком часто попадался. Однажды он даже получил телесное наказание за то, что пытался грубить офицеру.
Замыкал колонну рядовой О’Нил. Парень был тот ещё деревенщина. Читал и писал он с трудом, но считал отменно. Как у себя дома чувствовал себя он в лесу, потому что до армии был траппером и знал, как добыть зверя или птицу с помощью ловушки. Он настолько не образован, что нормальным для него являлась вера в проклятия, приметы и нечистую силу. Но малый был довольно неплохой, и лучше него следы в подлеске спрятать не смог бы никто.
Два дня боёв с преследующим противником. Два дня приходилось расплачиваться за медлительность передвижения с целым караваном мулов, гружённых золотыми монетами. А изначальный план был неплох.
Какой это был хитрый манёвр! Английские полки шли по проложенным трактам, а капитан Уорик с помощью рейнджеров провёл свою роту козьими тропами, о которых англичане и слыхом не слыхивали. Это же надо, четверо суток проходили мимо позиций двух соседних полков. Нельзя было не то что костры разводить — курить, иначе недолго демаскироваться. Зато перед атакой как лихо их распределили: три взвода атакуют в лоб, а один обходит штаб вражеской дивизии и бьёт в тыл. Рискованно? Очень. Но зато атаковав противника сразу с нескольких сторон, был достигнут невероятный эффект. Рота охранения штаба Шестой колониальной дивизии впала в панику, осознав, что их атакуют и с той стороны, где, как им казалось, находится тыл, и с фронта. Удар был настолько внезапным, что даже призвать ближайший полк на выручку штаб дивизии не успел, а многие солдаты из охранения убежали буквально в исподнем. Сопротивление оказали только у двух палаток. Первая палатка была штабной, и там находились старшие офицеры и начальник штаба дивизии. Офицеры и их охранение дрались бесстрашно. Поскольку капитан Уорик планировал так же быстро покинуть разгромленный лагерь противника, пленных брать не стали — это только связало бы действия отряда. Так в бою погибли и начальник штаба, и командир Шестой дивизии. Но некоторые старшие офицеры воспользовались темнотой и бежали в ночь куда глаза глядят. Параллельно шёл бой у второй палатки. И вот там даже попыток сдаться не предпринималось. Охрана дралась как львы. Войдя по телам проигравших в бою, победителям стала понятна свирепость защитников. Это была не просто палатка, это была походная казна дивизии. В бухгалтерских книгах говорилось о чуть более чем полумиллионе золотых фунтов. Вы можете себе представить, что такое полмиллиона золотых фунтов? Конечно же, нет. Полмиллиона фунтов — это почти шесть тонн чистейшего золота. Пятьдесят мулов, гружённых только золотыми монетами. У солдат тут же загорелись глаза, потому что за такие деньги стоило и воевать, и умирать. Капитан сказал, что деньги эти будут доставлены в полном объёме к командованию.
С того самого момента, как во время штурма капрал Дроп увидел эти монеты, мысль его билась лишь над одним вопросом: «Как? Как можно завладеть хоть частью?» Сначала это было прямое предложение командиру из разряда: «Капитан, а давайте мы эти деньги разделим между всеми бойцами. Парни рисковали и имеют право на вознаграждение за риск». Вот чистоплюй и болван, зачем он не согласился? Можно же было просто распихать всё по карманам и пойти домой. Но нет. Поди ж ты: «Наличие такого количества золота на руках вызовет свары внутри роты и приведёт к разложению морали. Мы должны всё сдать».
Вот ведь дурак, если бы не эти слова, ничего бы не случилось. Но нет. Когда колонна остановилась на первый привал и ожидали два взвода прикрытия, тогда и появилась идея забрать золото. Но одному с мулами не управиться, нужно подбить сообщников, да и не хочется прослыть дезертиром. Для этого стоило продумать план. И вот прошлым вечером он поочерёдно переговорил с людьми, в которых был уверен, что они не сдадут. Первый - сержант. С ним просто: ему достаточно сказать о справедливости: «Если бы мы разделили эти деньги по справедливости, рядовым по одной части, унтер-офицерам по две доли, офицерам по три доли, а капитану шесть долей! Да мы бы все вернулись богатыми людьми, чтобы ещё и внуков обеспечить. Но капитан хочет всё забрать себе».
Затем поговорить с Бирдом: «Ты всегда говоришь, что хотел бы, выйдя в отставку, торговать бобрами…» И этот неумный и быстрый на решения человек готов на всё что угодно. Именно он и нужен для грязной работы. Вспыльчивый, амбициозный и готовый на любой поступок, лишь бы разбогатеть.
Четвёртый подельник нужен для контроля вереницы мулов и отслеживания пути в лесу. Но с ним проще всего. Он деревенщина, и никто его не уважал, потому что он даже говорил, словно каши в рот набрал. С ним всё просто: «Хочешь до конца жизни быть богатым и не работать?»
Но самое главное, что он придумал, — это как выйти из-под обвинения в дезертирстве. Нужно было просто превратиться в капитана. Как это сделать? Завладеть мундиром и замотать голову кровавыми бинтами, а там дать взятку врачу и демобилизоваться по ранению. Но главное, чтобы никто не усомнился в том, что он капитан, нужно будет сделать так, чтобы их догнали англичане и перебили бы всех, кроме заговорщиков. А ещё есть способ сделать так, чтобы все деньги были в его распоряжении. Достаточно сказать: «Мы не можем прийти с золотом, но наш капитан благородный, да ещё англичанин. Может быть, его отец прислал ему перевод, мало ли». При этом, поскольку именно Дроп займёт место Томаса Уорика, то счёт будет именно в его полном распоряжении. Даже при условии, что чековые книжки будут у каждого.
Перри О’Нил вышел, обошёл мулов и сказал так, чтобы слышали все: «Кафифан фогиф». Колонна остановилась. Все четверо собрались в центре колонны.
— Чего он сказал? — нахмурился Бирд.
— Говорит, что капитана убили, — объяснил капрал. — Ты сам это видел?
— Да. Его гранафами закифали. В куфки его форфало. Там фейфяф нафых пефефьюф.
— Чего он говорит? — снова спросил Джерри Бирд.
— Говорит, капитана гранатами закидали и его взрывами разорвало. Говорит, сейчас там наших будут резать.
— И чё? Эй ты, недоумок! Хочешь пойти спасать наших? Так вали, только мне свою долю оставь.
— Эфо фолофо фроляфо.
— Чё?
— Он говорит, что это золото проклято.
— А! Золото тебе проклято, так давай, вали, помогай нашим и сдохни с ними!
— Тихо ты! Перри, ты серьёзно решил, что если пойдёшь помогать нашим, то сможешь что-то сделать? Ты решил, что один сможешь защитить наших от полка англичан?
— Неф.
— Нет, блять! А куда ты лезешь тогда?!
— Тихо! Если ни там, ни тут ты нашим не поможешь, так не проще остаться живым и богатым, чем просто погибнуть и гнить на берегу безвестной речки?
Никто не заметил, как подкрался сержант из головы колонны и прошипел никому и всем разом:
— Сукины сыны, вы что, блять, тут устроили?! Как прачки! Вы ни хуя не понимаете?! Да английские скауты в вас с закрытыми глазами попадут! Тихо, блять!
— Слышал, Перри? Мы последние, кто остался от роты. Ты хочешь, чтобы англичане нас догнали и вернули золото? Ты хочешь, чтобы все, кто погиб, погибли напрасно? — перешёл на шёпот Уилл Дроп.
— Неф!
— Давай, скажи: я хочу, чтобы англичане нас догнали, отняли золото, заплатили своим солдатам и захватили всё, что видят.
— Неф.
— Ну давай! Давай, скажи, что ты хочешь, чтобы англичане захватили твою ферму, изнасиловали твою мать и сестёр, а потом просто перерезали всю твою семью, как свиней. Давай! — капрал чувствовал, что крючок заглочен.
— Неф!
— Давай вместе не позволим им вернуть золото. Понял? Мы вместе. Мы продолжаем подвиг капитана и роты. Мы спасаем родину от англичан. Понял?! Повтори.
— Мы спасаем родину от англичан.
— Молодец.
Над колонной мулов воцарилась тишина. Все разошлись по своим местам, но перед тем как отойти, Бирд вполголоса процедил: «Хорошо, что ты решил вопрос, я был готов его пустить в расход».
— Ага, и мулов гнал бы сам, — отмахнулся капрал, осознавая, что от внутренней распри их отделял буквально волосок.
Вдали от нахоженных троп был скальный массив с большим количеством пещер. Когда они пришли к массиву, было решено разгрузить золото и устроить днёвку. Но никто уснуть не смог, каждый опасался, что его могут непринуждённо прирезать подельники.
Обратный путь был непрост. Мулов пришлось гнать в поводу почти всем, кроме Дропа, который скинул свой китель и нарядился в капитанский, притом всё время пытался приладить бинты на голове так, чтобы торчали только губы, нос и глаза, но поскольку в перевязке он был не силён, повязка всё время съезжала. Примерно к исходу дня из чащи они услышали радостный крик «Свои!» Перемазанный в грязи и зелени, выбрался боец третьего отделения четвёртого взвода их роты Николас Хэмпсворд. Ник был ужасно рад видеть сослуживцев. Вчера, увидев, как капитан погиб, он испугался и буквально за секунды до того, как враг окружил остатки роты, убежал в лес. Бежал он наугад, не зная дороги и не глядя под ноги. Что закономерно не могло закончиться хорошо. Коряга и небольшой овражек с прошлогодней листвой организовали ему сначала падение, а потом укрытие до рассвета. Когда показалось, что враги ушли, боец вылез из овражка и побрёл по лесу в поисках дороги домой.
— Ребята, вы живы! Сколько у вас мулов!
— Ты как тут оказался? — Дроп был расстроен таким поворотом дел, но виду не показывал.
— Капитан! — солдат уставился на командира. — Я же видел, как вас гранатой разорвало. Только вы были без мундира и…
— Позволь я тебе кое-что объясню, — рядовой Бирд бросил повод мула. Сделал несколько шагов к Нику и, взяв его под локоть, повёл обратно в чащу. И минуты не прошло, как Джерри показался снова. Шёл он, меланхолично оттирая не то травой, не то папоротником трёхгранную сталь штыка.
— Зачем ты убил его? — спросил лжекапитан.
— А ты хотел бы, чтобы он нас выдал?
— Но можно же было ему наврать, дать долю, в конце концов.
— Так надёжнее. Я сделал это, чтобы всех нас не вздёрнули. Или есть чистоплюи, которые считают это излишним?
— Ты убийца. Я должен арестовать тебя как преступника! — выпалил сержант Пайк.
— Себя арестовать не забудь, все мы тут преступники — или забыл?
— Эфо фолофо фрофляфо. — угрюмо произнёс О’Нил.
— Ничего этого не было бы, если бы наш дурак-капитан просто согласился разделить деньги, — заметил капрал, прилаживая бинты.
— Ага, и я получил бы меньше, чем есть сейчас? Вот уж чёрта лысого! — захорохорился рядовой Бирд. — Вы как хотите, а свою долю я ни с кем не разделю и откажусь.
Далее все следовали договорённости, рассказывали одно и то же, только Перри, кажется, от пережитого тронулся рассудком.
Мария
Мария Смит прогуливалась в городском парке с детьми. День был погожий. Утренний дождь прижал смог к земле, в парке было свежо и зелено. Мария, как и положено молодой женщине из благородной семьи, прогуливалась с зонтиком, дабы сохранить приятную бледность кожи. Дети резвились среди кустов и деревьев. Ещё бы, ведь Ньюкомен не тот город, где можно ежедневно вот так запросто бегать и играть на свежем воздухе. Не то что на родном севере. Под ногами скрипел гравий. Запах скошенной травы приятно щекотал.
Возле фонтана к ней подошёл незнакомый мужчина. Мужчина был одет в сюртук из английской шерсти, шёлковую рубашку, брюки из плотного льна. На голове его цилиндр с подвесом для множества линз. Мужчина полноват, на его бритом лице виден удачно заросший шрам от резаной раны. На правой руке его механический усилитель. На пальце правой руки красовался золотой перстень, но он развёрнут так, чтобы не было видно изображение. Чувствовалось в незнакомце что-то знакомое, но друг другу они определённо не представлены.
— Добрый день, миссис Смит. Позвольте представиться, меня зовут Рэт Джинджер. Я журналист газеты «Нью-Йорк Трибьюн».
— Рада знакомству, мистер Джинджер. Чем обязана вашему вниманию?
— Миссис Смит, для начала позвольте вам выразить восхищение, вы выглядите просто прекрасно.
— Благодарю вас, мистер Джинджер, кабы вас слышал мой врач. Он полагает, что у меня густокровие и это непременно скажется на моём здоровье и внешнем виде.
— О, эскулапы явно перебарщивают. Но на самом деле я пишу книгу о подвиге роты Томаса Уорика. Создать понимание о том, каковы были предпосылки, как они выдвинулись на подвиг и, конечно же, как вернулись.
— Ну, тут я вам не помогу. Я не была в числе героев.
— Но мне говорили, что вы были весьма близки с самим мистером Уориком. Я хотел бы составить его психологический портрет. Ведь вы не станете спорить, что это крайне важный аспект истории.
— Мистер Джинджер, вы решили показать его грязное бельё?
— Упаси вас бог, миссис Смит, ни в коем случае. Я просто хочу показать его не в виде бронзовой статуи, но в виде человека, способного на подвиг.
— Это было так давно, что я уже не упомню всего.
— Поведайте то, что помните. Мне говорили, что вы были ему наиболее близки, и вроде бы даже свадьба планировалась.
— Я вас прошу, мистер Джинджер, не смешите меня. Так можно сказать обо всех юных миловидных девушках форта Ялинг.
— Вы хотите сказать, он был повеса и бабник? Ни одной юбки не пропускал?
— Вы меня неправильно поняли. Томас Уорик был таким джентльменом, который производил на девушек впечатление. Он был лихим, и поступки его привлекали романтических девушек. Когда мы с ним только познакомились, он так целовал мне руку. Стоило отцу увидеть его взгляд, он, предчувствуя недоброе, запер меня на месяц в доме.
— Что вы говорите…
— Да, мы потом обменивались письмами весь этот месяц. Он передавал письма через кухарку. А однажды ночью он привёз мне букет полевых цветов. Чтобы лишь на секунду увидеть меня.
— Расскажите ещё какую-нибудь историю о его безумствах.
— Однажды для меня он на спор влез на верхушку секвойи за моим платком. Это было так романтично. Ради пари подняли в небо наш метеозонд на аэростате, чтобы повязать платок на самой верхушке дерева. Когда платок был повязан, Томас встал перед деревом босой, в хлопковой рубашке и брюках. Это было словно представление одного актёра. Ох, как он был хорош. Улыбка сияла на его лице. Знаете, мистер Джинджер, он так смотрел в тот момент на меня. Боже, если бы он позвал меня на край света, я пошла бы, — в этот момент миссис Смит отвернулась. — А когда он полез на секвойю, с завязанными глазами, без страховки... Каждый раз, когда нога оступалась или рука скользила по веткам, я замирала. Это было нечто совершенно невероятное. Я думаю, что он любовался всем происходящим. Он любовался собой.
— Вы думаете, он был безрассудным?
— Сложный вопрос. Я бы сказала, он рисковал, когда знал, что делать. Вы осведомлены, что он служил во флоте?
— Да. Я изучал его биографию.
— Как он ухаживал, господь всемогущий..
— Вы бы вышли за него замуж, если бы он не пошёл на подвиг?
— Том не пошёл на подвиг? Видимо, вы плохо его изучали.
— Что вы имеете в виду?
— Томас в то время был очень самовлюблённым и воспринимал многое как приключение, смертельно опасное, рискованное, но приключение, из которого он вернётся, покрыв себя славой. Больше всего в жизни хотелось ему совершить подвиг. Иногда он мне говорил, что вот сейчас он совершит подвиг. И вот тогда-то докажет своим родственникам, что достойный человек. Я даже не могу сказать, зачем ему это было нужно. Мне кажется, подвиг для него был неизбежным. Он не мог бы отказаться.
— Но вы бы вышли замуж, если бы он отказался?
— Я была готова, но увы, после возвращения он изменился. Мне говорили, что это последствие контузии или пережитого стресса. Я писала ему, но он не отвечал. Все мои попытки увидеть его не привели ни к чему.
— А вы не думали, что это не он?
— Я не знаю. Я его не видела.
Мистер Джинджер весь разговор смотрел на неё с каким-то теплом и тоской. Что-то таилось в его серо-голубых глазах. И услышав ответ: «Я его не видела», — он сунул руку в карман сюртука и вынул сложенный в четыре раза лист.
— Думаю, вам будет это интересно и многое объяснит.
Мария Смит развернула лист и взглянула. Бумага содержала написанное от руки повествование о преступление. Это были признательные показания капрала Дропа.
— Откуда это у вас?
— Я веду расследование, и мне было важно узнать, каким был капитан на самом деле, а не тот человек, что его подменил.
— Знаете, мне кажется, вы чем-то похожи на Томаса.
— Да, когда библиограф пишет о герое, он становится похож на своего кумира.
Девочка лет восьми подошла к Марии Смит. Она прижимается к руке матери.
— Матушка, я устала, а Патрик хочет плескаться в фонтане, — девочка посмотрела на мужчину и спросила: — Матушка, а кто это мужчина?
— Анна, познакомьтесь — это мистер Рэт Джинджер. Он журналист газеты «Нью-Йорк Трибьюн».
— Приятно познакомиться, мистер Джинджер.
— Польщён столь блистательным знакомством, мисс Анна.
Журналист свернул листок с признанием и склонил голову в знак прощания.
Мария Смит почувствовала, как ветер из прошлого обдул её и выжал непрошеную слезу. Как просто ей было чувствовать себя оскорблённой невниманием человека, который казался ей самым близким. Накатило ощущение утраты. Бедный Томми, на самом деле он не вернулся из того рейда. Бедный, бедный Томми.
Лейтинант Грэхем
Папка с делом лежала на столе. Она была очень тонка. Вернее сказать, там лежали первые документы. Заявление о пропаже мистера Томаса Уорика. Фотографии и показания сотрудников магазина.
Лейтенант Терри Грэхем раскрыл папку и перечитал содержимое каждого листа.
«Вот заявление о пропаже от вдовы — отставить, жены пропавшего. Четыре дня назад мистер Уорик отправился в свой магазин. Так, а где у нас магазин расположен? Ага, почти на границе кварталов Топка и Стальных Крыс. Удобно, чёрт возьми, минимизация издержек транспортировки, ведь почти наверняка мастерская у него в Топке. Короткое плечо подвоза, пропавший явно понимал, что делает.
Далее по обыкновению доехал на паромобиле до парка Свободы в квартале от магазина. Припарковал транспортное средство, которое патрульные обнаружили стоящим на том же самом месте где его оставили, вот фото. Прогулялся через парк до магазина. Хм. Ничего подозрительного. Респектабельный джентльмен добирается до магазина и дышит свежим воздухом.
Так, открываем показания охраны и сотрудников. Без четверти восемь мистер Уорик входит в магазин. Здоровается с охранниками, приветствует сотрудников. Многие отмечают его хорошее настроение и цветущий вид. В восемь принимает управляющего с отчётом. Пятнадцать минут они общаются. До десяти часов утра хозяин не выходит из кабинета и работает с документами. Рабочее место после него осталось в полном беспорядке. Фото стола, где творится бедлам, письма, бланки и газеты лежат кучей, и только в одном месте расчищено место под лист бумаги, и рядом лежит пачка бумаги.
В десять часов утра хозяин выходит в зал и работает с посетителями. Принимает трёх покупателей — одна дама и две семейных пары. Раскланивается, демонстрирует украшения, ведёт беседы. Вот показания. Тревоги, нервных всплесков или каких-либо иных проблем не замечено.
И вот в половине двенадцатого входит человек, который произвёл на пропавшего странное впечатление. Один из охранников спросил его документы. Это некто Рэт Джинджер, журналист из газеты «Нью-Йорк Трибьюн». Как показали сотрудники, поначалу мистер Томас не подал виду и был настроен к нему ровно, как и к остальным. Журналист попросил об интервью. Один из продавцов услышал, как незнакомец просил оценить некие перстни. Впрочем, оценку или сумму за них он так и не получил, но по непонятной причине хозяин магазина тут же изменился в лице. Ага, вот тут как раз и подошёл охранник. Он услышал обрывок фразы, что-то вроде «Это был не я…» Отметим. Далее писака представился охраннику, и минут спустя вместе с хозяином магазина проследовал в его кабинет. Что происходило в кабинете, неизвестно, но час спустя незнакомец покинул магазин, не забыв учтиво распрощаться с охраной. Это у нас первый час пополудни. Хм.
После ухода незнакомца хозяин не покидал кабинет, посетителей не принимал, на посещение третьими лицами проявлял агрессию. Выждав наступления вечера, мистер Уорик очень спешно, не прощаясь с персоналом, покинул магазин, и более его никто не видел.
Теперь вопрос: куда делся респектабельный джентльмен Томас Уорик?
И второй вопрос: какое отношение к исчезновению имеет происшествие в магазине?
Лейтенант откинулся на спинку стула и достал из кармана недорогую сигару. Он начал курить ещё в юности. Курение забивало в его мозгу различные потребности, например, голод или сон, но главное — ему казалось, что когда он брал минуту на перекур, он мог переключить мысли, словно на кольчатом аудиовалике с одного ряда крючков на другой.
Допустим, происшествие не имело никакого значения. Такое возможно? Да, возможно. Допустим, мистера Уорика похитили с целью получения выкупа. Такое возможно? Возможно, но почему тогда до сих пор не поступило письмо с требованием выкупа? Возможно, пропавший уже мёртв А возможно, он сам организовал своё похищение и сейчас где-то отдыхает с любовницей. Вполне. Что же мне остаётся? Есть надежда, что ключи у мистера Джинджера. Да, этот приезжий в происшествии неспроста, если только это не фокус, когда левой рукой отвлекают внимание, чтобы правой делать самое главное.
А вот и данные из гостиниц. Мистер Рэт Джинджер приехал в город четыре дня назад, рано утром. Заселился в трёхзвёздочный отель в Топке. Заплатил вперёд за две недели. Приезжий как приезжий.»
Терри встал и подошёл к аппарату производства Белла на стене, снял трубку и сказал: «Диспетчер, соедините с отелем "Крыса из стали". Да. Жду». В трубке голос девушки произнёс: «Соединяю». Раздались щелчки, гудение, посторонние звуки и снова голос: «Гостиница "Крыса из стали", меня зовут Жерар, чем могу помочь?» — «Добрый день, это полиция, лейтенант Грэхем. Скажите, пожалуйста, мистер Рэт Джинджер сейчас в номере?» — «Секундочку. Хм. Да, ключа нет. Он в номере». — «Соедините, пожалуйста». — «Да, месье». Снова раздались щелчки и посторонние звуки. Потянулись секунды вызова. Когда казалось, что портье ошибся и трубку никто не снимет, в трубке раздался голос: «Алло!» — «Добрый день, мистер Рэт Джинджер?» — «Добрый день, точно так… С кем имею честь?» — «Меня зовут лейтенант Грэхем, я занимаюсь расследованием исчезновения мистера Томаса Уорика и мне необходимо опросить вас. Вам удобно встретиться?» — «Исчезновения? Что вы говорите! Да, конечно, — голос в трубке звучал взволнованно. — Мистер Грэхем, я очень плохо знаю Ньюкомен-Сити и хотел бы предложить вам встретиться через час в парке Свободы, я как раз успею собраться и добраться туда. Вы не против?» Лейтенант подумал, что это какой-то странный субъект, уж не думает ли он удрать, но вслух ответил: «Мне вполне удобно. Жду вас через час».
Лейтенант снова откинулся назад и задумался. Странный субъект, встреча в парке, почему он не приехал сюда? С другой стороны, ведь не повесткой вызывают его, а он и правда приезжий. Если, конечно, приезжий, а не маскируется под такового. В любом случае следует взять портативное записывающее аудиоустройство, чтобы ничего не упустить.
Лейтенант думал, что если будет на месте за пять минут до срока, то поставит журналиста в слабую позицию. В самом деле, если ты заставил кого-то ждать, то волей-неволей будешь не в своей тарелке. Но он был удивлён, увидев мистера Джинджера в условленном месте. Он соответствовал описанию сотрудников — слегка полноватый, на правой щеке заживший шрам как от пореза, сюртук из дорогой ткани, механический усилитель правой руки. На голове цилиндр с подвесом для множества линз. Даже ботинки, как описала одна из дам в магазине, на мягкой и тихой подошве — идеальные для путешествий. Он был совершенно невозмутим.
— Добрый день, мистер Джинджер. Это я назначил вам встречу, лейтенант полиции из отдела пропавших людей Теодор Грэхем.
— Добрый день, лейтенант. Что вы говорите, неужели мистер Уорик пропал?
— Да, представьте себе, после общения с вами он впал в подавленное расположение духа и после того, как он покинул магазин, его более никто не видел.
— Не удивлён.
— У вас есть какие-то предположения на этот счёт? И хотел бы узнать у вас, с какой целью вы посетили его в тот день.
— Видите ли, лейтенант, я журналист «Нью-Йорк Трибьюн» и изначально хотел написать историю о подвиге роты Уорика. Может быть, слышали?
— Нет, это прошло мимо меня.
— Тогда вам будет интересно. Десять лет назад на северной границе рота Уорика сумела замедлить наступление целой дивизии. Был разгромлен штаб дивизии. В живых осталось всего четыре человека, включая капитана Томаса Уорика. Я решил написать о них книгу. Это ведь настоящий подвиг. Несколько месяцев я провёл в поисках места их последнего боя.
— Последнего боя? Но вы ведь сказали, что вышли четыре человека.
— В том и суть. — Журналист вынул из кармана перстень, на котором перегородчатой эмалью был выполнен герб. — Смотрите, это перстень капитана Уорика. Герб на перстне — герб владетелей Уорикшира. Я нашёл его на месте боя. Если интересно, могу дать вам посмотреть.
— Да, будьте любезны. — Лейтенант принял из рук кольцо и принялся его рассматривать. — Продолжайте, прошу.
— Я задумался, как же так вышло, что перстень был на трупе, а мистер Томас Уорик жив и здоров? С этим вопросом я и пришёл к мистеру Уорику.
— И что же он?
— Сначала он очень испугался и принялся запираться, но сменил гнев на милость и решил дать мне интервью.
— В самом деле?
— Да, вы можете прочесть его и сами.
Рэт Джинджер сунул руку в карман и вынул сложенный лист бумаги, исписанный с обеих сторон. В заголовке стояло «Признание». Текст был написан, и потому можно было бы сличить почерк с подчерком в других письмах и документах, написанных пропавшим.
— Вы читайте, а я расскажу. Выяснилось, что те, кого все считали героями, — обычные дезертиры. Они покинули часть в момент опасности, и чтобы не попасть под трибунал, один из них прикинулся капитаном Уориком.
— Да, я вижу, что совершили они это с целью завладения крупной суммой денег.
— Именно, при этом они не просто завладели деньгами, но ещё и сделали так, что их товарищи не могли вырваться из окружения.
— Это тягчайшие преступления. За это можно было попасть на виселицу.
— Вот потому они и прикинулись героями.
— Вы позволите, я приобщу это к делу?
— Прошу вас, лейтенант, сделайте мне хотя бы копию. Мне необходимо это для написания книги, у меня ещё запланирована встреча с оставшимися тремя участниками этого преступления. И я хочу добиться от них таких же красноречивых доказательств. Да и приобщив это к своей книге, я получу большее доверие публики.
— А вам не кажется, что это опошлит подвиг павших?
— Не соглашусь с вами. Вот вообразите, случился пожар. И в том пожаре несчастная бедная вдова, презрев опасность, спасла хозяина дома и его семью. На вдову тут же посыплются медали и награды, она станет популярна и многие будут считать за честь знакомство с ней. Ей будут жертвовать, дабы вызволить её из нужды. Но вот вы, лейтенант, расследуете это дело и узнаёте, что вдова никого не спасала, и даже наоборот — она подожгла дом, а всех спас никому не известный бездомный, сгинувший в пламени. Представили?
— Допустим.
— Умалит ли подвиг тот факт, что его совершил бездомный, а не вдова? Умалится ли подвиг, если выяснилось, что лавры достались не тому? И станете ли вы раскрывать правду, особенно когда на вас начнут давить и требовать опровержения?
— Вы задаёте интересные вопросы. Мне стоит над ними подумать. Так вы позволите снять копию с признания?
— Да-да, конечно.
— Так у вас есть предположения, где сейчас мистер Уорик… простите, мистер Дроп?
— Полагаю, он где-то на пути в Англию или какое-то место, где его никто не знает.
Вечером лейтенант сидел, перебирая показания, улики и документы. Графологическая экспертиза будет готова через неделю, но уже сейчас эксперты говорят, что почерка очень сходны. Что же, возможно, удастся установить, куда отправился беглец, если он отбыл на дирижабле, пароходе или поезде, но в случае, если он покинул город паробусом или дилижансом, шансы найти его стремятся к нулю.
Игра
Грег Джонсон сидел в арендованной квартире. Месяц и пять дней назад он снял эту квартиру по настоянию сержанта Джинджера. Его отправили сюда на месяц раньше. Это был отличный ход. Уговор был прост: квартира должна быть отдельной, снять её нужно на два месяца. На всё было выдано десять золотых фунтов, сэкономленное Грегом отправится в его карман. Для того чтобы добраться в Ньюкомен, была выдана паровая карета, которую четыре дня назад замаскировали под карету скорой помощи.
Вот уже четвёртый день, как ничего не происходило. Вообще ничего. Рэт Джинджер не приходил, не звонил. Очередной день, который проходил просто дома. В предыдущий месяц были задания: найти место за городом, выкопать яму — могилу, прямо скажем — и купить три мешка негашёной извести. И вот когда в предыдущий раз пришёл сержант, они сделали это. Вечером они караулили жертву. Должник выскочил как ошпаренный и бежал с трясущимися руками по улице. Сержант взял мощную пневматическую винтовку, снял с руки усилитель и, спрятав оружие под белый халат, ушёл на перехват. Его выстрел в ногу остановил мужчину, а хлороформ окончательно прекратил сопротивление.
Грег отвёз их к яме и выдал мешки с известью. Сам он пешком отправился в город. Чем закончилось дело, было ему всё равно.
И с тех пор не было больше ничего.
Когда в дверь постучали, Джонсон переполошился, но увидев за дверью нанимателя, без страха открыл дверь. Сержант был абсолютно спокоен, в руке он нёс саквояж.
— Привет!
— Привет! У нас сегодня работа?
— Нет. Я пришёл навестить тебя. Всё в порядке? Деньги есть?
— Всё в порядке, но денег бы побольше.
Сержант усмехнулся и прошёл вглубь квартиры. Небрежно снял цилиндр и повесил его на крючок в коридоре. Русые волосы плотно прилегали по черепу этого человека. Грег заметил это только сейчас.
— Есть разговор, вернее, у меня есть желание сыграть с тобой в одну игру, а то мне стало скучно.
— Сыграть? А во что? В покер?
— Не люблю покер, люблю игры, где необходимо думать.
— Это какие?
— Вот, например, в «Галеры».
— Во что?
— Я совсем забыл, что ты сухопутный.
— Сержант, а ты моряк разве?
— О, я мог бы тебе рассказать многое, но давай начнём. Ты в игре?
— Ну, давай попробуем.
Из саквояжа появились две досочки, выглядящие, словно два корабля, если смотреть на палубу корабль от борта до борта. На носу корабля было деление, вдоль обоих бортов шли по двенадцать ячеек, на корме ещё одна клетка. Досочки были абсолютно одинаковыми. Рядом с каждой досочкой появилось по сорок восемь чёрных фишек и две белых.
— Вот смотри, это твой корабль, две белые фишки — это капитан и лоцман, сорок восемь чёрных фишек — матросы. Место лоцмана на корме, места матросов у вёсел, капитан на носу. Вот две игральных кости. Обрати внимание, на костях идут деления: 1, 2, 3, 1Л, 2Л, 3Л. Если выпадает просто число, то ты двигаешь матросов, если с буквой Л, то лоцмана. Если выпадает дубль, можешь либо двинуть двух матросов на одинаковое расстояние, либо лоцмана, но только один раз. Если ты выбросил дубль на лоцмана, то либо можешь двинуть лоцмана на двойную длину, либо одного матроса. Все фишки входят на борт через нос, фишки идут так, первая пара вёсел нечётные деления левое весло, чётные деления правое. Если на лоцмана ты выбросил лишние очки, то ему придётся пройти круг по кораблю заново. Если клетки для движения заняты, например, на весле два гребца, то третьего туда не поставить.
— А капитан?
— Хороший вопрос. Капитан становится на корабль, когда матросы и лоцман уже на местах. Нужно выбросить дубль.
— Кубики как бросают?
— По очереди. Играешь?
— Попробуем.
— Вот и славно. Первый раз играем без ставок. Поскольку я умею играть, а ты нет, я хожу первым.
— Идёт.
Сержант взял кружку и кинул в неё обе игральных кости.
— Знаешь, во флоте каждый имел свою доску. Моряки чертовски суеверны, и считается, что если доска для игры взята с настоящего корабля и украшена особыми письменами, то ты никогда не проиграешь.
Кружка перевернулась, и из неё выкатились кубики с гранями 3 и 2Л.
— Смотри, как ходят.
И сержант выдвинул одну чёрную фишку на левое место второй пары вёсел, а белую фишку — на правое весло первой пары.
— Понятно.
Грег закинул игральные кости в кружку, встряхнул и выбросил их на стол.
— Тебе везёт, сразу выкинуть дубль, — притворно изобразил досаду Джинджер.
— Мне всегда в азартных играх везёт, — осклабился бывший солдат.
— Посмотрим.
Фишки перешли на левое весло второй пары. И ход вновь вернулся к журналисту.
— Говорят, что эта игра появилась в британском флоте примерно в то же время, когда и галеры. Но некоторые утверждают, что ещё во времена Столетней войны данную игру занесли в Старушку Англию бретонцы.
Кости вновь выпали на стол, и на этот раз выкатились тройка и 1Л.
— Вот видишь, у меня возник выбор: либо я вывожу ещё одного моряка, на весле их станет два, и лоцман не сможет пройти, либо я отправляю моряка на правое весло третьего ряда, а лоцман встаёт к левому веслу второго ряда.
— Я уже понял, правила простые.
— Это упрощает игру.
Следующим ходом Грег вывел в поле лоцмана и сдвинул одного моряка.
— Когда я служил на флоте Её Императорского Величества королевы Виктории, многие игроки играли в эту игру так: матросы — фартинги, лоцман и капитан — пенни. Победитель получает команду проигравшего.
— И часто ты проигрывал?
— Случалось и такое.
— А чтобы без штанов остаться?
— Я никогда не проигрываюсь в дым.
Игра продвигалась, и Грегу уже начало казаться, что он вот-вот выиграет, когда лоцман предательски проскочил своё место и пошёл в обратный путь, чтобы встать на носу корабля.
— Ты хочешь меня предать?
Вопрос был задан тем же тоном, каким были рассказаны правила игры, и застал врасплох. Как ни пытался рядовой изобразить спокойствие, но мимика всё же выдала. Глаза блеснули удивлением, а нижняя челюсть подалась вниз. Такой вопрос вот так задать. Откуда он знает? Ведь эта мысль не выходила за пределы головы Грега.
— Ну, вот видишь. Как всё просто.
— С чего ты взял, что я предам тебя?
Очередной ход, и кости легли на стол. Дубль для матросов. Вместо этого Джинджер приводит лоцмана на его место.
— Видишь ли, ещё до начала нашего с тобой договора я обратился за помощью к думающей машине. Попросил составить мне несколько психологических портретов. Во-первых, тех, кому я мщу. Ведь мне нужно знать, каким способом ломать их волю.
— А во-вторых?
— А во-вторых, я составил портреты тех, кого я могу взять с собой в качестве подельников. Я ведь не просто так начал пытать первого должника у тебя на глазах. Я знал, что ты испугаешься.
— Но зачем?
— Сразу видно, что ты никогда не строил далеко идущих планов.
— Но ты не ответил, зачем?
— С фермерами есть только одна проблема — вы плохо держите язык за зубами. Первая же пьянка, и вся твоя родня будет знать, где и как ты заработал свои деньги.
— Это неправда!
— Как скажешь. Потому я никогда не давал тебе никакой работы, что была бы связана с кровью. Ты делал подсобные работы: привезти, увезти, утопить машину или выкопать яму. Не более того.
— Для чего же ты меня тогда привлёк?
— Ты — предсказуемо опасный человек. И потому можно предложить тебе, например, прекращение сделки, пока ты лишнего не узнал.
Очередной ход — и последние матросы встали у вёсел на корабле сержанта.
— Смотри, я почти выиграл. Но я не спешу, можем сыграть ещё одну партию и продолжить наш разговор.
— Сначала выиграй эту.
И следующим же броском кубиков выпал дубль на лоцмана, чем игра и закончилась.
— Ещё раз?
— Дай подумать.
Грег прикидывал свои действия. Можно было отказаться, но сейчас он был обезоружен, его противник, казалось, видел его насквозь. Как можно вывести его из равновесия? Ударить и кинуться бежать в полицию. А смысл? Где гарантия, что у него в саквояже не лежит револьвер? В любом случае можно потянуть время, сыграть ещё один кон и подумать о том, как быть дальше. Ведь если бы его хотели убить, уже убили бы.
— Ну, ведь я должен отыграться. Давай ещё.
Фишки снова смели в кучу возле носа каждого из кораблей. Всё было готово, когда сержант сказал:
— Но учти, второй раз играем на деньги.
— Идёт. Сколько ставим?
— Тридцать долларов.
— Почему тридцать?
— Моя жизнь дороже не стоит.
— Сержант, ты явно дешевишь.
Вновь покатились игральные кости и поспешили фишки по местам.
— У меня есть к тебе предложение, рядовой.
— Какое?
— У меня в кармане лежат два корешка о переводе в банке «Восточный Экспресс». Каждый корешок на тысячу фунтов. Представь, это целых двадцать килограммов золота. По тысяче за каждого должника, с которым ты помог мне сквитаться, но на этом наше сотрудничество истекает. Ты забираешь корешки и выигрыш, буде такой случится. Затем садишься в ближайший поезд и уезжаешь к себе на родину. Сидишь там тише воды, ниже травы, и я забываю о тебе.
— С чего такая щедрость? Ты ведь предателей жестоко пытал, а меня отпускаешь.
— Так ведь ты меня ещё не предал. Не за что тебя ещё наказывать.
— Хорошо. А второй вариант какой?
— Давай подумаем, какой второй вариант.
Повисло молчание, и только игральные кости то и дело выкладывались на стол. Моряки и лоцманы продолжали свой бег по игральным досочкам. Люди следили за игрой, погружённые в свои мысли. Вернее сказать, это Грег думал, а его напарник просто продолжал играть. Грег мучительно искал лазейку, чтобы выбраться из западни, и не находил. По всему выходило, что следует согласиться с предложением. С другой стороны, можно ведь ложно согласиться, а потом, когда Рэт выйдет из квартиры, со всех ног кинуться в полицию. Тогда угроза будет ликвидирована, и до конца дней он будет жить спокойно, не оглядываясь по сторонам.
— Не делай этот ход, а то на следующем ходу лоцман проскачет свою клетку и ты будешь долго мучиться, выставляя матросов так, чтобы он смог пройти палубу. Подумай, Грег.
— А чего это ты такой добрый?
— Не люблю слабых соперников.
— Я не слабый соперник.
— Конечно, нет. Но если тебе не помочь, то обязательно станешь.
Игра продолжилась. Но в этот раз кости были не на стороне Рэта Джинджера, но на стороне отставного рядового. Кидая кости, он постепенно приходил к выводу, что стоит согласиться, почему бы и нет. Тем более что игра идёт и страшный сержант уже не так страшен, ведь не зря он проявляет человечность.
— Я согласен на твоё предложение. Я заберу две тысячи фунтов и забуду о тебе и всём, что видел.
— Правильный выбор. Я надеялся, что ты его сделаешь. Я ведь не зверь.
Вторая партия подходила к развязке. Сержант поставил на своей палубе лоцмана, и всего пара матросов, не успевали к своим вёслам. Грегу оставалось только выкинуть дубль, чтобы поставить капитана на нос корабля.
— Ты делаешь большие успехи, рядовой.
— У меня хороший учитель.
С первого хода капитан не встал на место, но матросы пришли к своим вёслам. И вот в этот момент удача повернулась к новичку лицом — выпал дубль на единицах.
— Отлично. Я рад, что ты в нелёгкой борьбе вырвал у меня победу, — заулыбался Рэт. —Вот твоя награда.
На стол упал кошелёк с тридцатью серебряными долларами. Тяжёлый и звонкий, он словно разделил игроков.
— Это твой выигрыш. Хочешь ещё партию?
— Нет, спасибо, от добра добра не ищут. Я согласен с твоим предложением, две тысячи фунтов и выигрыш. Давай.
— Я рад, что мы поняли друг друга.
Два корешка из банка легли поверх увесистого кошелька, словно два одеяла, укрывающие спящего.
— Но я бы проверил на твоём месте серебро, вдруг я нарезал туда нержавеющей стали. Человек, меняющий имя, может менять что угодно.
Взгляд сержанта блеснул лукавой хитрецой. От такого взгляда теряешь доверие к людям, глазам и вещам. Кажется, что тебя все кругом пытаются надуть. Не вполне сознавая, что делает, Грег раскрыл кошелёк, взял монету наугад и слегка прикусил. Знакомый привкус был слегка маслянистым — не сталь, но серебро.
— Я гляжу, ты из тех, кто любит шутки, а, Рэт?
— О да. Если я не пошучу, то потом хожу понурый. Ну ладно, раз уж серебро настоящее, пойду я.
Бывший сержант и наниматель собрал со стола игральные доски, увязал в мешочки фишки, неспешно надел свой цилиндр и вышел.
Оставшись один, бывший солдат ощутил, что руки его слегка подрагивают. Кажется, пронесло. Но что делать теперь? Есть ли гарантии, что его не подвесят за руки и не будут пытать? Ну, они вроде заключили договор. Но договор-то на словах.
Грег подошёл к шкафу, вынул бутылку дешёвого пойла, вынул пробку и налил содержимое в первый попавшийся стакан. После первого же глотка мысли потекли ровнее. Да какого чёрта! Он что, теперь до конца жизни должен хранить эту тайну, а как же жена и дети? Или теперь и пить ему на семейных посиделках нельзя будет? Нет, так мы не договаривались.
Осушив стакан, Джонсон окончательно пришёл к выводу, что нужно идти в полицию. Встал, начал собираться и внезапно ощутил изжогу. Что сказать, плохая была идея пить неразбавленный алкоголь на пустой желудок. Превозмогая тяжёлое ощущение, мужчина вышел на улицу. И чем дальше отходил он от дома, тем сильнее чувствовал тяжесть и слабость. Что-то явно шло не так. Когда от квартиры уже было пройдено расстояние в квартал, ноги стали совсем ватными. Грег сел на скамейку для чистки обуви. Мальчик уже услужливо кинулся чистить обувь, когда мужчина почувствовал, что встать не сможет.
— Старина, зачем же так надираться ещё засветло, неужели нельзя дождаться вечера?
Мистер Джинджер, а это был именно он, расплатился с мальчиком и, приобняв за талию, поднял Грега Джонсона со скамейки. Он вёл беседу так, словно они давние знакомцы, а в это время сознание всё сильнее покидало Грега.
Последнее, что услышал тухнущий разум — «Прости, но я не доверяю тебе».
Так мужчины с трудом дошли до скамейки в парке. Они вместе плюхнулись на сиденье, Рэт поменял кошельки с долларами, смотря, как разбухает, чернеет и вываливается изо рта язык его подельника. Видя, что лицо покойника уже начинает синеть, Рэт принялся старательно оказывать первую помощь, а потом упросил прохожих вызвать карету скорой помощи.
Сержант
Сержант-майор Пайк сегодня имел выходной. Если бы кто знал, как мучали его эти выходные. Вот на службе всё понятно — гоняй своё отделение хоть до потери пульса. Они должны быть сильными, меткими, выносливыми. Должны сносить тяготы и лишения. На службе следишь за внешним видом подчинённых и своим. А стоит выйти из части — и что? Зачем вот это всё? Квартира, в которой он живёт, крошечная, неубранная и нет в ней запаха жизни. Никто не печёт в ней пирогов, не кашеварит, не стоит в комнатах вкусный запах съестного творения и чистоты. В доме нет и крошки еды. Как же он тут живёт? А он тут не живёт. Как только он ощущает себя одиноко, Пайк идёт в ближайший кабак. Он завсегдатай. Все бармены и прислуга знают его по имени и готовы услужить. Шлюхи знают его и скорее жалеют, чем отдаются за плату. Этот человек глубоко несчастен.
Сегодня Сэмюэль Пайк снова мучился выходным днём. Он пришёл в пустой дом, сменил форму на гражданское платье и уселся за стол. У него постоянно было чувство, что вот ещё немного, и всё будет хорошо, но оно не становилось.
Да, золото проклято. Даже если ты не прикасаешься к нему и ни пенни не взял из него, оно всё равно остаётся проклятым и давит на тебя бесконечным грузом. Давит, и выйти из-под этого груза нет сил.
Сержант опустил голову к столешнице, ссутулился и закрыл глаза. Это всё было несправедливо. «Я позволил несправедливость. Зачем всё случилось так?»
Следующим по плану было встать, собраться и выйти из дому по направлению к ближайшему кабаку, чтобы там выпить и отобедать. Однако планам было не суждено сбыться. В дверь раздался стук. Сержант-майор нехотя подошёл к двери. Нехотя, потому что он давно перестал ждать гостей — как правило, к нему стучались вестовые, чтобы вызвать обратно на службу. Сержант подошёл и просто для спокойствия спросил: «Кто там?» За дверью раздался голос: «Это мистер Рэт Джинджер из газеты "Нью-Йорк Трибьюн"». — «Я не вызывал журналистов».
Пайк уже совсем было повернулся уйти, когда услышал властный голос из-за двери: «Отставить, сержант, или ты забыл своего капитана?» Ноги подкосились от таких слов, а по спине пробежали мурашки. Боже, этот голос когда-то приказал ему: «Сержант Пайк, организуйте переправку трофеев и раненых на ту сторону ручья!» Этот голос, словно голос совести, звучал в его голове ночами. Этот голос переходил в голос несчастного рядового, заколотого на пути от тайника.
Сам не свой, Сэмюэль открыл замок, чтобы увидеть пришельца. Дверь открылась. Серо-голубые глаза смотрели через порог строго и повелительно. Да, мужчина был без усов и бакенбард, был полноват, и на его правой щеке красовался длинный шрам на правой щеке.
— Ну, здравствуй, сержант. Я гляжу, мулов ты хорошо перевёл.
Не находя слов, Пайк просто склонил голову, сделал приглашающий жест. Ему всё не шли слова в голову. Да и что тут скажешь? Пасть на колени и просить прощения? Признаться, что знал о происходящем, но ничего не сделал? Что сказать?
Капитан перешагнул порог. Одет он был очень прилично, не скажешь, что погиб десять лет назад, на руке механический усилитель. Сюртук из презентабельной ткани, ботинки на мягкой и удобной подошве. И перстень, тот самый, что всё время службы был при нём. В руках у капитана был саквояж.
— Неплохо живёшь, сержант. Как служба?
— Да как обычно.
— Где жена? Или развёлся?
— Жена умерла. Проклятые эти деньги оказались.
— Надо же, не подумал бы. Ну что, давай выпьем за встречу. Я принёс бутылку бурбона. Ты как?
Сержант-майор не ответил, только проводил командира к столу. Капитан не врал, в саквояже лежала бутылка бурбона и купленный пирог в металлической форме.
— Нож-то есть?
На столе появились пара бокалов и нож. После приготовлений капитан разлил по ёмкостям благоухающую жидкость и запросто сказал:
— Сержант, ты знаешь, я когда после боя оклемался, думал, все, кроме меня, погибли. И сожалел о вас о всех. Потом я узнал, что, оказывается, вы меня подменили, и хотелось мне вас всех в порошок стереть.
— И правильно. Сволочи мы.
— Неожиданно. Чего это ты к себе так?
— Ты знаешь, капитан, ты был прав.
— В самом деле? И в чём же?
— Стоило отдать это золото. Я спрашивал тему трофеев. Если бы мы вернули золото, как ты хотел, мы бы отдали государству половину золота, а вторую половину разделила бы рота между собой, тебе шесть частей, офицерам четыре, сержантам и капралам две, рядовым одна. Даже при таком раскладе каждому рядовому досталось бы десять килограммов золота.
Капитан налил в бокалы ещё алкоголя и после второй стопки задумчиво произнёс:
— Я думал, с такими деньжищами, которые ты получил, можно было бы и поприличнее дом приобрести.
— Ха. Выяснилось, что деньги ничего не меняют. Когда жена заболела, все деньги не могли поднять её. Я пригласил врача, а он только и смог, что сказать «не вылечим». Я говорил, что озолочу. Но толку никакого.
— Сочувствую. Значит, деньги тебе счастья не дали?
— Ты знаешь, я всегда верил в справедливость, а когда увидел я, как Бирд со штыком в руках вышел из лесу, я понял, что вера в справедливость закончилась. Я ведь не защитил справедливость для того парня, — после этих слов сержант намахнул свой бокал и налил ещё один.
— Что же ты? Или справедливость и дисциплина отступают перед деньгами?
— Перед деньгами? — Пайк усмехнулся. — Деньги стали для меня проблемой, я так и не придумал, куда их потратить. Да чёрт возьми, я даже куда десять килограммов золота деть, не придумал бы.
Сержант-майор снова осушил свой бокал, и по лицу его пробежала брезгливая волна, казалось, его тошнит от всего вокруг.
— Я всё необходимое имею от армии: форма, обувь, даже питание. А эти деньжищи, куда их девать? Что на них купить? Ты знаешь, я ни цента не потратил.
— Я верю тебе.
Сержант опрокинул ещё одну дозу алкоголя в себя. Его сжигали стыд и боль, он до сих пор не верил, что командир не осуждает его. Самым страшным было то, что он сам себя ненавидит сильнее, чем тот, кого он предал. Он встал, сходил в комнату, долго рылся в тумбочке и вынул старую, ни разу не открытую чековую книжку.
— Вот, смотри! Ни одной странички не вырвал и не использовал. Смотри, — с этими словами он сунул под нос гостю книжку. — Я не придумал, куда мне нужны деньги, я не придумал, куда их потратить. И не проходит дня, чтобы я не думал: «Неужели жизнь ребят нашей роты стоила так дёшево?» И каждый раз я отвечаю себе, что они были дороже.
— Да, я тебя понимаю. Но ведь этого уже теперь не отменишь. — И капитан тихонько налил свежую порцию алкоголя. — Я знаю, что ты верный человек и тебе тяжело это далось.
— Да, я каждую ночь вижу этот бой. Но во сне я каждый раз не ухожу с трусами, а остаюсь и помогаю тебе переправиться на этот берег, и вместе мы вывозим раненых к своим или погибаем.
Выпили и промолчали. Каждый думал о своём. О чём думал воскресший из мёртвых командир, сержант Пайк, конечно, не знал, но точно был уверен, что случись тот бой снова, он предпочёл бы оказаться в самом первом заслоне или быть разорванным на куски гранатами, но только не страдать угрызениями совести день за днём. Не искать успокоения в службе и муштре солдат, не убегать из дома и от жизни, а просто и легко погибнуть в бою, не порушив своей веры в справедливость и честность.
— Сержант, я верю тебе. Я верил тебе и в ту ночь, когда просил перегнать трофеи на другой берег. Я надеялся, что ты не подведёшь. Ты всегда был самым большим поборником справедливости, — сказал капитан и по-дружески похлопал по плечу Сэмюэля.
— Капитан, золото и правда было проклятым.
— Я знаю. Оно проклято, ведь сотня наших товарищей погибла за это золото.
— Забери её от меня, даже когда она просто лежит в шкафу, она словно жжёт меня. Прошу, забери её.
— Если ты так хочешь. Но станет ли тебе легче? Может, оставить как память?
— Нет, я устал от этой памяти. Я устал от осознания, что помог убить своих товарищей и подчинённых мне бойцов. Забери.
— Хорошо, только не нервничай.
— Вот и хорошо. Я не хочу закончить как О’Нил.
— А что с ним?
— Ещё на стадии следствия, когда мы рассказывали о том, как геройски выходили из окружения, он свихнулся. Представляешь, у него поехала крыша. И даже деньги, которые ему по уговору были выданы, не помогли. Говорят, он вернулся к себе на ферму, а там нёс безумный бред про золото, про вину и про то, что бог его покарает.
— И где он сейчас?
— Он был в лечебнице для душевнобольных, но год назад у него случился приступ и он умер. Где его чековая книжка, я не знаю.
— Это неважно. Сержант, не важно, где его чековая книжка, важно, что ты не такой, ты крепкий малый. Ты не свихнёшься. Я в тебя верю.
— Да я, кажется, уже свихнулся. Я бегу от себя каждый день. И нет мне большей радости, чем напиться или маршировать с отделением по шоссе. Я больше так не могу.
— Больше так не надо, сержант. Я освобождаю тебя от твоей вахты. Снимайся с поста и иди отдохни. Кстати, у меня для тебя есть подарок. Только не разворачивай сразу, дождись, когда я уйду.
— Хорошо.
Капитан залез в саквояж и вынул свёрток. Аккуратный кожаный свёрток, завязанный двумя шнурками. Что там лежит, опытный человек понял бы и сам, и сержант понял. Разлили и выпили ещё и ещё. Поминали погибших товарищей. Вспоминали, как героически они напали на штаб. Сержант рассказывал, как он из-за своего рвения и нежелания сидеть наедине с собой смог дослужиться до сержант-майора. Как слились для него дни и стали похожими, как братья-близнецы. Капитан только слушал, успокаивал, разделяя с бывшим подчинённым тяжесть утрат и алкоголь.
— Бутылка опустела, Сэмюэль. Не спеши, я принёс для тебя ещё одну бутылку, но мне, увы, пора идти. Спасибо, что вспомнил со мной былое.
Капитан встал, вынул из саквояжа спиртное. Затем Томас Уорик собрался и направился к двери.
— Спасибо тебе, Сэмюэль. Прощай.
Когда дверь захлопнулась, Сэмюэль сначала откупорил бутылку и глотнул из горла. Спокойно развязал завязки свёртка. Когда мягкая кожа развернулась, внутри лежал револьвер системы полковника Сэмюэля Кольта. Шестизарядный, тяжёлый и недорогой уравнитель людей между собой. Сержант привычно взял револьвер, осмотрел. Пистолет чист и смазан, в барабан вставлены шесть тупоголовых патронов. Каждый из шести смертоносен. Жало его блестит недобро и завораживающе в гнезде барабана. Сэмюэль выпил ещё глоток.
Рядом с пистолетом лежала записка: «Справедливость — это когда человек, убивший сотню, расплачивается за это своей собственной жизнью».
Сержант ещё некоторое время колебался, выпил ещё глоток, после чего взвёл курок и вставил шестигранный ствол револьвера в рот. Перед тем как спустить курок, он подумал: «Наконец-то я свободен».
День города
По улице шли колонны. Платформы украшенные гирляндами и помостами, дымовые трубы паромобилей смотрелись как изысканные колонны. В небе на малой высоте летели дирижабли, на малых оборотах они тянули за собой разноцветные знамёна города, кварталов, цехов и организаций. Всюду звучала музыка.
На каждой украшенной платформе играл оркестр, а иногда даже пели. Перед подвижными площадками шли разноцветные, разодетые колонны, представители организаций и цехов показывали себя. Они танцевали, крутили колесо и показывали самую различную акробатику. Пожарные в своей боевой форме шли, весело размахивая руками. Полицейский оркестр маршировал, отбивая ритм и выдувая ноты духовых. Цеха ювелиров, механиков и инженеров, паротехников, авиаторов и ещё многих и многих профессий, гильдии кварталов.
Радостные толпы с тротуаров весело приветствовали проходящие колонны. Всюду царило воодушевление и восторг, и стоило на очередном перекрёстке объявить: «На перекрёсток выходит колонна…» — как восторженный гул накрывал окончание фразы. Всюду парили флажки с гербом Ньюкомена. Кажется, весь город вывалил на улицы, чтобы стать свидетелями этой мистерии.
В баре «Имбирный ром» сидел одинокий посетитель. За окном взрывался восторг толпы зевак, раздавался бой барабанов, завывания меди и проезжали голоса певцов, поющих самые различные песни, но не более одного куплета и припева, потому что при скорости движения от одного перекрёстка до другого на большее времени просто не хватало.
Бармен как раз планировал идти смотреть парад. Колонна и платформа полиции Ньюкомена открывали шествие, и её оркестр слышался где-то в четырёх перекрёстках отсюда. Но на двери звякнул неумолимый колокольчик. Мужчина, вошедший в дверь, был ростом между шестью и семью футами, цилиндр, шрам на правой щеке, прилично одет — пожалуй, только усилитель правой руки смущал. Мало ли что в нём. Бармен машинально оценил посетителя. Наверное, из состоятельных. Грустный, значит, скорее всего, что-то случилось, захочет выпить и выговориться. Хотя с ними, с клиентами, не понять, хотят они выговориться или так и будут в углу сидеть молча.
Посетитель снял цилиндр, сел к стойке и попросил себе стакан бурбона со льдом. Когда получил желаемое, не стал сразу же пригублять, а взял бокал в руку и принялся вертеть его, словно рассматривая густую карамельную жидкость, постепенно разбавляемую подтаивающим льдом. Он сидел и словно в первый раз в жизни смотрел на стакан с алкоголем. Он видел в этом что-то…
За окном прогрохотала и прозвенела колонна полиции, пожарные, и потянулись следом за ними всё новые и новые.
Раздавались взрывы хохота и восторга, слышалось, как с ближайшего перекрёстка объявляют: «Приближается колонна…» Творилось ликование. В людской массе слышались радостные крики, и казалось, даже если ты с самым унылым выражением лица войдёшь в этот карнавал, то волна всеобщей радости вынесет тебя на пик счастья.
Бармен задумался, не стоит ли попытаться заговорить с ним. Не удумал ли незнакомец чего. Знаете, бывает, придёт, жалуется, ноет, а потом выясняется, что он так отмечал выигрыш в лотерею тысячи долларов. А бывает, придёт, веселится, шутки травит, соловьём разливается, а на самом деле ему жена изменила, и он удумал вздёрнуться. Людей не понять, но можно выслушать.
— Может быть, вам подать какую-то закуску?
— Нет, благодарю.
Не сделал ещё ни одного глотка из стакана, хотя лёд там уже почти растаял. У него точно что-то случилось.
За окном прогрохотала очередная колонна, пропели песню о хорошем настроении или что-то типа того. Снова взорвались овации, и люди возликовали. Наверняка в толпе снова орудуют щипачи, как и на любом другом празднике. Однажды у бармена вот в такой же толчее украли кошелёк, с тех пор он не ходил на парад с кошельком.
— Уважаемый, у вас всё хорошо?
— Да, конечно, у меня всё отлично.
Н-да, можно было бы решить, что клиент в депрессии, ну иначе как объяснить такое странное поведение человека. Хотя, может, не депрессия, может, он художник. С ними так бывает, сидят, ищут новые формы, так, чтобы свежий посыл, нечто, что он хотел бы высказать людям. Что ж, это ведь тоже возможно. Вот потревожишь его, а он через стакан с бурбоном и растаявшим льдом новый смысл искал.
Головные колонны, надо понимать, уже дошли до конца проспекта. Вон уже тянутся платформы и люди цехов и предприятий Топки. Скоро повалят первые клиенты, разгорячённые проходом по городу в костюмах. Они будут входить сюда, громкие, крикливые, восторженные. Будут жестикулировать и восхищаться: «Как классно они в этом году прошли, не то что в прошлом». Всё это так знакомо, можно даже сказать, ритуально.
— Скажите, что вы делаете, когда вам больше нечего делать? — как-то невпопад спросил незнакомец.
— Хм. Дайте подумать. Наверное, я возвращаюсь домой, — ответил бармен.
— Это очень дельная мысль. Благодарю.
Мужчина встал, надел цилиндр и отправился к выходу, оставив на стойке нетронутый бокал со спиртным. У самой двери он столкнулся с двумя музыкантами, один трубач, а второй барабанщик. Раскрасневшиеся и увлечённые беседой, столкнулись с мужчиной, но счастливо разминулись.
Путь домой
Томас Уорик, младший сын лорда Фрэнсиса Уорика, возвращался домой. Он возвращался, как в тех снах, которые время от времени видел ночами и которые его грели. Когда за бортом бушевал шторм и корабль мотало из стороны в сторону, только сны о возвращении домой спасали его от уныния. Зимними ночами среди снега без возможности развести огонь только мысли о возвращении грели его. В самые тяжёлые, страшные, болезненные минуты он вспоминал о доме, и его беснующиеся и мятущиеся чувства успокаивались, не позволяли делать глупости. И вот сбылось. Поездом от Бристоля до Уорикшира мужчина добирался домой. Предыдущие сутки он тщетно пытался хоть немного подремать, однако предвкушение скорого возвращения каждый раз заставляло вновь открыть глаза и ходить по каюте назад и вперёд, точно попавшего в яму зверя. Локомотив, тянувший состав, был мощнее и современнее того, что вёз его когда-то поступать на флотскую службу.
Всего пять часов, и мистер Уорик уже сходил с подножки вагона в родном Уорикшире. Ещё из вагона Томас увидел изменения. Всё вокруг как-то преобразилось, снесли некоторые старые дома и построили новые, вместо старых лавок открыли новые, перекрасили водоналивную башню для паровозов в жёлтый цвет из красно-кирпичного. Но этим перемены не исчерпывались.
Когда блудный сын рода Уорик пытался привлечь кэб, чтобы добраться до дома, то пришлось изрядно повозиться. Кэбов было вовсе немного, в основном паромобили. В итоге нашедшийся кэбби отказался везти в Уорикхолл, мотивируя это тем, что далеко. Но всего одна полукрона перевесила все его доводы. Кэбмен за такие деньги даже был готов прокатить через центр Уорикшира, чтобы показать, каким стал город.
Облик города стремительно менялся, что-то сносилось, что-то строилось. Открывались новые лавки и лавочки, магазинчики зазывали своими манящими вывесками. Некоторые улицы по последней моде вымостили асфальтом — материалом очень дорогим, капризным и, как говорил кэбби, пугающим лошадей.
Томас Уорик с любопытством рассматривал произошедшие изменения, словно вернулся не на родину, а в какой-то другой, незнакомый город. В голове бродили странные мысли, и казалось, что хотел он вовсе не этого. Ему помнилось, что вот тут, на этом самом месте, когда-то стоял магазин, в котором отец любил покупать ему сладости, а вот там был магазин игрушек. Теперь на месте старых, уютных двухэтажных домиков высятся трёх- и четырёхэтажные доходные дома с витринами во весь первый этаж. Но более всего смущало его то, что не было возможность сказать: «А помнишь, вот на этом месте…» Не кэбби ведь такое говорить. Кажется, мир изменился, и только Томми остался прежним.
Пока двуколка катила к Уорикхоллу, Томас на миг задремал и увидел во сне, что он ещё не доехал, а сидит в поезде. Снилось ему, что его ждут, и стоит вагону остановиться, его тут же встретят родители, обнимут и позовут с собой, сначала в кондитерскую его детства, а потом домой. Отец для такого дела выкатит блестящий хромированный паромобиль. Который будет бликовать под лучами солнца. И они будут мчаться навстречу тёплому ветру.
За три мили до Уорикхолла кэб остановился. Кэбби уверял, что ещё далеко, что можно ещё подремать, и вообще, вот он, кэбби, довезёт в лучшем виде, не сомневайтесь. Однако пассажир настоял. Он взял свой походный рюкзак и сошёл перед зелёным холмом, за которым, как он помнил, находился Уорикхолл.
Нет, всё было не так, как во сне.
Ранняя осень, ещё зелёная, но уже слякотная и промозглая — повезло, что пока небо голубое и высокое. Видимо, вчера здесь прошёл дождь, потому что по ямкам блистали гладью воды лужи. Холм был зелен. Но трава уже не свежа. Нет в ней весенней и летней лёгкости. А с холма открывался вид вовсе не тот, что во сне.
Парк возле замка Уорикхолл больше не трапециевидным. Теперь с высоты холма он виделся идеально квадратным. На четыре меньших квадрата его делили две перпендикулярно проходящие прямые, в центре которых круглый пруд. Тропинки образовывали в углах сада причудливый витиеватый узор, а центр парка изменили в угоду удобству. Четыре абсолютно одинаковых газончика, от которых, ветвясь, расходились тропинки, создавали как бы нимб вокруг пруда. Розовые кусты уже отцвели. Только кустовые фигуры продолжают зеленеть.
Чем ближе подходил Томас к отчему дому, тем менее знакомыми казались эти места. Не было старого садовника, так часто являвшегося во снах, хотя, может быть, так и должно быть. Он был уже стар, и для него двадцать восемь лет — слишком долгий срок. Уже совсем другие дети играют в пруду, запуская по нему корабли, и незнакомые женщины сидят на скамейках парка. И только стены родового замка остались прежними, но без утреннего блеска в окнах громада кажется грозной и немного угрюмой.
Уже подойдя к ограде парка, мистер Уорик решил, что он не может, не имеет права вступить в чужой сложившийся мир и потревожить отдыхающих.
Он, словно вор, оглянулся по сторонам и украдкой двинулся в обход парка, правой стороной. С правой стороны от замка находилось семейное кладбище, после посещения которого, в принципе, можно будет возвращаться к живым родственникам. Кладбище было местом, куда он ребёнком приходил довольно часто, в тишине он ходил и разглядывал камни. Ещё совершенно юному и не умеющему читать, ему объяснили: под этим камнем покоится прах его деда, а под этим — прадеда. Чем был славен этот покойник, и что великого сотворил этот. Мечталось, что придёт время, и вот он, Томас, станет равным великим предкам, станет, например, сэром Томасом или дослужится до титула, чтобы ему наравне с отцом говорили «лорд».
Пройдясь среди могил, блудный сын узнал, что отец его умер семь лет назад, а мама в позапрошлом году. Она всегда была крепче отца. Интересно, ждала ли она его? Могил братьев не нашлось, и это было очень хорошо. Значит, все они были как минимум живы. Хотя это кто знает, может быть, их прах покоится где-то в другом месте.
Ответ на вопрос, ждали ли его дома, младший из братьев Уорик нашёл случайно — надгробный камень с надписью «Томас Уорик, сын лорда Фрэнсиса Уорика. Верный сын Отечества. Мы тебя никогда не забудем» красовался ближе к стенам замка. Судя по всему, его мёртвым признали шестнадцать лет назад, когда он по факту дезертировал, чтобы строить карьеру офицера в армии Северных Штатов. Надо же. Он хотел вернуться туда, где его давно уже никто не ждал. Туда, где он уже много лет был покойником. Блудный сын, которого героизировали, сочинили панегирик, потому что рассказать, как было на самом деле, не мог никто. Так его эта могила удивила, что рюкзак лёг напротив камня, а человек, не имея сил, осел на него. Томас думал: «Надо же, чтобы доказать родителям, что ты достойный член общества, достойный член семьи, не требовалось зарабатывать капиталы или блистать на поле боя. Достаточно было героически погибнуть. Как странно. Неужели я…»
Размышления были прерваны мальчишеским окриком: «Эй, мистер!»
Томас Уорик обернулся. Позади среди могильных камней стоял мальчик лет десяти или двенадцати. Молодой человек с явным любопытством разглядывал незнакомого мужчину: «Эй, мистер, вы кто? И что вы делаете на нашем фамильном кладбище?»
— Молодой человек, а подскажите, кто похоронен под этим камнем? — и Томас ткнул пальцем в своё собственное надгробие.
— Я гляжу, вы не местный, мистер. Под этим камнем никого нет.
— Но как же так?
— Этот камень установлен в честь моего дяди Томаса Уорика. Дядя Том был морским мичманом и во время войны с Северными Штатами погиб в морском бою. Говорят, он до последнего продолжал держать вахту, даже когда палубу затопило, он по колено в воде командовал своей бортовой батареей, пока не погиб со всеми вместе.
— Даже так…
— Да, если хотите знать, меня назвали в честь этого героя.
— Должен ли я полагать, что вас зовут Томас Уорик, сын Уолтера Уорика, старшего сына ныне покойного Фрэнсиса Уорика?
— Именно так. Вы знаете моего отца или, может быть, знали деда?
— Да, я их хорошо знал. Меня зовут… — и вдруг мужчина осёкся.
— Так как вас зовут?
— Меня зовут Рэт Джинджер. Я хорошо знал вашего деда и отца. Я служил с вашим дядей Томасом. Он просил меня кое-что передать его родственникам в случае, если погибнет.
— В самом деле? Вы его знали?
— Мы с ним были неразлучны. Я многое мог бы о нём рассказать.
— Вот здорово! Мистер Джинджер, пойдёмте к отцу. Он всегда рад старым друзьям, он будет рад услышать истории о дяде Томасе.
— Да, конечно. Мистер Томас, вы не могли бы предупредить вашего отца о моём прибытии?
— Я готов бежать…
— Постойте, мистер Томас, прежде чем бежать и чтобы убедить вашего отца в серьёзности ваших слов, прошу вас, передайте ему перстень, с которым не расставался ваш дядя.
Рэт Джинджер снял перстень с гербом со своего пальца и вложил его в ладонь мальчика, после чего сжал его пальцы в кулак.
— Ух ты, это и правда кольцо с нашим фамильным гербом. Отец точно будет рад вам, мистер Джинджер.
С этими словами мальчик пустился бежать через кладбище ко входу в замок. Бежал он быстро, переполненный неожиданной радости. Ещё никогда не случались у него подобные встречи на кладбище. Было в незнакомце что-то дружелюбное и родное. Было в мистере Джинджере что-то симпатичное.
Рэт посмотрел вслед убегающему племяннику. Что же, теперь он мог быть спокоен, некоторые вещи в этом мире не меняются. Рюкзак снова оказался за спиной. И вперёд убегала дорога через холмы. В конце концов, он всё ещё должен Великим Духам, и не факт, что уклонение от исполнения обязанностей будет ими воспринято с пониманием. А ведь ещё есть вариант написать книгу, материала-то полно…
P.S.
Штаб, устроенный в мобильном десантируемом модуле, был привычно тих. Команда занималась своими делами.
За мониторами и пультами сидела женщина. Сторонний наблюдатель сказал бы, что ей примерно за тридцать, она в хорошей физической форме, а судя по характерному лицу, веснушкам и рыжим волосам, скорее всего, она откуда-то из Ирландии. Если бы наблюдатель был аборигеном этой планеты, то он удивился бы фривольности платья женщины. Здесь так не ходят — штаны из плотной дышащей ткани с вставленными наколенниками, несколько карманов, майка с коротким рукавом и обувь из непонятного материала на подошве из то ли резины, то ли иного вспененного материала.
Женщина внимательно следила за происходящим на экране, её руки двигались на пульте управления, и отклик экрана показывал перемены. Аккуратно, словно выполняла тонкую настройку, крутила она разные рычажки.
Сейчас на расстоянии нескольких десятков километров парил в воздухе маленький винтовой беспилотник. Шуршание его лопастей было почти неслышным, а с помощью камеры трёхмерной проекции создавался образ убегающей лисы, которую в кустах не найдут, как не найдут и её следов.
Пока женщина внимательно смотрела в монитор, она упустила, как в помещение вошёл мужчина. Одет он был в футболку защитного цвета, форменные штаны из плотной дышащей ткани со вставками на коленях. Мужчина был крепкого телосложения, однако не мог бы блеснуть рельефными мышцами. По лицу его было видно, что он представитель восточнославянских народов. Мужчина тихо встал рядом и принялся смотреть, как она играет с рабочим оборудованием. В тот момент, когда дрон развернулся и включил автопилот для возвращения на базу, мужчина громко сказал: «Элизабет Фокс, ты снова занимаешься ерундой!»
— Майкл, ты меня напугал!— отшатнулась женщина.
— Сколько просил не звать меня так. Меня зовут Михаил. Можно просто Миша.
— Чем тебе не нравится Майкл? Ведь это то же самое, что и Михаил.
— Я большую часть жизни прожил Михаилом. Зачем переучиваться на другое имя ради нескольких лет на этой планете?
— Я не понимаю, что тебе не нравится.
— Ты опять занимаешься ерундой и мотаешь моточасы техники. Мы за много световых лет от Земли, у нас ограничен ресурс запасных частей, а ты гоняешь технику ради глупостей.
— Это не глупости. Это эксперимент.
— Эксперимент? Какой эксперимент? Баловство одно.
— Не соглашусь. Я провожу исследование на предмет возможности создать альтернативную религию, помимо ведущих. Я хочу понять, что двигало людьми в двадцать первом веке, когда они предпочитали становиться членами тоталитарных сект и деструктивных культов, когда они были готовы обратиться в так называемое неоязычество, которое являлось по сути своей компилятивными воззрениями конкретных проповедников и вступало в конфликт как с первоначальными конструктами религиозной мысли, так и с первоисточниками верования.
— Красиво говоришь, но мне кажется, тебе просто скучно и ты делаешь свой собственный сериал. Вот как с тем мужчиной, которого мы в своё время выловили из реки и вылечили. Я говорил, что действия эти не поддерживаются нашим мандатом. Мы, представители Института практической истории, можем только наблюдать и записывать, и то только до той поры, пока не выведем на орбиту всю геостационарную группу спутников для сбора данных и телеметрии по планете.
— По-твоему, жизнь этого человека была не важна?
— В смысле?
— Ну, если бы этот бедолага помахал из реки тебе, ты бы оставил его на медленную смерть?
— Ну, знаешь, это сложный вопрос.
— Ничего сложного я не вижу. Не первый раз говорим. Если к нам обратились за помощью в спасении жизни, мы не можем отказать. В противном случае это сегрегация туземцев по степени развитости их технологий.
— Убедила. Мы не колонисты тут, а учёные. Мы прибыли изучать, а не покорять.
— Кстати, как ты выразился, бедолага вернулся в стойбище индейцев и показал им договор о купле земли для них. Купил он огромный кусок, так что есть шанс на сохранение культуры в первозданном виде.
— В самом деле?
— Смотри сам.
Камера второго дрона показывала мужчину, решившего связать свою жизнь с индейским племенем. Явление духа Лисы было воспринято как благословение его матримониального обряда с одной из индейских девушек. В стойбище определённо происходило празднество. Общество ликовало, принимая новую семью в свой круг. Мужчина со шрамом на щеке довольно улыбался, держа за руку симпатичную индейскую девушку. Можно подумать, что он влюблён и наконец-то нашёл своё место в жизни.
— Она же в два раза младше его.
— Ты, кажется, забыл, что средняя продолжительность жизни индейцев в два раза меньше, чем у белых, так что соотношение вполне пристойное.
— Слушай, а когда с помощью чертежа на шкуре бизона, дрона, трёхмерного проектора и динамиков ты от лица духа Лисы дала ему задание купить землю индейцам, ты уже знала, что он купит?
— Откуда? Я просто решила проверить теорию мессианства. Сработает ли она в подобных условиях.
— Ну, и как оцениваешь?
— Пока не могу дать конечную оценку.
— Что так?
— Эффект оказался в корне иным в сравнении с запланированным. Я не создала мессию, но добилась результата. Исторические процессы вполне предсказуемы, но для оформления их в нужном русле определённо требуются некоторые дополнительные факторы.
— Рад слышать от тебя разумные слова.
Некоторое время они наблюдали за происходящим на экране. Внизу исполняли традиционные танцы и ритуалы. Наверное, эти двое будут счастливы. А может быть, и нет. Но этот момент определённо был прекрасен.
— А как ты объяснишь туземцам наш отлёт?
— А вот это вопрос. И мне ещё предстоит придумать на него ответ…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
