Оклад. Таёжная легенда
Часть первая
Автор Anny Leg
Оклад
***
Снежная ночь. Дорога. Тусклый свет фар.
Сердце в радостном предвкушении колотилось в груди, ладони то и дело мяли руль моего старенького джипа, который служил мне верой и правдой с тех лет, когда я ещё был подростком.
Дорога домой как всегда дышала таинственностью и была овеяна облаком ностальгии. Высокий вековой лес надёжно охранял её по бокам, а тусклый свет месяца делал тени сумрачными, непроглядными, и даже редкие фонарные столбы были не в состоянии их разогнать своим мягким жёлтым светом. Пушистые хлопья снега медленно и живописно кружились. Я ловил себя на мысли, что готов вечно ехать вот так, просто вперёд, среди этой стройной шеренги вечнозелёных елей, навстречу ледяному ветру, приносившему с собой ароматы хвои и морозной свежести. Ехать в родной фамильный дом на отшибе глухого умирающего села.
Я ничем особо не отличался от остальных выходцев из своей деревни. Родился и вырос в затерянном среди таёжных лесов посёлке, который раньше, в советские годы, промышлял забоем пушного зверья, а также имел собственную писчебумажную фабрику. Разумеется, как и многое в то время, после развала страны, производства остановились: всё, что не приколочено, было продано-перепродано или растаскано жителями. Так, на моей малой родине практически не осталось рабочих мест, позволивших бы безбедно жить и получать достойную зарплату, поэтому я подался в город в полной уверенности в своих силах, подкреплённый полезными связями своей семьи, и в полной уверенности, что уж теперь – заживём. После окончания школы я поступил в престижный ВУЗ и обзавёлся работой с хорошим заработком, - всё как у всех, всё как у людей.
Вот только сердцу не объяснишь, где жить лучше - оно было приковано к этому островку простоты, красоте местных пейзажей и старому укладу жизни. Душный город не мог дать той пронизывающей всё моё детство свободы, сладко напоенного аромата свежескошенной травы и диких цветов, пения птиц и уверенности, что завтрашнее утро будет таким же незыблемым, безмятежным, как и сегодняшнее.
Поэтому, когда на днях дед позвонил мне и сказал просто: «Приезжай, внук», - я без колебаний взял отгулы на работе и засобирался в дорогу. Дед был единственным членом нашей семьи, оставшимся жить в деревне, и никакие тяготы нелёгкой жизни умирающего села не могли заставить его бросить свою землю.
Я улыбнулся. Дед Зот – тихий, уверенный, обладающий непоколебимым взглядом мужчина, сохранивший огонь в глазах, несмотря на почтенный возраст. С самого моего детства он учил меня ремеслу, которым когда-то, не так давно, зарабатывала себе на хлеб наша семья. Охоте.
Родителей своих я не знал. Они погибли, когда я был совсем маленький, и сколько я ни спрашивал у деда с бабкой, они так и не рассказали мне, из-за чего это произошло. Ни угрозы, ни уговоры, ни слёзы не могли разжалобить их сердца. И лишь сейчас в возрасте тридцати шести лет я осознал, что, возможно, это и к лучшему. Знание не даст мне понимания какого это, иметь собственных родителей, а печальные подробности о тех, кто должны были стать самыми близкими людьми в жизни, лишь лягут тяжёлым отпечатком на сердце. Мёртвым уже не помочь.
Дорога плавными поворотами вилась по лесу, ведя меня к точке назначения. Вот уже я проезжал маленький мост над чахлой речкой Окраинной, закованной в лёд, и вдалеке за снежными макушками елей показалась высокая кирпичная труба старой фабрики, затянутая густыми снеговыми тучами. Оставалось менее десяти километров до жаркого огня из печи, двух рюмок высокоградусного лимонного самогона и крепких приветственных похлопываний по плечу от деда.
Я очень хотел быть похожим на своего наставника, но, наверное, чтобы стать таким же непоколебимым, сильным и смекалистым надо было вырасти в такой же среде и времени, в которых вырос он. Воспитанный в подобном старом укладе, я стремился стать сильнее, умнее, научиться всему тому, что умел дед. А умел он решительно всё.
И всё-таки, непревзойдённым мастером, - причём не только среди многочисленных родственников, а во всём посёлке, - он был в хо́дках. Так он называл охоту. Под раскидистыми берёзами на краю огорода у нас стоял сарай. Там он оборудовал себе склад, в котором помимо житейских вещей по типу старинной прялки, гор тряпок, которые должны были пойти на распорку в будущем и другой утвари, хранилась вся охотничья амуниция. Каждый раз переступая порог этого сарая, я предвкушал знания, которые сегодня получу. Я относился к этим урокам с особой важностью, почти благоговейным трепетом, ведь это означало, что любимый и уважаемый мной дед доверяет мне. Что я достоин того, чтобы хоть чуть-чуть стать более похожим на него.
Колёса зашуршали по просёлочной дороге, съехав с покрытого настом асфальта, и тут же зашуршал гравий под тонким наезженным слоем снега. Из приоткрытого окна в нос ударил запах дыма от растопленных печей. Где-то залаяли собаки, оповещая о такой редкой для местных будней машине. Дорога петляла по улочкам среди стареньких обветшалых изб, смотрящих в темноту ночи провалами деревянных ставней, местного магазинчика, укрытого тёмно-синей профнастиловой крышей, укрытой высоким сугробом, и старой церкви, так и не восстановленной после советских репрессий. Кое-где горели тёплым светом окна, одинокая кошка метнулась из заиндевелых кустов при приближении моей машины, сверкая глазами. С свете фонарных столбов кружились снежинки. Ветер усилился – приближалась метель.
Наконец, я поднялся на дальний северный пригорок, въезжая на узкую тенистую улицу, по обе стороны которой стояли широкие раскидистые ели почти в каждом полесаде. Становясь всё ближе к заветному последнему дому, я рассматривал соседские постройки. У Ивановых сильно покосились и выгорели за лето ворота, - оно не мудрено, хозяин семейства пил беспробудно уже много месяцев; в одноэтажном неприглядном доме слева жила одинокая старушка Аграфена – почти слепая, еле ходящая, она давно живёт только милостью дальних родственников и соседей, ибо пережила всех своих потомков.
Наш дом был самым большим на улице. Земельные владения, захватывающие лес, занимали площадь с гектар вместе со двором и огородом; дом – одноэтажный, но сложенный из добротных цельных сосновых брёвен. Резные деревянные ворота, от старости лишь приобретшие красивый натуральный узор, старинные расписные ставни, выкрашенные в цвет зрелой хвои…
Ленивый поток мыслей прервало осознание. Холод резанул по сердцу.
В доме не горел свет.
Я с шумом затормозил, резина протяжно взвыла. Странно. Не обыденно. Да, я не предупреждал деда о своём приезде, но в это зимнее время, когда дневных забот было мало, он вечорил дольше. Я перевёл взгляд на наручные часы: одиннадцать двадцать три. Волнение расползалось по телу, и не став мешкать, я открыл дверь и вышел в начинавшуюся снаружи метель. Иголки двадцатиградусного мороза обожгли кожу. Я быстро зашагал к тихому и непривычно тёмному дому. Снег хрустел под моими быстрыми шагами, ноги проваливались в него по щиколотку. Снегопад начался час назад, а до этого был позавчера со второй половины дня… Перед домом не чистили снег дня два. И снова кольнула тревога.
Я взбежал на крыльцо. Ноги месили снег, я неуклюже поскользнулся, и начав падать вперёд, успел схватиться за оледеневшую ручку. И она подалась вперёд вместе с дверью.
Я упал на колени и замер. Сердце бешено колотилось в груди, а тело будто окатывали из ушата то льдом, то кипятком. Дверь, по инерции распахиваясь шире, протяжно заскрипела и остановилась. В доме стояла полная тишина. Слышен был лишь унылые завывания метели. Меня встретил тёмный коридор, на полу которого бледными прямоугольниками лежали очертания окон, подсвеченные светом уличного фонаря. Двери в боковые комнаты были распахнуты. Стены простужены насквозь, в таком холоде спокойно ночевать было невозможно. А дедова телогрейка мирно висела на вешалке справа.
Я сглотнул вставший в горле ком. Нащупал в правом кармане аляски перцовый баллон, - всегда брал его с собой в дорогу, ведь всякое может произойти. С губ едва не сорвался оклик, горло напряглось, но ледяная рука предчувствия будто сжала его. Разум отказывался обозначать своё присутствие. Предчувствие требовало быть осторожным. И я медленно, бесшумно, насколько это было возможно в тяжёлых зимних ботинках и на негнущихся ногах, двинулся внутрь.
«Что-то случилось», «уехал?..», «зачем тогда звал, если дом пустой?», - пробегали мысли, догадки. Я достиг проёма в кухне и бегло осмотрел её: кружка с чёрным крепким чаем стояла давно остывшая, в раковине ещё несколько кружек и маленький противень, - не идеально, но чисто, без беспорядков. И всё же, уехав куда-то, дед непременно оставил бы посуду в полной чистоте. Я двинулся дальше.
Половицы натужно скрипнули. Я замер, вслушиваясь. Минута, две. Тишина. Казалось, что в доме никого кроме меня нет.
Дедова спальня. Тяжёлое пуховое одеяло отложено в сторону, спальное место немного примято, покрывало аккуратно сложено на полку дубовой этажерки. Книга с очками для зрения лежит на прикроватной тумбе. Всё внутри меня похолодело, осознание запульсировало в висках, замигало красным светом перед внутренним взором. Всё выглядело так, будто он проснулся среди ночи, встал и не вернулся.
Пойманный в ловушку страха и нарастающей паники, я быстрым шагом направился дальше, прямо по коридору, в его тупик, выводивший к кабинету. Неужели он, встав посреди ночи, сбежал куда-то? От чего? Но ведь верхняя одежда осталась дома. Мы виделись всего месяц назад, ни о каком расстройстве психики или болезни не шло и речи, он был так же здоров, как и двадцать лет назад. Что могло произойти за это время?
Дверь кабинета была приоткрыта, я распахнул её с колотящимся сердцем и резко выдохнул.
Перед широкими окнами в полстены сидел он, откинувшись на спинку стула, лицом к двери. Руки покоились на подлокотниках, большой письменный стол из массива дерева блестел лаковым покрытием. Ударивший в глаза свет фонаря за окнами заставил сощуриться. Я мог разглядеть только его силуэт и синюю майку, в которой он обычно спал. Сердце радостно ухнуло, и не сдержавшись, я выдохнул:
- Деда!..
Но в ответ была тишина. Я нащупал рукой выключатель и щёлкнул. Тёплый свет вспыхнул в комнате, и озарил мой самый страшный из возможных кошмаров.
Последний и любимый мой родственник замер, сидя в кресле, и лицо его ничего не выражало, а широкая, некогда пышущая здоровьем грудь, не вздымалась. Ноги сами шагнули вперёд, руки мелко задрожали, горло сдавило. Я медленно приближался, а голова была пуста. Ни одна мысль не озаряла эту пустоту, - гулкую, холодную. Рука сама потянулась к шее. Я делал это механически, не понимая, не осознавая, и уже знал, что ощутит взмокшая и липкая от пота ладонь. Ничего. Только холод и дубовую кожу.
Осознание накрыло меня с головой. Он мёртв… Мёртв!.. Последний родной человек на свете оставил меня. Все мысли, которые я боялся обдумывать, отгонял от себя, - приказывая воображению молчать, - с самого подъезда к дому, обрушились лавиной. Колени подкосились, и я осел на пол, припав плечом к столу. Ужас и детское отчаяние рвались криком изнутри, но выходили лишь сдавленные хрипы и учащённое рваное дыхание. Слёзы не жгли глаза, я не умел плакать. Никогда.
Сидя в простуженной комнате опустевшего дома, я как никогда прежде осознал быстротечность, необратимость времени. Столько было не сказано, столько времени потрачено впустую, когда нужно было находиться рядом. Возраст…
Возраст. Холодный рассудок робко заговорил, отделяясь от эмоций. Семьдесят семь лет должно было исполниться ему в конце этого года. На здоровье он не жаловался, и даже когда я настоял на полном обследовании, - оно не выявило никаких проблем. Разве что суставы иногда подводили и ныли к резкой смене погоды.
Появившиеся из ниоткуда силы заставили меня подняться. Немного отдышавшись и воззвав к спокойствию, я поднял взгляд на труп. Внимательным взглядом прошёлся по нему с головы до ног. Никаких признаков насилия, синяков, царапин. Одежда мятая, как после сна, но без разрывов.
И тут мой взгляд упал на его сжатый в кулак. Между пальце в что-то застряло. Я протянул руку, и с лёгким отвращением, будто делаю что-то неправильное, кощунственное, разжал окоченевшие пальцы. Там был лист бумаги.
«Послание», - пронеслось в мыслях. Предчувствие чего-то нехорошего прокатилось по телу ледяными мурашками. Пустой дом вдруг показался враждебным. Казалось, что стены обратили свой взгляд на меня, тишина задышала злобой и опасностью. Я развернул лист, борясь с противоречиями: мне хотелось, мне нужно было узнать, что там, успокоить себя или предпринять что-то, и страшно было узнать одновременно.
На мятом листке кривыми едва различимыми буквами было размашисто выведено: «Не ходи туда».
Из объяснений только характер почерка. Он у Зота был едва не каллиграфичный, отголосок строгой советской школы. И даже, когда времени написать что-то было мало, я никогда не видел, чтобы он писал так. И вдруг пришло осознание.
Это писала рука человека, который понимал, что смерть близко. Понимал, что хоть силы бежать в стареющем теле есть, смысла в этом уже нет. Смысл был лишь в том, чтобы добраться до кабинета, где есть бумага, опуститься в кресло и ночью в свете одного лишь уличного фонаря вывести буквы, - не стройные, не привычные руке, из последних сил, - перед тем как дыхание остановится. Слово пришло на ум красной мигающей строкой – страх. Безумный, отчаянный. Смертельный.
Мой дед, прожжённый опытом и тяготами жизни, который никогда и ничего не боялся, перед смертью устрашился чего-то в этой тишине. Посреди глухой снежной зимы. В темноте ночи, у себя дома.
И я стал искать. Осматривать вещи, которые могли лежать не на своём месте, ковры, выискивая чужие грязные следы; достал хранящийся в ящике тумбочки старый ТТ тридцать третьего года, военный трофей прадеда, - короб был полон.
Вновь стоя посреди кабинета, я с гулко бьющимся сердцем, смотрел вокруг. Стеллажи, полные книг, наградные медали с войны, в деревянной рамке за стеклом на тёмно-зелёном полотне, коллекция охотничьих ножей, висевшая на стене от мала до велика, – каждый на своём месте. И масляная картина. Старая, знакомая. В детстве я часто рассматривал её до каждой мелочи.
Тёмная лесная чаща, сияние полной луны и в её свете стройные сосны и ели, а среди них, таящиеся за стволами деревьев волки с глазами-фонариками с одной стороны, и мало различимые силуэты двух охотников с другой стороны. Отец и сын. В центре картины – густая тьма, уходящая глубоко в лес.
Тут же нахлынуло воспоминание, яркое, живое. Мы с дедом стоим у этой картины, я уже подросток лет тринадцати. Дед кладёт свою руку мне на плечо. Его голос, глубокий, доверительный будто зазвучал у меня над ухом:
- Они, волки, внучок, звери неглупые. На рожон лезут редко, нашего брата знают хорошо и давно, поди с сотворения мира. Когда передвигаются ведёт их вожак, не внимай россказням про «овец на заклание» впереди марша. Им все важны. За ним сильные переярки, молодые, горячие, потом – самки, щенки, хворые, старые, и в самом конце сильный побратим вожака, который защищает тыл. Пока нужда какая не припрёт, к люду не полезут. Чаще бегут, или наземь припадают, ежели в чаще, чтоб напасть миновала. Но если вожак останется один, без стаи, если стаю его порешить… - дед многозначительно помолчал, а я затаил дыхание. – Тот будет мстить. Нюх у них отменный, если неправильно уйдёт убийца, наследив, главарь пойдёт по его следам. И не успокоится, пока не убьёт. И весь людской род ему кровным врагом станет до конца жизни.
Всё в моей голове, наконец, встало на свои места. Куда не ходить? Туда, куда он меня позвал; туда, куда мы ходили, сколько я помню свою жизнь, чему он учил меня с мальчишечьих лет. В лес. В его второй родной дом, как он считал.
Я почувствовал, как понимание опускается тяжёлым грузом, размывается, сердце наполняется тоской, а наверх поднимается ярость. Жгучая, как лава. Скулы свела судорога, кулаки сжались. Грудь запылала огнём ненависти.
Чего мог испугаться опытный охотник зимней ночью, на отшибе тихого полумёртвого села?
Его выследили и пасли. Сделали жертвой в собственном доме. Последнюю мою опору, моего наставника, отца и деда в одной ипостаси.
Я обратил взгляд на окна. Тёмная чаща смотрела на меня пристально. Казалось, она ждала меня, манила. Я почти слышал свистящие порывы ветра между деревьями, шорох раскачивающихся еловых веток и звук шагов по хрустящему снегу. А ещё мне показалось, всего на мгновение… Блеск двух точек где-то там, в глубине.
Грудь сдавило от напряжения, всего меня прошибло огнём решимости. Я понял, что нужно делать. Осталось лишь подготовиться и дождаться рассвета. Я отомщу за всё то, что потерял.
***
Оглядываясь назад, больше всего я тоскую о детстве.
Когда я был ещё мальчишкой, мой день проходил по чёткому расписанию, так что попав в армию особой разницы я не чувствовал. Встав рано утром мы с дедом вместе кормили нашего пса помеси немецкой овчарки с дворняжкой. Чашка была полна кашей, объедками со стола и овощами с огорода, так что дед помогал мне донести тяжесть до миски и командовал: «Дружок, ждать!». Пёс садился смирно и умными глазами наблюдал за своим завтраком, после того как слышал строгое «можно», принимался торопливо, с чавканьем есть. Дальше дед косил траву перед домом и в огороде старой металлической с деревянным черенком косой, а я ставил вариться манную кашу, уже нам; заправлял постели и выносил выгребное ведро, стоявшее под раковиной на кухне. Бабушка Нюра тем временем возвращалась из коровника с уже нацеженным свежим парным молоком из-под нашей бурёнки. Мы завтракали под утренние пения петухов в залитой рассветными лучами комнате, и казалось, что впереди – целая вечность.
Казалось, такие тёплые воспоминания согревали не только душу, но и тело. Над губой взялась корка от выдыхаемого пара, снегоступы мерно шаг за шагом приближались к зимовью. Тяжёлая поклажа за спиной давила на плечи, но я почти не чувствовал этого веса.
Мной овладела тишина, захватившая зимний лес. Каждое малейшее движение казалось оглушительным, как раскат грома. Всё вокруг спало. Ровные исполины сосен тихо шелестели где-то наверху, касаясь свинцового неба. Стволы деревьев раз за разом издавали треск от стоящего мороза. Когда я выдвигался в рассветный час термометр показывал минус тридцать пять. За время моего пути температура поднялась, но не на много.
И вот, когда пальцы на ногах стало больно покалывать от холода, я вышел к затерянной среди ветвей старых елей избушке. Рядом с ней почти не было снега, пушистые лапы деревьев взяли его на себя. Я остановился и прислушался. Вдруг среди этой оглушающей тишины мои мысли наконец прояснились, и я осознал, что давно знакомое место ощущается иначе. Атмосфера вокруг была тяжёлой, неживой. Не стучал в глубине леса дятел, остановили свой танец ветви деревьев. Ветер стих, и вокруг опустилось гнетущее пустое беззвучие.
Я огляделся. Вокруг зимника пестрели следы. Много. Целая вереница заячьих, аккуратные лисьи, тонкие как палочки – от соро́к, даже четверо глубоко впечатанных в снег медвежьих. И волчьи. Сами собой сжались челюсти, заскрежетали зубы.
Ради этих извергов я и отправился чащу. Мысль, что я не могу, не имею права уехать обратно, не отомстив за своего деда, утвердилась тогда же, у картины. Да, вопреки последнему желанию почившего. Суеверные бабки осудили бы меня, но… Я не из таких. Я обязан был покарать сучье племя за такую жалкую смерть человека, воспитавшего меня, сделавшего из меня того, кем мог бы гордиться.
Укол ненависти задел меня за живое, но непонимание и страх заставили сосредоточиться. Приглядевшись, я понял: все следы были смазанными, рваными и направлялись в одну сторону – на север. Я живо представил себе эту картину: как при Великом Потопе - всяк тварь дрожащая, спешившая к спасению, - звери нестройной толпой бежали куда-то. От чего-то настолько опасного, чего боялись все без разбору. И добыча, и хищник.
Ледяной холод прокатился по позвоночнику. Сердце забилось в нарастающей тревоге, горячая кровь заструилась быстрее, в затылке закололо. Такого быть не могло. Это просто невозможно.
Я потянулся к ремню ружья, висевшего за спиной по диагонали, и спустил предохранитель. Вертикальные стволы двумя жадными глазами просматривали заснеженные кусты. Несмотря на собачий холод и страх, руки мои не дрожали. Привычное мне с детства ружьё приятной тяжестью давало понять, - я за себя в ответе.
Было бы глупостью думать, что мои ощущения обманчивы. Дед всегда говорил: «Чутьё – это всё для ходка́. Не отдашь ему должного, и оно закроет твои глаза навсегда». Но вокруг было тихо. Ни шелеста деревьев, ни хлопанья птичьих крыльев. Ничего.
Я медленно двинулся к избушке: шаг за шагом обводя поляну глазами; приклад прижат локтём к боку, дыхание редкое, едва-едва ощутимое. Липкое ощущение чьего-то взора накрыло меня. Я искал его среди деревьев, в хвойных кронах, в накрытых снеговыми шапками кустах. Но было пусто. Наконец, достигнув маленькой дверки зимовья, я резким движением отворил её, потянулся к прикреплённому на груди фонарику и щёлкнул.
Сердце грохнулось куда-то вниз. Яркие металлические глаза, блеснувшие в темноте, серая шерсть… больше ни мгновения не раздумывая, я подхватил цевьё снизу и нажал на крючок. Нижнее дуло полыхнуло вспышкой, раздался оглушительный хлопок, отдача мотнула руки. Я зажмурился, ожидая дождя из крови в лицо, или смертельной хватки зубов… Однако никакого движения внутри избушки не было. Эхо разнесло по лесу звук выстрела. Где-то рядом с шумом крыльев и карканьем взвилась стая ворон.
Я перевёл дух, вновь зарядил ружьё и шагнул внутрь, прикрывая дверь. На дощатом полу растекалась огромная лужа давно застывшей, и от того казавшейся смоляно-чёрной крови. Костлявый волк с поредевшей шерстью валялся наполовину освежёванный, вспоротый от хвоста до нижней челюсти. Картечь снесла ему лобную кость и верхушку черепа, открывая взгляду желтоватый похожий на разбитый камень мозг и обломки костей, и изрешетила стену избы позади. Я присел на корточки и осмотрел тушу: ровные края ран не запёкшиеся, – волк уже был мёртв, - синюшные разрезы от ножа были на подушечках лап, поднимаясь по внутренней их стороне к туловищу; внутренние органы отсутствуют. Рядом беспорядочно валяются соломенные мешки, тюки соли, полный патронташ и старый множество раз заточенный нож… Я понимал, кому эти вещи принадлежат.
Подуло сквозняком. Я схватил стоявшую снаружи лопату и стал отскабливать заледеневшую кровь, сбрасывая её в подпол. Лишнее внимание хищников к запаху отсыревшей крови мне было не нужно. Механические действия помогали отвлечься. Я подумаю об этом всём позже. Тушу и мешки со внутренностями оттащил в дровяник за домом, чтобы не затухли. Волк был лёгкий, на грани истощения, не больше сорока килограмм. Затопил печь. Щепа и дрова были заботливо натасканы и лежали характерной аккуратной стопкой у печки. Губы сами собой сжались в тонкую линию.
Я аккуратно повесил дедово ружьё на два вбитых гвоздя над топча́ном. Старый подарочный ТОЗ семидесятых годов, - с отлитой из чистого серебра ствольной коробкой, гравировкой, изображающей двух гончих и резной росписью по прикладу, - деду его подарил секретарь обкома, в благодарность за его пушные трофеи. Дотронулся до приклада: гладкий, отполированный не столько маслом, сколько множеством ходок и верными своему выбору ладонями. Его ладонями. Теперь я стал хозяином этого трофея. Но это не приносило мне ни капли радости.
Жар, треск дров, сияние керосинки, и, наконец, долгожданное тепло. Сколько я ни старался вести себя как обычно, ничего не выходило. Мысли нестройным рядом мельтешили от одного к другому, не находя ответов. Их место вытесняли всё новые вопросы. Я хлебнул горячего травяного чая и следом, пытаясь хоть немного расслабиться, затянулся сигаретой. Странная смерть, не известно от чего, странная записка, странная полуразделанная туша в зимовье, побросанные вещи… Вещи, которые дед оставил бы лишь при смертельной опасности. Всё было странным.
Пришедшая в эти края гнетущая атмосфера, достигла и зимовья. Привычные глазу вещи выглядели чужеродно, мягкие запахи трав и брёвен свербели гортань и не расслабляли уставший разум. Я несколько раз проверял: горит ли нормально печь, не идёт ли дым через воздухозаборы, не течёт ли керосинка, - но всё было как обычно. Иным было само пространство. В нём больше не было покоя и умиротворения, присущего зиме. За маленьким оконцем растеклась густая тьма. Не блестели звёзды, улёгся ветер и запахи леса сменились на тяжёлый гнетущий туман.
Засыпалось тяжело и долго, я всё ворочался и думал, думал, думал… Пока не отключился, сам того не заметив.
Из темноты возник плечистый силуэт. Густой серый дым медленно рассеялся, и я увидел перед собой деда. Он был одет в свой лучший костюм из плотного твида. Русые волосы были аккуратно причёсаны назад, в бровях ни волоска седины. И всё же, это был он, с каждой до боли знакомой мне морщинкой на лице.
В его глазах плескалось нечто иное, не похожее на блеск человеческого взгляда. Там была грусть, лёгкая насмешливость… И спокойствие, не обременённое жизнью.
- Что же ты, внучок, не послушал меня? – раздался голос, больше похожий на течение полноводной широкой реки. Он звучал отовсюду, а губы деда не шевелились.
Я осознал себя, но не видел собственного тела. Казалось, я совсем бесформенный, лёгкий, и в то же время намертво пригвождённый к месту.
- Я должен, дед… - сказал я, еле собрав мысли в кучу для ответа.
- Должен, должен… Вот и я всю жизнь был должен. Не понял ты ничего. Но скажу я тебе одно. Когда взгляд ты встретишь, и всё поймёшь, опусти оружие.
Его фигура стала отдаляться, рассеиваться, становясь всё меньше, пока, наконец, не стала светлой сферой на чёрном фоне…
Я понял, что лежу с приоткрытыми глазами, упёршись взором в луну, ярким фонарём висевшую в черном небе как на траурном полотне. В ушах заложило, но сквозь эту звуковую завесу был едва слышен тихий писк, будто бы я не лежал, а поднимался по горному серпантину с его перепадами давления. Мягкие отблески печи кроваво-красными лентами плясали по тёмным стенам. Дрова догорали, рассыпаясь в угли. Я поднялся со скрипучего топчана, голову тут же закружило и пришлось дать себе пару мгновений прийти в норму. «Что за странный сон? Видение? С чего бы?..», - невесело подумал я.
Пошерудив кочергой угли и подбросив новых поленьев, я замер. Слева от печи располагалось маленькое окно, - единственное в избе, - оно было занавешено тонкими кружевными шторками, слегка сдвинутыми с краёв. И за ним, среди темноты густого леса мне будто почудилось движение. Боковым зрением едва уловимое, если среди этой чёрной завесы вообще возможно что-то рассмотреть. Я замер, не решаясь пошевелиться. А глаза сами приковались к этому.
Среди высоких вековых елей, медленно продвигалось нечто, достигая в высоту их макушки. Оно шло прямо к домику, и под его поступью с треском ломались деревья, вывороченные с корнем, скрипел натужно снег. Не смотря на налитую луну, я не мог ничего разглядеть. Всё что я смог увидеть, это силуэт, который казался чёрной дырой на фоне ночной темноты и что-то похожее на ровные, как сами сосны, ноги, переступавшие с медленной, неотвратимой неизбежностью. Шаг – на столе едва заметно звякнула посуда. Ещё шаг, – я ощутил вибрацию, прошедшую по дощатому полу.
Тело сделало всё само. Скользнув на коленях к окну, почти бесшумно, я сложился под ним, прижимаясь как можно ближе к стене, чтобы в окно меня было не видно. Инстинкт громко барабанил прямо по моим натянутым как струна нервам: «Бежать!», - но я задушил его, как и громко ухающее в самом горле сердцебиение. Нельзя, надо спрятаться – от такого не убежишь. «Зря подкинул дрова, комнату теперь видно ярче. Ружьё осталось висеть над кроватью. Перед сном зарядил, охотник…», - коря́, говорил мне холодный разум. Я постарался дышать ровно и тихо. Всё вокруг содрогалось от каждого шага исполина. С потолка посыпался пробившийся через щели сухой валежник и мох, иголки кололи уши и шею. От подпрыгивающих в печи дров и углей через воздуховоды потянулась дымная гарь вперемешку с золой, заполняя комнату молочной завесой. Я прикрыл рот и нос ладонью, сжался, утыкаясь лбом в пол, меня начало трясти… И вдруг звуки пропали. В ушах начало давить, как при пробуждении, я весь обратился в слух, даже хрящики ушей вдруг двинулись. Не могло же оно бесшумно уйти…
Со всех углов послышался тихий треск. Я быстро кинул взгляд, кося глазами, чтобы не поворачивать головы. По полу и стенам расползался иней. Блестящие кристаллы с бешеной скоростью поглощали прогретое дерево, не испаряясь, не тая. Сердце забилось ещё быстрее. Я не мог поверить своим глазам. Так не бывает. И вдруг, через треск надвигающейся ледяной волны, прямо у моего уха, за оконной стеной, я услышал шумный свист. Он был похож на завывание вьюги, и в то же время на долгий-долгий вдох. Оконная рама затрепетала на месте, как от чудовищного удара ветром, огонь в печи разгорелся ещё ярче, что-то как будто добавило туда тяги...
Тук-тук-тук. По стеклу.
Ни жив ни мёртв, я сильнее вжал лоб в пол. Достигшая меня наледь упёрлась в горячую кожу и замерла. Холод опустился на комнату, из носа вырывались клубы пара, - хотя печь исправно горела! - а я лишь сильнее стискивал зубы. За стеной вновь стало тихо. И тут меня пронзила мысль. Ближе к двери, на противоположной от окна стене, висело зеркальце, небольшое, овальное, чёрт знает, зачем тут нужное. В его отражении можно было бы увидеть хоть кусочек окна, и то, что же за ним происходит… Вот только хочу ли я это видеть?..
Взгляд сам метнулся к нему, бесконтрольно, без спроса. Глаза давно привыкли к полумраку, и сквозь молочные клубы́ печного дыма я увидел груду лохмотьев. Она прижималась к стеклу, гладила его, скользила в разные стороны, будто силясь что-то разглядеть, учуять. Буйство заиндевелых трав, листьев, свисающего вниз лишайника. Я смотрел и смотрел, не имея сил отвести взгляд. Шорох листьев и скрип дерева всё усиливался. Время ощущалось как тягучая струя густого мёда, дыхание замедлялось, хотя сердце билось бешено, остервенело. И вдруг из угла зеркала выплыло круглое, затянутое белёсым дымом око!..
Волосы у меня на загривке встали дыбом, губы сами собой задрожали, кровь отлила от конечностей, делая их деревянными. Бездонный взгляд яркого шара блуждал по избе, жадно прижимаясь к стеклу. Вновь послышался звук тяжёлого, свистящего вдоха, потянуло сильным сквозняком. Воздух заползал в щели досок, стремился под оконную раму, заставляя её дрожать. Я понял: «Оно дышит. Вдыхает. Чует. Ищет меня...»
Туманное око замерло. Оно упёрлось в меня, и расширилось. Я не видел себя в зеркале, не отражался в нём, но оно меня нашло. От этого осознания меня забила крупная дрожь. Мысли путались, кричали, призывали к действию, велели оторвать глаза от этого всепоглощающего ока. В нём не было ничего, лишь зыбкая как туман пустота. Ни ярости, ни злости. Я понимал, что теперь мне никак не скрыться, и с силой зажмурился.
Но вдруг оно отпрянуло от окна с быстротой ветра. Лишь густая зелень шоркнула о гладкую поверхность. Мгновение, и тяжёлые шаги, отдававшиеся зычным эхо, удалились прочь. Где-то далеко загрохотали падающие деревья, с долгим предсмертным стоном. Стройно подняли вой волки. Я пролежал так ещё долго, пока конечности не заныли, окоченевшие в одном положении. Одна за другой мышцы расслабились, и я повалился на бок, всё так же прижимая к себе колени. Ни льда, ни дыма, ни инея на досках больше не было, и прилив тепла от жаркого огня в печи разморил меня. Я провалился в оцепеняющий, тяжёлый сон.
Часть вторая
Ловя полной грудью воздух я распахнул глаза. Из сна меня будто вытолкнуло. Голова трещала, шею ломило так сильно, что больно было напрягать горло. Воспоминания о ночи обрушились разом, запуская табуны мурашек по телу. Я не питал иллюзий, что это был сон. Всё произошедшее за последние сутки не оставляло мне другого вывода: мой дед, а теперь и я, оказались втянуты в какую-то чертовщину. И не было сомнений, что она может навредить.
Едва поднявшись на ноги, я двинулся к печи. Затопил, поставил на металлическую плитку чайник с талой водой. Взгляд упал на дверь. Внутренний засов стоял на своём месте. А почему это существо не смогло меня достать?
Я чётко помнил, как бельмо его глаза пронзало меня насквозь, как лапа царапала окно со звуком скребущих веток. Лишь сейчас я понял, что ночная тварь увидела меня в зеркале по простым законам физики, когда мне казалось, что я в нём не отражаюсь. Оно чуяло, знало, что я внутри, видело меня, но ушло. Почему?..
Я подошёл к двери, подёргал ручку. В нос ударил запах: сухой, пыльно-травянистый, с лёгкой сладостью, которого я раньше не замечал. Над дверью, между косяком и стенкой я нашарил засохший букет. Шипастые растения с ярко-фиолетовыми уродливыми бутонами спутать было невозможно – чертополох. «Перунов цвет, - прошелестел воспоминанием тёплый скрипучий голос бабули. – Никакая хтонь полевая, аль степная в дом не проникнет, ежели его усушить да над притолокой воткнуть. Ни колдун, ни слово моровое не войдёт. Шипы острые им глазоньки колят. А у окна поставишь – любой морок от глаз смотрящего отведёт». Я замер с колючим пучком в руках. Ну и, конечно, зеркало... Бабушка говаривала, что нечисть зеркал боится, ведь та может в них застрять, кроме того, они боятся своего собственного вида. Наверняка и букет, и зеркало в этом зимовье появились здесь с лёгкого настояния бабули. А теперь, это спасло мне жизнь. Тепло разлилось по сердцу, что-то защемило под ложечкой, в носу засвербело. Я дёрнул головой, смахивая нагрянувшие чувства. Нужно было собираться в путь.
Пока был занят сборами – думал. Все пазлы собирались воедино: деда не пасли волки, зверьё само бежало прочь от лесной напасти, им явно не до того. Чудище наверняка застало деда в зимовье, занятым своим будничным промыслом. Не понятно, зачем пошёл в лес один, ведь позвонил мне на днях, позвал. Я приехал бы не сегодня-завтра. Картины разворачивались перед внутренним взором: дед режет шкуру, готовится её снять и просолить, и тут слышит гулкие приближающиеся шаги. Затаивается, потому что, возможно знает, что это может быть. Потом бежит из леса побросав всё, спасая собственную жизнь. Но, существо, наверняка, запомнило его запах, - запах страха, - и пришло к дому посреди ночи. Дед понимал, что бежать бессмысленно и наказал мне, своему дорогому внуку, который приедет совсем скоро, не ходить в лес. Наверное, он чувствовал приближение смерти. Быть может, ему было плохо: страх, дикий, первобытный, цепко схватил старческое сердце…
Я с силой затянул внутренний шнур на рюкзаке, стиснул зубы. Остановился перед дверью. Нужно было выдвигаться, если не хочу ночевать здесь ещё одну ночь. Ещё одна ночь… Мурашки вновь табуном пробежали по спине. Нет, такого я могу и не пережить во второй раз.
Снаружи было так же тихо. Разве что порывы ветра в вышине крон качали лес. Я огляделся и тут же, поражённый, охнул.
От кромки леса через опушку к зимовью вели следы. Хотя, как это вообще можно назвать следами? Глубоко врезавшиеся в снег круги, концентрически уменьшающиеся к центру, огромные в диаметре, с половину моего собственного роста. Одна парная вереница вела к избе, прерывалась в паре метров перед окном, а другая вела прочь от него и удалялась в другую сторону леса. Общая картина обрисовалась для меня: если прикинуть высоту этого нечто, что достигала столетних сосен, и размер этих следов… Мурашки прокатились по скованным плечам. Это существо было просто громадным, и невероятно тяжёлым.
Снег скрипнул под лыжами. Я судорожно охлопал карманы: нож, компактная газовая горелка, шерстяная маска на случай вьюги, пачка сигарет. Всё на месте. Снегоступы сменил на более манёвренные камусные лыжи. И двинулся вперёд. Однако воспоминания об исполине, о его чудовищной хтонической силе заставляли то и дело ускорять шаг и оглядываться.
Снег крупными хлопьями повалил с неба. Тишина лежала зыбко, как под куполом. Порой в ней чудился треск, как вблизи высоковольтки. В другие разы я видел по пути пышнохвостых белочек, дятлов, стаи ворон, гнездящихся на макушках тёмно-зелёных елей, иногда слышал глухое посвистывание рябчика. Сейчас лишь деревья иногда взрывались треском от мороза. Казалось, лес вымер, но я понимал: всё затаилось. Никто не хочет быть найденным, особенно когда по лесу бродит нечто, размером с вековую сосну.
В нескольких шагах впереди что-то трепетало между деревьями. Я сощурился, присматриваясь: среди кустов на уровне колена колыхался вымокший от снега красный флажок. Я сразу его узнал. Плотный старый кумач. Его форма, ярко-жёлтая набойка снизу, манера наматывания на ствол дерева, - всё говорило о том, что это неоконченная работа мужиков из нашей деревни. Они готовили оклад на волка. Такой метод используют уже очень давно, среди нашего окружения он был традиционным. По следам определяют место зимовки стаи и их дневки, куда приходят после ночной охоты утром. Этот ареал, обычно не превышающий квадратного километра в наших угодьях, обносят шнуром с флажками. Волк, чуя запах человека, и видя инородный движущийся на ветру предмет не заходит за эту границу. Ну а дальше уже дело техники. Главное идти тихо и держать нос по ветру.
Я воткнул палки в снег, поднял голову к небу. Серая хмарь с крупными снеговыми тучами раскинулась надо мной. Ветер в вышине с бешеной скоростью гнал тучи на восток, принося колючий арктический воздух с далёкой тундры. Убегать так, - спешно, в страхе, - бывало ли со мной когда-то раньше? Помню, как в драке у оврага с деревенскими мальчишками все колени ободрал свалившись вниз; как первый раз нос сломали, когда девчонку защищал – её шлёндрой обзывали; как в высоком лесном лабазе я некрепкими руками держал ружьё, высунутое дулом в бойницу, боялся сделать выстрел в подошедшего огромного лося, и дед шептал мне тихо-тихо: «Коль в магазине мясо берёшь, не брезгуешь, то и тут смелость обря́щи». И я вставал, бежал, бил… стрелял. Если нужно было ответить – отвечал. Так а что ж теперь?..
На закрытые веки мягко улеглась пуховая снежинка и тут же растаяла, иголочками коля кожу. Я глубоко вздохнул, смахнул нахлынувшую вдруг дрожь и заскользил вперёд, готовясь вступить на территорию оклада.
***
Пробираться было тяжело. Еловые ветви острыми колючками царапали лицо, глаза. Я чертыхнулся и натянул балаклаву выше (не поняла, куда выше?). Лёгкие уже горели от частого дыхания, но что-то неведомое тянуло меня вперёд. Видимо, мне хотелось понять, что же в этом лесу происходит на самом деле.
Я шёл к широкой речной пади, что располагалась в нескольких километрах от зимовья. Там уже давным-давно волчья стая облюбовала себе место для дневки. Изредка они меняли тенистые заросли небольшой речки с высоким ракитником на глухой бурелом старого пожарища, что находился дальше по течению на север, особенно если чуяли поблизости местных охотников, но всё равно раз да через раз возвращались к этому месту. Я не ожидал их там найти, но решил попытать удачу. Быть может, если я на них наткнусь, то смогу разобраться, что за чертовщина творится в нашем лесу. По состоянию зверя достаточно много можно понять: как они выглядят, голодают ли, есть ли потомство, в каком состоянии логово, как поведут себя, если я появлюсь на горизонте. Ветер дул мне в лицо, снег должен был пойти только через несколько часов, надёжный наст устилал толщу снега, позволяя камусным лыжам лосиного подбоя идти легко. Всё благоволило дороге.
В очередной раз воткнув палку в снег, я вдруг услышал металлический скрежет и звонкий отклик. Замер. Машинально огляделся. Тишина. Пусто. Покрутил в руке палку, глубже вжимая острый шип в снег, - звук повторился. Я наклонился и стал расчищать плотный снег. На поверхность, блестя и отражая свинцовое небо, выглянул плоский бок фляжки на сто пятьдесят. Я повертел её в руках. Расписная, тяжёлая. Серебро. Открыл примёрзшую крышку и нюхнул - самогон. Такими вещицами не разбрасываются, особенно зимой.
Уже приближаясь к нужному месту я ощутил странный запах. Что-то кисловатое, прогорклое… металлическое. Сойдя с перекрёстка, до которого я в это время дошёл, влево, я доверился чутью. Долго идти не пришлось. В нескольких метрах впереди я увидел громадную старую ель, да такую, что не охватить двум взрослым мужчинам. У её подножья снег был бордовым. Большая яма застывшей крови, некогда горячей, пропитала, расплавила снег, ямками и лужами просочившись глубже. Я глубоко вдохнул и поднял голову.
На высоте десяти метров висел человек. Мужчина. Незнакомый. А из его грудины как копьё торчала пробившая её ветвь дерева. Отвратительные чёрно-красные ткани, скукожившись, обрамляли сук. Весь перед добротной зимней дублёнки и штанов был залит кровью. Смесь ужаса и какого-то странного принятия заполнили мой разум. Мне захотелось замереть и никогда больше не двигаться. Ни единым движением не выдавать своего присутствия, прирости к земле корнями, лишь бы не сталкиваться с тем, что смогло сотворить такое с человеком. Лицо бедняги искажала гримаса посмертного крика, губы – синие, опухшие, - кривились, челюсть упала вниз. Всё лицо было бело, ресницы, брови и бороду крепко облепил иней. Я опустил глаза к подножью дерева. Собственная шея словно одеревенела, едва слушаясь. Встречаться с мертвецами мне и раньше доводилось – разные случаи на охоте бывали, - видеть смерти разные, и по неосторожности. Но такое я видел впервые.
«Если он пришёл в лес в это время, то скорее всего ходок. И у него должно было быть ружьё», - подумал я. Заставив собственные ноги двигаться, я медленно подъехал к дереву. Помешкав, вытащил чужую серебряную флягу, сделал глоток и тихо постоял пару мгновений. В мыслях было пусто. Руки подрагивали, вопреки холодной пустоте внутри. Горечь собственной утраты отдавалась в груди неприятным, липким чувством. А ведь этого мужика кто-то ждёт…
Я перелил остатки самогона в свой кожаный бутыль, - чего добру пропадать, - и оставил находку прислонённой к стволу. Думаю, хозяин нашёлся.
Пройдя дальше, я увидел костровище. На маленькой опушке лежала палатка и всё вокруг неё было разбросано и перевёрнуто. Спальник, переносная мощная печь… Всё разорвано в клочья. Одежда валялась рваными тряпками, а чугунный котелок над костром был смят с боков. И следы. Кругом следы. Круглые, не звериные, не человеческие. Я сразу их узнал. С длинными отростками по окружности. Внутри них, припорошённых снегом, едва проглядывались кольца, уменьшающиеся по диаметру к центру. Я ощутил, как голова начинает звенеть. От непонимания и страха закружилась голова, я рухнул на колени. Куда я забрался? Зачем? Что пытаюсь дать самому себе понять? Разве можно что-то противопоставить тому, что так разобралось с невезучим ходком?.. Разум услужливо выдал: «Наказываешь себя?». Изнутри волной вдруг поднялась ярость. На себя, на свой поздний приезд, на эту чёртову глушь, на мои непонятные для самого себя попытки понять, докопаться до истины.
И нараставшая внутри волна прорвала стены. Я закричал. Так сильно, как только был способен. С надрывом, с натиском. Боль, так долго таившаяся внутри нашла выход, не заботясь о безопасности. В груди от заканчивающегося воздуха сдавило, и последние звуки я уже еле слышно хрипел. Где-то недалеко от громкого звука взвилась стая ворон. Эхо пронесло мой крик меж ветвей и стволов, улетая всё дальше, будто что-то рассказывая лесу. Я закрыл лицо ладонями. Слёз не было. Пару мгновений я продолжал сидеть, но то, что произошло дальше, заставило меня вскочить, схватить палки, и не осознавая собственных действий отчаянно заскользить так быстро, как только мог.
По лесу прокатился вой. Громкий, почти оглушающий, многоголосый. Он был близко и всё приближался. Волки. Заслышался треск веток, шумное дыхание, повизгивания и шуршание снега под множеством лап. Я выжимал из рук и ног все оставшиеся силы, продирался меж густо поросшего ельника, зная, что вот-вот покажется река. Вместе с отчаянным пыхтением изо рта вырывались полные ужаса поскуливания, которые я не мог контролировать. Лес густел, становился всё темнее, старше. Тут и там виднелись поваленные деревья, сухие дряхлые пни, и даже снег не мог проникнуть под эти скрюченные от старости ветви, плотные и густые, погрузившие всё вокруг в могильный сумрак.
Вдруг справа блеснули глаза. В полумраке они блестели жёлтым. Косматое серое тельце бежало вровень со мной на дистанции нескольких метров, но не нападало. «Загоняют», - подумалось мне. А затем ещё одно, и ещё. Целая стая двигалась со мной в одном направлении. Меня охватил полнейший ужас. Охотник стал добычей. Делая судорожные рывки, я вновь поднял руку с палкой чтобы протиснуться меж чёрных стволов, как вдруг в меня что-то влетело. Блестящие зубы мелькнули справа, предплечье обхватила пара сильных челюстей, а я смотрел на это как в замедленной сьёмке. Челюсти сомкнулись. Я ощутил, как кожа натягивается, и острые клыки под гладкой серой мордой проникли в мою плоть. От прыжка зверя меня смело влево, стопы в плотно сидящем лыжном коробе подогнулись, я рухнул вниз. Новая вспышка боли охватила голень. В следующие секунды я понял, что качусь вниз по склону, собирая собственным телом все коряги, скрытые под сугробами. А ещё через мгновение чудовищный круговорот прекратился. Рука горела огнём, я ожидал, что сейчас мне в плечо вонзится волчья пасть, в желании добраться до шеи, но время шло и ничего не происходило. Шумный гомон и бег стаи ещё слышался совсем близко, наверху. И я заставил себя сесть. Сердце колотилось в ушах, адреналин помогал видеть всё чётко и ясно, хотя сознание и готово было покинуть меня здесь и сейчас.
Я оказался на дне речной низины. Закованная в лёд речушка была по левую руку. Кусты тут и там торчали из-под слоёв снега, в котором я сидел почти по грудь. Это смягчило падение. Впереди виднелся хлипкий деревянный мост перекинутый между склонами, и под ним, в защищённом от снега закутке, среди густых зарослей ивняка на месте мелководья, копошилась волчья стая. Они не обращали на меня ни малейшего внимания. Я для них не был опасностью. Лишь спускались вниз по склону, подбегали к зарослям, доставали из них пищащие пушистые комочки, и с ними в зубах убегали дальше, за переправу. Молодой ранний выводок. Вот меня и занесло к дневке. Совершенно не к месту всплыло понимание, что в это время не должно быть у стаи молодого потомства. Я хотел понять, как повлияло на них происходящее в лесу, и увидел. До весны эти щенки не доживут.
Едва успел обдумать мысль, как до ушей донёсся протяжный скрип и потрясающие землю шаги. По онемевшему, отдающемуся болью телу пробежал озноб и леденящее кровь понимание. Я знал, кто сюда направляется.
Вскочив на ноги, я подавил скулёж – щиколотка отозвалась режущей болью. Стараясь не обращать внимания на боль, я побежал. Лыжи поломались и слетели с ног пока я летел вниз, но на каком-то диком адреналине я нёсся вперёд, едва замечая сугробы. Вперёд, к волкам, к их удаляющейся стае. То, что шло по пятам, было в разы страшнее.
Горло горело, слюна всё быстрее заполняла рот, а каждый шаг отдавался такой болью, будто в ногу вгрызались зубья пилы. Но я бежал, как мог. Я вновь влился в поток бегущих зверей. Откуда ни возьмись из-за частокола сосен стали видны мчащиеся вперёд лисы, перепела, белки, сшибающие на пути деревца молодые лоси… Всё вокруг слилось в страшную, безумную какафонию: крики, писки, повизгивания и топот – страшный топот, за спиной, подобный землетрясению. Я слышал, как падают столетние сосны, как сам лес дрожит под натиском исполинского нечто, что гнало нас куда-то, видел, как снеговые шапки на макушках деревьев лавиной падают вниз, рассыпаясь облаками снега. Впереди замаячил просвет. Мы оказались на опушке с протоптанными дорожками, пересекающимися с трех сторон. Почему-то в голове появилась навязчивая мысль: нужно добраться до них, и я спасусь. Мысль эта была так сильна, так ярка, что я перестал что-либо видеть перед собой. Замелькали картинки: бабушкины тёплые руки, достающие пирожки из русской печи; яркие звёзды под августовским небом; зимняя рыбалка на морозном рассвете, ярко-алым пятном, расползавшимся по небу… Осенний лес и первый выстрел из ружья, - прямо в цель, - одобрительные похлопывания по плечу от деда…
Моя первая в жизни победа – смерть дикого зверя.
А сейчас я сам вместе с ними бегу, сбивая ноги в кровь. Жить хотелось так сильно, что хоть вой. И за этими неподдающимися контролю мыслям, я не заметил, как под ноги мне бросился крупный почти чёрный волк. Я полетел на скорости вперёд лицом, и с хрустом затормозил лицом. Льдистый наст режущими кусочками расцарапал мне кожу, нос и шея болезненно хрустнули. Я ощутил как горячая кровь заструилась по губам, заливая подбородок. С усилием перевернулся на спину. И машинально нашарил ружьё, каким-то волшебным образом не оторвавшееся за все это время. Гнев, отчаяние захлестнули меня. Захотелось прибить эту скотину. В который раз они на меня бросаются, когда беда для всех одна. Да что же я им сделал? В исступлении я перевернулся на бок, направил дула в ту сторону, куда мне показалось убежал волк. И замер.
По ту сторону опушки, за торчащими из-под снега головками сухостоя, я разглядел стаю. Крупные, с лоснящейся здоровьем шерстью волки стояли у кромки леса в ожидании вожака. Тот стоял вполоборота и смотрел прямо на меня. И эти большие жёлтые глаза на фоне буро-чёрной шерсти показались мне едва ли не человеческими. Столько жалости и сознания было в них, что рука моя дрогнула. Я понял, что не стану стрелять в этого зверя. И вдруг ощутил горячий след на щеке. Слёзы вырвались сами собой, и я не был уверен, от чего именно. Быть может, мне показалось, но волк мотнул головой, будто благодарственно, и развернувшись, умчался за своей стаей в глубь леса.
За моей спиной что-то громко хрустнуло. И тут я с ужасом осознал – исполинские шаги затихли. Пространство, будто укрытое куполом, тягостно молчало. В ушах послышался отдалённый писк. Ни ветерка. Ни крика птиц. Я остался один, когда остальные успели спастись. Охваченный сжимающим в тисках страхом, я нашёл силы развернуться.
Кромка леса была неподвижна, как и сама чаща. Нигде не шевелились ветви, деревья стояли ровно, будто замерли в ожидании. Снова треск. Протяжный, сухой, похожий на хруст суставов. И я увидел.
В раскидистых, укутанных в снег кронах было что-то выбивающееся из картины. Я заметил несуразные лохмотья тины и водорослей, вперемешку с еловыми ветвями, а среди них… Глаза! Идеально круглые, белёсые, размером с фонарь, вперившиеся в меня. И как только я это осознал, встретил взгляд, - зашевелились деревья, погнулись стволы, натужно скуля и будто расступаясь. Из чащи на поляну ступил целый древесный ствол с раскидистыми корнями снизу, за ним второй. Выше они сливались в подобие туловища, усеянное ветвями – молодыми с высохшими побегами, старыми пнями и обгоревшими сучьями. Я ошалело продолжал смотреть на это не в силах сделать хоть что-то. Это нечто медленно двигалось ко мне, сотрясая землю подо мной, шаг за шагом. Громадная тень заслонила небосвод. Мне вдруг показалось, что стало темно. Потянуло сыростью и морозом. Длинные изогнутые руки, овитые заиндевелым толстым плющом едва не достигали земли. На толстой пнистой шее сидело подобие головы с огромными глазами без зрачков. Облепленная тиной, висячим лишайником, какими-то лоскутами и ветвями с широкими увядшими листьями она выглядела как огромная густая шкура, покрывавшая всё лицо.
Я словно окоченел. Как такое вообще возможно?.. Мой разум бился в конвульсиях, но тело не отвечало на громкие призывы к бегству. Я видел перед собой нечто размером с девятиэтажку, надвигающееся на меня, и понимал, что ружьё меня не спасёт. От лесных крон оторвались и полетели ввысь потревоженные чёрные вороны, они направлялись к нам. Тяжёлое свинцовое небо всё же разразилось снегом. Я смотрел во все глаза на происходящее и чувствовал себя загнанным зверем: казалось, все силы природы набрасывались на меня, желая проучить раз и навсегда. В глазах существа горела неотвратимость и лютая жажда, ему осталось сделать всего несколько шагов, и тридцать метров между нами как не бывало. На фоне неба его фигура была похожа на древнюю исполинскую башню, пережившую не одну осаду катапульт. Как на изображении в музее истории, вот и замершие вороны, кружившие сверху…
Внезапно я осознал, что птицы и вправду замерли. Прямо сейчас, на яву, они зависли в небе с распахнутыми в полёте крыльями, а вместе с ними замерли хлопья пушистого снега в воздухе, не успев достигнуть земли. Одна лишь фигура существа продолжала своё неминуемое движение ко мне.
И когда длинные руки дрогнув, потянулись вперёд, ко мне, а по снежному покрову, испещрённому следами зверей, заскрипела движущаяся на меня льдистая корка, в моей голове вспыхнуло воспоминание: «Хозяин лесов, он как сама природа, внук. И ласковый, и грозный, как буря, которая зарождается в тиши и безветрии, и разражается за считанные минуты. Ты оставь ему что-нибудь в благодарность, когда в лес заходишь, как будто приносишь подарок в гости.» Я никогда не воспринимал всерьёз эти слова деда, посмеивался, когда тот клал краюху хлеба на пенёк, заходя в лес. А теперь это стало моей последней надеждой.
Пальцы тряслись, пока я судорожно ощупывал карманы. Я не мог оторвать взгляда от жуткого существа. Руки не слушались. Инстинкт уговаривал: если затаиться и ничего не делать, он не заметит. Я через силу вытащил из-за пазухи единственное, что могло сойти за подношение. Скуля, выложил перед собой табак и пополз прочь. Затылком я чувствовал его присутствие, его взгляд, прикованный ко мне, и полз, загребая снег… А когда сотрясающие всё вокруг шаги затихли, - замер. Обернулся.
Медленно, неспешно, оно стало наклоняться. Когтистая, сотканная из одеревеневших тонких стеблей рука потянулась вниз, ко мне. Я услышал утробный рокот, на частоте, что отдавалась внутри живота гулом. Не в силах смотреть в эти сводящие с ума бельма-глаза, я зажмурился до вспышек под глазами. Сухие как кора дерева губы, будто чужие, сами зашептали:
- Прими в дар… Сохрани жизнь… Х-хозяин…
Всё вокруг резко замерло. Крупная дрожь била меня так, что челюсти отказывались смыкаться, а зубы стучали. Сердце гулко билось бешеными скачками у самого горла, - саднящего, опухшего.
Заскрипели ветви, протяжный свист и рокот едва не оглушил меня. В лицо дохнуло морозной свежестью, старой древесиной и… свежескошенной травой. В изумлении я едва не задохнулся и не отдавая себе отчёт, распахнул глаза.
В паре метров от меня громадная лапа смыкала в кулак снежный покров, вгрызалась в заиндевелую землю, прорывая в ней глубокую яму. Табак исчез во всём этом месиве. Рука медленно, подобно строительному крану поднималась выше. Я ни жив ни мёртв смотрел, как исполин поднёс весь этот ком из слоёв снега и земли к лицу и сквозь покрывавшую его густую растительность протолкнул куда-то внутрь.
А затем бросил на меня последний, как мне показалось, укоризненный взгляд своих белёсых глаз, и двинулся дальше, на север, сотрясая лес своими шагами.
Я не понял, как обессиленно опустилась моя голова на снег. Лишь ощутил нестерпимую боль в шее. Сознание улетело куда-то далеко. И единственное, что я ощущал, это трясущуюся под собой землю от тяжёлых удаляющихся шагов…
***
Я не помнил, как добрался домой. В воспоминаниях проносится лишь мельтешение фонарика, выхватывавший в густой морозной тьме ветви деревьев и едва заметные собственные следы от лыж. Казалось, это был не я, а что-то неведомое внутри вело вперёд и находило силы двигаться.
Осознал я себя лишь дома, проснувшись под вечер, наверное, уже следующего дня. Мучила такая жажда, что дышать было больно, а горло страшно распухло. Укушенное предплечье горело огнём, раны от зубов кое-где порвали кожу, и хоть были не слишком глубокими, уже успели заплыть сукровицей и обрасти кровавыми каёмками. «Быть может, не успел вонзиться сильнее», - подумал я тогда. Прихрамывая, добрался до кухни и напился воды, осушив литровый бутыль. Следом пришёл голод. Голова кружилась и гудела. Высокая температура жгла изнутри.
Ту пару недель я провёл в больнице. Пришлось сказать охающим деревенским врачам, что напоролся на свору собак, чтобы избежать бюрократических проблем. Разрешение на охоту и ношение огнестрела у меня, конечно, было. Но зачем объяснять посторонним, что именно произошло в лесу?..
После выписки я вновь вернулся домой. Меня встретила всё та же тишина, всё тот же заиндевевший труп. И лишь тогда, когда я вновь увидел его спустя столько времени, меня прошибло осознанием. Как я мог так сорваться на охоту, так поддаться эмоциям и жажде отмщения? Как я мог поставить свои чувства выше упокоения дорогого мне человека? Я осел на пол, схватился за волосы, и зашептал:
- Прости меня, прости… Господи, как я мог…
Стыд накрыл меня с головой. Дед не заслужил такого обращения. Он дал мне жизнь, дал мне понимание, как нужно жить, учил уму-разуму… даже предостерёг от того, чтобы я сорвался на эту безумную охоту, отлично предугадывая мои порывы. Но ничто не смогло отрезвить меня.
Это чувство преследовало меня на отпевании, на похоронах, собравших всю деревню и ещё множество людей со всей области; сковывало меня в лёд на поминках, и даже спустя неделю, когда я стал разбирать его вещи. Я чувствовал себя блуждающим в тумане. Корил себя, стыдил. А перед взором стояли омертвевшие дедовы глаза, смотревшие на меня с разочарованием.
Ночами я спал урывками. Мне постоянно казались скрипы и шаги около дома. Любое движение снаружи тут же возвращало меня из поверхностного сна в реальность, где я обливался холодным потом и боялся пошевелиться. Я представлял себе тяжёлый испытующий взгляд из глубины подступавшей к окнам лесной чащи, который горел белёсым огнём.
Однажды безмятежным морозным вечером среди книжных полок я нашёл блокнот. Огонь в камине горел ровно, яблоневые дрова трещали и источали пряный аромат на весь дом. В каминной царила полутьма. Меня заинтересовала приметная обложка в натуральной коже. Отрыв её я с удивлением обнаружил убористым почерком исписанные от руки страницы.
Это оказался дневник деда. Он рассказывал в нём историю, которую я не раз слышал в детстве, но более подробную, включавшую в себя нелицеприятные подробности, которые ребёнку не расскажешь.
«Жила-был род, древний, уходящий корнями в языческие времена, и ступили оне на Сибирскую землю одними из первых. И осели они однажды на добром месте и сказали «Тута жить буде». Вот только земли те непростыми оказались: лес, раскинувшийся вокруг на тысячи километров, был богатый, древний и дремучий. Изловчились тогда люди богатства его добывать дивные, да так лихо у них это получалось, что вышел к ним хозяин того леса – Чудь невиданная – и молвил: «Ежели берёте что-то у меня, то и отдавать не забывайте». И стал тот род охранять эти земли, и наказалал с уважением относиться к лесу, а тот, кто нарушал эти правила, горе и ужас навлекал на себя».
Я, не веривший до конца в то, что читаю, скользил по строкам дальше, пока не наткнулся на относительно свежий текст последних страниц. В нём дед писал, что эта старая легенда, которую он мне рассказывал в детстве – чистая правда.
Наша семья издавна охраняла местные леса от браконьеров, искателей мгновенного богатства и алчных, не знающих удержу ходков. Все мужчины и женщины рода несли это бремя, вся их жизнь строилась вокруг этого кровного долга, и в будущем, он надеялся, что я тоже приму эту ответственность. Отсюда состоятельность, большие связи семьи, которые нельзя было объяснить торговлей одной лишь пушниной. Никакие кризисы и дефолты были нам нипочём. Однако это не давалась даром. Нам приходилось иметь дело с древней и опасной сущностью, - Хранителем леса. Он не был нашим помощником, как и мы не были его друзьями. От этого порой случались несчастные случаи, в которых члены семьи погибали в лесу, ведь никогда нельзя было предсказать, как поведёт себя это существо. В деревне о нём ходили слухи, кто- то видел, кто-то чувствовал его, но все слухи оставались на уровне суеверий, когда наш род знал наверняка.
«Тебе, внук, может показаться, что дикий зверь – твой злейший враг, в схватке с которым должно победить добро, но это не так. Нет там, под сенью леса, ни добра ни зла. Есть лишь закон природы. И иногда, тот сильнейший хищник, которого ты боишься, может стать тебе братом перед ликом более древнего страха.»
Я стал шерстить просторы интернета. Зарылся в книги в поисках ответов. И нашёл.
Исходя из легенд и мифологий это существо может менять свою форму и оказываться где угодно. Может водить и пугать людей, особенно тех, кто пришёл в лес с чувством злобы и корыстью; манить их как чужими голосами, так и звать голосами близких людей. Говорилось, что откликнувшийся на этот зов человек как мог войти в бесконечный круг блужданий по лесу до полного истощения, так и умереть, пропасть, потерять себя на месте, лишь обернувшись или откликнувшись на зов. Лесовик, мани́ло, шишига, аука, карачун, води́ло – имён у существа было множество. Он мог быть как радушным хозяином, так и грозным хищником. Под его власть относят миграции зверей и их перемещения в лесу, особенно в зимнее время, когда холод и отсутствие еды может стать губительным для баланса природы. Способов борьбы с ним описывается ещё больше: вывернуть наизнанку одежду, съесть репейник и натереться им, идти задом-наперёд к выходу по своим же следам, откупиться…
И я вдруг осознал. Я понял всё. И знание это легло тяжестью на сердце: столько разговоров было, и все они казались важными, а этот – так и остался на бумаге. Я вновь был маленьким несмышлёным пацанёнком, выпрашивавшим у старших объяснить мне что-то, рассказать правду. Вот только вопрошать больше не к кому…
Тот волк, вожак, дважды сбивший меня с ног – он не хотел меня убивать. Он знал, что бегством мне не спастись. И какого совпадение, что повалил он меня на перекрёстке лесных дорог – там, где по поверьям можно было наладить контакт с иным миром? И тот его последний взгляд. Он ведь мог убежать, но что-то заставило его стоять и смотреть в мою сторону. Будто он хотел дать мне понять.
Моя дальнейшая жизнь круто изменила своё русло. Мне больше не было места в бетонном городе. Где-то глубоко внутри поселилось чувство похожее на тлеющий теплом уголёк. Меня манило туда, на свою родину. В место, которое избрали мои предки давным-давно. К простому укладу жизни с непростым призванием.
Я вновь смотрел на старинную картину в кабинете деда, вспоминая минувшее давным-давно. Извечное противостояние: стая волков слева, оскаленная, вздыбившая шерсть, справа – отец и сын, прячущиеся среди зарослей, с нацеленными вперёд ружьями.
Кажется, смертельные враги.
Таинственный свет луны, пробивавшийся через кроны, скользящий по стволам елей. А между ними, в глубине самой картины, густая темнота среди широких тёмно-зелёных ветвей, - скрывавшая существо, встречу с которым дано пережить не каждому, - уводящая глубоко, за непролазную чащу, в глухой древний бурелом. В самое сердце Тайги.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
