Сладкая гниль
Бонбоньерка
20:56. 31 октября. Белое мягкое кресло с клетчатыми, кофейными, песочными и узорчатыми подушками прогнулось под весом Шарлотты. Худые ноги укрывает тёмно-коричневый плед. Из-под него совсем немного выглядывают красноватые голые пальцы ног. Тишина? Нет, на улице шумит дождь.
Шарлотта делает маленький глоток горячего какао и ставит чашку на блюдце. Кошка дёргается во сне и больно вцепляется в колено хозяйки. Часть содержимого проливается на белый фарфор и стекается в сплошное жидкое пятно, напоминающее густую кровь.
По вечерам Шарлотта любит занимать себя чтением газеты. В этот раз заголовок гласит: «Ваш коктейль «Джаз с кровью», мисс». Чёрно-белая страница получилась сочной и ужасающей только благодаря страшным рисункам: один мужчина с широко раскрытыми глазами играет на кларнете, другой держит в руках топорик и злобно ухмыляется, а дальше вереница. Череп, череп, череп и… череп. Нож, нож и… нож. Кровь, кровь и… кровь. Вполне симпатично.
«Если вы пьёте наш авторский коктейль, значит, точно знаете историю Дровосека из Нового Орлеана. Он мастерски орудовал топором, жестоко избавляясь от своих жертв. Не все выживали, но Дровосека так и не смогли поймать. Кто знает, вдруг именно к вам…».
Бах!
Шарлотта подпрыгивает вместе с кошкой. Открылось окно, запуская в гостиную прохладный осенний ветер. Он поднимает в воздух влажные листья, закручивает их в медленном танце и резким порывом швыряет в дом.
Девушку это не волнует, они лишь прикрывает глаза и улыбается, позволяя пёстрым листьями зацепиться за ломкие чёрные волосы.
Позади раздаётся шорох. Кошка опять пытается сбросить с полки таблетки… Пусть. Они Шарлотте никогда не нравились: напоминали розовые пряники или сырые котлеты для бургеров.
На улице внезапно начинает играть музыка. Громко, звонко, надоедливо и проникновенно.
– Мне не нравится джаз, – севшим голосом и с лёгкой обидой проговаривает Шарлотта, сама от себя этого не ожидая. Разве её кто-то услышит, выключит музыку, даст уснуть?
Они придут. Дети. Разъярённо постучат в дверь и, засовывая маленькие головы за порог, спросят: «Сладость или гадость?». Протянут наполовину пустые мешки в ожидании сыплющихся конфет и леденцов и зловеще захихикают.
У дома напротив, рассевшись на ступеньках, приветливо улыбаются светящиеся выпотрошенные тыквы. Они вполне симпатичные, поэтому Шарлотта посылает им ответную улыбку.
Громкость музыки плавно растёт. В тело Шарлотты всасываются звуки фортепиано, тромбона и саксофона-альто. Теперь они звучат изнутри – расходятся по конечностям, достигая кончиков пальцев и пуская по ним разряды; закрадываются в сердце, печень, лёгкие, проходят по кишечнику и вонзаются в мозг.
Девушка вырывает волоски на руке и немедленно приходит в себя. Затем закрывает окно и, облегчённо выдохнув, разворачивается…
Блеск маленького топора, шляпа, квадратное лицо, длинный приталенный плащ. Дровосек взмахивает рукой и лезвие разрезает хрупкую щеку Шарлотты. Она с криком падает на пол, сбрасывает с себя потрёпанный плед и быстро отползает от убийцы. Рукой притрагивается к ревущей ране и плотно зажимает разорванную мягкую кожу с вывернувшимся наружу мясом. Из щели высыпаются выбитые жевательные зубы – это последнее, что видит Шарлотта, потому что…
Потому что перед глазами плывёт и темнеет. Джаза больше нет, остался только животный страх и гул в ушах. Кровь течёт по предплечью, капает с шершавого локтя и впитывается в деревянный пол.
Новоорлеанский Дровосек всё ближе, а места для побега больше нет.
Удар второй – от виска до глаза.
Третий – лезвие рассекает скулу.
Четвёртый – топор пробивает крепкий череп.
Шарлотта резко открывает глаза и бегло осматривается. Кошка на ногах больше не спит, таблетки по-прежнему лежат на полу. Окно трепыхается от ветра, а снаружи доносится едва слышимая музыка.
19.26.
– Джаз? Вермонт превратился во второй Новый Орлеан?!
Девушка недовольно встаёт с диванчика и второй раз захлопывает злополучное окно.
Свет внутри неожиданно гаснет. Тьма поглощает весь дом и окутывает его хозяйку в холодные объятия.
– Опять…
Сердце Шарлотты пропускает удар, когда она замечает в своём кресле, подсвечиваемый лунным светом и уличными фонарями, мужской силуэт. Шляпа, клубы сигаретного дыма и топор, закинутый на массивное плечо. С кончика лезвия медленно капает кровь. Наверное, ещё тёплая.
Фигура подрывается с кресла и в считанные секунды оказывается подле Шарлотты. Теперь топор сразу врезается в череп, раздваивая его на несколько сантиметров. Ни криков, ни слёз и воя, ни жалобного «пожалуйста, не надо», ни предсмертных хрипов – только тишина и пылкая музыка.
– Жаль, что вы не включили джаз, мисс. Эта ночь могла бы быть гораздо ярче, – говорит Дровосек. – Весёлого Хэллоуина.
Всё равно. Ей всё равно. Шарлотта уже давно была мертва.
Аннигиляция
Если ты проходишь утром мимо рынка, трудно пропустить прилавок с выпечкой, сладко-пряный аромат которой заползает в приоткрытые окна квартир и домов. Толкаешь деревянную шершавую дверь со стеклянными вставками, и тебя встречает широкая улыбка Вилли – старика, чей бизнес процветает уже много лет.
Эл, постоянный посетитель, впервые решает посмотреть, что же на самом деле продаёт старина Вилли. Хрустящие багеты, усыпанные кунжутом, душистый круглый хлеб, румяные круассаны, рогалики с маком, чиабатты, печенья с изюмом, огромная плетёная корзинка с бубликами и брецелями – настолько тёмными, что кажется, будто их слепили из коричневого пластилина. Чуть поближе, возле кассы и вазы с колосьями, стоят противни с малиновыми и яблочными слойками.
«Старина Вилли хорошо маскируется», – думает Эл.
– Доброе утро! Как поживаешь? Вчера высматривал тебя весь день, – веселеет Вилли, как только замечает старого знакомого. – Как Айви?
Взаимная учтивая улыбка мгновенно сходит с лица Эла.
– В порядке. Ждёт снаружи. Нам как обычно. – Парень слегка склоняет голову, а затем хрустит шеей. – Белый круглый с глубокими надрезами.
Вилли с прищуром подвигает тяжёлый бумажный пакет. Эл нависает над ним, втягивает носом горячий пар и, не сказав больше ни слова, оставляет две тысячи долларов. Он забирает товар, разворачивается на каблуках, но, дойдя до двери, вдруг останавливается. Вытирает запотевшее окошко исхудалыми пальцами и позволяет себе минутку полюбоваться Айви.
Совершенство. Великолепие. Пленительность.
Она – он, он – она. Хлеб. Любовь… Жизнь и смерть. Ненависть… Жажда.
Айви стоит прямо, смотрит через стекло в бурые глаза своего любимого человека, руки в карманах серой куртки, коричнево-бежевый свитер с узорами поднимается из-за её дыхания и сердцебиения. Чёрные сапоги утопают в мутной луже, поглотив их практически наполовину. Она ассоциируется у Эла с осенней хандрой из-за крашеных и выцветших рыжих волос.
Её бледность и худоба бесподобны, её маленький нос такой же острый, как отколовшаяся корочка свежеиспечённого хлеба, глаза невероятно большие, но это потому, что у неё слишком впалые щёки.
В свою квартиру они возвращаются в тишине. Ветер бросает им под ноги сухие листья и тонкие веточки. Пахнет мокрым асфальтом и выпечкой.
Прямо у порога Эл шёпотом произносит: «Ты создала меня».
– Я, – звучит короткий ответ.
Айви нежно прикасается к руке Эла, забирает пакет и уходит на кухню. Эл, не раздеваясь и не разуваясь, следует за ней – впрочем, он делает это всегда, и ему это нравится.
Он любит её или любит страдание?..
Айви нетерпеливо разрывает бумажный пакет, дрожащими руками тянется за тупым ножом, а затем с хрустом нарезает хлеб на толстые ломтики. Эл не теряет времени, достаёт из холодильника арахисовую пасту, тыквенный, виноградный и малиновый джемы, клюквенное варенье и вчерашние блины, наполненные яблочным пюре с корицей.
– Хочу мёд. Помнишь, это же моя любимая часть? – хрипло напоминает Айви. Её парень, облизывая потрескавшиеся губы, ставит рядом с другими вкусностями стеклянную баночку с торчащей из неё ложкой-веретеном.
Мимолётный взгляд... Медленные, робкие шаги… Шорох одежды… Айви располагается так близко, что носки её сапог упираются в носки потёртых ботинок Эла. Она гладит рукой его костлявую грудь, и пальцы ненароком сталкиваются с пуговицами вельветовой кофейной рубашки. Девушка сбрасывает с парня нелепое шерстяное пальто цвета серой гнили.
Она неторопливо окольцовывает шею Эла... и давит. Осторожно. Сильно. И, наконец, беспощадно, желая услышать мужской хрип. Эл не смеет приостанавливать любимую, но не сдерживается, когда видит её блаженно приоткрытый рот. Большим пальцем он слегка опускает нижнюю губу Айви, хватает её своими губами, а затем проникает языком внутрь, слизывая слюну с тёплых дёсен. Девушка не смеет приостанавливать любимого. Она ещё крепче сжимает его шею, а он становится ещё более голодным на грязные поцелуи.
Айви лишь улыбается, когда в зеркале за спиной Эла замечает вытекшую из своей губы пузатую рубиновую каплю. Он ранил её.
Кивок. И пара синхронно перемещается к столу. Они встают друг напротив друга. Судорожно и в спешке вскрывают джемы, варенье и арахисовую пасту. Кухню заполняют звуки ударяющего о дерево стекла, шуршания бумаги, скрипа джутовых верёвок и щёлканья пластика.
Айви отрицательно качает головой и уходит. Возвращается она с гигантским мешком, волоча его по полу. Девушка вытаскивает оттуда игрушки в виде тыкв и разбрасывает их по углам, затем закидывает на уютный диванчик полосатую чёрно-жёлтую шляпку, а жуткий череп с жемчужными бусинками устраивает в открытом шкафу с тарелками. Повсюду расставляет красные восковые свечи, пару свечек с сухофруктами и сухоцветами и ароматические свечи с запахом карамели и апельсина. Эл помогает их зажечь, но вынужден часто отвлекаться: Айви так редко бывает Айви настолько сосредоточенной…
Он любит её или любит страдание, которое она с собой принесла?..
– Сними с меня обувь, – просит девушка, садится на пол и вытягивает ноги. Эл выполняет просьбу, не отводя взгляда от её лица. Уставшего, почти мёртвого, однако такого священного и гармоничного, что у каждого непременно бы сбилось дыхание и съёжились все внутренности.
– И ты с меня.
Айви выполняет просьбу, не отводя взгляда от его лица.
Они, как слизни, подползают к горчичному диванчику. Айви берёт с кухонного стола кусочек хлеба и окунает его в клюквенное варенье. Следом облокачивается на спинку дивана и принимается жадно уминать лакомство, тихо постанывая от мучительного наслаждения. Розовая жидкость размазывается по её подбородку, и Эл, с намерением помочь, наскоро слизывает кисловатую мякоть. Он почти бесшумно смеётся и игриво откусывает цветной хлеб в руках своей девушки – снова с намерением помочь. Через мгновение собственный ломтик он гневно скатывает в плотный шарик. Банка с мёдом склоняется, и золотистая жижа растекается по внутренней стороне ладони Эла, впитываясь в упругий хлеб. Парень с трудом запихивает в себя этот большой приторно-сладкий шар.
Айви притягивает Эла к себе, дёрнув за рубашку. Она языком проводит по его шероховатой щеке, ноздрям, губам и зубам. Пробует его всего.
«Он так мило измазался мёдом», – думает девушка.
– Ты испортишь свои волосы, – говорит она и, спокойно моргая, зарывается носом в его чёрные длинные волосы.
– Испорть их.
Айви без раздумий вычерпывает из банки тыквенный джем и, как шампунь, наносит его на корни своего возлюбленного. Нужно втирать медленными движениями, массажировать подушечками пальцев... Но девушка не может так, она жаждет сдирать эпидермис ломкими ногтями, загоняя под них свежую кровь и жирную перхоть. Останавливаться не хочется, но надо.
Эл поднимается: позвоночник его противно трещит, а кость в ноге громко щёлкает. Он включает старые музыкальные колонки, вставляет кабель в разъём телефона и находит то, под что приятно было бы исполнить прощальный танец.
Дальше он опускается перед Айви на колени, целует её ключицы и бережно оттягивает мочку уха.
– Как… называется? – спрашивает Айви, лениво пережёвывая вкуснейший в её жизни хлеб.
– Elita – Sour Switchable. Идём, давай.
Эл кружит невесомую Айви по всему помещению, грубо отталкивает, но потом захватывает в крепкие интимные объятия и заботливо поглаживает макушку. Она без конца изгибается, припадает к полу, вскидывает руки, выворачивает ноги так, словно она шарнирная кукла из полиуретана. Эл двигает плечами, до хруста трясёт головой, крутится вокруг своей оси и завершает, наверное, уже сотый танец прикусыванием своей нижней губы. Он хочет такой же укус, как у Айви.
Парень обнимает любимую за талию, прижимает к себе и резко дёргает ремень её брюк.
– Трогай. Нет. Нет, лучше танцуй.
Айви снимает с себя свитер и кидает его Элу в лицо. Он завязывает на своей шее рукава, оставаясь беззащитным без способности видеть и нюхать.
Музыка играет.
Играет.
Играет.
Эл и Айви извращают вальс, танго, мазурку, павану, придумывают собственные виды танцев, плавно взмахивая руками, словно ангелы крыльями. Они заучивают каждое слово песни, которая звучит уже десятый раз, и не переставая поют в унисон...
– Да! Ты это чувствуешь? – спрашивает Эл, избавляясь от съехавшего на плечи свитера.
Кухня, стол, хлеб, тарелки, шкафы, панорамное окно и вечерняя осень, подушки, диван, свечи, тыквы и прочая дребедень становятся насыщеннее, закручиваются в неразборчивый разноцветный водоворот, пульсируют и расплываются…
Айви наблюдает за тем, как тыква приобретает человеческие черты – у неё вырастают конечности и мускулистый волосатый торс. Эта диковинная тыква подбегает к столу и ворует их хлеб. Девушка немедленно подрывается с места и выхватывает его из лап чудовища. Это был последний ломтик, поэтому Айви его съедает, в страхе озираясь по сторонам. Никто не заберёт! Крошки скатываются по её обнажённой груди, цепляются за твёрдые соски и достигают раскрытых настежь штанов.
– Сними с меня штаны. Сними с меня штаны. Сними с меня штаны. Сними с меня штаны. Сними с меня штаны. Сними с меня мои штаны, – с набитым ртом повторяет Айви.
Эл подходит сзади, прижимается к ней всем телом, обхватывает женскую шею и скользит вниз. Рука опускается вглубь, пальцы оглаживают тонкую ткань трусов, поддевают их и с силой тянут вверх. Ткань врезается в кожу и причиняет Айви долгожданные боль и экстаз. Её ногти жадно вгрызаются в деревянный столик, она восторженно, как кошка, выгибается и трётся о бёдра Эла.
– Выпутывайся, моё сумасшествие, – шепчет он ей на ухо. Пробежала будто целая вечность, и лишь сейчас девушка заметила, что вся её одежда уже давно спущена.
Ноги, точно налитые свинцом, натужно расстаются с лишней тканью.
– Умри, тварь! – сердито выкрикивает тыква. – Умри, свинья!
Человекоподобному существу нравится играть со своим обликом. Оно делает это уже долгое время – видоизменяет свою голову на светящуюся тыкву с ухмылкой из гнилых человеческих зубов или на пожилой череп с кровавыми ошмётками мяса.
– Оно против, чтобы мы это делали, – игриво проговаривает Айви.
– Шляпам слово не давали.
Причудливая шляпа периодически надоедает Элу, запрыгивает ему на голову и бормочет что-то нечленораздельное. Вилли, стейк, смерть, дети, листья, шляпочка, листопад, тума-а-ан, обожаю крендели… Это всё, что смог выскоблить помутившийся рассудок парня.
«Это безумие!», – истошный крик в голове Эла.
«Это то, что мы сотворили», – слышит Айви старческий, как у ведьмы, голос. Скрежещущий голос, надломленный, преисполненный злобы и презрения.
Девушка плюхается на диван, позволяя тыкве отдирать вонючими зубами куски её плоти. С предплечьем она разделалась довольно быстро. Прелюдия, ласковый поцелуй в щеку, а затем внезапно щёлкнувшие шаткие зубы, один из которых насквозь протыкает язык Айви и там же остаётся. Существо отстраняется, чтобы пережевать откушенную щеку. По его тыквенному подбородку пузырится чёрная слизь, вместе с ней на голый живот Айви высыпаются черви. Эл отведывает нежно-кремовые личинки с завидным аппетитом. Чтобы вкус был изысканнее, он выливает на них виноградный и малиновый джемы и перемешивает месиво указательным пальцем. Теперь будет вкусно, если представить, будто их там нет. Червячки охотно прячутся в ягодной кашице, но разве в их предпочтениях не человечина и мертвечина?
«Вареные измельчённые фрукты тоже мертвы», – рассуждает Айви. Поток мыслей прерывают её соблазнительные стоны.
Девушка соревнуется с музыкой – кто окажется громче, кто красивее споёт о своей одержимости, кто завладеет дорогим Элом. Он полностью принадлежит ей, это её творение, её картина и её собственность.
– Ты зазналась, – произносит тыква-череп, блюя влажной землёй.
Чудовище замолкает, бледнеет, а затем разом покрывается фиолетовыми пятнами. Вслед за тем его оболочка чернеет, разлагается и начинает изобиловать полчищем червей. Они бьются тельцами друг о друга и причмокивают, поедая его плоть, прямо как сейчас плоть Айви поедает Эл.
Девушка приподнимается, толкает его в грудь, отбрасывая на внушительное расстояние. Ложка-веретено выпадает из его руки и катится по полу, оставляя после себя полупрозрачную жёлтую полоску. Айви залезает на ноги Эла и расстёгивает холодную железную пуговицу его штанов.
В ладони она обнаруживает маслянистый холодный блинчик и, разозлившись из-за этой неожиданности, нещадно его расплющивает. Липкое яблочное пюре перетекает по запястью и падает на гладкий линолеум. Далее оно кочует на одежду Эла и погружается под его кожу, омерзительно перекатываясь внутри, как шустрые тараканы. Блинчик Айви выбрасывает в сторону.
– Будь только в этой реальности, – требует Айви, вытирая липкую ладонь о свою ягодицу. – Будь. Только. Здесь. Не слушай их. Умирай со мной. Делай всё со мной. Поглощай меня.
Эл резко хватает девушку за шею и рывком притягивает её к себе. Вжимает маленькую голову в своё плечо... Плавно двигает тазом... Он ненасытный и озверелый, он гадость и скверность. Жестокость струилась из него фонтаном с самого появления на свет. Страдание шло за Айви по пятам, она распыляла его на всех, кого любила, но остался с ней только Эл, только он не сумел покинуть ничтожество, скачущее на его ногах. Они оба заслуживают страдать в геенне огненной и идти рядом с самыми осклизлыми демонами.
– Я не хочу их слушать. Я хочу тебя. Тебя. Тебя. Т-т-ебя.
Бело-прозрачная жидкость, смешанная со сладким тёплым мёдом и кровью, брызгает Айви на живот, а затем стекает на рубашку Эла.
Он переворачивает любимую на лопатки и губами собирает с её живота своё фирменное зелье с металлическим привкусом. Раздаются возгласы осуждения и одобрения от прыгающий сочных свеч.
Возлюбленных оживляет звук часов, пробивших двенадцать. Звёзды и луна светят ровно на два кожаных экземпляра порочности, два гадких объекта, бесполезный балласт...
Эл впивается в губы Айви, затем вяло запрокидывает голову и громко хохочет. Девушка расстёгивает пуговицы на его рубашке и вонзается ногтями в круглые шрамы от сигарет, оставленные ею на когда-то мускулистой коже.
– Ты всегда была так добра ко мне, – проговаривает Эл и изо всех сил отшвыривает Айви к панорамному окну. По стеклу расползается паутина трещин. Звук оказывается тягучим и до боли в висках пронзительным.
Эл двумя руками зарывается в волосы цвета несвежей зловонной моркови, целует любимые и родные губы, целует свою болезнь и целиком поглощает её. Девушка подпрыгивает и обвивает ногами любовь всей своей жизни.
– I wanna worship you… – говорит Эл, повторяя за музыкой.
Айви с усилием всем телом налегает на стекло, царапая спину, и бьёт по трещинам. Локти кровоточат, из запястий тоже изливаются быстрые тёмно-алые ручьи. Это приятно – чувствовать приближение скорой смерти. Приятно быть с тем, кто усовершенствован болью.
Стекло лопается, Айви последний раз целует Эла. И они падают. Восемь этажей… Пять... Три… Смешок.
Один.
Хруст костей и застывшая мука на двух лицах. Влюблённая пара разбилась, как спелые яблоки.
Он любил её, поэтому полюбил страдание.
Визави
«Один косоглазый. Другой слишком толстый... Брр! Ещё немного, и его шарообразное пузо вывалится из-под куртки и покатится, как шар для боулинга. У этого не голова, а свиная морда, так и тянет врезать. А по лицу вон того клоуна видно, что он идиот, следующий! Чёрт подери, я же сам клоун! Ух, какая эффектная дама… Нет-нет, стоп! Сто-о-оп. От неё до тошноты несёт высокомерием и злобой. Нам нужна другая – кроткая, податливая. Правда, Хэлл?».
– Откуда вы все повылазили в такой туман? – проговаривает он вслух, сжимая влажный билет.
Вот она. Взгляд притягивает девушка с широкой, излучающей тепло улыбкой… Она говорит «увидимся», сбрасывает звонок и прячет телефон в карман клетчатого пиджака. Бордовая водолазка, чёрные прямые штаны и кожаные перчатки. Сама элегантность! Чего только стоит её потрясающая укладка в стиле прошлого века и тонкая изящная шея. Такую легко сломать одной сильной рукой.
Хэлл улыбается. Она ведь всё равно не увидит, какого характера эта улыбка за пластиковой маской.
– Позвольте украсть минутку вашего времени, милая леди! – выкрикивает Хэлл.
Его цель оборачивается.
***
Конец неудачного дня по традиции должен кончиться кричащим тебе вслед человеком в костюме клоуна. Первоначальное чувство, которое у меня к нему возникает – это жалость. Работа незавидная – раздавать листовки в столь скверную погоду, и всё же за неё дают деньги, которых хватает разве что на хлеб и воду. Конечно, он мог бы постараться и поискать себе что-то комфортное и прибыльное, но люди почему-то упорно тянутся к мазохизму.
– Я вас слушаю.
Клоун склоняет голову и, даже не пытаясь скрываться, со скептицизмом пробегается по мне взглядом. Я слышу тихий смешок. Жуткий, искажённый белой маской.
Во-первых, что за дерзость?
Во-вторых, в нашу глушь никогда не присылали шутов. Сплошное сумасшествие! Разве кто-то, кроме меня, откликнулся бы на зов подозрительного незнакомца? Здесь я такая одна – напрочь лишённая защитных механизмов.
Я вопросительно качаю головой, на что клоун протягивает мне билет.
– Приглашаю вас, прекрасная леди, на наш ежегодный карнавал. Аттракционы, сладости, цирковое шоу «Самайн», колдовство и зубастые тыквы! Это будет феерично и… слегка реалистично.
Вечер и туман обволакивают фигуру клоуна, поэтому мне с трудом, но всё же удаётся разглядеть его хитрые болотные глаза. Что скрывается под его костюмом, какова изнанка актёра? Вопрос не из лёгких. Если он играет великолепно, едва ли ты найдёшь отличие между ложью и явью. Артисты не щадят себя, влезают в чужую шкуру и порой даже не могут из неё выбраться. Игра становится жизнью, а жизнь игрой.
– Интригуете меня, – полушёпотом произношу я.
– Рад это слышать! Как пройдёте вашу местную библиотеку, сверните направо. Через десять минут увидите железную вывеску «CARNIVAL». С нетерпением буду ждать вашего визита.
Дома, сидя у тёплого камина с чашкой крепкого чая, я неотрывно рассматриваю необыкновенный билет… Оранжевое обрамление с вереницей зловещих черепов, смешные тыквы со шляпками и большая надпись «FOR YOU». Она гипнотизирует, возбуждает.
Взгляд невольно перемещается на запотевшее мрачное окно. В отражении азартная улыбка… И уверенность.
«Я приду к тебе, раз уж ты зовёшь».
Передо мной со скрежетом открываются железные ворота. Издали доносятся музыка, смех и шум голосов. Я сощуриваюсь из-за ослепительных разноцветных гирлянд. Делаю шаг вперёд, и чёрные прутья остаются за моей спиной. Узкую тропинку образуют плотно прилегающие друг к другу маленькие красные шатры, дрожащие от громких разговоров.
Я перепрыгиваю внезапно возникшую передо мной лужу и не сдерживаю громкого, несвойственного мне ругательства.
– Солнце почти зашло за горизонт, мрак спускается на землю. Девушка бежит вперёд, но я должна её замедлить.
Ко мне обращается продавщица попкорна. Она сидит прямо на прилавке и бултыхает тонкими ножками. Сетчатые колготки, красные туфли и малиновый комбинезон – дерзко, абсурдно, но всё же в этом ощущается гармония и творческий замысел.
– Доброго вечера, – отвечаю я, и продавщица резко опускает голову, как сломанная механическая кукла. Ноги замирают, и туфля, слишком большая для её ступни, неторопливо сползает и врезается в землю.
Яркая вспышка, мерцание и громкий хохот.
– Зои здесь! – меня встречает клоун. – Я зову себя Хэллом, добро пожаловать!
Знает, как меня зовут? Любопытно… любопытно.
Клоун спешит ко мне. Он счастливее, чем в нашу первую встречу. Второй не должно было быть, но порой люди, пренебрегая здравым смыслом, поддаются опасному искушению.
Хэлл одет в чёрный костюм с коричневыми полосами. На макушке у него бархатная шляпка с мягкой игрушкой черепа, глазки которого мерцают красным. Больше всего моё внимание привлекают выбивающиеся из-под неё рыжеватые кудри, которых я прежде не видела. А этот хитрый взгляд… Теперь его не обрамляет пластиковая маска. Щёки и острые скулы закрашены белой краской, губы – красной растушёванной улыбкой, а на лбу старательно вырисованы причудливо изогнутые брови.
Вдруг я протягиваю ладонь к его лицу и легко, почти невесомо прикасаюсь к щеке. Хэлл резко ловит мою руку. Он фыркает, а затем целует мои пальцы, оставляя на них слегка липкий алый отпечаток губ.
– Ты тактильная. Хочешь объятий? Ад принять тебя будет рад, если покажешь испуганный взгляд.
Я не сдерживаюсь и смеюсь, осторожно высвобождая руку из нежной хватки Хэлла. Он ненастойчив и будто бы абсолютно равнодушен к таким шалостям. Однако мне удаётся уловить, как в его зрачках заплясали огоньки. Интерес? Желание?
– Нет, не дождёшься, – отвечаю я, выражая недовольство его неформальным общением. Имею ли я на это право, раз позволила себе фривольное прикосновение? Точно нет, но это не мешает мне нарушать бесполезные правила.
Хэлл отходит в сторону, освобождая мне дорогу. Я благодарно киваю, и мы не спеша проходим уже красно-жёлтые шатры.
– Смело оглянись вокруг, скажи честно, кто твой друг? Колесо обозрения, отливающее словно блеском в наступившей темноте? Или азартные игры в соседнем шатре? Быть может, хочешь что-то облизать?
Я бросаю в сторону Хэлла предупреждающий взгляд. Он лишь спокойно пожимает плечами и тихо отходит за мою спину. Руки его ложатся на мои плечи, подталкивая к прилавку с леденцами.
– Зои, в твоей прелестной головушке много порочных мыслей, не находишь?
Я резким движением скидываю его руки.
– В этом вся прелесть.
Подхожу к женщине, торгующей сладостями, и она мгновенно, с неестественной улыбкой, отзывается на моё присутствие.
– Выбор за тобой. Злобная тыква, остренький меч, череп с гнильцой или парочка свеч?
Впалые серые щёки и замёрзший взгляд наводят на мысль: «Она точно не восстала из мёртвых на одну хэллоуинскую ночь?».
Не растрачивая время на ненужные раздумья, я выбираю леденец в виде тыквы и вскрываю обёртку. Засовываю его за щеку и обращаюсь к Хэллу.
– Что с ними? Почему ведут себя, будто куклы?
– Актёрская игра.
После этих слов Хэлл подбирает с земли тыкву и надевает продавщице на голову. Никакой реакции, лишь немое послушание. Сквозь вырезанные глаза я вижу настоящие, человеческие, но всё такие же пустые.
– Колдовать или смотреть? – отвлекает меня клоун.
– Второе.
Нарисованные брови Хэлла взлетают. Ничто не приносит такого сладкого восторга, как искренняя реакция творческого человека на твоё действие.
Он хватает меня под локоть и уводит в противоположном направлении. Под нашими быстрыми шагами хрустят камни и песок. Они сменяются деревянным настилом, а прохладный осенний ветерок – тёплым шатром. Красная тяжёлая штора позади нас плавно опускается. В этом мирке царит непроглядь, словно предвещающая мой конец.
На талии, выравнивая моё учащённое от предвкушения дыхание, чувствуется осторожное прикосновение мужской руки. У уха – тёплое дыхание и шёпот. Близость позволяет вобрать манящую смесь запахов карамели, гримовой краски и крови.
– Ты, верно, задаёшься вопросом, почему одна среди актёров. Ты, верно, хочешь знать, почему именно ты?
– Больше всего я хочу… увидеть обещанное представление.
Чёрный мир, как бы он ни был силён, мне не помеха: я каждой клеточкой своего тела чувствую ступор Хэлла. Он снова удивляется!
– Стоило выбрать колдовство.
Раздаётся музыка. Внезапный свет очерчивает большую клетку, в центре которой стоит девушка в костюме вороны. Юбка с разрезом струится по ногам мягкими перьями, а на корсете из белых рёбер отблёскивают пепельно-серебряные стразы. Чёрные извилистые линии тянутся по всему телу, сплетаясь и собираясь на больших, окрашенных чёрным, глазах.
Девушка плавно подскакивает и повисает на воздушном кольце, сплетённом из длинных фаланг пальцев. Она откидывает голову, и пёрышки в её волосах ложатся на обнажённые плечи. Грация, спокойствие, нежность… В этой среде она чувствует себя свободной, но взгляд… В нём плещутся волны печали, невысказанной тоски и боли.
Отцепив ладони от кольца и удерживаясь на нём только ногами, она расправляет плечи и взмахивает руками, точно крыльями. Кольцо на цепях крутится вокруг своей оси. Слышится тихий плач.
Я поворачиваюсь к Хэллу и замечаю на его лице тень восхищения и грусти.
– Потрясающая птичка в клетке, – говорит он.
Девушка тянется к полу и, перекинув ноги, медленно спускается. Болезненно сгорбившись, она подползает ближе и проводит пальцами по металлическим прутьям.
Мрак и тишина. Лишь снаружи доносятся глухие звуки.
– Она хороша, – говорю я и в эту же секунду чувствую, как клоун осторожно подталкивает меня вперёд.
Мы проходим под импровизированной аркой из тканевых красных гирлянд и оказываемся в мрачном местечке, окружённом подсохшими скрипучими деревьями.
Инициативу перехватывает чудный мужчина с острыми крокодильими зубами и длинным крючковатым носом. Он подводит меня к длинному столу с оранжевой скатертью и предлагает сесть.
– Будешь дальше так глазеть? Настало время пошуметь! Поколдуй над личным зельем, погрузись в наше веселье. Если Зои не вредна, выпьет снадобье до дна.
Я втягиваю носом аромат плавленого воска, исходящих от свечей в канделябрах.
Мужчина приближается, пританцовывая под воображаемую музыку в своей голове, подвигает мне глиняный кувшин и несколько тарелок с заплесневелыми и склизкими субстанциями.
– Специи изменят вкус, скрепят гаденький союз.
Перед лицом пролетает пакетик с травами и приземляется подле кувшина.
– Делай, пробуй, наслаждайся. И… смотри, не заиграйся, – с улыбочкой говорит мне Хэлл.
Он стоит напротив, заправив руки за спину, и не так далеко, чтобы я заметила в его зелёных глазах озорные искры.
Я показательно, не отрывая от него взгляда, смешиваю все ингредиенты и щедро приправляю специями. Погружаю палец в кувшин и перемешиваю смесь. Хэлл удовлетворённо приоткрывает губы.
– Впечатляешь. Ненадолго!
Я облизываю вымазанный палец, а затем опрокидываю кувшин, вливая в себя кислую жидкость.
Мужчина-крокодил радостно хлопает в ладоши и оставляет на моей щеке мимолётный поцелуй.
Должно ли со мной что-то произойти? Мгновенная смерть или медленная? А может быть галлюцинации или пожизненное помутнение рассудка?
– А теперь вручи билет поцелованному адом клоуну, моя Зои.
– Твоя?
– Моя, – сладко произносит Хэлл.
Я достаю из кармана брюк слегка примятый билет, но прежде вместо него вкладываю в грубую руку Хэлла свою собственную. И лишь потом билет.
– Сумасбродная душа, ждёт «Самайн» тебя, меня. Впечатлишься на всю жизнь, выбрось с головы ту мысль, что мешает тебе быть.
– Я растворяюсь в моменте, Хэлл. Ничто сейчас не помешает мне быть. Ничто не помешает мне наслаждаться и даже заиграться.
– Прощупываешь границы возможного? – с прищуром спрашивает клоун.
– Пытаюсь.
Путь оказывается немаленьким. Здесь я единственный зритель. Помимо меня – актёры, чёрная сахарная вата, яблоки и виноград в карамели, напитки, куча попкорна, воздушного риса и вафельных рожков с желейными муравьями. Я останавливаюсь, чтобы взять себе горячий сидр.
Нас манит новый шатёр, самый главный. Он громадный, яркий и одновременно внушает животный ужас и жгучий трепет. Внутри шатра слышно тревожную, щекочущую нервы музыку.
– Не бойся, Зои. Представление небольшое, без антракта. Завораживающая постановка. Сгораю от желания показать тебе этот подарок.
Хэлл сказал это без прежней меткой рифмы. Интересно.
– Чей подарок?
– Мой.
Клоун отодвигает передо мной ткань, и я вхожу внутрь.
Здесь жарковато, пахнет пеплом и металлом. Весь зал покрыт чернью, лишь высокие ряды чёрных стульев освещают прожекторы.
Я сажусь посередине – не очень далеко и не слишком близко. Отсюда все представления становятся зрелищами. Хэлл занимает соседнее кресло и отдаёт мне сидр, который любезно согласился подержать.
– Хочешь выпить?
– Предложение заманчиво, но люблю я больше сок.
Поднимается насыщенно-оранжевый театральный занавес, сцену окружает красная подсветка.
– Сейчас начнётся самое сочное, Зои. Не моргай. И не отвлекай актёров своим бесстыдным хлюпаньем!
– Ты щепетилен, потому что всё это твоих рук дело? Ты создатель?
В ответ молчание.
– Мы, род человеческий, сотканы из греха, – раздаётся утробный голос. – Многие боятся признать его в себе, но, попробовав сотворить зло, он целиком и безвозвратно овладевает ими, пульсирует, горит и вопит, заставляя их гордиться своими идеальными пороками. О, это абсолютно нормально! Все мы рано или поздно приходим к осознанию, что грязные помыслы способны материализоваться. Мы позволяем грехам взять над нами верх и приходим к конечному, хотя и банальному, итогу. Не догадываетесь, какое слово я смертельно жажду произнести? Даю подсказку – шесть букв… Жуткое и пугающее, дарящее странное успокоение и вместе с тем тревогу, особенно в ночь с 31 октября на 1 ноября. Ну? Молчите? Дорогой зритель, это… СМЕРТЬ! Ха-ха-ха-ха-ха! К ней мы приходим после того, как оставили свой кровавый след. Одни думают, что такой итог – наказание, а другие – что это свобода и искупление. Но что представляет из себя шоу «Самайн»? Это олицетворение чьего-то греха или самой смерти с косой?
Быстрое мерцание ярко-оранжевых прожекторов вырисовывает из полумрака куполообразный каркас с воздушными полотнами. Они изорваны в клочья и покрыты паутиной и комьями грязи.
Четыре артиста, повиснув на полотнах, под музыку медленно поднимаются вверх, раскачивая каркас. Глаза их подведены чёрным каялом, на губах и щеках размазана красная помада. Две девушки и двое мужчин – противоположности, судьба, сплетение. Оказавшись на разных уровнях, но в единой позе, под резкий скачок в музыке, артисты прокручиваются как единый организм. Первый дуэт отчаянно тянется друг к другу, дрожа и изнемогая от желания быть ближе. Прикосновение! Почти невидимое соприкосновение кончиков пальцев… В это же мгновение вторая пара намеренно переплетает свои ноги с полотнами возлюбленных, не позволяя им быть вместе. Это похоже на зависть, ревность и ярость.
Или на желание побыть хоть секунду в чьей-то жизни, ощутить себя нужным, принятым. Может быть, дело вовсе не в любви?
По залу разносится загробных рёв. Я испуганно вздрагиваю и вцепляюсь в предплечье Хэлла.
– Ш-ш-ш-ш…
Артисты, свисая вниз головой, как летучие мыши, смотрят на меня в упор, разинув рты в широкой безумной улыбке. Они быстро меняют позы на полотнах и обматывают ткань вокруг шеи, завязывая её в тугой узел.
Быстрая барабанная дробь, звонкий удар колокола и громкий писк. Словно приказ…
Артисты расслабляются и с хрустом повисают на воздушных полотнах. Они покачиваются медленно, тяжело и в разнобой.
Затишье.
Сцену вновь охватывает тьма, а затем, при свете, все декорации, актёры и музыка испаряются.
– Это было хорошо, Зои?
Я задумываюсь.
– Завораживает. Я была жу-у-утко напугана.
– Нет ничего слаще, чем страх, которого ты ждёшь от человека.
На сцену изящно выплывает танцующая пара. Девушка в чёрно-красном кожаном костюме гордо вздёргивает подбородок и соблазнительно, с хищной грацией проводит ладонями по талии, спускаясь к округлым бёдрам. Заигрывая, как кошка, она мягко падает в объятия партнёра. Он дважды прокручивает её и отпускает кружиться в одиночестве.
Лишь позднее, когда разноцветные огни полностью завладевают замершим в любовании мужчиной, я замечаю, что его чудаковатая козлиная голова больно похожа на настоящую – шерсть слиплась от влажной крови, а молочно-серые глаза неестественно закатились. С изодранной козлиной шеи медленно, но заметно капает кровь, впитываясь в его простые широкие штаны и викторианскую чёрную рубашку с вышитым на спине серебристым пентаклем.
Напряжённые нотки в музыке сопровождаются отсветами железа.
Острые тонкие кинжалы пролетают мимо девушки, срезая её волосы и изрешечивая многослойную объёмную юбку. В воздухе, словно почерневшая пыль, витают нитки и короткие волоски. Бешеные обороты артистки не дают им пасть на землю и вкусить желанную свободу в покое.
– Добро пожаловать в кошмар! – говорит мне Хэлл в то же мгновение, когда девушка впечатывается спиной в деревянный круг, и стальные кандалы защёлкиваются на её щуплых конечностях.
Первый топорик врезается близ её уха, второй – опасно прямо у паха, а третий… Третий влетает в живот, разрывая сначала кожаный корсет, а затем плоть, проникая к кишкам или даже к позвоночнику.
Зал заполняется оглушительным визгом свиньи, забитой будто с пятого раза. Так кричать могут только по-настоящему искусные артисты. Я хлопаю в ладоши, и Хэлл, радостно смеясь, тут же присоединяется.
Топорики летят один за другим, окрашивая доску в кроваво-мясной цвет. По носу девушки стекает тонкая полоска крови, разделяя лицо на две части. Секунда!.. И топор завершает мою фантазию, расколов череп надвое.
Мужчина виртуозно вертит в руках два последних топора. Один удачный бросок отрезает девушке пальцы, и они разлетаются, как стрелы, обрызгивая всё вокруг кровью. Неудачно брошенный топор возвращается к его владельцу, целясь так, чтобы он мучился, прежде чем испустить последний и такой желанный вздох. Метатель ножей поворачивается к залу – к нам, единственным зрителям. Широкая улыбка обнажает ровные окровавленные зубы, напоминающие идеально сложенные красные кирпичи. Расправив руки, он кланяется. Топор в рёбрах забирает остатки сил, и артист падает вперёд. Козлиная маска слетает и обнажает лысую голову – влажную, скользкую, облепленную розовыми ошмётками и ужасно похожую на голову новорождённого, выскользнувшего из утробы.
– Все наши стремления так или иначе приводят к смерти, Зои. Эта истина не повергает тебя в печаль? – спрашивает поцелованный адом клоун.
– Я не боюсь смерти, а потому меня ничто не вгонит в печаль.
– Смерти боятся те, кому есть что терять и те, кто верит в боль.
– В боль? – не понимаю я.
– Смерть забирает душу, причиняя боль её любимым и близким. Раз уж тебя ничто не пугает, у тебя их нет.
– Дело не в близких и моих собственных потерях. Важно только то, что я чувствую. И чувствую ли вообще.
– Значит, в тебе нет ни страха, ни боли?
– Будь у меня две эти слабости… я бы здесь не сидела. А что до чувств… На данный момент меня переполняет лишь восторг!
Снова темнота. По всей видимости, она будет охватывать цирковой шатёр после каждого выступления.
Я делаю глоток сидра и предлагаю хлебнуть Хэллу. В этот раз он не отказывается, и теперь мы делим напиток между собой.
На гигантскую пепельно-серую сеть, представляющую паутину, томительно взбирается девушка в чёрном топе, наколенниках и махровых шортах. Голову её венчает стеклянная чёрная корона со зловещими клыкообразными зубцами и редкими красными пятнами.
Вслед за ней, ведомый инстинктом, ползёт самец-паук – низкий тощий мужчина в чёрно-золотистом плаще. Его взгляд решительный, но каждое движение пронизано напряжением и осторожностью.
Паучьи струны, словно вены, обильно заполняются кровавой жидкостью, липкой и тягучей, как древесная смола. Девушка перебирает пальцами мокрые канаты, выполняет незамысловатые трюки, подавая положительные сигналы. Паук подбирается всё ближе. Бессловесный диалог. Громкое тиканье часов заполняет пространство.
Мужчина слишком порывисто и нетерпеливо вытягивает руки, чтобы начать бесстыдно исследовать женские изгибы. Девушка, несмотря на такую дерзость, охотно поддаётся, повторяя его действия. Она захватывает партнёра в свои объятия, в сумасшедшем порыве задирает голову, и в музыке тут же раздаются сладострастные стоны. Затем она кусает мужчину в шею, бьёт кулаками по его голове, и тот срывается вниз. Под ним растекается красная лужа.
Самка оплодотворилась, вкусила плоть жертвы и избавилась от неё, как от ненужного балласта. Паучиха скользит по сплетению, как по маслу, бьётся в конвульсиях, но до последнего держится на плаву. Она извивается, как червяк, пробираясь между плотно переплетёнными нитями, запутываясь в них, точно ожидая свою смерть. Губы жадно всасывают склизкий яд.
Эта смерть оказывается менее зрелищной: тело обмякает, повисая на густой сети безжизненной массой, а корона, выдержавшая танец и жаркое соитие, съезжает и разбивается, как бутылка вина.
– Ну а теперь лёгкая эротика. Без неё нам никуда, – говорит Хэлл.
Когда свет зажигается, я натыкаюсь на его мутный, жутковатый взгляд, в упор направленный мне в глаза. Он словно бы нашёл их в полной темноте, контролировал и считывал реакцию на раздражители.
И вдруг он широко оскаливается… Эта эмоция душит возникшее в моём сердце напряжение.
– Пытаешься запугать меня?
– Давно, Зои.
На деревянном помосте вспыхивает проекция в виде пляшущих языков пламени. Из полутени, притягивая к себе янтарные лучи софитов, выходит женская фигура, рассекая плотные клубы дыма своими пышными веерами из чёрных и фиолетовых перьев. Её тело обтянуто корсетом, сияющим как переспелая слива, покрытая каплями дождя. Чёрная вуаль с кружевными паутинками затеняет уродливые бездонные глаза, кровавые потёки на щеках и широкую улыбку с гнилыми зубами. На голове покоится миниатюрная шляпка с младенческим беззубым черепом. Плечи обрамляет мохнатое боа, украшенное тканевыми паучками. Полупрозрачная длинная юбка игриво скрывает блеск стройных ног и рисунок кружевных чулок. Её перчатки из жёсткого бархата продолжаются изогнутыми острыми когтями, обклеенными кроваво-чёрными стразами.
Танцовщица плывёт по сцене, одним веером прикрывая половину лица, а другим пряча бёдра. Она резко раскидывает руки, перья беспокойно вздрагивают и медленно оседают на пол, словно бы ничего не весят.
Теперь всё моё внимание сосредоточено на боа, исследующем её костюм. Изящно, затем неожиданно резво… Пришитые паучки неустанно дёргают своими лапками, как в предсмертной агонии.
Музыка звучит рваная, напряжённая, загробная… Не предназначенная для человеческих ушей. Где эротика и страсть? Соблазнение есть лишь в движениях артистки, но остальное лишь отталкивает, будто предупреждая: вкуси меня и отравишься так, что годы будешь корчиться от боли и сожалеть, что попробовал.
Девушка свободна от боа, следом падает юбка. Этот танец, каждое движение, каждый взгляд бездонных глаз и жгучая смердящая улыбка призывают к смерти. Манящая сладость, тихий стон гитары, скрип дерева и звук рассекающейся плоти.
Гнилые зубы вонзаются в руку, стягивая сначала одну перчатку, а затем другую.
Хищнические когти одним движением раскрывают сливовый корсет, обнажая упругую грудь с кожаными пэстисами.
– Ты бы хотела быть на её месте, Зои? Я бы взглянул на тебя в таком образе, – отвлекает меня Хэлл.
– Чересчур дерзко.
– Ну ты чего? Это всего лишь представление…
– Я о твоей прямоте. Это чересчур дерзко.
– Ха-ха-ха-ха-ха!
Я наклоняюсь, чтобы поставить пустую кружку от сидра между нашими сиденьями, не отводя от клоуна взгляда. Чего он ожидал? Что я завистливо соглашусь с его фантазией? Буду отрицать тайное желание? Или ему хотелось увидеть, как я осажу его?
Я убираю руку с тёплой кружки, согретой моими ладонями, и перемещаю её на лодыжку Хэлла. Невесомо и с нежностью поднимаюсь выше, касаюсь острого колена, затем напряжённого бедра. Останавливаться так не хочется, как и следить за выступлением. Этот роковой проказливый клоун распаляет во мне что-то девственно неизведанное, всю жизнь тихо прятавшееся в глубине души.
– Быть кем-то другим порой бывает интересно и даже полезно, – наконец отвечаю я.
Мы друг другу любезно улыбаемся и синхронно отворачиваемся к сцене. Я не перестаю теребить пальцами и щипать складки его коричневых штанов. Пусть думает, что это вожделение. Пусть поймёт, что я тоже умею хитрить и ломать.
Артистка на сцене почти целиком обнажена. Видно лишь её размытый, вертящийся как юла, силуэт. Один из вееров она подбрасывает вверх, затем расправляет руки и запрокидывает голову.
В обнажённую бледную кожу вонзаются лучики прожекторов. И вместе с ними тоненькую шею разрывают ножички, всё время прятавшиеся в веере.
Музыка затихает, и со сцены доносится бульканье. Груз падает на пол, продолжая сжимать второй веер, словно он проводник, который при сильном желании достанет её из холода и вернёт в мир живых и тёплых.
– Как отыгрывает! Всегда под впечатлением! – звучит голос Хэлла.
– Она играла дух мёртвой ведьмы, увлёкшейся бурлеском. Танцевала до изнеможения, жертвуя своими остатками ради спасения кого-то близкого. Ушла гордо, в кульминации танца.
– Волшебная мысль! – Рука клоуна накрывает мою на его колене. – Ты жертвовала собой ради других?
– Другими ради себя.
В наш мрачный диалог вклинивается стук каблуков. Мужчина в одних только дырявых чёрных туфлях пританцовывает и ловко жонглирует двумя огненными факелами.
– Где его…
– Одежда? – Хэлл посмеивается. – Её съел огонь.
Рёв гитары и глухие удары барабанов сотрясают воздух. Языки пламени отбрасывают замысловатые узоры на пустые ряды кресел и чёрно-оранжевое полотнище шатра.
Мужчина быстрым движением засовывает себе в рот горящий факел и тот гаснет, выпуская вихри дыма. Улыбка. Ничего не происходит! Он жив, он в порядке. Второй факел отправляется вслед за первым. На глазах актёра выступают слёзы, губы мгновенно краснеют и распухают, по коже скатывается пот, смешиваясь с копотью.
Шатаясь от боли, он снова поджигает факелы и продолжает жонглировать. Огонь с факела стекает на деревянный поддон и тот разом вспыхивает. Пламя взмывает вверх красным столбом, поглощая мужчину и сжигая всю его наготу. Туфли плавятся первыми. Крик выходит рваным и захлёбывающимся, словно его выдирают из груди по частям…
Моя кожа покрывается мурашками, а пальцы тянутся к потрескавшимся губам. Я не могу отвести взгляд от дотлевающих остатков жертвы и деревянных досок.
Занавес опускается на дымящую сцену. Проходит некоторое время, и он снова поднимается. На арене установлен новый поддон, чистый, почти белоснежный. Лишь тошнотворный, липнущий к горлу запах напоминает, что недавно здесь шипело человеческое мясо.
– Час настал, последний акт! Мой выход, а я почти что иссяк. Зои касалась, Зои игралась и заманила в свою паутину. Ах, как я глуп, ах как я туп, будто бы мерзкий, прохладненький труп! Занавес дрожит, и сцена зовёт, они шепчут: финал – вас никто не спасёт. Клянись, что не сбежишь, досмотришь, закричишь, что будешь последней, кто выйдет на сцену.
– Я выхожу, зверя бужу, секрет раскрываю, из ямы вылезаю. Зои не та, кто поддастся в финале, Хэлл проиграет, утонет в печали.
Клоун театрально прикрывает рот руками и издаёт громкое оханье.
– Ох, как же хороша твоя замкнутая душа! – Голос клоуна угасает, растекаясь по чернеющим уголкам шатра.
Я зажмуриваюсь, когда ослепительные ангельские софиты концентрируются на хрупкой фигурке. Белое, грязное платьице, нездоровая худоба, торчащие из-под кожи кости и милые слёзы на впалых щеках. Худые ножки ступают по дереву. Готова поклясться, что это её голые ступни стучат, как маленькие молоточки. Редкие мертвенно-бледные волосы торчат, как сосновые иголки под снегом. На голове виднеются залысины и красноватые точки. Она пугающе красивая, обворожительная и притягательная. Кукольные губки раскрываются, впуская в рот капельки пыльных слёз.
Как только девочка подходит к краю сцены, я замечаю, что к её плечам и кистям привязаны верёвки. Они оттягивают её назад. Руки двигаются как деревяшки, но, несмотря на это, она пластичная и необычайно воздушная. Кукловод поднимает девочку в воздух. Она складывает руки в замок и, как балерина, с усилием вытягивает хрупкие ноги. Её бросает из стороны в сторону, ноги скользят по сцене, касаясь пола лишь кончиками пальцев.
«Спаси меня. Прошу, умоляю. Не оставляй», – читается в её глазах, направленных на меня.
Я подскакиваю с места.
Внутри кто-то есть. Кто-то, в ком живёт надежда. Только её взгляд среди других артистов смог меня впечатлить. В нём нет игры и притворства, лишь бесконечное страдание и мольба. Ей не перекрыли дыхание, чтобы борьба выглядела крайне ужасающей.
– Хэлл, она дышит! – негромко говорю я, предполагая, что он точно меня слышит и понимает.
Бездвижные пальчики, управляемые кукловодом, притрагиваются к лицу, вытирая слёзы. Куколка, как червяк, скрючивается в безудержных рыданиях.
Это так печально, так трагично! И невероятно красиво…
Верёвка затягивается на её шее и рывком поднимает вверх. Хрупкие ноги судорожно трясутся, а руки пытаются дотянутся до петли, беспощадно высасывающей её жизнь. Умелые пальцы кукловода держат их на расстоянии. Она похожа на роскошную хрустальную люстру, мерцающую в свете ламп.
– Помоги… – читаю по её губам. – Убей… его.
Голова отлетает от тела и падает с глухим стуком. Кровь заливает белоснежное платье. Девочка спускается, как ангел – кровожадный ангел, отрезавший собственную голову.
Она ложится на пол, принимая позу спящей кошки. К ней летит зубастая тыква с козлиными рогами и останавливается у кровавой шеи.
Настал час нового шоу.
Весёлая, но в то же время мрачная музыка вызывает на сцену клоуна. Хэлла.
Он отплясывает в своих забавных туфельках; хохот его закрадывается в каждый закоулок таинственного карнавала и медленно растекается по моему телу, как согревающий сладкий мёд. Я поднимаюсь с места, желая последовать к нему, однако Хэлл отрицательно покачивает пальцем. «Не сейчас».
Покорно сажусь на место. Финал будет таким, каким он хочет его видеть. По крайней мере на этом этапе.
Он настолько разгорячён пляской, что уже даже меня не замечает, не замечает ничего, кроме собственного наслаждения! Даже под слоем белой краски видно его красные щёки, принявшие, скорее всего, цвет его медных волос. Как же хочется присоединиться!
Хэлл снимает шляпку с черепом и бросает в зал. Она, как магнит, падает мне в руки. Я приникаю к ней губами, желая ощутить приятный бархат, и вдыхаю въевшийся в ткань запах крови, осенних мокрых листьев и гнилья.
Пиджак прыгает будто сам по себе, уже не по повелению клоуна. Хэлл, поцелованный адом, не контролирует себя, потерявшись в безумном танце Самайна. Ему нравится эта самозабвенность, эти непередаваемые чувства, этот пыл и жар. Его удовлетворяет мой внимательный и оценивающий взгляд. Он хотел, чтобы я ему принадлежала… Я же хочу, чтобы он стал моим.
Конец!
Музыка замолкает, а Хэлл кланяется. Я его больше не вижу, но слышу выверенный, почти хищный перестук шагов. Клоун подкрадывается ко мне и проговаривает прямо в ухо:
– Следуй за мной, за моим голосом, и не упадёшь. Настала пора сыграть свою роль.
Он снова ведёт меня во тьму.
– Почему ты остался… «жив»? – спрашиваю я.
– Я изворотлив и гениален. Милая Зои, прикрой-ка глаза.
Я слушаюсь, и мы продолжаем идти. Чувствую, как он выравнивает моё положение. Сквозь веки пробивается ядовито-красное, как кожа демона, сияние.
– Открывай.
Передо мной зеркало. Круглое, как глазное яблоко, с чёрной узорчатой каймой.
– Погляди-ка! Что ты видишь? – спрашивает Хэлл, не попадая в отражение.
– Себя.
– Понимаю, морок всё портит, но приглядись. Тш-ш, поворачиваться нельзя.
Я прищуриваюсь, смотрю через плечо – туда, куда свет едва проникает. И вижу кучу изуродованных, синих и окровавленных тел артистов. Скоро они начнут разлагаться и невыносимо вонять!
Вопреки приказу я поворачиваюсь, и по моей щеке скатывается одинокая слеза. Подхожу к трупам. С моего сиденья их не было видно, но всё это время они были здесь – свежие, ещё тёплые, но со стоячими сердцами. На самой верхушке пирамиды лежит хрупкая марионетка.
– Сладость или гадость? – спрашивает Хэлл.
– Гадость и есть сладость, – категорично отвечаю я и понимаю: «Я больше не зритель».
– Ты напугана?
– Напугана? Неужели ты не понял? Хэлл, я впечатлена. Мне никогда не доводилось видеть столь… безупречных представлений.
– Но ведь эти люди…
– Первый номер. Я слышала, как хрустнули их шеи. Музыка заглушала, но я слышала этот звук. И он был слаще сахарной ваты, слаще того чудесного сидра и приторного леденца, которые продают на твоём карнавале. Я вкушала запах крови с начала представления и упивалась им до самого финала.
Хэлл становится вплотную. Его грудь прижимается к моему плечу, и я чувствую исходящую от неё лёгкую вибрацию, когда он заговаривает низким, серьёзным голосом.
– Когда люди приходят сюда и пьют моё зелье, они теряют себя, смотрят шоу «Самайн» и загораются желанием стать исполнителями. Они не подвластны себе и почти добровольно идут на смерть. Они слишком много чувствуют, поэтому поддаются. Что же испытываешь ты, моя Зои? За все сто с лишним лет, что я странствую по миру, ты единственная не подчинилась мне.
Я смотрю на Хэлла, на его унылую клоунскую мордашку, и с трудом сдерживаю издевательский смех.
– Ты знал, что я актриса кино, искал меня. Не-е-ет, выжидал, зная, каким путём я возвращаюсь домой. Меня нелегко обвести вокруг пальца. Известно ли тебе было, сколько жизней я разрушила, чтобы подняться так высоко?
– Нет, этого я не знал, как и не чувствовал твоей… хладнокровной отстранённости. Ты всегда улыбалась, была жизнерадостной и с любовью приветствовала своих дорогих коллег. Отличная, на первый взгляд, жертва. Я не смог прочесть тебя, потому что ты именно разрушала жизни, а не отнимала.
– Я хочу отнимать жизни и всегда хотела! Хочу питаться страданием! Хэлл, я хочу занять твоё место.
Удивление и ужас смешались на его лице.
– Нет, это я создатель, и это моё место!
Я хочу вспылить, вцепиться в клоуна и уничтожить его, но не сейчас. Мне ничего неизвестно о его магии, карнавале и о нём самом. Нужно вкусить, познать его искусство и стать мастером. Я поразвлекаюсь с Хэллом, и, если не привяжусь к нашей рутине, избавлюсь от него, чтобы править одной.
– Тогда позволь стоять рядом. Позволь утонуть в этом безумии и хоть что-то почувствовать!
Хэлл будто погрустнел. Он бережно прикасается к моему лицу, гладит щеку, опускается к шее. Сдавливает. Я улыбаюсь, провоцирую. Он знает, что я не боюсь смерти. Напротив, я жажду познакомиться к ней.
– Не могу! – рявкает он, притягивает меня к себе и грубо целует своими красными губами.
Наш гаденький союз обречён… Я вцепляюсь в рыжие волосы Хэлла и одёргиваю так, что он резко сквозь зубы втягивает воздух.
– Хочешь получить меня – сделай бессмертной убийцей. Раскрась, приодень и дай задание, и тогда я подумаю, стоит ли после купания в крови стирать ради тебя колени.
Он не умел быть мягким и потому похитил моё медленное бьющееся сердце своей беспощадной магией. Его жёсткость резала, как лезвие, пронзала, как острый клык, принося болезненное удовольствие, извращённое, если угодно. В нём, как в самом дьяволе, кипели ярость и безумие. Он думал, что властвует надо мной, но это я выбирала направление ветра.
В тот сумасшедший день он разрисовал одну половину моего лица, чтобы у меня было на что опираться, когда я буду закрашивать вторую.
Закончив, мы вышли наружу, и нас встретил счастливый карнавал. Сотни уличных продавцов и зазывал восхищались по повелению моего клоуна, сверкали салюты, гремела музыка с каждого уголка. Под смех, аплодисменты и чёрные конфетти меня провожали в личный шатёр Хэлла, принимая за свою.
Я одета в один из костюмов моего партнёра – поцелованного адом клоуна.
Чёрный пиджак, серо-бурые штаны с подранными концами и туфельки с закрученным носом. На моей шляпке свой символ – два глаза, которые я забрала в тот сумасшедший день у марионетки. Скоро они вместе с моими будут вглядываться в души будущих жертв.
Меня зовут Визави. И я клоунесса.
Напротив меня, в зеркале, стояла она – моя истинность. Я уверенно посмотрела ей в глаза и заботливо приласкала, как своё дитя. Нельзя было скрывать такой потенциал. За возможность проявить свою силу и вкусить запретный плод я благодарила Хэлла, но лишь мысленно, решив, что он не заслужил этого знать.
Общество окончательно увязло в праведности, лишило нас права убивать, так и не поняв, что для некоторых это единственный способ стать свободным. Мы ведь так часто кричим об уюте, тепле и спокойствии… Мой же покой в чужих стенаниях!
Прошёл ровно год с той ночи.
Городок, в который мы прибыли, почти безлюдный, но здесь есть небольшой обветшалый культурный центр, в котором каждое воскресенье добродушные жители ставят забавные спектакли. Я смотрела их на протяжении трёх месяцев, выискивая того, кому 30 октября дам пригласительный билет на карнавал.
Маска на моём лице защищает грим, который я нанесла в надежде, что дождя не будет.
Спектакль окончен. Я жду у входа в культурный центр, изображая уставшего работника, которого в такую мрачную погоду заставили торчать на улице.
Он выходит – моя цель. Хэлл советовал действовать так же, как он.
– Позвольте украсть минутку вашего времени, сэр! – выкрикиваю я.
Он живёт сценой – это видно по его светящимся глазам и широкой улыбке.
– Только если вы обещаете быть быстрой… О, какой у вас необычный образ! Не хотите к нам работать?
– Спасибо, но я уже, как видите, занята. Приглашаю вас на наш ежегодный карнавал. Аттракционы, сладости, цирковое шоу «Самайн», колдовство и зубастые тыквы! Это будет феерично и… слегка реалистично.
Протягиваю влажный билет.
– Как заманчиво. Это завтра? Ух ты, прямо всю ночь ваш карнавал будет? Я могу позвать коллег?
– Как только я раздам им билеты, – обещаю я.
Нет, конечно, я не буду опрометчиво раскидываться нашими билетами. Да и у меня на эту вылазку он всего лишь один. Не зря же я тщательно выискивала подходящую, податливую жертву, готовую к любым авантюрам, лишь бы развлечься.
– Вы передвижной карнавал? Ездите каждый год в малонаселённые города?
– Верно. Здесь у вас неподалёку есть лес, прямо за ним огромное поле с нашей площадкой. Поймёте, куда заходить, когда увидите железную вывеску «CARNIVAL».
Я не оборачиваюсь, но даже так чувствую, что он рядом – наблюдает, контролирует, чтобы моя первая охота прошла гладко. Пусть думает, что у меня нет амбиций насчёт его великолепного карнавала, пусть думает, что я его ученица и верная соратница. Стоит мне раскопать все тайники, Хэлл отправится в ад, а я буду править.
– Благодарю, я обязательно… обязательно буду. Скука смертная это – каждую неделю играть одни и те же спектакли. Вдохновлюсь и поставлю нашим ребятам что-то экстраординарное. Это ж надо было придумать – хэллоуинский карнавал в ночь с 31 октября на 1 ноября.
Как же он утомителен… Его придётся убить в самом первом номере шоу в следующем году. Договорюсь с Хэллом, он точно поймёт.
– А как ваше имя?
– Визави.
Дождь усиливается, гулко барабаня по железной крыше и стекая с карниза.
Глаза артиста встречаются с теми, что на моей шляпке. Любой, кто осмелится посмотреть в них, умрёт на цирковом шоу «Самайн». Я замечаю, как по лицу мужчины пробегает осторожность, а затем сменяется нервным смешком. Это всего лишь Хэллоуин, он придёт.
Пандемониум
Дети боялись даже ненавидеть её, но очень глубоко в душе таили ненависть к её тихому гнусавому голосу, никогда не менявшейся тёмно-зелёной юбке, ажурной белоснежной блузе и растянутому коричневому кардигану, который, кажется, носили все её предки.
В классе стояла мёртвая тишина, иногда нарушаемая недовольным чирканьем ручки. Это всегда значило одно – учительница снова не в духе.
Щуплый мальчишка осмелился громко кашлянуть, и тогда вздрогнули все. Строгие голубые глаза Габриэллы уставились на него в ожидании извинений или объяснений. Запрещалось отвлекать её и детей.
– П-п-простите, мисс Хейвуд.
– Тебе нужна порка, мальчик, – пренебрежительно сказала она, и губа её с рефлекторным отвращением дёрнулась.
Габриэлле нравилось возвращаться с любимой работы. В пути она намеренно шла только по сухим листьям, рассыпанным по вытоптанной дорожке, прислушивалась к шелесту золотистого кукурузного поля, напоминающего шум морского прибоя, и вдыхала дождливую свежесть. Эти десять минут на природе в единении с собой она называла «нерадением», и каждый раз представляла, как её маленький ребяческий бунт превращается в апокалиптическую катастрофу.
Как бы ни был сладок мёд, змеи давно искусали всё её тело и впрыснули внутрь медленно убивающий яд.
Габриэллу до нервных тиков раздражало, как громко и протяжно скрипела входная дверь. Для её матери этот звук был подобен призыву – она тут же оказывалась рядом, помогала раздеться и, не давая отдышаться, усаживала за стол, расспрашивая в мельчайших подробностях о прошедшем дне. Одним своим взглядом она забиралась под кожу, погружалась глубже и небрежно копалась во внутренностях. Невозможно было от неё что-либо утаить.
– Неряха! – прохрипела мама, разворачивая Габриэллу. – Как можно быть такой дурочкой?!
Дрожащие руки, покрытые старческими пятнами, расчёсывали золотистые волосы и с удивительной силой стягивали их в косу – прядь за прядью.
– Женщина должна носить аккуратную причёску. Хочешь прослыть распутницей? Эй, повернись ко мне. Смотри на меня!
Обиду и унижение чувствовала Габриэлла, поднимая взгляд. Нерадение… И вдруг она сказала то, на что никогда бы не решилась.
– Я хочу стать голубой осенью – нежной и желанной меланхолией. Когда же ты отпустишь меня?
– Что ты такое болтаешь?!
Хлёсткая пощёчина, и мир перед глазами Габриэллы закружился. Она отшатнулась и приложила ладонь к горящей щеке, но мать ударила и по руке.
– Пусть поболит, будешь знать, как мечтать о грехах. К нам перевели нового священника. Я была на его проповеди утром. Сам Господь говорит его устами. Тебе нужно исповедаться у него, соберись.
– Я должна… сейчас? Но…
– Сию минуту, – прошипела мать.
Габриэлла быстрым шагом добралась до церкви, и войдя внутрь, поражённо замерла, неуверенно осматриваясь. Пахло землёй, жжёными листьями и отдалённо – ладаном. Раньше было иначе. Изменились освещение, атмосфера и даже дух этого места стал иным. Здесь властвовал мрак.
Соседка после исповеди спешно поплелась к выходу.
Церковь пустовала, а значит, настала очередь Габриэллы. Она приблизилась к исповедальне и опустилась на колени, больно стукнувшись о дерево. За решёткой было видно лёгкое движение головы и блеск чёток.
– Добрый день, дитя Божье. Можете называть меня отец Джозеф. Расскажите, что вас тяготит.
Габриэлла молчаливо улыбнулась. Его голос звучал как убаюкивающая колыбельная, как пение ангельского хора, сопровождаемое взмахами мягких крыльев.
– Благословите меня, отец, ибо я, Габриэлла Хейвуд, страшно согрешила.
– Я вас слушаю.
– Я не помню, сколько времени прошло с моей последней исповеди, но чувство, будто каждый мой день начинается с неё, а заканчивается грехом. Хочу, чтобы сегодня вы меня поддержали. Вы готовы к потрясению? У меня чёрная душа. Я уверена, она не подлежит исцелению.
– Нет души, которую Господь не смог бы исцелить. Пока вы говорите со мной, вы уже ищете Его милосердия. Не бойтесь быть искренней, я здесь, чтобы направить вас.
Габриэлла тяжело вздохнула.
– Мои родители воспитывали меня в суровой среде…
В безмолвной тёплой церкви, наедине с божьим посланником и своими воспоминаниями, воцарилась особая интимность.
«Будь я со священником лицом к лицу, он бы непременно взял меня за руку и утешил», – подумала она.
– Я не могу выпутаться из сетей своей матери. Мне пошёл уже четвёртый десяток, а она всё ещё прибегает к экзекуции. Разъясните, отец, почему моя мама так набожна, но вместе с тем бесчувственная и жестокая?
– Моя дорогая, мы не разделяем людей на плохих и хороших. Все совершают грехи, и каждый будет отвечать перед Богом. Даже я не чужд греха. Бывает, что человек внешне набожен, но сердце его холодно. Только вера помогает нам любить ближних и исправляться.
– Вера не помогла мне полюбить семью, – виновато прошептала Габриэлла. – Она не помогла мне полюбить себя. Вы… вы даже не знаете, как сильно ошибаетесь! Не знаете, слышите?!
Пальцы Габриэллы врезались в решётчатое окошко, словно желая схватить неправого за воротник.
– Она глупая женщина… Вышла замуж за чудовище! Его не стало сразу, как мне исполнилось шестнадцать, но жаль, что не раньше. Очень жаль… Надеюсь, он там, где ему самое место – в аду!
– Не нам судить, где пребывают души, а Господу.
Она покачала головой в знак несогласия.
– Я всё детство и юность выносила его надругательства. Каждую ночь он возвращается ко мне в кошмарах в обличии самого Дьявола с… с рогами! И от него так, так дурно пахнет! Я сражаюсь с ним, отец Джозеф, клянусь! Не даю собой завладеть! Ох, я только начала рассказывать, а вы, наверное, уже в ужасе? Простите! Простите…
– Продолжайте, – сдержанно отвечает священник.
– Когда-то я верила, что мне приятно внимание отца. Он одаривал меня комплиментами, хвалил за послушание и молчание. Если бы мама узнала, что бы она сделала? Я размышляла об этом денно и нощно и пришла к выводу, что она бы его убила. Но не чтобы защитить меня, а из ревности. Тогда мне этого очень не хотелось, ведь исчезнет единственный человек, который любит меня.
Отец умер. Слёзы? Душевные муки? Не-е-ет. Ничего из этого. Я была опустошена. Пытаясь найти корень проблемы, я поняла, что он сволочь. Ха-ха! Я не знала другой жизни, поэтому его интерес выглядел совершенно нормальным! Та маленькая девочка исказила все ужасающие воспоминания. Прошли годы, прежде чем я восстановила их. Фиолетовые синяки, режущая боль, кровь на бёдрах, волосатое пузо на моих ягодицах... Первое время меня даже тошнило от точных картинок перед глазами.
Габриэлла уловила приглушённый шёпот: «Я с вами».
– Он… он всегда брал меня сзади, чтобы не видеть собственные черты в моём лице. Я ненавижу его всем своим естеством. Слышали бы вы, как громко от счастья я рыдаю в подушку, когда просыпаюсь после очередного кошмара! Он не утянул меня в бездну, и я осталась жить. Думаю, из-за него я больна.
– Благодарю, что доверились мне. Вы не должны нести такое тяжёлое бремя в одиночку.
Габриэлла затихла. Смахнула слёзы.
– Мой грех… – всхлипнула она. – Стоит какому-то мужчине задержать на мне взгляд, я начинаю испытывать голод и делаю всё возможное, чтобы он возжелал меня. Если бы я могла, обнажилась бы перед ними прямо на улице. Я вижу их по ночам, трогаю себя, но ничего не даёт мне полноценно насытиться. Приходилось быть хитрой. Я уводила женатых мужчин вглубь кукурузных полей и в процессе заставляла смотреть мне в глаза. Только так я ощущала контроль. Знаете, а мама думает, что я целомудренна! Уверена, она мечтала о моём уходе в монастырь, но тогда она бы потеряла надо мной власть. Замкнутый круг…
Габриэлла нервно соскребла пыль с тёмного дерева.
– После каждого соития я обещаю себе, что на этом всё, но без повторения я как разобранный пазл. Даже если мне плохо, я не прекращаю. Ещё меня сводит с ума давняя мечта… Мне нравится голубой цвет – олицетворение ясного неба, и осень – спокойная, хмурая, меланхоличная. Я хочу являться своим избранникам в образе минорной соблазнительницы… Когда-то я восхищалась своей сексуальностью, но больше так не могу. Вдруг мама поймёт? Она определённо что-то подозревает, но считает, что я просто фантазирую… А если жёны догадаются? Что я буду делать? Либо помогите выкорчевать из меня эту похоть, либо убейте. Или я убью себя сама! Вся моя надежда на Бога, явившегося к нам в вашем облике.
Заскрипел стульчик, но от священника не прозвучало ни слова.
– Я была слишком экспрессивной и откровенной? Как стыдно…
– Нет… Вы… раскаиваетесь? – донеслось со стороны.
– Да! Конечно!
– Сомневаюсь, что это так, однако я отпускаю вам…
– Что? Я не расслышала. С вами всё в порядке?
Габриэлла поднялась. Колени ныли и чесались от отпечатков, оставленных длинной вязаной юбкой.
Она встала перед священником, который, прикрыв глаза, откинулся на спинку стула. Габриэлла внимательно осмотрела его лицо и подметила сильно вздёрнутый нос с торчащими жёсткими волосками из ноздрей, сморщенный лоб со складками и потрескавшиеся пухлые губы.
Мысли увели её не туда – он похож на старую свинью. Руки отца лежали на бёдрах, а сквозь рясу показывались очертания его возбуждения.
«Он не священник, он мужчина!», – растерялась Габриэлла и отскочила от исповедальни.
– Мисс Хейвуд, прошу, успокойтесь. Это не то, о чём вы подумали. Помните я говорил вам, что тоже не чужд греха? Главное – покаяние.
– Я рассказала вам о насилии, – она запнулась, не веря в происходящее. – О моей болезни. О моих терзаниях. А вы… Вам приятна моя история?!
Отец Джозеф встал в полный рост, выпятил грудь и резко одёрнул рясу.
– Я каюсь, – с трудом пробормотал он.
– Вы оскорбили меня, а не помогли. Вовсе вы не посланник Бога, в-вы ничто.
– Мисс Хейвуд, следите за речью, иначе я приравняю её к богохульству, – строго прервал её отец Джозеф.
– Надеюсь, вы боитесь лишиться сана, потому что я объявляю вам войну! Пусть кости моего отца содрогнутся в гробу: он увидит мою месть себе подобным. Доброго вечера.
Мать посещала каждую службу и лишь недавно стала мириться с тем, что Габриэлла пропускает их из-за работы. Она не преминула поставить свои условия – частые исповеди и бесконечные молитвы.
Габриэлла опустилась перед кроватью, и взгляд её зацепился за тумбу с распятием Христа, статуэткой Девы Марии и зажжёнными тонкими свечами. Дверь приоткрыта, а за ней, как положено, контролирующая мама. Такая рутинная, привычная картина…
– Отче наш, сущий на небесах, да святится твоё… – Габриэлла сбилась и вздохнула. – Отче наш…
Мама терпеливо ждала.
– Радуйся, Мария, благодати полная, Господь… Господь с Тобою.
Руки трепетали, а сердце заходилось в лихорадочной пляске. Габриэлла изображала смиренное благочестие, хотя угрожала местью самому священнику. Такое поведение было для неё в новинку, поэтому привыкнуть к нему ей давалось нелегко.
Она впервые столь уверенно лгала матери о плодотворной исповеди – так неистово ей хотелось опорочить нечто святое и казалось бы, невинное!
– Прости меня… – вполголоса произнесла Габриэлла, зная, что Бог и мама услышат.
Она овладела собой и, сжав тёплые чётки, закончила молиться. Снаружи раздались удаляющиеся шаги.
Дети этим свежим утром были подобно ягнятам, что не могло не радовать их учительницу.
– Посмотрите в окно, как ветер касается наших золотистых полей. А теперь слушайте, и как следует. Потом буду спрашивать. Я расскажу вам замечательную притчу о сеятеле из Евангелия от Матфея. Вокруг Иисуса собрались люди, и Он начал поучать их. Сеятель вышел сеять, и семена упали в самых разных местах. При дороге птицы поклевали их, и они погибли. На каменистых участках семена взошли быстро, но у них не было корня, поэтому под жарким солнцем они завяли. Среди терновника семена не прижились – повседневные тревоги и соблазны заглушили их. А вот на благодатной почве разросся щедрый плод. Господь-Сеятель хочет, чтобы добро проросло в ваших сердцах, как семя в плодородной земле.
Говорила Габриэлла отстранённым и недружелюбным голосом, которым впору, читая проклятия, извращать детские души.
В кабинет неожиданно вбежал директор, заставив класс встать и замереть.
– Мисс Хейвуд! Кончится урок – жду в учительской. У нас в гостях священник.
Директор ушёл, оставив после себя глухую тишину и дрожащую от напряжения учительницу. Она была готова обнажить свои страдания и зарыдать перед детьми, но тогда, подобно Иисусу, оказалась бы перед толпой у Голгофы.
Прозвенел звонок.
Показать себя перед новым пастырем хотели все. Габриэлла могла настоять на своём и грубовато ткнула локтем жмущуюся к ней учительницу математики. Запах её мерзких духов осквернял помещение, выталкивая приятный аромат желудёвого кофе и ветхих книг, поэтому Габриэлла нисколько не жалела о своей бесцеремонности.
Он вошёл медленной, старческой поступью, и с благостной улыбкой кивнул.
– Всех великодушно приветствую!
Каждый вмиг проникся к нему благоговением и невольным трепетом. Но не Габриэлла. Она казалась дерзкой, ненасытной хищницей, сорвавшейся с цепи. Ослеплённые светом, никто не замечал её провокации, кроме самого отца Джозефа, который с явным напором косился на неё.
Габриэлла зло ухмыльнулась. Она лучше всех понимала, что очаровываться оболочкой – значит поклоняться лжи. Снаружи – богобоязненный священник, а внутри – чумная зараза…
– Как вы уже знаете, я новый священник и оговорюсь сразу – как отец Мартин, я не стану никого принуждать к вере. В этой связи стоит обсудить несколько простых изменений. Пусть молитва будет добровольной. Дети – создания чувствительные, их нужно мягко наставлять, любить и хвалить. И всё же прошу вас на уроках чаще обращаться к текстам Писания – это полезно и вам, и вашим подопечным. Вот, вы, мисс Хейвуд, можете ли поделиться примером из своей практики?
Она оцепенела, не ожидая нападения, но, натянула кривую улыбку и оглядела учителей.
– Сегодня я знакомила учеников с притчей о сеятеле.
– Похвально. Я рад! Что ж, надеюсь на ваше постоянное участие. Лишь тогда Бог покроет нас Своей благодатной рукой.
Габриэлла кивнула, но произнести ничего не смогла.
– Также у меня для вас хорошая новость. С благословения епископа я устраиваю благотворительный ужин урожая в следующий четверг. Зовите родственников и друзей! Для детей вход бесплатный, со взрослых столько, сколько они смогут. Все собранные средства пойдут на нужды школы и лечение церкви. Буду признателен за ваше содействие в подготовке.
– Спасибо вам, отец Джозеф. Мы счастливы, что Господь послал нам именно вас! – оживился директор. – Разумеется, поможем чем сможем.
Габриэлла докладывала об этом матери, а та, судорожно кивая, впитывала каждое слово так жадно, будто это были слёзы ангела.
Последующие дни проходили в тревоге и суете.
– Одевайся, буду ждать тебя. И не забудь – проверю как выглядишь.
Габриэлла воровато поднялась на чердак и вытащила ключ от своей комнаты, который мать спрятала в сломанном ночном горшке покойной бабушки. Запершись, она начала собираться.
Натянула на худые ноги кружевные чулки, покрепче затянула шнуровку короткого платья с пышными манжетами и завязала плотную ленту на шее. Нанесла на веки голубые сияющие тени, а на губы – бежево-розовую помаду.
Глядя на своё мутное отражение в окне, Габриэлла довольно засмеялась. Она, наконец, осмелилась стать голубой осенью! Одежда, купленная двенадцать лет назад, хорошо сидела на ней: за это время она не прибавила в весе, разве что с возрастом кожа утратила упругость и одрябла.
Мать резко забарабанила по двери.
– А ну открывай, стерва! Немедленно, а не то выпотрошу и скормлю птицам, нечестивая! Как посмела?
Габриэлла подошла к тумбе, пальцем погладила распятие и щеку Девы Марии.
– Мне должно быть жаль, Пресвятая Богородица… Но все углы, что кололи, давным-давно затупились.
Она повернула ключ.
Мать влетела в комнату, и на мгновение Габриэлле показалось, что её фигуру окутало мутное пламя, что кожа стала неестественно красной, глаза слишком чёрными, а зубы – длинными и гнилыми.
Голова Девы Марии влетела в висок старухи…
Габриэлла от неожиданности даже вскрикнула. На полу, раскинувшись, лежала неподвижная грешница. Грудь её слабо поднималась и опускалась. Нужно скорее уходить, пока она не очнулась!
В воздухе громыхнул церковный колокол. С каждым ударом он становился настойчивее, и Габриэлла не смогла ему противостоять.
Бросив орудие преступления, она надела белые туфельки на небольшом каблуке, накинула пожухлый серый плащ своего отца и направилась в церковь.
На неё неприязненно косились родители и коллеги, но Габриэлла ощущала лишь одно – безразличие, которым она поистине упивалась.
У церкви её задержало закатное солнце, заливающее кровавым светом блеклые, ломкие волосы. Осенний ветер взметал полы крепко завязанного плаща, словно поторапливая. Габриэлла робко вошла внутрь, бросила купюру в коробку и осмотрелась.
Над ароматными блюдами, приготовленными прихожанами, клубились струйки горячего пара. Свечи отбрасывали на стены колышущиеся тени, а алтарь украшали связки колосьев и полевые цветы.
Морковные пироги исчезли с тарелок самыми первыми, за ними последовала варёная и запечённая кукуруза. Атмосфера царила тёплая и дружественная – смеялись дети, сплетничали соседи, знакомились любопытные гости из близлежащих городков.
Отец Джозеф старался поприветствовать каждого, пожимая руки, благословляя и давая напутствия.
Габриэлла избегала его, выжидая подходящего момента для встречи. Аппетит к еде у неё так и не появился, но постепенно усиливался другой – навязчивый и неутолимый.
Она смотрела на всех этих мужчин, не знала их имён, но помнила, как они выглядят без одежды. Они целовали своих жён и дочерей, а потом использовали для своих утех женщину, которая тоже когда-то была девочкой.
Играясь со свечным воском, Габриэлла даже не заметила, как в церкви стало тихо. Прихожане и гости склонили головы и сложили руки. Заговорил отец Джозеф.
– За все Твои благодеяния и за дары, которые мы вкушали, благодарим Тебя, всемогущий Боже, живущий и царствующий во веки веков. Аминь!
Хор голосов повторил «Аминь», Габриэлла же молчала и наблюдала за губами священника.
– Оставшуюся еду вы можете взять с собой. На ремонт церкви и нужды школы удалось собрать восемьсот шесть долларов!
Раздались аплодисменты.
– Благодарю вас за то, что пришли. Особенно тех, кто побывал в нашем городе впервые. Мир вам!
Суматошную уборку Габриэлла переждала в исповедальне. Когда на небе замерцали первые звёзды и проступила луна, неф полностью опустел.
Отец Джозеф, оттягивая воротник, вошёл в сакристию. Следом бесшумно и почти незаметно прошла мисс Хейвуд. Она постучалась. Вышедший священник удивлённо приоткрыл рот.
– Спуститесь со мной в подвал, отец! Знаю, я не должна была ходить туда, но мне было любопытно. Там… там кости! Или человек, я так и не поняла, но там точно, точно кто-то сидит!
– Кхм, прошу прощения, но сейчас поздний час. Вам лучше пойти домой.
– А вдруг вы в опасности?
На эти слова его густые брови странно дрогнули.
– Я нахожусь в церкви, под Богом, здесь мне ничего не грозит. Искренне ценю ваше беспокойство, но…
– Уверена, Господь испытывает вас! Пройдите проверку в доме Божьем, и будете спать мирно.
Священник колебался совсем недолго. Он обошёл Габриэллу, подхватил канделябр и кивком пригласил её идти за ним.
В тесном подвале обвалилась штукатурка, оголив красные кирпичи. Похоже, его не использовали с самой постройки.
– Я никого здесь не вижу, мисс Хейвуд, поэтому, пожалуйста, возвращайтесь домой. Если вам нужен совет, спросите. Помощь – я предложу всё, что в моих силах. Для этого я здесь.
– Да. Ваша помощь мне потребуется.
Она скинула с себя плащ и явила избраннику голубую осень.
На лице отца Джозефа сменялись самые разные эмоции, но последней и наиболее выраженной был неподдельный ужас. Прижав чётки к груди, он начал торопливо шептать молитвы.
– Взгляните на меня, молю! Вас влечёт ко мне. Представьте, каково это: жар, вздохи, объятия, касания… – Габриэлла подняла руку и прикоснулась к его щеке. – Ка-са-ни-я…
Ласково погладила колючую щетину…
Он вздрогнул, но глаза не открыл, лишь сухие губы шевелились в надежде на спасение.
Пальцы Габриэллы переместились к шее, затем к пуговицам. Она стянула рясу с плеч, достала колоратку и швырнула её на пол. Не спеша развязала пояс.
– Сейчас вы просты, не раб Божий. Перестаньте просить у него поддержки.
– Помоги мне устоять, Господи…
Габриэлла тихонько посмеялась, встала на колени и рывком спустила со священника чёрные брюки.
– Поразительно, вам нужно так мало времени…
Она обожгла его член горячим дыханием, и молитва стихла. Губы коснулись головки – священник замолк.
– Я отвратителен в своём желании, Боже, но я хочу эту женщину!
Габриэлла залилась издевательским хохотом, вскочила на ноги и покружилась, запрокинув голову к осыпающемуся низкому потолку.
– Я хороша, да? Давайте, ближе ко мне. Ещё…
Его глаза сияли от слёз, но он осознанно шёл к ней, повернувшись к Богу спиной. Штаны съехали до самых щиколоток, и он, не отрывая взгляда от Габриэллы, неловко выпутался из них. Отец Джозеф терял себя в пучине страсти, брёл по лабиринту грехов и гнался за самым сладким на вкус. Разорвав рубашку, он поймал Габриэллу, вжался в неё и сделал глубокий вдох.
– Здесь нас никто не видит, отец. Режьте поводок, на котором вас держит Он. Вы всегда можете как ни в чём не бывало нацепить новый.
Священник рыкнул, борясь с собой, и зубами сорвал с шеи Габриэллы ленточку, на которую тут же упала его горькая слеза. Большие мужские руки сжали её грудь, сминая складки лазурного платья. Он хотел исследовать это тело, но не знал, как продолжить, поэтому просто прижался бёдрами к её ягодицам и стал двигаться.
– Именно так происходит грехопадение. Едва увидев вас, я отметила ваше сходство со свиньёй. В Ветхом Завете она считалась символом порока.
– Хочу, чтобы… чтобы вы покорились.
«Мужчины мнят себя королями и ждут безусловного подчинения. Власти над всем миром им недостаточно, поэтому их взоры неминуемо обращаются к тем, кто в их системе оказывается слабым звеном – женщинам и детям», – подумала Габриэлла, болезненно скривившись.
Она сама заманила священника в свои сети и должна продолжать, чтобы остаться живой и невредимой. Бывало и раньше, когда ей хотелось всё прекратить, но сбежать попросту было страшно.
И вот трясущиеся руки отца Джозефа раздвинули её ноги. Грубо, неумело он скользнул внутрь. Стиснув тонкую шею Габриэллы и с хлюпаньем врезаясь в её плоть, он впервые вкушал женские стоны. Быть может, они казались ему блаженными, но нет, всхлипы Габриэллы напоминали крики о помощи. Священник, наоборот, вздыхал и изнывал от неизведанного удовольствия. Это было приятно, успокаивающе и мучительно.
Но он не закончит и пройдёт проверку! Нужно… остановиться, нужно… бежать!
– Что бы вы там ни думали, это вы мне покорились. Быстрее! Ах! – взревела Габриэлла. Она пугала и одновременно завораживала своим чистым и вместе с тем развратным видом.
Порванные гольфы и нижнее бельё, струйка крови на бедре, перед глазами не лицо, а заплесневелая стена… Всё это так напоминало детство! Габриэлла как можно сильнее загнала ломкие ногти в щели между кирпичами, чтобы видения прошлого оставили её в покое.
Священник спустил её платье к животу и задел твёрдые соски.
Он всё ещё до конца не мог поверить, что это происходит с ним, здесь, прямо сейчас. Он вообразил зеркало и себя в нём – с двумя вьющимися рогами, хвостом и массивными копытами. Он боялся своих желаний, упорно отступал от любых соблазнов, но никогда они не подбирались к нему столь близко. Отец Джозеф оторопел от внезапного вторжения и не смог устоять. Вера не победила. Не спасло его покаяние, не спасли неустанные мольбы и удары плетью. Он полвека своей жизни не знал самоудовлетворения, но пал ниц перед грязным блудом…
– Самые гнилые плоды вырастают там, где больше всего говорят о чистоте, – промолвила Габриэлла, и священник забрызгал семенем всё её платье.
Он отпрянул, будто его обожгло, и судорожно попятился к выходу.
– Нет… Нет… Боже, прости меня!
– Вы – воплощение похоти. Теперь мы похожи, не так ли? Вы испачкали грязь.
– Я боролся! Я та-ак… Нет, я не мог сам такое совершить. Не-ет, о-о-о, Господи! Конечно, это вы воздействовали на меня, прокляли на исповеди! Это жестоко. Как вы только могли, мисс Хейвуд? КАК ВЫ МОГЛИ?
Она могла бы удивиться его реакции, но именно к такому исходу всё шло.
Отец Джозеф кое-как надел рясу, а затем, изрыгая обвинения, приблизился к потрёпанной, задумчивой Габриэлле…
Он замахнулся, всего секунду помешкал, и принял самое верное, по его соображениям, решение – ударил её с такой яростью, что она потеряла равновесие и упала на пол, содрав ладони в кровавые полосы.
Она хотела рассмотреть следы побоев, но вошедший в раж священник вновь ударил её. Он не прекращал, пока Габриэлла не закричала на него молитвой.
– Отче… наш. Сущий на небесах, да святится имя твоё…
Он опомнился. Сел и обнял колени. Два голоса – женский напористый и мужской страдальческий – слились в одной молитве, остановившей противостояние соблазна и насилия.
Воспользовавшись погружённым в себя священником, Габриэлла выбежала из подвала.
– Где мои чётки? Г-где они? ГДЕ?
– Молитесь… Молитесь! – воскликнула Габриэлла. – Все ваши молитвы будут обо мне!
Она застыла посреди церкви и присмотрелась к расставленным повсюду свечам. Каждую из них она опрокидывала без колебаний, и огонь исступлённо пожирал священное место. Пылали ряды деревянных скамей, кафедра, исповедальня, скромный табернакль с белой кружевной скатертью. Залились угольно-оранжевой краской сухие колоски у выхода, которые кто-то пообещал вынести, но забыл.
Габриэлла в последний раз обернулась и с нежностью посмотрела на объятого огнём Христа над алтарём. Терновый венец будто ожил и пополз к ней, извиваясь как змея. Он оплёлся вокруг её шеи и в тот же миг, вогнав в кожу шипы, сомкнул кровожадное, тугое кольцо.
Вывалившись на улицу, Габриэлла откашлялась и с облегчением вдохнула полной грудью. Она нашла в себе силы подняться с земли и рванула от столицы Ада что есть мочи.
Она забрела на тыквенное поле и, споткнувшись, рухнула прямо на огромные плоды. Кулаки впивались в гигантскую тыкву, пока костяшки не вздулись, а на оранжевой кожуре не появились красные разводы. Кисти будто окаменели, и от боли слёзы самовольно вырвались из глаз, смешавшись с голубой блестящей косметикой и чёрной копотью.
Габриэлла неслась вперёд через кукурузное поле, оставляя за собой сломанные стебли и разорванные листья. Вдруг она остановилась и осознала, что потерялась, что выхода не видно.
Внутри неё родились важные, решающие мысли.
«Мне всё равно, сгорит ли священник, всё равно, превратится ли распятие в угли и возненавидит ли меня Бог, потому что я сама давно ненавижу Его за то, какую судьбу Он мне уготовил. Мне всё равно, умрёт ли мать и подадут ли ей стакан воды на смертном одре. Мне всё равно, выживу ли я».
Габриэлла вцепилась в волосы и громко, надрывно закричала. Только в это отчаянное мгновение она по-настоящему увидела рассвет – новорождённый, девственный и особенно красивый. Яркие лучи ослепили её, и она зажмурилась.
«Когда-то… я была такой же чистой».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
