Птица свободы
Эпиграф
Неужели не ясно, что, если вы подчинились кому-то и готовы его слушаться, рабами его становитесь: можете сделаться вы рабами греха, что к смерти ведет, или рабами того послушания, что ведет к праведности.
(Послание апостола Павла к Римлянам
6 глава 16 стих)
Предисловие автора
Пока я работал над переводом этой истории, ветер шептал мне о разных ужасах, с которыми столкнулся наш герой. Я и сам не хотел бы описывать многое из того, о чём довелось здесь рассказывать, но сколько бы я ни боролся с собой, осознание того, что эта история должна быть поведана, не давало мне покоя.
Вероятно, тому две причины.
Во-первых, судьба Юджа занимает ключевое место в общей повести, которую я собираюсь донести до читателя. Во-вторых, его история помогает понять: плохими люди не рождаются. За многими, кого мы склонны осуждать, стоят сложные судьбы, и, если бы мы только могли знать их до конца, мы непременно обратили бы лица свои к всепрощающей милости Господа Бога.
Напомню: я лишь переводчик языка, рассеянного в ветрах, и повествую об утерянных мирах, что некогда существовали.
Эта рукопись отличается от прочих тем, что в центре её стоит человек одержимый. Прогнивший от собственных страстей и разрушенный страхом. Прошу не судить меня строго, когда дойдёте до сцен, которые покажутся вам жестокими. Возможно, они и впрямь жестоки, но прошу помнить: подобных историй вокруг нас тысячи. Их можно рассказать не только языком ветра, но и любым другим.
Прежде чем вы приступите к чтению книги, позвольте уточнить: при переводе с языка ветра я оставил некоторые термины без изменений, а другие адаптировал, чтобы они занимали промежуточное положение между языком ветра и моим родным языком. Так, например, время здесь исчисляют не в днях, а в солнечных сменах — ведь именно по движению солнца ведётся отсчёт в Небоземье.
Полный оборот планеты Небоземья вокруг своей оси составляет 360 градусов, и именно в градусах небоземцы привыкли исчислять время, а вовсе не в наших часах.
Таким образом, новая солсмена наступает не в полночь, а с восходом солнца — тогда на их часах стрелка указывает на 0 градусов и начинается утро. Только вот у них нет слова «утро» — вместо него они используют что-то похожее на слово, образованное от нашего «заря», потому я и перевёл его так: зарено. Когда стрелка часов доходит до 90 градусов и солнце встаёт в зенит, они так и называют это время суток — зенит. Вечер наступает при 180 градусах — по аналогии с нашими 18:00 — и называется нуарет. А при 270 градусах наступает ночь — как наша полночь. Это время суток называется лунь — просто и интуитивно понятно.
Когда речь идёт о промежутках меньше градуса, там действуют свои минуты и секунды, не совпадающие с нашими, — скорее, они сродни угловым единицам, знакомым нам из курса геометрии.
Если же говорить о больших временных отрезках, то привычные нам недели в Небоземье не прижились. Их заменили декады — связки из десяти солсмен, что логично, если исходить из самого корня слова.
Год же, то есть полный оборот планеты вокруг солнца, называется «смена оборотная», или, сокращённо, соба. Она занимает ровно 360 солсмен.
Есть и другие термины: какие-то я перевёл полностью, какие-то оставил в оригинале, а некоторые заимствовал у других народов Земли.
Как бы то ни было, надеюсь, вам удастся не только насладиться прочтением, но и уловить тот самый язык ветра, что скрыт между строк.
С уважением, Марк Хэппи.
Ваш переводчик и проводник по мирам Небоземья.
Пролог 1. Небоземье
В мире, где ветер шепчет тайны, всё начинается с Песни.
Песни, что была первой и останется, даже если исчезнут все слушатели. Её ноты рассыпаны по горам, по побережьям, по глазам младенцев и последним словам умирающих. Она дышит через дерево, сжигает пространство в сути огня и взывает к тем, кто знает Её голос.
Над этим миром тянется невидимая ткань жизни. Песня. Призыв, что делает целым всё, что хочет расколоться. Гармония — имя Песни, композитор которой — Превознесённый Эмет. Он и Создатель, и Сама Песнь в Едином лице. Всё вышло от Него, всё Им движется и существует, и всё стремится в Его мечту — в хаим. Совершенный мир, где Гармония созидается Его творением.
Вечность, задолго до Сотворения, Гармония уже продолжала наполнять собой безмерное пространство хала. Там не существовало ни света, ни тьмы, ни звука, ни дыхания. Ничто не рождалось, не росло и не умирало. Не было ни вещей, ни тел, ни самой материи. И всё же эта безжизнь не была пустотой: в хале пребывала суть всего, чему ещё предстояло обрести воплощение. Сквозь его безмерные просторы из бесконечности в бесконечность тянулись нити Гармонии — сплетённые, словно живые мышечные волокна, они образовывали единый вектор. Небоземцы называют его Вектором Гармонии, Королевской Лозой или просто Жизнью.
Когда Гармония закончила петь, тогда появились земли, звёзды и реки, и всё, что существует, обрело имя: машиом.
Потоки гармонии пронизывают мир и сейчас, создавая единение между небесным и земным.
Два мира — хал и машиом, небо и земля, агито и омоэ — сосуществуют вместе в Небоземье.
Когда-то хаэллэёны, те, кого теперь называют монархами, были носителями самой воли Творца. Они не только правили Небоземьем, но и отражали замысел, ведя мир к состоянию хаима. Их кровь знала мелодии, и потому им было поручено созидание гармонии — назначение, наделяющее силой, известное как лийцур.
Лийцуром Высокое Искусство подчиняло железо, исцеляло раны, выжигало ложь, творило чудеса. Эти люди были связаны с потоками гармонии, невидимыми для других, и даже были способны манипулировать ими, что позволяло управлять машиомом не только через физическое созидание, но и через хал, внедряясь в саму суть, стоящую за отражениями материи.
Человек был руками Гармонии на земле. Высокое Искусство или же хаэллэён — вот подлинное имя каждого монарха и любого другого человека, если бы он не утратил первородство.
Люди управляли землёй, создавали научные центры и школы лийцура, первыми открывали тайны, сокрытые в творении, и умножали знания.
Но вскоре Небеса стали свидетелями одной из самых безрассудных человеческих затей — той, что должна была обрушить на Небоземье тень на долгие собы.
Появились люди, которые отвергли свою двойственную природу и выбрали следовать за земными желаниями. Вдохновлённые учением Нагхти — гнилым плодом Востока, — сотни тысяч отреклись от первородства и согласились на смертность. После утверждения фракционного решения более трети человечества оторвались от Королевской Лозы, потеряв дар лийцура и связь с Источником. Их стали называть материалистами.
Но разрыв с Лозой не просто лишал их силы — он грозил гибелью и им, и всему творению. Ведь человек не теряет творческой способности, даже утратив связь с Гармонией. А значит, его нэфэш — суть существа, что таится во плоти, — начинает жаждать материала для лепки. И тогда начинается воровство: жизнь вытягивается из цветков, из гор и дождей, из измученных животных и обманутых людей. Так происходит разрушение, которое король определил как алийцур. Алийцур не походил на поющие лозы Гармонии, но напоминал паутину хаоса, ворующую жизненные потоки из всего вокруг. Это была испорченная творческая способность, загнанная в угол человеческими пороками.
Чтобы остановить разрушение, совет нассихов перестроил весь уклад общества, создав монаршие дома — убежища, где материалисты могли обрести покровительство и защиту от хаоса. Под крылом монархов они получали духовное наставление, а их самих вновь прививали на Лозу, словно дикие ветви. Пусть и лишённые собственной связи с Гармонией, они всё же продолжали жить — теперь уже как крепостные при дворцах.
Монархи научились транслировать силу и стали делиться ею со своими учениками, образовав в своих домах целые отряды лийцурящих материалистов, прозванных кабальеро — людей, приближённых ко дворцу и Гармонии. Наиболее просвещённых, наиболее верных.
Жизнь текла, и люди привыкали к новому.
Но вот уже минуло четыреста соб с того момента, как Фракционное Решение открыло новую эпоху в Небоземье, и пришло время забвения. Солсмены сменяли друг друга, пока память о первых причинах — о милости и спасении — не размылась и не ушла в землю вместе с жизнью праотцов, кто ещё помнил об истинных мотивах Решения. Потомки материалистов становились упрямее и горделивее; забыв и повод, и благодать, они уже не видели наставников в своих хаэллэёнах. Теперь правители стали угнетателями в их глазах — теми, кто держит их во дворцах насильно, как псов на цепи.
Так началось брожение. Не со зла, а с неблагодарности. Неблагодарность же всегда первая трещина в любой эпохе.
Хоть зло и жило теперь в сердцах материалистов, покровительство монархов всё ещё сдерживало его. Ещё действовала граница, ещё звучал голос наставничества, и нити Гармонии хоть и тускло, но звенели в их судьбах.
Но в тени набирало силы и другое покровительство. Потайное. Тонкое. Почти незаметное. Орден Равенства — древняя структура, ведомая иным началом, идущая по иному пути, нежели путь Гармонии. Их нити не искрились светом, но клубились дымом. Орден следовал за Вектором Грёз — искажённым вектором, за той самой паутиной, ворующей жизнь. Он не разрушал прямо, но уводил, склонял, подменял смысл.
Где Гармония соединяет природу материи с сутью, Вектор Грёз размывает границы между формой и иллюзией, в которую он эту форму направляет. Он берёт человека — и не возвышает его, а расширяет вбок. Не вглубь, не вверх, а в бесконечность теней, пока тот не утратит грань между мечтой и волей и не будет выпит другими носителями грёз.
Орден находил таких сбившихся, обманутых, одиноких, опекал их, обрабатывал, приучал к боли и страху, давал им мучительные сны и шептал кошмары. В какой-то миг этот шёпот становился зовом, и тогда происходило первое преломление — материалист становился адептом, питающим Вектор Грёз.
И лишь немногие после становились неофитами — существами, способными не только отдавать, но и пропускать через себя силы Вектора Грёз, разрушая гармонию путями алийцура. И совсем единицы шли выше, дойдя до позиций минервалов — командиров невидимых фронтов, в чьих руках сосредотачивается вся сила, украденная грёзами.
Неофиты могли входить в хал, но их прикосновение оставляло шрамы. Их алийцур калечил мироздание. Они были подобны монархам, но в точности наоборот.
В Западной Земле, где страх и гордость сплелись воедино, Орден Равенства добился своего. Западная Республика — так они назвали свою новую политическую конструкцию. Новый порядок без королей, без вечных, без памяти. В этой Земле монархи были вырезаны под корень. Те, кто нёс волю, были объявлены мифом и унизительно названы старой фракцией. Так Республика выросла на обломках феодального строя, заложив кровавый фундамент.
Их меч заменил слово, а страх стал оружием. Они построили железные дороги, вырыли шахты, извлекли из гор могущественный красный минерал — мехак, чтобы насытить энергией свои машины и разжечь войны.
И всё же… династия монархов в Западной Земле не исчезла: остался Элео — сын нассиха, последнего правителя континента. Теперь он скрывается от глаз Республики. За ним по сей момент ведётся охота. И среди тех, кто его выслеживал, был Гром Юдж: капитан специального отряда, цепной пёс Сенатора, человек, привыкший не задавать вопросов.
И вот однажды, когда клинок Юджа уже был занесён над головой шпиона, защищавшего Элео, вдруг весь мир в его глазах перевернулся. Шпион должен был умереть от руки Грома, но в последний момент сказал ему что-то очень важное. Несколько слов — и всё пошло трещинами по льду.
Юдж дал шпиону уйти, из-за чего оказался предан суду трибунала за измену. И теперь эта книга не об Элео. Не о монархии. Не о шпионе, который сбежал. И даже не о войне.
Она — о нём.
О Громе Юдже и о том, что происходит внутри человека, которого отучили чувствовать. О том, как такой человек меняется. И зачем. О том, кто задаётся вопросами «Кто я? И откуда пришёл?», чтобы понять и то: «Куда мне идти?»
И именно с этого начинается история. Не с подвига. Не с битвы. Не с пророчества.
А с младенца.
Пролог 2. Рождение проклятого
Есть у северян одно поверье. И тут надо сразу, верно, изъясниться, что именно у северян, никак не у перемешек северо-западных, а чистокровных, кто от дукэса Купа считает свою родословную, по династии Карула.
Ребёнок, родившийся с алыми прядями, — проклят. Он принесёт и в семью несчастье!
Эти слова не произносились вслух, но знали их все. Рыжие волосы — это позор, знак осквернённой крови, слабости рода, его упадка.
И если в южных землях алый цвет ассоциировался с теплом, солнцем, жизнью, то в северных, где шпили прячутся под тяжёлым небом, среди вечных снегов и камня, он был цветом разрушения.
Такое поверье не появилось случайно.
Кто-то говорит, что давным-давно, в Эпоху Людей, у одного из северных дукэсов родился сын с огненными волосами, и этот ребёнок предал свою семью: привёл чужеземцев в их земли и обрёк род на падение. А затем и другие его отпрыски с похожим цветом волос повторяли трагедии.
Другие же верили, что рыжие — это проклятье Гармонии. Что их кровь не способна к связи с Лозой, что они лишены Высокой Воли и потому несут только хаос и разрушение.
Как бы там ни было, вердикт был прост: если младенец родился рыжий — семья обречена.
Такие дети изгонялись, скрывались под чужими именами, иногда их даже убивали — не прямо, не открыто, но так, чтобы их не стало, чтобы никто не сказал, что Карулукан дал трещину.
И вот…
В одну из суровых зимних смен, когда над поместьем нассихов надела Карулукан гудели ветра, а горные хребты покрывала снежная мгла, в одном из высоких замков старейшего северного рода родился мальчик.
Малыш, который с первых секунд жизни обрёл проклятье.
Зима в Карулукан всегда была суровой. Ветра гуляли по горам, завывая между каменных стен, пробираясь сквозь узкие щели в не менее узких окнах, в коридоры замка. Снег ложился на широкие крыши, на башни с остроконечными шпилями, на дворы, где даже в самый холодный миг слышался стук копыт.
В ту солсмену, когда родился Юдж, зима выла особенно яростно.
Комната для родов была просторной, но тёмной, скрытой в глубине здорового флигеля, куда не проникало ни единого луча солнца. Пламя свечей колыхалось на стенах, отбрасывая длинные тени, а воздух был наполнен терпким запахом трав и крови.
Рядом с постелью стояли две повитухи, женщины, чьи руки знали, как держать новорождённого, но чьи глаза сейчас дрожали от неуверенности. Они видели его первыми. И первые же поняли, что судьба этого ребёнка решена ещё до его первого крика.
Мальчик лежал в их руках, маленький, розовый, с крошечными пальцами, едва сжимающими воздух. Он был живым, тёплым, здоровым — но этого было недостаточно, потому что его волосы, едва высохшие, ложились на лоб густыми, медно-алыми прядями.
Одна из повитух всмотрелась внимательнее, надеясь, что это просто игра света, но её сомнения исчезли, когда она провела пальцами по влажным, мягким завиткам.
Тяжёлая тишина легла на комнату. На кровати, сжав пальцы в простынях, тяжело дышала мать ребёнка. Она не сразу подняла голову, не сразу спросила, как прошли роды. Она чувствовала их заминку, их напряжение.
— Что с ним? — наконец спросила она.
Повитухи переглянулись, и в этот момент решение было принято без слов. Та, что держала ребёнка, осторожно накрыла его лицо тканью, чуть глубже прижимая к себе. Другая неуверенно оглянулась на мать, которая ещё не поднялась с постели, не видела, что происходит.
Мгновение тянулось жестокой, молчаливой сделкой. Лучше так. Он не проживёт долгой жизни. Зачем мучить и его, и семью? Пальцы сжали ребёнка чуть крепче, и тогда… Пламя в светильнике дрогнуло, затрепетало, будто ветер прорвался в комнату. Но окна были закрыты, и дверь никто не открывал, однако все же кто-то стоял здесь.
Чужая тень простёрлась по полу, мягкая, тонкая, бесшумная. Повитуха, та, что собиралась сделать последнее движение, замерла, вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд. Медленно, будто её шею стягивала чья-то невидимая рука, она подняла глаза. Сизая фигура стояла у стены — в углу, в самом тёмном месте комнаты, где секунду назад никого не было. Девушка. Её длинные волосы, словно густой белый дым, струились по плечам, слишком светлые, слишком мягкие, чтобы сливаться с темнотой, но всё же её не заметили сразу, а когда заметили, стало уже слишком поздно.
— Что ты… — начала было вторая повитуха, но тут же содрогнулась от холода, пробежавшего по телу.
Взгляд. Глаза девушки были алыми, живыми, горящими, но не яростью – чем-то другим, чем-то большим. Чем-то, что не должно было быть в глазах человека. Та повитуха, что держала младенца, невольно отшатнулась, но в последний момент сжала его крепче, как будто чужое присутствие заставило её действовать быстрее. Как будто она понимала: если сейчас промедлить, это станет её последним мгновением.
Женщина попыталась закрыть маленькое лицо тканью, но… Пальцы не дошли. Её запястье резко дёрнулось назад, словно бы невидимая сила вступилась за малыша. Женщина ахнула и, оступаясь, обронила дитя. Чудом малыш не ударился о каменный пол — чужая рука подхватила его в воздухе, легко, плавно, будто так и должно было быть.
Теперь девушка держала новорожденного, причем в этом образе таилось что-то сакральное и трепетное. Держала она его осторожно, но в её движениях не было сомнений. Она оставляла за собой шлейф какого-то убийственного осуждения. Казалось, как только она закончит осматривать малыша, то сразу же перейдет к расправе над двумя убийцами.
Девушка подняла на них взгляд, как опешившая тигрица, оскорблённая вторжением чужаков, те плотно прижались друг ко другу в дрожащем полумраке. На их лицах был распят страх скорой смерти.
— Вы должны были подумать, прежде чем выбирать его судьбу, — властно приказала незнакомка. Её глаза казались жерновом вулкана, который вот-вот вскипит и выплеснет наружу раскаленную смерть. При всей своей властности и осуждении голос ее оставался каким-то мягким, в мягкости которого не было тепла.
— Хаптамфу этого дитяти уже предрешён, — попыталась оправдаться повитуха, из чьих рук выпал малыш. Она больше не чувствовала своей правой руки, хоть и могла ее ощупать левой.
— Кто ты?! — сорвалось у второй повитухи, та не сводила с незнакомки глаз, а её руки судорожно сжимали передник.
Девушка медленно опустила взгляд на младенца, погладила его по волосам.
— Кто вы, чтобы рассчитывать чей бы то ни было хаптамфу? Решать судьбы человеческие, — осудила их девушка, на что, разумеется, перепуганные повитухи не проронили ни слова. Тогда девушка взглянула на младенца и нежно добавила: — Он должен жить.
Повитуха, что пыталась задушить ребёнка, отступила ещё на шаг назад, теперь до нее дошла острая боль, тянущаяся в ладони. Она вздрогнула, глядя вниз, и увидела, что её пальцы покрылись белыми следами, словно от сильного мороза. Она почувствовала холод, но не знала, откуда он пришёл. Не знала, как именно он появился. Но знала, что это проделки незнакомки, которая, очевидно, была хаэллэёном. Вот только из каких Земель и для каких задач она здесь оказалась?
Мать ребёнка не видела ничего. Она всё ещё лежала в изнеможении, чувствуя лишь тяжесть собственного тела, неспособного подняться. Но когда она наконец приподняла голову, в комнате уже никого не было.
Только одна из повитух, обхватив ладонь, дышала часто и поверхностно, не решаясь взглянуть туда, куда ушла та, кто не должна была быть здесь. Другая стояла у стены, молча смотря перед собой, всё ещё чувствуя прикосновение холода.
А на кровати, в руках матери, теперь лежал её сын. И уже позднее она узнает, что в ту лунь ему уже предназначалась смерть, и что кто-то не позволил этому случиться. Кто-то, кого не должно было быть в этом доме. И этот взгляд — алые глаза, горящие в полумраке комнаты, — останется в памяти повитух навсегда.
— Мальчик… — ответила вдруг мама сама себе. — Это мальчик!
Мама, лежащая в постели, медленно выпрямилась, силясь встать. Откинув с лица прилипшие тёмные локоны, она посмотрела на сына. И увидела огненные пряди на его крошечной голове. Она не отпрянула, не вскрикнула, но её пальцы на мгновение дрогнули, когда она прижала мальчика к груди.
Она знала, что это значит.
Рядом, за занавесками, за каменной перегородкой, сидели старшие женщины рода, ожидая вестей. Скоро кто-то поднимется в эту комнату, чтобы узнать, как прошли роды. И что она скажет тогда?
Она долго смотрела на ребёнка. Он был таким же, как все новорождённые, — беспомощным, не осознающим своего проклятия, но даже сейчас, едва появившись на свет, уже нёс на себе его тяжесть.
Она глубоко вдохнула.
— Никому нельзя знать. Мы будем брить его… Может, тогда никто не узнает, — прошептала она, пытаясь сама в себе удержать панику.
Повитухи переглянулись и тихо кивнули, однако все трое понимали, что скрыть это будет невозможно.
Этой лунью никто не скажет вслух, что случилось. Но в таких домах, как Карулукан, молчание редко могло скрыть правду. Ещё до рассвета слух уже разносился по замку. Женщины у очагов, слуги в тёмных коридорах, даже стражники у ворот шептали друг другу сжатые вести: «Мальчик с алыми волосами». «Это проклятье». «Что с ним будет?» «А с нами?»
Но никто не знал ответа, потому что такого в Карулукан не случалось уже очень давно, и теперь монархи, что держали в руках порядок этих земель, столкнулись с выбором. Они не могли его убить — слишком поздно, слишком явно. Они не могли его оставить — слишком опасно, слишком противоречиво, но они могли найти выход.
Они могли искать причину, искать повод, чтобы сделать так, чтобы этот ребёнок сам стал чужим.
Юдж не знал этого тогда. Но когда-нибудь поймёт.
Глава 1. Подсчет ошибок
Три собы в тюрьме для Юджа растянулись в бесконечность, словно само время замерло в рамках его безысходности. Каждая солсмена, лишённая смысла, повторялась с пугающей монотонностью, превращая его жизнь в непрерывный поток однообразной пустоты. Тусклый свет из узкой щели насмешливо напоминал о мире за стеной.
Давно утраченная гордость воина осела где-то на дне его сознания, а её место заняла небрежность, выросшая из апатии. Он сжимал в руках кулон — реликвию прошлого, единственную вещь, которую ему удалось с собой сюда пронести. Когда-то этот предмет был символом тепла и утешения, но теперь он напоминал только о горечи утраченного.
— Почему я ослушался? — эта мысль возвращалась к нему вновь и вновь. Злость грызла его до крови: ногти сточены, ладони и лицо в шрамах. — Почему я такой слабак?! — спрашивал он себя, когда самоосуждение подступало к горлу. Вскоре приходила усталость, и он засыпал с тревогой в сердце. Сны превращались в гнобящие мысли, а зениты и луни тянулись в одно больное дыхание, полное кашля и хрипов.
Три собы назад он нарушил приказ сенатора Манакры, и это стало моментом, изменившим всё. Он ясно помнил тот взгляд сенатора, словно застывший лёд, его голос, полный разочарования и подавляющей силы.
В тот нуарет Юдж застыл, когда шпион с Северных земель, истекающий кровью, назвал имя, которое вспыхнуло в его сознании ярким светом: Софи Масахи из семьи Лим Квиноу. Это имя, давно погребённое под пластами боли и воспоминаний, стало для него ключом, который открыл клетку его разума, пусть и не до конца.
— Моя госпожа... — выдохнул тогда шпион, обращая свои последние слова к прошлому, которое теперь взрывалось в голове Юджа.
Все это было так давно, минуло уже три собы с тех времен. А сейчас, вспоминая ту роковую сцену, Юдж припоминает, что там, в зале с мехаковым реактором — большим цилиндрическим устройством в центре промышленного зала, спрятанного в подвалах здания Администрации, — он стоял, подняв клинок над сраженным врагом: тем самым шпионом, который начал заговаривать ему зубы.
— Надо было его прикончить… — напоминал себе Юдж каждый раз, когда смены в сырой тюрьме становились все более невыносимыми.
Сёнген Грома был занесён над головой противника, в чьем животе уже зияла сквозная дыра, из которой валил поток черной крови. Враг должен был умереть, но что-то пошло не так.
В тот момент Юдж позволил себе слабость, которую сенатор ему не простит: он застыл, выслушивая последние слова врага, и взгляд его упал на кулон из красного минерала — цветок лукии, тянущийся стеблем из грубой породы. Этот кулон шпион специально вынул из-за пазухи, чтобы отвлечь Юджа и выиграть время, благодаря которому потом успеет восстановиться и сбежать.
Удивительно, как этому шпиону из северо-западных земель оказалось известно, что именно такой кулон для Юджа окажется примечательным? И не просто примечательным: данный кулон Юдж носил в своем отрочестве, когда устроился в гильдию торговцев на Севере. И этот кулон значил для него очень много. Благо, что когда сенатор вошел в зал, то он совсем не заметил этой маленькой реликвии, а лишь гневно зашагал к сцене. Вот уже и шаги приближающихся лохеев были слышны.
Вновь всё вышло из-под контроля.
— Кто же мог знать, что враг сможет ожить практически из мёртвых?! — оправдывался Юдж перед своим правителем ещё прежде, чем тот принялся неистово избивать его в кабинете.
Никто не ожидал подобного поворота. Шпион, израненный и почти бездыханный, лежал у ног Юджа — алого воина, гордости всей Республики, а всё же последний удар нанесён так и не был. Враг что-то прошептал окровавленными губами — и Юдж замер, выпустив сёнген на пол.
Манакра, стоявший в дверях, побледнел от ярости. Его цепной пёс ослушался. И когда уже в помещение стали вбегать вооруженные лохеи и шотеры, тогда всё разом покатилось в бездну.
Шпион поднял руку — и воздух дрогнул. Невидимая волна прошла по залу, и тела солдат начали рассыпаться в прах. Ни пламени, ни крови — лишь пепел, будто сама жизнь была выжжена изнутри. Кабальеро оказался не только хитер, но и крайне силён. Его узы с неизвестными монархами транслировали ему доступ к лийцуру, с помощью которого он тогда устроил самую настоящую резню.
Он исцелял себя, пожирая энергию лохеев, и всего через мгновение от элитного отряда сенатора остались лишь серые следы. А из выживших — только сам шпион, Юдж и Манакра.
— Иди за ним!!! — кричал третий названный выживший, пока шпион влезал в люк чёрного хода. Но Юдж не двинулся с места, а люк очень скоро пропал, словно бы его никогда и не было.
Через несколько градусов, конечно же, люк этот опять отыскали, да и он никуда и не пропадал, как заявлял Тозгайк — слепец-неофит, что в ту солсмену также находился в Администрации. Просто лийцур шпиона с севера оказал дурманящий эффект на всех в зале. А вот Тозгайк с его способностями видеть мир без глаз вполне учуял уловку, однако даже так это уже никому не помогло. Лохеи пробрались в люк и столкнулись с подземными ходами, которые расслаивались в бесконечные развилки. Понадобилось время, чтобы найти каждый выход из этого подземного лабиринта, однако к тому времени шпиона и сбежавшего с ним монарха нигде уже не было.
Приказ звенел в голове Грома Юджа, но он не мог ничего с собой поделать. Вместо того чтобы погнаться за врагом, он лишь прижал к себе кулон с цветком лукии — последнюю нить, связывавшую его с прошлым, после чего спрятал его в потайной карман.
Атаковать шпиона? — да, но он слуга той альбиноски, Софи Масахи. Я же был у нее в долгу за спасение и за доброту… Дать ему уйти? — означало для меня лишиться собственной жизни.
Возможно ли, что я бездействовал, потому что был обязан жизнью альбиноске и потому и не смог решиться уничтожить её слугу? Да и вообще… А какая уже разница? — рассуждал Юдж.
Это оцепенение стоило ему исполнения приказа. И сейчас, сидя в холодной камере, он вновь возвращался к этому моменту. Было ли это бегством от реальности или началом чего-то большего?
Слова шпиона-кабальеро, воспоминание о кулоне с красным камнем, упавшем на мраморный пол, — всё это теперь пульсировало внутри него. Это имя, Масахи, было для него не просто теплом прошлого, но и болью, которую он старался забыть. Теперь он знал: забыть не удастся.
Но отнюдь не Масахи и сентиментальщина отроческих соб теперь заполняли воздух в камере. Манакра был в его мыслях повсюду, а сам Юдж пытался ненавидеть его. Получалось не очень-то и хорошо, потому что каждый раз он сталкивался с непреодолимой стеной слов, которые глубоко въелись в его сознание ещё с юношества. — Ты мне как сын, Юдж. Без меня тебя бы давно уже не стало. — Эти фразы корнями обвивали его разум, вытесняя гнев и превращая ненависть в тягостное чувство долга. Манакра умел манипулировать, и каждый раз, когда Юдж пытался освободиться от этой внутренней зависимости, воспоминания возвращали его в состояние подавленности.
Вместе с тем внутри него продолжала тлеть озлобленность. — Какой отец разрушил бы своего сына? Какой отец отправляет его на смерть, оправдывая это заботой? — думал он, но даже эти мысли размывались под тяжестью воспоминаний о том, как Манакра вытащил его из ямы, предотвратил казнь, которая была положена Юджу за ошибки прошлого, дал ему цель, сделал его капитаном, поручил ему золотой аксельбант.
— Без него я бы умер, — звучал внутренний голос, словно резонируя в его сознании. — Ты был никем, а он дал тебе жизнь.
Это противоречие разрывало его изнутри. Камера стала не только физическим заточением, но и символом его внутреннего заключения. Запертый в своих мыслях, он испытывал бесконечную борьбу между ненавистью и чувством долга. Каждый раз, когда он пытался найти способ разорвать этот порочный круг, пустота захватывала его, оставляя после себя лишь измождение.
Его взгляд упал на предмет, спрятанный им в редком сене, что служило постелью в таких камерах, — кулон с горельефом лукии выглядывал между колосками.
— Птица свободы, — прошептал он, вспоминая слова, будто пришедшие из далёкого прошлого. — Выберись из клетки, — звучал в его памяти голос. Но клетка, в которой находился Юдж, была не просто материальной, она существовала в его страхах, в его гордости, в его лояльности к сенатору. Эта клетка была неразделимой частью его сущности.
Его воображение нарисовало образ птицы, заключённой за чёрной железной решёткой. Птица изо всех сил пыталась расправить крылья, но каждый взмах только наносил ей новые раны.
— Ты не умеешь летать, — холодно звучал голос из темноты. — Твоё место здесь.
Пока он размышлял, перед его глазами пронеслись воспоминания о том, как уже после своего проступка он стоял перед Манакрой. Сенатор уже вылил на него свой гнев, и сам Юдж лежал на полу и держался за грудь, хватая ртом воздух. Нос его был сломан, рот залит кровью, пальцы посинели, руки сломаны… Его несчастье в тот момент сделало из него молящего о пощаде ребёнка, что так сильно противоречило его былому благородному образу воина. Сенатор больше не кричал и не наносил ударов, но его слова, словно молот, ударяли по сознанию.
— Ты подвёл меня, Юдж. Ты подвёл нас всех. — Его голос был одновременно обвиняющим и разочарованным.
Эти слова становились эхом в сознании, когда Юдж вспоминал, как после этого разговора его отправили сюда, в холодное одиночество.
Воспоминание 1. О сенаторе
— Мерзавец! — прорычал Манакра, валя своего цепного пса на колени распашным ударом тыльной стороны ладони по щеке. — Неблагодарный мальчишка! — Юдж быстро вернулся в стоячее положение, опустил взгляд, его скулы были белы от гнева, но сказать он ничего не мог, так как прекрасно понимал беспредельный гнев своего наставника. И, пожалуй, в таком бешенстве ему еще не доводилось видеть его вообще никогда.
Сенатор был человеком пожилым, но на редкость крепким. Он обошёл вокруг обвиняемого, затем, казалось, вот-вот хотел что-то сказать, да только недовольно пыхтел, не найдя чего-то, что могло бы заключить его негодование в мир слов.
Так и не подобрав ни афоризма, ни оскорбления, он остановился перед носом Юджа и испытующе всмотрелся в его глаза:
— Ты! Ты… — скрежетал зубами Манакра. — Да ты неблагодарная сволочь!
Ещё один удар теперь пришёлся кулаком под рёбра.
— Отвечай! Живо!
Юдж молчал, усмиряя своё чешущееся желание смахнуть с лица слюни старика, что тот обронил при последнем вопле.
— Он заговорил мне зубы, — вдруг набрался смелости Юдж и поднял взгляд, — я ведь уже сотню раз говорил вам…
Сенатор обозлился сильнее прежнего, и еще пока Гром оправдывался, нагло уставившись на него, успел вынуть ручной харов из-под воротника своего сюртука и тыльной его стороной врезал своему подчинённому по носу. Юдж изогнулся не столько от боли, сколько от страха, который он так и не смог побороть в себе.
Из носа хлынула кровь, а сенатор схватил ручной харов за дуло покрепче и словно молотком стал колотить провинившегося по чём придётся. Сначала бил по лицу, казалось бы, и десяти ударов не нанёс, как на лохее и живого места не осталось.
Уже к четырнадцатому замаху, движущемуся с широкого плеча, Юдж стал защищать лицо руками, что по какой-то причине вызвало улыбку на лице Манакры, пусть и не заставило его прекратить истязания. Удары приходились теперь по кистям руки, нанося сильные ушибы. Новый удар. Еще один. Теперь и по связкам, по пальцам, лбу…
Юдж, словно бы ребенок, которому нету выхода теперь из ситуации, сел на корточки, сжался калачиком, а сенатор продолжал наносить ему яростные удары металлическим прикладом по голове и сапогом по туловищу, пытаясь свалить его на бок.
— Простите! Прошу вас, простите… пожалуйста! — заревел Юдж, уже совсем не чувствуя пальцев. Он выставил ладонь, пытаясь словить удар сенатора в мягкую часть. Вместо ожидаемого смягчения, еще только пока Юдж успел взглянуть в лицо тому, Манакра пнул его и повалил на пол, вновь замахнулся и бросил увесистый харов прямо в рёбра.
Юдж стонал от боли, корчился и бесшумно всхлипывал, пытаясь задерживать дыхание перед каждым новым пинком.
— Ты подвёл меня… — вдруг сказал Манакра, в присутствии тяжёлой одышки. — Ты мусор, а не воин. Ты меня понял!? — он продолжал бить Грома, а в этот раз даже наступил на руку и сдавил пальцы.
— Так точно… — выдавил из себя Юдж.
Сенатор заметил кровь, хлещущую изо рта Юджа, и ярость, ещё мгновение назад рвущая его изнутри, вдруг надломилась. В его осанке что-то сместилось: садистская вспышка погасла, уступив место холодному, расчётливому вниманию.
Манакра не спешил. Он стоял над поверженным Громом, разглядывая его так, словно впервые видел в подчиненном не воина, не цепного пса, а испорченный инструмент. Затем медленно наклонился, перехватил его руку и без всякой осторожности развернул кисть, проверяя пальцы, сухожилия, изломы. Юдж дёрнулся, но сенатор даже не обратил на это внимания. Короткий, недовольный цокот, почти досадливый, и Манакра выпрямился, отбросив руку.
— С такими пальцами тебе уже никогда не стать искусным мечником.
Слова прозвучали спокойно, без злобы. Как констатация факта, от которой не предусмотрено возражений.
— Простите… Я правда не знаю, что на меня нашло… Простите… Ради Республики, простите! — стонал Юдж взахлёб.
Тяжёлый смог повалил из толстой сигары Манакры.
— Да пошёл ты к хейлелю, Юдж, — выругался он с надменным смешком. — Я видел своими глазами, ты мог его прикончить почти сразу, — он зажал сигару между зубов, а руками принялся крутить сёнген Юджа перед собой, демонстративно рассматривая в его тёмном лезвии своё отражение. — Шпион тебе что-то сказал, я и спрашиваю, что?
При том что Юдж был уже сломлен, он все еще не мог сказать всю правду. Вместо этого он наотрез твердил, что ничего не знает.
— Он северянин? — неожиданно спросил Манакра, не оборачиваясь.
Юдж не сразу понял вопрос, но быстро кивнул.
— А я полагал, что он из Южных земель… Хмм… Как же ты понял, что он северянин?
— Я… Спросил его имя перед тем, как отсечь его голову…
— Что за глупости! Почему ты не мог просто ее отсечь? Он лежал прямо под тобой.
— Так подобает мечнику в схватке один на один с достойным соперником… — поникши, ответил Юдж.
— Ты идиот! Тебе удалось узнать его имя… И поэтому ты не отсёк ему голову?
— Он сказал, что служит семье Лим-Квиноу…
— Лим-кви-ноу, — задумчиво разобрал по слогам сенатор. — Твои старые друзья?
После этого момента Манакра стал как сам не свой. В нем словно проснулась ревность, как в детстве, когда ты претендуешь, чтобы твой друг был только твоим, а быть может, даже ссоришься с кем-то за статус «лучшего друга». А быть может, ревность была больше, как у отца, чей авторитет превзошел чужой человек, которому сынишка в рот начал заглядывать.
— Ты мне никогда не рассказывал, что видался с сынишками Надбора.
Юдж действительно никогда не хотел говорить об этом со своим наставником, как, впрочем, тот у него ровным счетом ни разу об этом и не спрашивал.
— Что? Неужели ты видался там с хаба-рахом Северного Флагмана? — на лице старика повисло подлинное удивление, от которого забегали морщинки на лбу.
Заглотнув крови, Юдж попытался встать с пола, принял позу на коленях, которую ему положено было занимать при порке, упершись искалеченными руками в пол. Это вновь повеселило Манакру, но смех был брошен какой-то пугающий, предвещающий новые избиения.
Такое молчание словно бы значило, что Юдж просто пытается сказать, что готов принимать наказание и дальше, мол, в чем смысл этих вопросов, если ничего не способно оправдать его теперь, когда уже все сделано.
Для Манакры этот жест был как перчатка под ноги.
— Да что ты о себе возомнил! — взорвался он. — Тебя выбросили на улицу! Очнись! Нассих ничего не сделал, когда твой Достопочтенный выставил тебя за дверь. Да даже твои родители отказались от тебя, Юдж! Очнись ты уже! Чего такого тебе могли наобещать северяне, что ты пожертвовал жизнью сотни моих лучших лохеев?! Ты мало того, что упустил шпиона с наследником Запада — практически с нассихом… О, коллайдер, Юдж, ты упустил нассиха Запада! Так ещё и выставил меня перед этими отродьями на континентах, как какого-то сопляка, которому можно вот так утереть нос…
— Вовсе нет…
— Что ты сейчас сказал? — пригрозил Манакра, по-настоящему не поняв реплики избитого лохея.
— Сбежать от нас вовсе не означает сбежать с континента. Мы найдём мальчика и…
— Пёс! Ты что, не понимаешь, что ты натворил?!
Холодок прошел по телу Юджа. Казалось, теперь тон наставника стал совсем пугающим.
— Мы, конечно же, отыщем малявку. Он мне живым нужен. Но такие лохеи, как ты — мне не нужны!
Я ему не нужен? — попытался осмыслить сказанное Юдж. — Почему же тогда я все еще жив?
— Ян Гурсус будет командовать цепным отрядом… А Шторму я отправлю весточку о его ученике, который, видите ли, захотел вернуться в монаршую семью. Вот же обрадуется он, что вложил столько усилий в тебя. А всё бестолку, Юдж. Бестолку! В чем смысл тебя обучать, если ты ни к чему не пригодный мусор?
— Я… не… — пытался абстрагироваться и не принимать сказанного Гром Юдж, но сенатор, видя эту попытку, еще напористее стал давить на него:
— Ты обрушил красивый город, сражаясь со шпионом, и упустил его. Это раз. Ты упустил монарха, когда зачищал Вэнто — это два! И упустил его вновь, когда он уже под носом был… Мы приманили его уже к нам прямо! Ты его упустил! Как и шпиона… Может, ты и сам двуличный предатель, а!? Слушай, так я что, пригрел предателя у себя на груди? — с понижением в интонации кинул сенатор. — Да ты знаешь хоть, чего мне стоят ошибки твои, твоих последних солсмен!?
Ещё многое другое продолжал говорить сенатор, но Юдж был уже не в состоянии слушать.
Я — мусор? — спрашивал он сам себя. — На что же тогда все собы моей службы? Ну есть на что… Я же раньше оправдывал ожидания, а значит, просто испортился… Размяк…
— …стал таким сентиментальным? Когда, Юдж!? Я что, много от тебя требую? Разве я не… — вдруг выдвинул претензию сенатор, созвучную с мыслями Грома.
Что там он именно спрашивал — Юдж и не понял, да и отвечать ему было бы вовсе не нужно. Время, пока Манакра ругается, должно было течь монологами, и лучше уж было не увеличивать эти нравоучения лишними вопросами.
Вот-вот, сентиментальным, — подумал Юдж, поймав подходящее слово.
— А разве не увидел ты в том кулоне надежду? — послышался голос, словно луч солнца в туманном лесу.
Кто здесь?! — испугался Юдж и даже как-то в себя пришел. Выйдя из прострации, он стал оглядываться; сенатор продолжал ходить из стороны в сторону, читая нотации. Юдж быстро оглядел кабинет: тяжелый деревянный стол, просторы мраморных полов, разбитые окна и поваленные гардины с бархатными занавесками, но негде было прятаться еще кому-то, будь тут еще люди.
Птица Свободы, тот самый образ лебедя из детства — встрепенулся где-то на периферии сознания. Его большой черный глаз вновь блеснул в свете быстро исчезнувшего лучика, и воспоминание сгинуло. На смену пришли привычные голоса, твердящие ему о собственной никчёмности.
Стук двери внезапно прервал его размышления, будто острый клинок вонзился в затянувшуюся петлю мрачных мыслей. Теперь Юдж уже видел свою камеру, выточенную в древней подземной скале. С одной стороны решётка, а другие стены — покрытые сырыми сталактитами. Сверху примерно в центре стены, прямо у границы с потолком — окошко, или вернее сказать: «Щель, в которую и пальца не просунешь». Справа дырка в полу для хождения по нужде. И в центре собрано в кучу — сено, спасавшее его хоть немного от холодных луней.
Грубый голос охранника нарушил тишину:
— Приготовься.
Эти слова были прологом к ежедневному ритуалу унижения, неизменному, как зенитная солсмена.
Юдж медленно поднялся, чувствуя, как его тело, измождённое бездействием, откликнулось болью в каждом суставе. Затёкшие конечности отказывались подчиняться, но он стиснул зубы и выпрямился, не давая себе упасть. Тяжёлый взгляд, словно пропитанный ненавистью ко всему окружающему, остановился на двери. Он знал, кто войдёт.
Райни — палач, лицо которого никогда не выражало ни сожаления, ни радости, — появился, как тень судьбы. Его руки, покрытые рубцами от многолетней работы с плетью, держали инструмент наказания — длинный кожаный хлыст, который казался продолжением его тела. С каждым его шагом воздух в камере словно густел.
— Десять ударов, — ровно произнёс Райни, подходя ближе. Этот приказ звучал с неизменной холодностью, будто для него это было просто очередное задание.
Юдж смиренно отвернулся, накрыл руками затылок и уперся лбом в стену. Первый удар разорвал воздух, затем и плоть Юджа, что была истерзана и без того, да так истерзана, что для наглядного обозрения каждого из позвонков воина достаточно было лишь взглянуть на него совершенно обывательским взглядом.
Боль обрушилась волной, проникая в каждую клетку. Юдж застыл, стиснув зубы, его дыхание стало прерывистым, но он не издал ни звука. Каждый новый удар был как очередной штрих на полотне его страданий, а Райни методично наносил их, словно бы наслаждался даже.
Кровь, стекая по спине Грома, оставляла тёплые дорожки на холодной коже. Его ноги дрожали, но он не позволял себе упасть. Когда десятый удар достиг цели, палач молча опустил плеть, словно завершив написание произведения.
— Тазик с водой, — бросил Райни, покидая камеру.
Это было частью традиции: после наказания Юджу всегда оставляли тёплую воду и чистое полотенце. Вода в тазике, которая очень скоро мутнела от вытертой крови, казалась насмешкой над его болью, хотя, в сущности, должна была оказаться якобы символом заботы, которая шла рука об руку с жестокостью и непрощением сенатора. Всё это было посланиями Манакры, которого лично ему не доводилось видеть уже давно, еще с начала этого заключения.
Оставшись один, Юдж медленно опустился на колени. Его руки дрожали, когда он тянулся к тазу, чтобы смыть кровь. Вода была не просто мутной, а уже и сама окрасилась в алый цвет, отражая всю безысходность его положения. Каждый раз, промывая раны, он чувствовал, как оживают старые. Это был бесконечный цикл боли и унижения, от которого, казалось, не было спасения.
Вглядываясь в своё отражение на поверхности воды, он видел человека, которого едва узнавал. Густая борода, спутанные волосы, измождённое лицо — всё это принадлежало ему, но не отражало его сущности. Этот человек был пленником, как физически, так и в сути своей.
— Ты не выберешься, — шептал внутренний голос, угнетающий и безжалостный.
Но где-то в глубине Юдж всё ещё цеплялся за мысль, что однажды этот ритуал закончится. Однажды, возможно, он сможет расправить крылья, как птица свободы, которую он так часто представлял в своём воображении. Но пока он был здесь, окружённый тьмой и собственной болью.
В его голове вновь прозвучал голос: — Выберись из клетки. — Он отвернулся от света, исходившего из узкой щели в стене, и посмотрел на свои руки. Эти руки, которые когда-то держали сёнген, теперь сжимали только цепи, видимые и невидимые. — Однажды, — подумал он, — я выберусь отсюда. Но пока я должен выжить. И тогда… Тогда я прикончу его!
Новая солнечная смена подступала, пусть и ничем не отличавшаяся от предыдущей. Он был готов терпеть новые унижения, которые она принесёт с собой. И только лишь одна мысль не давала ему покоя: «А кого именно я так сильно хочу прикончить?»
Глава 2. Лучик света
Грёзы давно мучали и преследовали Юджа, не давая ему продохнуть по луням. Кровь погибших от его руки кричала, пыталась достичь его, а он убегал. Она сливалась, текла, как ручьи, обращающиеся в реку, но только не в плоскости, а в пространстве. Такой узор крови образовывал самое настоящее дерево, которое пыталось достать его. Его бывшие товарищи, которых он убил. Бывшие противники. Их лица всплывали перед глазами, и в момент, когда их кровь уже достигала его, появлялся он — мучитель. Мучитель имел разные лица, но их число варьировалось между одними и теми же людьми: бывший учитель Юджа — Шторм, обучивший его искусству меча, отец — прогнавший из поместья, и сенатор — подавивший его свободную волю. Мучитель всегда появлялся из образов и занимал одну из перечисленных ролей. Он предлагал ему что-то взамен на услугу, но вот какую — Юдж никак не мог вспомнить, потому что каждый раз просыпался в бреду и быстро терял нить повествования сна.
Реальность, в которую он возвращался, была куда более суровой, так что уже любые сны казались ему выходом.
Последнее время острый кашель стал будить его все чаще. Сердце отстукивало тревогу, а в горло подступал вакуум. Желание вдохнуть поглубже стало томящим, и порой даже один вдох мог стоить ему больших усилий.
Порой на то, чтобы восстановить ритм дыхания, приходилось десятками градусов напрягать грудную клетку, оставаясь в сидячем положении. Тогда он и засыпал до новой порки. Пока Райни вновь не придёт и этим не ознаменует новый цикл зарена и луни, по которым Юдж и отличал солсмену одну от другой.
Его рассудок, казалось, давно уже сдался этим страданиям, однако образ мучителя приходил снова и снова. Так что в последнюю декаду Юдж уже крепко решил умереть.
Скрипучая металлическая дверь разбудила его ото сна. Теперь свет слепил глаза, и чуть только он подумал о том, чтобы прикрыть лицо рукой, над ним нависла тень.
— Капитан, неужели вы планировали здесь подохнуть? — произнес Ян Гурсус, некогда лейтенант того самого отряда, где Юдж служил командиром.
Заключённый бросил взгляд на неясный силуэт Яна, смутно различимый в полумраке. Его глаза медленно привыкали к свету, но спустя несколько мгновений он узнал бывшего соратника. На Яне красовалась свежая красная форма, украшенная двумя белыми перевязями, а в руках тот сжимал вытянутый головной убор, напоминающий косо срезанное полено. Впрочем, сам лейтенант мало изменился: исчезла лишь привычная покорность во взгляде, которой он встречал приказы Юджа в прошлом. И даже более того, казалось, будто сам Ян ожидал заметить этот подчинённый блеск в усталом лице своего прежнего командира.
— Говорят, ты отказываешься от еды уже пятую смену. Ты что, решил помереть здесь? Вот так, как раненая крыса, зализывая раны в этой дыре?
Тот промолчал. Сил у него не было ни на то, чтобы огрызаться, ни на то, чтобы подчиняться. Он просто сомкнул глаза и продолжил свой сладкий сон. А быть может, и обморок.
— Что с ним? — спросил Ян у стражника после тщетных попыток пробудить заключенного.
— У него лихорадка. Последнее время он отказывался обрабатывать свои раны… не ел и стал жутко бредить.
— Коллапс… — выругался Ян. — Гром! Капитан Юдж, хейлель бы вас побрал!
Но Юдж не просыпался.
Что за жизнь я прожил? Было ли в ней хоть что-то хорошее? — спрашивал он себя. И жизнь стала прокручиваться перед глазами.
Воспоминание 2. Из детства в поместье
В поместье Карулукан, одном из самых первых в имении Карула — отца династии, детей не били. Здесь вообще мало кто кричал, мало кто позволял себе сорваться, заговорить громче, чем позволяли правила, или дать эмоциям затмить разум. Люди в этом доме не поднимали рук, не высказывали недовольства напрямую, не ставили перед собой задачи уничтожить того, кого считали лишним. Но если кто-то оказывался здесь не на своём месте, его можно было убить иначе — тишиной.
Эта тишина была особенной. В ней не было тепла, не было участия, не было даже любопытства. Она не таилась за закрытыми дверями и не расползалась по углам затаёнными взглядами. Напротив — она присутствовала повсюду: всегда рядом, всегда ощутимая, но незримая, словно стена, через которую нельзя пробиться.
Юдж рос в месте, где всегда было тепло: сложная система каменных прорезей в полах и стенах позволяла одному большому котлу в подвале топить весь километровый дворец. И несмотря на это, сам он никогда не мог согреться. Он пытался искать тепло в глазах матери, но там было только напряжение, словно в нём она видела не своего сына, а ошибку, которая никогда не должна была случиться. Он искал признание в глазах отца, но там не было ничего — только безразличие, выверенное, холодное, тяжёлое, как каменные плиты в фундаменте этого замка.
Слуги отворачивались, когда он проходил мимо. Они не проклинали его, не шептались за спиной, но и не смотрели в глаза, не говорили с ним лишнего, не протягивали руку, если он падал. Никто не обсуждал его существование и не принимал его.
Юдж не сразу понял, что между ним и этим миром воздвигается стена, которая с течением соб становилась выше, прочнее и холоднее.
Он не был изгоем, но и своим его никто не называл. Он мог есть за одним столом с остальными, но никто не передавал ему блюда первым. Он мог сидеть у очага, но никогда не чувствовал тепла. Он мог находиться рядом, но никогда не был частью.
Монархи не могли изгнать его открыто, ведь Карулукан держался на древних законах. Материалисты же, населявшие северные земли, не могли принять его, ведь суеверия были для них реальнее любой правды.
Юдж знал, что его не любят. И единственная цель, ради которой ему сохранили жизнь в детстве — просто оставить для того чтобы навсегда о нем забыть. Показать, что его нет, даже если он на самом деле — есть. И если в детстве он этого не понимал, то позже осознал.
Мальчишки в замке знали, что он не такой, как они. Он отличался не только волосами, но чем-то ещё, чем-то, что нельзя было объяснить, но можно было почувствовать. Они не дразнили его, не толкали исподтишка, но и не звали с собой. Он всегда был чуть в стороне, всегда стоял рядом, но никогда не был среди них. В их играх он был не тем, кого надо победить, а тем, кого не нужно замечать.
Он знал, что не имеет права на ошибки, потому что любая его ошибка замечалась в первую очередь. Он знал, что ему не позволено побеждать, потому что его победу всё равно никто не признает.
Но однажды он не подчинился.
Это была обычная игра — соревнование в скорости, забавное, несущественное для остальных. Они бегали до дальней стены, мерились ловкостью, ставили друг другу новые вызовы. Он не должен был участвовать, но он участвовал. Он не должен был победить, но ему так сильно хотелось показать ребятам, на что способен… И, не выдержав, включился в соревнования не на шутку. В тот миг, когда его рука коснулась стены, он на мгновение почувствовал восторг, настоящий, неподдельный, детский. А потом обернулся и увидел их лица. Ровесники не выглядели злыми, не выглядели разочарованными. В их глазах было только понимание, что произошло нечто неправильное. И прежде чем он осознал, что это значит, удар в грудь опрокинул его назад. Он упал, глухо ударившись плечом о твёрдый утоптанный снег, и вдохнул резко, со всхлипом. В груди разлилась тупая боль, а в ушах ещё звенело от неожиданности.
Он медленно поднял голову, отряхивая ладонями снег, и встретился взглядом с мальчиком, что стоял перед ним.
— Что ты творишь!? — насторожился Юдж.
— Это ты что творишь, недоносок? Кто тебе разрешал касаться стены? — говорил Агнер — мальчик, чьё лидерство в компании преобладало.
— Что? — удивился Юдж. — Я прибежал первым… Победитель должен коснуться стены, чтобы…
— Победитель? А разве не я пришел первым?
— Ты бежал следующим… — пробубнил Юдж себе под нос, вытряхивая снег из-за шиворота.
— Да, а значит, я первый! Тебя же вообще не должно быть здесь. Мама говорит, что ты ошибка природы!
Голос был ровным, спокойным, будто он просто констатировал очевидное.
— Да! Моя тоже! — поддакнули другие.
— Так что вали отсюда, по-хорошему! И не вздумай кичиться, будто сделал меня! — крикнул вслед Агнер и пригрозил кулаком.
Юдж не ответил, а лишь вновь зарубил эту истину у себя на носу.
Той лунью он не жаловался, а просто лежал в постели, слушая, как ветер гудит за окнами, как дрова потрескивают в очаге, как стражники шагами мерят каменный пол за стенами. Но именно тогда впервые он понял, что больше никто не даст ему шанса стать частью этого мира. Теперь он будет жить, зная, что ему не простят ни одной ошибки. Теперь они будут ждать, когда он оступится. Теперь они будут искать повод.
Он не знал, когда это случится, но он знал, что это случится. И однажды он увидит перед собой открытые ворота, увидит только белизну снегов и тёмную линию леса на горизонте, и поймёт, что эта солсмена была предрешена с самого начала. Что его изгнание было всего лишь вопросом времени.
Дворец Карула был огромен. Его замок возвышался над долинами, как сторож, что веками следил за своими землями. Его стены были прочными, как нерушимые законы рода, его башни уходили в небо, но Юдж не чувствовал там простора. Он чувствовал только узость – коридоров, взглядов, жизни.
Он не мог сказать, когда впервые нашёл пруд. Возможно, в тот момент после избиения, когда снова остался один. Или в тот, когда кто-то из мальчишек молча вытолкнул его из игры, даже не взглянув. Он бродил вдоль стен, среди садов, сжимая кулаки, и вдруг услышал воду: глубокий, тихий плеск.
Он свернул за угол, пробрался через узкую тропу, скрытую зарослями, и увидел её.
Птица стояла в тёмной воде, ослепительно белая, будто упавший снег, который не успел растоптать грязный сапог.
Лебедь был огромным — широкие крылья, длинная, изогнутая шея. Юдж сделал шаг вперёд, взгляд его опустился вниз, к самому краю воды. И тогда он увидел цепь. Тяжёлая, железная, чёрная от сырости. Она уходила вглубь пруда, сковывая лапу птицы.
Лебедь мог плыть, мог махнуть крыльями, но не мог уйти. Он был здесь, но не был свободен.
Юдж не мог отвести глаз. Какой смысл в крыльях, если ты всё равно не можешь взлететь?
Он начал приходить сюда почти каждую солсмену. Когда другие играли в рыцарей, когда шумели на плацах, отрабатывая удары, когда делили добычу в придуманных поединках, он шёл к пруду. Лебедь был его единственным собеседником.
— Тебе не скучно?
Птица не отвечала.
— Ты же мог бы улететь, если бы не эта штука.
Лебедь не двигался, но пристально смотрел на него своим черным глазом.
Юдж присаживался у кромки воды, бросал в неё маленькие камешки, следил, как расходятся круги.
— Я тоже не могу уйти.
Он говорил тихо, но слова зависали в воздухе.
— Я вроде бы не заперт.
Лебедь чуть приподнял голову, будто вслушиваясь.
— Но и уйти не могу.
Он не знал, сколько прошло времени. Возможно, собы.
Он вырос, ему уже десять, и пруд уже не казался таким глубоким, а птица – такой громадной. Но цепь всё ещё была на месте. Однажды лунью Юдж пробрался через сад, босыми ногами по холодной земле, затаил дыхание, когда услышал шаги стражников, и, когда пронёсся последний порыв ветра, приглушивший шум, бросился к воде.
Лебедь долго всматривался в него, Юдж же встал напротив и выхватил ключ, что не так давно выкрал у дворцового зоолога, не думая о последствиях. Его пальцы крепко сжимали холодные звенья цепи. В тот момент, спасая птицу, он сам не понимал, почему поступает так. Лишь спустя время пришло осознание — эмпатичное, почти интуитивное — словно, спасая лебедя, он надеялся, что и ему кто-то окажет подобную услугу. Разрешит все его тяжбы, в которых сам мальчик, подобно лебедю, выхода не видит.
— Ты свободен.
Он не знал, поймёт ли его птица. Но когда замок щёлкнул и звено раскрылось, лебедь сделал первый шаг назад. Юдж затаил дыхание. Лебедь не улетел сразу. Он стоял на месте, будто не мог поверить в происходящее, а потом всплеснул крыльями, ударил по воде и взметнулся вверх.
Белое тело прорезало воздух, тяжёлые взмахи крыла сотрясали воздух, и Юдж задрал голову, следя, как он поднимается выше, выше, выше… И исчезает в темноте.
Мальчик смеялся. Тихо, в себя, но так, что грудь сдавило чем-то новым, неизведанным, но таким приятным.
Тогда еще он не понял, что этим приговорил сам себя.
На следующее зарено Карулукан жил своей обычной жизнью. Во дворе стучали молоты, отбивая ритм тренировок, звон клинков разносился по плацам, а в холодных коридорах слуги спешно пробирались по своим делам, не задерживаясь в проходах дольше, чем следовало.
Ничего не изменилось, кроме одного. Юдж знал, что рано или поздно кто-то заметит. Но он не ожидал, что это случится так быстро. Он услышал это в разговоре двух стражников у ворот, когда пробегал мимо.
— Ты слышал? — спрашивал один страж другого.
— О чём?
— О лебеде.
Юдж замер, чувствуя, как холод пробирается под кожу.
— Исчез.
— Как — исчез?
— Его нет. Не всплыл, не утонул. Просто… исчез.
Стражник говорил так, будто сам не верил в свои слова.
Юдж сжал руки в кулаки и поспешил дальше, сделав вид, что ничего не слышал. Но теперь он знал — это было началом конца.
Разговоры о пропаже птицы быстро разошлись по замку. Вскоре оказалось, что лебедь был не просто птицей. Он был даром монарху Карулукана от одного из его союзников, знаком уважения, символом привилегии, чем-то гораздо большим, чем просто животное. И теперь его нет. Слухи разрастались, как пламя, которому дали воздух.
Кто-то шептал, что его унесли волки. Кто-то говорил, что он наконец сорвался с цепи и улетел сам. Но все знали — он не мог сорваться сам. И тогда появился самый важный вопрос. Кто его освободил? Юдж ждал. Он понимал, что этот момент станет для него последним в этом доме. Он не знал, как именно всё произойдёт, но знал, что теперь повод для его изгнания найден. На него выйдут, и ему придется отвечать перед манхигом — распорядителем имения.
Карулукан жил по своим законам. Здесь не было случайностей, не было исчезновений, на которые можно было бы закрыть глаза. Всё, что принадлежало монархам, оставалось у них до тех пор, пока они сами не решали иначе.
Лебедь исчез, и это не было мелкой неприятностью. Это было оскорблением. Юдж чувствовал, как в стенах замка возникло напряжение. Слуги шептались между собой, стараясь, однако, делать это как можно тише. Взгляды, которые раньше просто скользили по нему, не задерживаясь, теперь останавливались на мгновение дольше.
Как будто они знали. Как будто они догадывались. Но всё оставалось на грани слухов, пока он не пришёл в оружейную. Он искал спокойное место, где можно было пересидеть это зарено. Но вместо тишины он услышал разговор.
— Я видел, как он ходил к пруду.
Юдж остановился у двери.
Голос принадлежал Агнеру, одному из мальчишек, с которым они когда-то повздорили.
— Часто. Почти каждую смену. Говорил с ним о свободе… О том, что тот должен летать.
Сердце глухо стукнуло в рёбрах.
— А ты уверен?
Второй голос был старше, резче.
Юдж не знал, кому он принадлежит, но этого и не требовалось.
— Я сам видел! Он не играл с нами. Никогда! Но к лебедю ходил и болтал там ерунду эту.
Наступила тишина.
Она продлилась несколько секунд, но для Юджа растянулась на целую вечность.
Он не стал ждать конца разговора, а развернулся и ушёл. Бежать не имело смысла. Теперь они знали. Теперь это был не слух, не догадка, не молчаливый шёпот. Теперь это была вина, которая медленно впивается в его сердце ядовитым наконечником.
Мальчик не помнил, как дошёл до зала. Возможно, его позвали. Возможно, привели. А возможно, он просто понял, что пора. Суд уже шёл. Только без него.
Отец сидел в центре, спиной к окну, за которым бушевал ветер. Его лицо оставалось непроницаемым — ни гнева, ни усталости, только отстранённость. Как у человека, который подписывает бумаги, решая судьбу кого-то не слишком важного, не слишком нужного. Рядом стояли советники. Чужие, неподвижные, словно высеченные из камня. По левую руку сидела мать. Она не смотрела на него.
Юдж искал в ней что-то — хоть тень беспокойства, хоть проблеск сомнения, хоть намёк на то, что она скажет что-то в его защиту. Но она просто была. Он сделал шаг вперёд. Отец не ждал пояснений.
— Ты освободил его?
Голос ровный. Тяжёлый. Как звук закрывающейся двери.
Юдж сглотнул.
— Да.
Просто. Тихо. А зачем было говорить больше?
Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Никто не удивился. Отец кивнул, будто уже знал ответ и просто дожидался момента, когда его услышат вслух.
— Ты даже не понимаешь, что совершил.
Юдж сжал кулаки.
— Я освободил птицу. Она должна была летать.
Он не знал, почему сказал это. Это было неправильное объяснение. Они хотели слышать другое. Они хотели извинений. Они хотели, чтобы он сказал: «Я не думал». Но все дело было именно в том, что он — думал.
— Это был дар, Юдж.
Отец вздохнул. Не с раздражением, не со злостью, а скорее со скукой. Будто это не гнев, не обида, а простая формальность, разговор, который давно уже был начат, и вот настала пора теперь его заканчивать.
— Этот лебедь был символом власти. Он принадлежал не тебе. Не мне. Всему дому Карулукан.
Он говорил это так, как говорят о старых вещах, которые давно уже перестали быть интересными. Все присутствующие понимали, что разговор давно уже не был о лебеде.
Тут, в зале на общем вече, все знали — это не просто случайность, не просто ошибка мальчишки. Это удар по чести семьи. Другие материалисты презирали родителей Юджа за то, что те столько соб позволяли своему ребёнку жить среди них. Монархи не держали обид, но раздоры в семье их явно смущали. И хоть и приходилось учить всех о ценности человеческого нэфэша, все же большинство в совете кабальеро, а с ними и главы семей, были единогласны в решении: они больше не потерпят этого проклятого мальчишку в своей семье.
Они располагались на пьедестале, огороженные ото всех высокими столами. Гнев их падал не только на Юджа, но и на его мать, отца и всю их семью.
— Вы не справились с собственным сыном, — говорил манхиг — отвечающий за имение в отсутствие монарха.
— Вы позволили ему опозорить наш дом, — говорил старейшина самой крупной ветви семьи.
— Вы вырастили его, и теперь вам за это платить, — отчеканил зоолог, чьи ключи Юдж и украл.
Родители не могли простить его. Но ещё больше они не могли простить себя за слабость, которую все вокруг видели в них… Которую в этих стенах было не принято выставлять напоказ. Пусть он их сын, но «здравомыслие должно преобладать над всем» — так гласил слоган Карула, и так в конце концов можно было охарактеризовать всех северян с полуострова.
Юдж стоял перед всем миром, лишенный дара речи, словно подсудимый, которому уже вынесли приговор. Он чувствовал взгляд отца, ледяной и непоколебимый. Чувствовал, как мать напряглась, держа на руках младшего сына — крохотного, белокурого, с глазами светлыми, как рассветный лёд. Двое других её детей прижались к её ногам, прячась за складками её юбки.
— Доколе мы будем мучиться из-за тебя? — голос отца гулким эхом разнёсся по залу.
Мать всхлипнула. Губы её дрожали, но она молчала. Маленький сын в её руках захныкал, как будто чувствовал, что происходит. Двое других детей крепче вцепились в её одежду.
— Ты — единственный, кто не такой, — отец говорил негромко, но в его голосе было больше железа, чем в стенах замка. — Все мои дети нормальные. Все мои дети — гордость моего рода. Кроме тебя.
Слова били больнее, чем любой удар. Юдж открыл рот, хотел что-то сказать, но не знал что.
— Просто уйди… — голос матери был хриплым, будто выдавленным через силу. — Просто уйди, чтобы нам не жить с этим позором.
Юдж смотрел на неё, не веря в то, что слышит.
— Мама…
Он не понимал. Он был всего лишь ребёнком, которому ещё не исполнилось десяти соб. Он ещё не был взрослым, ещё не был готов к жизни в одиночестве. Но это не имело значения. Высшим наказанием за преступления, связанные с очернением имени семьи, была лишь эта мера.
Все взгляды были устремлены на него. Все глаза — полные осуждения, презрения, раздражённого облегчения. Он видел, как мать смотрит на него, словно бы на чужого. Как её руки крепче прижимают младшего сына к груди, как будто пытаясь сказать: «Этот — мой. А ты — нет»
— Ты слышал, что тебе сказано?
Отец шагнул к нему. Рывок. А потом — удар. Резкий. Жёсткий. Не первый, но единственный, который останется в памяти навсегда.
Отрок десяти оборотов жизни не понял, когда оказался на полу. Он просто почувствовал холод камня и жжение в правом ухе.
В зале было тихо. Никто не вскрикнул, никто не отдёрнул отца, никто не бросился к нему, не помог встать.
Долго не думая, Юдж поднялся на ноги. Не потому, что хотел. Потому, что он должен был уйти сам. Они не выгоняли его. Они заставили его уйти. Он не смотрел на них. Не ждал, что мать скажет «стой». Не ждал, что отец добавит «прощай». Он просто развернулся. И ушёл.
За его спиной не было ни слов, ни шагов. Карулукан уже забыл, что он здесь был. А он плакал.
Снег хрустел под ногами, но Юдж почти не слышал этого. Он шёл медленно, словно провалившись в тягучую, вязкую пустоту, в которой не было ничего — ни голосов, ни мыслей, ни чувств. Замок остался за спиной. Он не оборачивался.
В воротах не стояли стражники. Никто не пытался его остановить. Ему не нужно было выбивать себе дорогу. Всё случилось именно так, как и должно было. Карулукан вычеркнул его, словно его никогда здесь и не было.
Он не знал, сколько прошло времени. Может, несколько минут. Может, градус, пять, десять. Мир вокруг был размытым, холодным, белым. Всё казалось одинаковым — снег, ветер, серые тени деревьев. Он шёл туда, куда шли все, кого не ждали дома. В снег. В никуда. Разве что, всем хорошо были известны два домика, выстроенных для изгоев, на окраине полуострова, однако промышленности никакой там не было, хотя имелся старенький камин. В таком доме изгои могли разве что погреться солсмену-другую и после продолжить свой путь по вытоптанной колесами и копытами тропе. Туда-то и лежал теперь его путь.
Замок Карулукана постепенно терялся среди тумана. Он ещё мог его разглядеть, если бы обернулся. Но в его сердце кровоточила рана, и залечить ее было теперь невозможно. Обида и обреченность командовали ему теперь следовать лишь прямо.
Вдруг он остановился. Стоять посреди этого пустого белого мира казалось таким же бессмысленным, как и шагать дальше.
Тело ныло. Щека горела. Но всё это было пустяком по сравнению с тем, что болело внутри. Он не мог осознать, что это уже конец. Он думал, что мать скажет что-то ещё. Но она не сказала.
Он думал, что отец хоть раз назовёт его сыном. Но он назвал его выброшенным грузом, который слишком долго таскали за собой.
Он думал, что кто-то запомнит его лицо. Но Карулукан только рад был избавиться от красноволосого мальчишки.
Юдж сжал пальцы. Не от холода. От пустоты. Где-то далеко пронёсся ветер, и он сделал новый шаг.
Без замка. Без дома. Без прошлого. Без них.
Шаг — и он стал сиротой.
Шаг — и он стал чужим.
Шаг — и он стал никем.
— Однажды я вернусь… — проронил он губами, дрожащими от холода. — И тогда вы все заплатите.
Мальчик шагал в снег. И никто не собирался его догонять, пусть он и не переставал верить в то, что все же хотя бы мать будет его оплакивать.
Глава 3. Сомнительная свобода
Когда Юдж очнулся, он обнаружил себя в какой-то комнате с высоким потолком. Поначалу даже казалось, что и вовсе небеса стали каменными, сводчатыми, как потолки здания администрации в Жезэ, но позже картинка сама сложилась.
Он чуть повернул голову и заметил окно. Свет вливался в помещение настоящим фонтаном, озаряя всё вокруг золотистым сиянием. На мгновение сердце ёкнуло, и тяжесть с плеч было упала, ведь он так долго не видел солнца.
Всё это время, все три собы, пока он гнил в темнице, люди каждую проклятую солсмену выходили на улицу, открывали ставни и встречались с этим самым голубым притворством, с этим лживым светом, от которого не было ни капли сочувствия или помощи для него, для того, кто погибал в недрах земли.
При всей его злобе он никак не мог оторвать взгляд от окна. Недалеко у купола здания Администрации стая птиц пролетела, едва ли не касаясь шпиля. Ветер гнал пушистые облака, по пути заглядывая и в палату. Один такой поток притянул слезинку, стекавшую по щеке Юджа, потом вторую и третью он уже пролил на матрас.
Тонкая тень скользнула по полу — дверь открылась без скрипа, едва заметно.
Гром удивился, что первым вошёл не охранник, не глашатай, не солдат, а человек в чёрной тунике с серебряной окантовкой на рукавах, в одежде, которую можно было принять за лохейскую, если бы не сумка, набитая туго и аккуратно. Так набивают сумки только те, кто привык нести в них инструменты, а не оружие. В воздухе стояла терпкая пряность: обугленный мёд, перемешанный с травами, которые сжигают для очистки воздуха или держат во рту при болях в горле: они обычно вызывают жжение, если ты болен, и безобидны, если здоров.
— Ты всё ещё дышишь, — сказал он, не приближаясь, и только в этот момент Юдж узнал голос.
Грат — фельдшер, сопровождавший Манакру в былые выезды на край. Когда ещё Гром Юдж был капитаном, когда его имя значило больше, чем просто кличка для канала связи, тогда он видел, как этот человек перевязывал сенатору руку, порезанную о стекло окна в доме сопротивлявшихся. Тогда он без слов лечил Манакру. Так было и теперь.
Грат не задал ни одного вопроса, кроме того сомнительного приветствия. А больше он не стал говорить. Ни о том, сколько прошло с момента пробуждения Юджа, ни о чём-либо другом. Он не говорил, через сколько Юдж поправится, не называл имён тех, кто распорядился о лечении, не спрашивал о том, где у пациента болит или не болит. Он просто подошёл к небольшой жаровне у стены, зажёг её щепоткой красной пыли и, поставив над пламенем две округлые пластины из серой керамики, принялся разогревать их. Потом он наложил одну пластину на грудь Юджа, а вторую — на его спину, туда, где лёгкие уже привыкли к жжению и боли.
Жар от них был особенный — не обжигающий, а вытягивающий, как будто изнутри, и кожа под ними не трещала, а пульсировала. Это было больно и вызывало резкий кашель.
— М-да… — слушая неугомонный кашель пациента, протянул фельдшер. — Лунью тебе поставят дымовую ингаляцию. Полностью тебя не вылечить уже. Ты уж прости, — как бы между слов извинился он, говоря в совсем безразличной манере. — А вот подлатать — подлатаем. Терпи.
Больше ничего. Он ушёл, как и вошёл, — бесшумно.
Юдж не спросил, где он. Не пытался встать. Не искал выхода. Он лежал и смотрел в потолок — в этот свод из белого камня, который напоминал не палату, а дворец монархов, только без росписей и пения.
Ветер заходил в окно редкими порывами и приносил с собой запахи улицы — не жареного мяса и навоза, как в портах, а скошенных трав, побелки и разогретого металла.
Он не слышал криков, никто не указывал ему, что есть, а когда приносили еду — просто ставили на столик неподалёку. Никто не звал его по номеру. Никто не ставил его к стене, чтобы выпороть. Наоборот, позарену ему сменили бинты — аккуратно, почти бережно. Ни одного резкого движения. Пальцы были тонкими, уверенными, и всё происходило так, как будто он был не узник, а кто-то гораздо более важный, чью смерть здесь не планировали.
Позже принесли отвар. Горький, как, в принципе, и всё остальное, что лечит. Тепло растеклось по горлу, а потом вернулось кашлем — тяжёлым, глубоким, с примесью старой боли. Он не сопротивлялся. Просто глотал, как привык, и выдыхал с непрекращающимся кашлем.
Когда солнце уже клонилось в сторону шпиля и над куполами цитадели растянулся блёклый лоскут нуарета, в палату принесли медную жаровню, дымящую редкими вспышками.
Запах — резкий. Травяной. Немного мятный, но с примесью чего-то старого, как прокопчённый платок.
Юдж накрылся одеялом, оставшись один на один с жаровней. Он вдыхал глубоко, тяжело, так, словно должен был запомнить каждый вдох, будто не знал, будет ли следующий. Да и вообще, будет ли он теперь жить, ведь Грат сказал, что болезнь уже не вылечить? Прорезался острый кашель — сухой, звонкий, и вскоре в нём проступила влага.
Юдж не разговаривал ни с кем с того момента, как здесь оказался, даже с самим собой. Он уже всё знал. Если его лечат — значит, он нужен, а значит, он скоро снова станет частью чужого плана. Им опять хотят воспользоваться.
Интересно, был ли хоть кто-то по-настоящему добр ко мне за просто так? — почему-то вдруг промелькнуло в его сердце что-то очень мерзкое и сентиментальное. Он быстро отбросил эти мысли на потом. А пока… пока — этот воздух, эта палата, этот свет. Слишком чисто. Слишком тихо.
И всё же однажды был такой человек… — возвращала его какая-то забытая часть самого себя. — Альбиноска… Не приснилось ли мне всё это? — Уголки губ невольно поднялись.
Он просунул руку в свой затёртый кожаный сапог, что спасал его от обморожения в темнице зимой, недолго поковырялся там и даже чуть не свалился с кровати, пока вдруг не нашёл что-то. Томясь ожиданием, он вытянул кулон в виде цветка, вырезанного из красного камня.
Он был здесь. Значит, его не заметили.
Масахи — кто же она такая?
Воспоминание 3. О Масахи I
Луна величественно парила над сводом Северного мира, заливая своим светом редкие клочки земли, прячущиеся за густыми кронами хвойных деревьев.
— Ловите воришку! — кричал продавец фруктовой лавки.
Юдж бежал что было сил. Тот апельсин он в итоге съел поздно нуаретом, спустя целых двадцать градусов преследования. Тогда, борясь с тяжёлой одышкой, доставшейся ему в хроническом состоянии после многочисленных ночёвок на сырой земле, он спрятался в полом стволе старого дербя, куда свет попадал через верх ствола, который насквозь прогнил, но по какой-то причине его оболочка продолжала стоять, став для отрока замечательным убежищем.
— Ищите его, — рыскали взрослые, пробегая неподалёку от старого дербя, — он не мог скрыться далеко.
За воровство отрубали руки в Хромном городе. Собственно, мало где на севере вообще хоть какое-либо преступление оставляли безнаказанным, а Хромный город — территория прогресса, и в нём, как один твердили зеваки-патриоты, — наше будущее.
Так и случилось, что ещё когда Юдж был вынужден покинуть территории Карулукана, то решил укрыться в гористых местностях Арбирея — надела наименее влиятельной семьи на Севере, хаба-рахом которого был Самоктарт Завуил Арбирей — дукэс династии, жадно оберегающий свой титул от потомков. Было ли это правдой или нет — сложно было сказать, но, по крайней мере, так о нём отзывались в кругах торговцев.
Ходила молва, что Самоктарт был четвёртым сыном Купа Превосходного — дукэса всех северян. И ещё в те времена, а было это далеко в эпоху Человека, среди всех лучших земель батюшка позволил ему выбирать лишь между Пустошью на западе, где и по сей момент нет ни одного поселения, и Горными землями в центре. В тот же самый момент остальным своим отпрыскам он раздал владения в плодородных землях своего надела, а первенцу Карулу — и вовсе отдал целый надел — полуостровные земли — идеальное положение для господства во Внутреннем океане. Да и для старшей дочери, которая была, вообще-то, младше даже Самоктарта, не поскупился, а передал Подводные Земли, названные теперь наделом Лим-Квиноу в честь дочурки Квин, дословно «Земли, потопленные для Квин».
— Стоит ли отдельно упоминать о тайных обидах и недоговорённостях, что разрослись в этой семье? — рассказывала какая-то старушка нуаретом у костра, где собирались погреться многие бродяги и куда пришёл Юдж, когда только-только прибыл в Хромный город и ещё не знал ничего о местных установлениях. — Гордый Самоктарт выбрал своей долей горные земли, ныне известные как земли Арбирея. Однако эти владения превратились в неприступную баррикаду между состоятельным старшим братом на западе и не менее богатой младшей сестрой на востоке. Собы словно воздвигли горный хребет не только как физическую преграду, но и как политическое разделение. Арбирей избегал лишних торговых связей с роднёй, предпочитая выращивать собственные культуры. За самым необходимым он обращался к купцам, прибывавшим из отцовских портов ещё при правлении дукэса Купа.
Чтобы долго не вдаваться в политические интриги, а задеть только особо важные детали повести, которые и приведут нас к особенностям жизни мальчика с алыми прядями, важно лишь упомянуть самобытность арбирейцев и их противостояние потомкам Карула, выраженное в их остром патриотизме.
Гордость арбирейцев, выработавшаяся у них через поколения как защитный механизм от хвастовства карулуканцев с их «замечательными рыцарскими доблестями», двигала всей эволюцией этого народца. Небрежными силуэтами и мощными мышцами казались их мужчины: большебородые, нестриженные, крепкие добытчики пропитания на скалистых аграрных фермах — а это отдельное искусство, пришедшее именно из их отраслей. Их женщины были такими же крупными, с увесистыми костями и основательными фигурами, круглолицые — чистые блондинки с чуть ли не полностью пожелтевшими глазами; собственно, последнее относится и к мужскому населению, за тем редким исключением, что всё же прямые потомки Арбирея имели тёмно-русый окрас волос.
Карулуканцы же больше чем за тысячу соб разрослись в крупнейший по численности надел и уже включали в себя владения вторые и третьи, разделив власть среди разных кланов и родов, чего, конечно же, не было в беспорядочных горных землях Арбирея, если не считать его столицу — Хромный город.
У карулуканцев во всём был порядок и дисциплина. Их доблесть, генетика, а то и климат соткали их отличительные черты лица: серебристые волосы, переливающиеся шёлком на солнечном свете, такие же, как и у арбирейцев, глаза — характерные янтарно-жёлтые. Чистая кожа, совершенно не подверженная пятнам или родинкам, чего уж о веснушках и прочих кожных пороках говорить. Тела им достались утончённые — как у дукэса с его женою, так и у прочих потомков: высокие, жилистые, не хлипкие, а скорее лёгкие — легче арбирейских, гибкие, готовые к манёвру в любой момент.
Когда пришло разделение мира на фракции, среди этой семьи и их ветвей находилось наименьшее количество материалистов. Королевскими книгочеями подмечается, что это произошло благодаря консервативному учению Карула и его семьи. Но, как бы то ни было, практически все доверенные Карула остались монархами и не утратили титула при Фракционном Решении. А потому указом Королевского Совета от 1753 с. было принято решение о миграции материалистов из перенаселённых семей в их владения.
С тех пор минуло достаточно много времени для того, чтобы монархи Арбирея и Карулукана помирились, чего, конечно же, не скажешь о материалистах этих двух наделов, замёрзших в прострации обид.
Юдж скитался по землям Арбирея, цепляясь за жизнь, как мог.
Эти земли, хоть и не были для него домом, хотя бы не плевали ему в лицо за цвет волос. В Карулукане алый оттенок считался дурным знаком — символом проклятия, позором рода. Его не просто изгнали, его выкинули, как бесполезного пса, который больше не нужен хозяевам.
Но здесь, среди арбирейцев, никто не смотрел на него как на ошибку, сошедшую на землю. Здесь никому не было дела до цвета его волос — важнее были руки, способные работать, и спина, не сгибающаяся под грузом тяжести.
Только вот Юдж был ещё слишком мал, чтобы его взяли в работники. Ему было десять соб — не то дитя, не то уже юноша. Люди, к которым он обращался, качали головами, закрывали перед ним двери или просто отмахивались. «Приходи, когда подрастёшь». «Нам нужен кто-то посильнее». «Мы не берём бродяг».
И он остался один.
Он пытался жить честно — воровство всегда казалось ему чем-то низким. Но сколько бы он ни искал способ заработать, сколько бы ни умолял о случайной подработке — никто не хотел связываться с оборванцем без рода и племени. А если кто и соглашался принять его на работу, то только под высокие вложения, которых, разумеется, у него не было.
Вместе с попутчиками ему кое-как удалось пересечь границу наделов и попасть в пределы владения Самоктарта, только вот что делать дальше — он не знал. И совсем забыл об этом позаботиться заранее.
А потом пришёл голод.
Первый раз он украл после того, как пять солнечных смен питался только водой. Он нашёл груду овощей на рынке и успел стянуть горсть картошки, пока торговец спорил с покупателем. Его поймали. Избили. Выкинули на улицу и в следующий раз пообещали отрубить руку, как и велено уставом.
Но в следующий раз он был осторожнее.
Так и пошло. Он крал не ради наживы, не ради того, чтобы стать каким-то уличным королём — он крал, потому что иначе просто умер бы.
Он знал, что рано или поздно его схватят. И если это случится в Хромном городе, от него останутся только воспоминания.
Поэтому он всегда убегал.
Сегодня он сорвал апельсин с прилавка и рванул со всех ног. Двадцать градусов бега, двадцать градусов страха, когда преследователи уже, казалось, дышали в спину. Но он сумел оторваться.
Теперь он сидел в дупле старого дерева, задыхаясь, вслушиваясь в лунние звуки. Сердце колотилось в груди, в голове шумело от усталости, но никто не знал об убежище. Мало кто из городских выходил за пределы полей вокруг города. Только разве что дровосеки тут ориентировались, но и те ещё не заходили так глубоко в лес, чтобы опознать старый дербь и придать его секреты огласке.
Юдж вытащил апельсин из-за пазухи, сжал его в пальцах. Пускай мир ненавидит его, пускай он никому не нужен, сейчас у него есть хотя бы этот апельсин.
Он сидел, съёжившись, в глубине старого дербя, прислонившись спиной к сырой древесине. Внутри было темно и душно, но этот воздух, пахнущий гнилью и сыростью, был лучше, чем свежий ветер снаружи, наполненный опасностью. Там, за пределами его укрытия, были люди, которые хотели его поймать, здесь же было безопасно.
Он разжал пальцы, которые до боли сжимали апельсин. Кожура под его хваткой чуть треснула, выпустив терпкий цитрусовый аромат. Победа. Пусть незначительная, но своя.
Дербь был огромным, древним, словно пережил тысячу соб бурь и снегопадов. Вся его внутренняя часть давно прогнила, оставив полое пространство, куда можно было забраться только сверху, спустившись по шероховатым, изъеденным временем стенам. Это укрытие было почти идеальным.
Юдж уже собирался расслабиться, но вдруг почувствовал нечто странное. Не звук, не движение — ощущение присутствия.
Сначала он подумал, что ему показалось. Он ведь был здесь один. Когда он лез сюда, никто за ним не следовал, да и как вообще кто-то мог бы?
Но стоило его глазам привыкнуть к темноте, как он заметил её. Чуть в стороне, на скрюченной древесине, будто на ложементе из самого ствола, лежала девушка. Юдж вздрогнул, судорожно втянув воздух. Она спала.
Он не мог понять, как она тут оказалась. Он только что осматривал убежище и точно знал, что оно пустовало. Никто не мог бы войти сюда незамеченным, ведь вход был только сверху. Взгляд скользнул туда, к круглой луне, и в то же время названное светило начало выплывать из-за границы дерева, из-за стенок ствола его убежища, двигаясь как бы всё ближе к центру, пока не замерло в его пределах, залив всё дупло изнутри серебряным светом.
Теперь, когда глаза Юджа привыкли к полумраку, он мог разглядеть незнакомку яснее. Но чем дольше он смотрел, тем труднее становилось дышать. Не от страха, что за ним вот-вот придут, какой был раньше. Не от той банальной тревоги, что грызёт уличного воришку при каждой краже. Нет, это было что-то совсем иное — чувство древнее, будто бы он стал свидетелем тайны, которую не должен был видеть.
То, что поднималось внутри него, не укладывалось в простые слова. Это было сродни тому молчаливому трепету, что овладевает нэфэшем в присутствии святыни; тому замиранию сердца, когда в тумане вдруг возникает нечто — слишком прекрасное, слишком правильное, чтобы быть частью обыденного мира. В присутствии этой незнакомки он ощущал не себя — а мерцание чего-то большего, почти коснувшегося его, почти признанного… почти утратившего его навсегда.
И если назвать это страхом, то лишь в его высшей форме — как страх пасть на колени перед звёздным сводом, услышав в нём отголосок собственной судьбы.
Белые волосы незнакомки разметались по шероховатой древесине, отливая слабым серебристым свечением в лунном свете. Её кожа была бледной, почти прозрачной, будто хрупкий фарфор, а дыхание — ровным и глубоким, безмятежным, словно этот полусгнивший ствол был для неё королевской ложей. Юдж застыл, не сводя с неё глаз. Она не выглядела ни нищенкой, ни скиталицей, но и благородство её облика было каким-то… не человеческим, а архильским.
Было в этом мгновении что-то прекрасное и изысканное. Конечно же, и лицо её обладало хрупкими чертами. Разглядывая его, Юдж прикинул, сколько же соб может быть этой леди и как долго ему предстоит расти, чтобы предложить руку и сердце подобной особе. Мысли как бы путались, а сердце замирало.
Ещё долго после этого Юдж и сам не сможет себе признаться в том, что ему показалось, будто какая-то тётка, коей была для него эта незнакомка, произвела на него столь обворожительное впечатление.
Ему казалось, что, если он зашевелится, этот образ рассыплется, как сон. Но он не мог просто сидеть и молчать, гордость или собственничество снедали его изнутри, и он взорвался:
— Ты кто?! — Голос его прозвучал грубо, резче, чем он хотел.
Девушка пошевелилась. Не резко, не испуганно, а медленно, как будто её будили не слова, а сам воздух, насыщенный чужим присутствием. Её бледные веки дрогнули, и в следующую секунду показались глаза. Красные. Не тёмные, не рубиновые, а яркие, словно раскалённый уголь. Она моргнула, посмотрела на него, будто на что-то совершенно естественное, а потом… просто закрыла глаза снова, как будто он не имел значения.
Юдж почувствовал, как внутри вскипает злость.
— Я спросил, кто ты!
Она снова не ответила сразу, лишь глубоко вдохнула, перевернулась на бок и только потом заговорила.
— Ты мог бы быть тише?
Юдж задохнулся от возмущения. Он только что нашёл в своём убежище незнакомку, а она говорит с ним, как будто это он тут посторонний?!
— Как ты сюда попала?!
Она снова моргнула, как будто его вопрос был неважен.
— Я здесь сплю, — сказала она просто. — Ты же сам пригласил… Забыл уже? — сказала она, как будто что-то поняла, а после взглянула наверх, на звёзды, на полную луну, что виднелась из вершины их укрытия. — Ну да… — ненарочно обронила она, и по её щеке прокатилась скупая слезинка, которой Юдж не поверил.
— Я?! — удивился он. — Ложь.
— Не важно. Разреши мне тут поспать до зарена.
Она не шутила, а, по всей видимости, действительно только что проснулась и могла быть и вовсе не в своём уме.
Юдж сжал кулаки.
— Я был здесь один! Я бы заметил тебя!
Она медленно поднялась, опершись локтем о внутреннюю стенку ствола.
— Ты прав, — сказала она.
— Тогда как?!
Она задумалась, глядя на него так, словно решала, стоит ли вообще отвечать.
— Это не важно.
— Важно! — взорвался он.
Она пристально посмотрела на него. Юдж почувствовал странный холодок, но не от страха, а от непонимания. К тому же он чувствовал, что незнакомка не врала, и это только усугубляло раздражающую его таинственность.
Он замер, пытаясь осмыслить её слова. Она слегка склонила голову.
— Ты не узнаёшь меня, — сказала незнакомка, но не удивлённо, а будто просто констатируя факт.
Юдж напрягся.
— Я никогда тебя не видел.
Она кивнула, не споря.
— Ну да… — отстранилась она вновь.
Эта фраза резанула его, как нож.
— Что ты несёшь?!
Незнакомка снова не ответила, а потом… просто легла обратно, как будто разговор был окончен, как будто он не был важен, как будто она знала, что Юдж всё равно останется с ней до зарена, и там уже они всё порешат.
Юдж не мог поверить своим глазам, но злость, что горела в груди, медленно угасала, сменяясь растерянностью. Он должен был уйти, но не мог. Незнакомка лежала спокойно, не обращая на него внимания, дыша ровно, безмятежно. Наверное, он слишком долго был один, слишком долго спал в холоде, одиноко, в страхе, а потому даже и представить не мог, как поступить, когда теперь кто-то ещё находился здесь. Всё это вынудило его осторожно отодвинуться и сесть у стены, не сводя с неё глаз.
Сидел он долго, настороженно наблюдая за незваной гостьей, а та непринуждённо спала, её дыхание было ровным. Юдж следил, следил, пока сам не почувствовал тяжесть в веках, пока сам не закрыл глаза. И не заметил, как провалился в сон и как потом резко проснулся. Да так резко, как будто его кто-то толкнул в грудь. В голове вдруг гулко застучала догоняющая усталость.
Он моргнул, не сразу вспомнив, где находится, но затем всё стало на свои места: сырой, гнилой запах древесины, слабый лунный свет, пробивающийся через щель вверху дупла, и он сам, свернувшийся в углу, прижимаясь спиной к стене старого дерева.
Он сделал медленный вдох, не сразу заметив, что рядом, совсем неподалёку, кто-то есть.
В нескольких шагах от него сидела та самая девушка. Она уже не спала, но и не выглядела только что проснувшейся. Её глаза, красные и спокойные, наблюдали за ним, будто она ожидала, когда он сам придёт в себя.
Тогда Юдж впервые по-настоящему взглянул на неё. Незнакомка сидела на корнях старого дерева — не на мху, не на ткани, а прямо на гнилом переплетении древесных жил, мокрых от росы. И всё же её одежда оставалась непостижимо чистой. Белоснежная, без единого пятна, она не просто выбивалась из серой лесной палитры — она будто отвергала саму возможность запачкаться.
Платье было не роскошным, не отсылающим к монаршей родословной — но и не простым, как у странствующих материалистов. Его ткань напоминала ткань церемониального покрова, но само платье было сшито по форме, удобной для движения: свободное, но со спрятанным поясом; рукава заужены у кистей и стянуты тонкой серебряной нитью. Сама ткань переливалась на свету, как бывает с тонким льном, освещённым первыми лучами зарена.
На вороте — вышивка: белая по белому, едва различимая, только если приглядеться. Символы были незнакомыми для Юджа, но чувствовались — как дыхание старого языка, забытых эпох. На груди — лёгкий кулон на серебряной цепи, с красным камнем в форме распустившегося цветка лукии.
Её волосы не были уложены, но и не были растрёпанными. Прямые, седые, с лёгким голубым отливом у корней — но это, наверное, заслуга освещения. Ни венца, ни заколок — только одна тонкая лента на затылке, перевязанная в тугой узел. Лицо было бледным, но не болезненно — бледность не от слабости, а от света, будто она долго жила среди туманов и дождей.
А глаза…
Глаза были нежными, как у людей, что говорят мягко и без гнева, но в глубине что-то прячут. Не страх, не жалость. Ожидание. Словно бы она смотрела на Юджа не в первый раз и словно бы знала, что он скажет, ещё до того, как тот откроет рот.
— Ты не спала? — Он сам не понял, зачем спросил это.
— Немного, — ответила она, голос её был ровным. Очевидно, вся эта странность в её глазах выглядела не иначе как привычная закономерность.
Юдж стиснул зубы. Он не знал, как себя с ней вести. Она не казалась ему опасной, но в ней было нечто, что заставляло настораживаться. Взгляд, спокойствие, отсутствие какой-либо реакции на его недоверие. Как будто она здесь не просто так. Как будто она знала больше, чем говорила.
Он медленно сел, вытянув ноги.
— Уже скоро солнце встанет, — пробормотал он, взглянув вверх, туда, где круглое отверстие на вершине дупла отсекало кусок звёздного неба.
— Да, — спокойно подтвердила она.
Он не ответил, но чувство тревоги не оставляло его. Что-то в этой тишине было неправильным.
— А расскажи подробнее, что ты там натворил, а? — заговорила она первой.
Юдж резко повернулся к ней.
— Что? — замялся он и сразу же опомнился. — Нет.
— Всё уже утихло. Никто не ищет тебя.
— Ты не знаешь.
— Просто интересно, ради чего я заступилась… Вернее, я знаю, ради чего, — она чуть стыдливо покосилась на него, — но вот ради любопытства: давно ты уже крадёшь?
Он снова стиснул зубы. Она знает. При первой же выдавшейся ему возможности надо будет удирать из этого места — тут больше небезопасно.
— Если я выйду — меня поймают. Если останусь тут — ты же сдашь меня позарену, не так ли?
— Я тебя не сдам.
Говоря это, девушка казалась чуть разочарованной, но и тогда старалась поддерживать доблестную улыбку. Только вот её выдавали брови, сомкнувшиеся домиком… Что-то в репликах Юджа её обидело.
Незнакомка отогнала ненужные мысли и азартно бросила мальчику вызов.
— Но вот если ты так и останешься тут, то я буду называть тебя крысой в норе.
Юдж почувствовал, как в груди разгорается раздражение.
— Я не крыса!
Она усмехнулась — что-то тут её забавляло.
— Тогда выйди.
Он сжал кулаки. Она его дразнит? Издевается? Или просто испытывает? В ней не было ни капли насмешки, только уверенность, доводящая до бешенства.
— Ты что, специально меня злишь?
— Нет.
— Тогда отстань.
— Прости. Всё, больше я не мешаю тебе, — сказала она, словно бы отмахнулась от него, и точно совсем нисколечко не поменяла своего мнения. После чего принялась занимать удобную позу для сна, будто напрочь игнорируя собеседника, ведь сколько ей там оставалось покемарить — всё же хотелось выспаться перед долгой дорогой, а пацан был — и нет — по крайней мере, такой анализ самому Юджу казался достоверным.
И вот он совсем не мог понять, как она это делает. Как умудряется давить на него, даже не меняя выражения лица. Он чувствовал, что его злость разрастается, что он вот-вот сорвётся, и стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Оставь меня в покое! — вдогонку крикнул он ей, прежде чем та улеглась.
— Хорошо, — неожиданно легко согласилась она.
Он уже приготовился к спору, но она просто отвела взгляд, как будто её уже не волновал его ответ. И это злило ещё больше.
Она легла на другой бок, отвернувшись от него, и совсем скоро Юдж услышал лёгенькое сопение. Незнакомка вновь уснула. Её белые волосы плавно мерцали в слабом свете, пробивавшемся сквозь отверстие в верхней части ствола. Казалось, будто сама луна оставила в её прядях свои отблески.
Юдж не хотел её будить, да и оставаться здесь больше было нельзя. Он осторожно приподнялся, нащупал внутреннюю поверхность полого ствола и начал карабкаться вверх. Дерево было старым, гнилым, но ещё крепким, и он с лёгкостью нашёл зацепки, чтобы подтянуться выше.
Заренний воздух был холодным, чистым, наполненным влажным ароматом сосен, смолы и далёкого дыма. Вдали, словно выросший из самой горной породы, возвышался Хромный город — грандиозный и мрачный, как если бы сама скала пожелала стать большим муравейником. Его ступенчатые террасы прорезали склон, деля на отдельные сегменты горизонтальными сечениями. Они, точно выдолбленные веками рёбра каменного зверя, поднимались всё выше — туда, где вершины уже переставали быть частью пейзажа и начинали служить пьедесталом для монаршего дворца.
Фундамент города был не просто выстроен на горе — он срастался с ней, становясь её продолжением, а может, и её новой сущностью. Скала, некогда ровная, теперь казалась изъеденной кирками и монаршими силами, выдолбленной, вытесанной под опору для бесчисленных стен и колонн, что образовывали тело этого каменного хищника. А над всеми уровнями — над окнами, куполами, дымными трубами и башнями — высился дворец хаба-раха, вознесённый за пределы досягаемого. Он не покорял природу — а скорее венчал её, словно сама гора была для него пьедесталом.
Можно было различить двенадцать отдельных террас, и чем ниже они находились, тем крупнее были. Их стены переливались стальным блеском, но не из-за металла — на их поверхности мягко светились лисгоры монархов: очертания древних надписей, впитанных в камень, дерево, и даже парящие на ветру, словно оживлённые лийцуром — лийцур был энергией, пульсирующей, как кровь Гармонии, и встречался сплошь и рядом в монарших домах, городах, и поселениях. Эти символы не просто украшали стены — они питали механизмы, что двигали город изнутри, придавая ритм его дыханию, силу его мускулам. От массивных ворот доносился тягучий ритм — гулкий, щёлкающий, вибрирующий, словно сердце, бьющееся в недрах цикличного существа.
А здесь, в предместьях, за пыльными дорогами, между заржавелыми вывесками и первыми палатками, уже шла своя жизнь. Рынок, вытянутый вдоль дороги, умощённой тротуарной плиткой, начинал просыпаться. И здесь были не только арбирейцы.
Среди них толкались приезжие — карулуканские купцы, купцы из ВЦО — зорцы с узким разрезом глаз, охотники из дальних земель, караванщики. Но большинство всё же составляли местные — высокие, широкоплечие люди с густыми бородами и жёлто-янтарными глазами, на плечах у них тяжёлые меховые накидки, а на руках — огрубевшие от работы пальцы.
Они не были злыми, но жили по чести. А по чести — за воровство следует наказание. Юдж пригнулся, глядя на них сверху вниз. Он уже чувствовал тревогу. Что-то было не так. Возможно, он бы и успел уйти, если бы не голос.
— Эй!
Юдж вздрогнул. Голос был знакомым. Он обернулся и замер. Торговец с апельсинами.
Рыжебородый здоровяк стоял у своего прилавка, и в его руке уже была приподнята длинная палка — не копьё, но что-то, что можно метнуть, если цель решит удирать.
— Это он! Это тот вор!
Юдж почувствовал, как внутри всё обрывается. Мгновенно все головы повернулись к нему.
Кто-то нахмурился. Кто-то бросил работу и встал, всматриваясь. Кто-то передал информацию дальше, и уже через секунду она докатилась до конца площади. Толпа собиралась.
— Опять этот мальчишка!
— Да сколько можно?!
— Взять его!
Юдж застыл, как дичь под взглядом хищника.
Сердце колотилось в ушах. Он знал, что, если сейчас не уйдёт, то второго шанса не будет, поэтому развернулся и рванул назад, обратно к дербю, в укрытие, обратно в спасительную тень леса, и уже мысленно даже успел пожалеть, что покинул его с зарена, как вдруг его резко дёрнуло назад. Он не сразу осознал, что именно произошло, но почувствовал, как чья-то рука сжала его запястье.
— Отпусти! — Его голос был хриплым, напряжённым, почти животным.
Он рванулся, дёргая руку, но пальцы, сжимавшие его, не ослабли. Перед ним стояла она. Та самая незнакомка. Бледная, будто высеченная из белого мрамора, с алыми глазами, светящимися в зареннем полумраке. Она не выглядела испуганной или обеспокоенной.
— Отпусти меня! — Юдж дёрнулся снова.
— Не бойся.
Она не повысила голос, но в нём была твёрдость, которая выбивалась из привычного ему мира. Он не понимал. Почему? Зачем она это делает? Толпа уже двигалась к ним.
— Ты… Ты это подстроила?!
Юдж выдохнул эти слова, сам не веря в них. Но она не ответила сразу. Она просто смотрела на него.
— Ты такой странный, — сказала она с неподдельным интересом.
Кто ещё тут странный, — пронеслось у Юджа в голове, и он уже было понадеялся, что эта тётка ослабила хватку, но вот раз, ещё раз попытался вырваться из её руки — всё без толку. Тогда он принялся колотить её руку второй, чтобы она разжала кисть.
— Отпусти! Тупая альбиноска!
Он всё ещё пытался вырваться, но её рука даже не дрожала. Тогда он впился в нее зубами.
— Я не причиню тебе вреда, — тихо сказала она, не пытаясь вырвать кисть из пасти мальчишки.
Юдж со всей своей щенячьей искренностью — что только ему и оставалось теперь — взглянул на нее.
— Тогда зачем?! Они меня убьют!
— Тебя убьют… — как-то странно посмаковала она и замотала головой. — Не убьют.
Она отвлеклась от своей прострации, в которую столь судорожно погружали её происходящие события, прочистила горло и подняла взгляд. Толпа уже почти подошла. Незнакомка сделала шаг вперёд, к ним навстречу.
Юдж на секунду потерялся. Всё вокруг сжималось, будто воздух стал тяжёлым, гнетущим, неподвижным. Толпа. Незнакомка. Страх. Неизвестность. А затем она отпустила его запястье, но не для того, чтобы он убежал. Сделала ещё один шаг вперёд, приглашая его за собой, развернулась к толпе и произнесла слова, которые изменили всё:
— Я — Софи Масахи Лим-Квиноу, дочь хаба-раха Лим-Квиноу, Надбора Дадовта Лим-Квиноу.
Воздух замер.
Юдж почувствовал, как его сердце рухнуло в пустоту. Толпа остановилась. Кто-то уже собирался схватить его, но рука замерла в воздухе. Кто-то тихо выдохнул, будто пытаясь осознать услышанное. Альбиноска смотрела на них прямо, без страха, без колебаний.
— И я беру ответственность за этого мальчика, — завершила она.
Мир застыл в тишине.
Гул человеческих голосов, ещё секунду назад сливавшийся в сердитый рой обвинений, вдруг стих, будто кто-то перекрыл поток слов одним взмахом руки. Масахи стояла прямо, не дрогнув.
Толпа, которая только что готова была разорвать воришку, теперь замерла в раздумьях, как будто перед ними разложили партию шим-шима, и они пытаются разгадать стратегию противника. Кто-то пытался осмыслить услышанное. Кто-то обменивался быстрыми взглядами, проверяя, не ослышался ли. Некоторые не верили сразу и перекидывались чем-то вроде:
— Она монарх?
— Неужели!
— Ложь! — выкрикнул кто-то. — Монархи не вмешиваются в дела простых воров!
— Если она действительно дочь хаба-раха, пусть докажет это!
— Это подстроено! Она его сообщница!
Но никто не спешил подойти ближе.
В сознании арбирейцев королевская кровь значила слишком многое. Даже если они сомневались, они не могли просто так броситься на ту, кто объявила себя наследницей Надбора Лим-Квиноу.
Юдж видел в их взглядах страх. Не перед ней, перед возможными последствиями. Но были и другие, те, кто не хотел отпустить ситуацию просто так.
— Вы говорите, что берёте ответственность? — раздался голос рыжебородого торговца, того самого, у которого Юдж украл апельсин. — Что это значит?
Он щурился, разглядывая её, словно пытаясь увидеть ложь.
— Это значит, что любой, кто пострадал от действий этого мальчика, получит возмещение. — Масахи спокойно скрестила руки. — И в десятикратном размере.
Толпа ожила шёпотом. Юдж не мог поверить в услышанное.
— Ты… — он повернулся к ней, но в этот момент торговец шагнул вперёд.
— Ты правда дочь хаба-раха?
— Да.
— Ты понимаешь, о чём говоришь?
— Я не бросаю слов на ветер.
Её голос был ровным, уверенным, лишённым тени сомнения.
Толпа гудела, но уже не с таким ожесточением. Теперь это был не слепой гнев, а сомнение, замешательство. Юдж почувствовал себя странно, несмотря на то что должен был быть рад. Внутри всё сжалось, он больше не понимал, что будет дальше.
В воздухе ещё оставалась напряжённость, но толпа больше не была толпой охотников, она превратилась в зрителей, наблюдающих за странной, почти нелепой развязкой.
Масахи не спешила. Она развязала мешочек, висевший на её поясе, и достала оттуда горсть серебряных монет. Они мерцали в зареннем свете, чеканка была чёткой, на каждой с одной стороны сиял герб Лим-Квиноу — изображение лукии, пробивающейся из земли, а с другой — знаки Гармонии.
Она спокойно протянула деньги первому торговцу, который уже поторопился протянуть руку, опасаясь, что та вот-вот и передумает. Монеты звякнули, падая в его ладонь. Этот звук был не просто металлом о металл. Это был звук сделки, заключённой под молчаливым взглядом десятков глаз. Торговец на секунду задержал взгляд на серебре, провёл большим пальцем по чеканке. Он не мог скрыть удовольствия, ведь в его руках было в десять раз больше, чем стоили украденные фрукты. Он одобрительно кивнул.
Следующий вышел вперёд. Так, один за другим, недовольные протягивали руки, получая компенсацию. Никто не возражал, никто больше не пытался обвинять никого — серебро делало свою работу лучше любых извинений.
Наконец последний торговец принял свою горсть монет. Он повертел их в пальцах, проверил на вес, ухмыльнулся:
— Ну, если монархи платят — значит, всё честно.
Он покачал мешочек в руке, ощущая тяжесть серебра, и удовлетворённо отошёл. Масахи гладко повернулась, делая шаг назад, и тогда Юдж наконец понял, что всё кончено. Он замер. Не потому, что боялся, а потому что ничего не понимал.
Он смотрел на неё, на её ровную осанку, бесстрастное лицо, лёгкость движений, будто всё это — обычная для неё солсмена. Она совершенно не выглядела так, как люди, которых он знал. Она не казалась взволнованной. Она не торжествовала. Она не вела себя как человек, который только что спас его от смерти. Её позвоночник был выпрямлен с монаршим величием, но она не играла роль монархини, а была ею. Юдж почувствовал комок в горле.
Зачем? Зачем она это сделала? Он не просил её. Он не знал её. И тем более она не знала его.
Он сжимал кулаки, пытаясь придумать слова, но они не приходили.
Незнакомка спокойно посмотрела на него.
— Ну? — наконец сказала она, склонив голову вбок. Юдж моргнул. — Чего ты ждёшь?
Он не знал, что ответить. Именно в этот момент он понял, что его жизнь в эту секунду изменилась.
Толпа рассеялась, торговцы, получив свои деньги, уже не обращали на него внимания. Они снова занялись своими делами, обсуждая новые поставки, оценивая меха и взвешивая связки овощей. Но что-то в воздухе изменилось. Юдж всё ещё чувствовал на себе взгляды, но теперь это были не взгляды охотников, а нечто другое. Теперь люди пытались понять, что же за странный мальчишка стоит рядом с монархиней Лим-Квиноу. Но только вот он сам не понимал, что делает здесь. Он должен был бежать. Но не бежал.
— Идём.
Голос Масахи был спокойным, и в нём было что-то… необъяснимое.
Она шагнула вперёд, направляясь к центру города, и Юдж, сам не осознавая почему, последовал за ней.
Путь вёл к главным воротам Хромного города. Их окружали массивные металлические створки, на которых переливались узоры лисгора, механизмы вращались с мерным гулом, будто сам город был живым существом, неспешно пробуждающимся к зенитному движению.
Стражники пропустили Масахи за стены без лишних вопросов, их лица вообще не выказали никакого вопроса при виде её элегантного образа: таких надо пропускать согласно выданному им кодексу. Юдж застыл, но никто даже не спросил его имени, для стражи одного взгляда на Масахи было достаточно, чтобы понять, что и этот оборванец с ней. Хотя в сути своей пройти в город могли и оборванцы, чего нельзя сказать о верхних уровнях города. Юдж прошёл внутрь, и его дыхание сбилось. Перед ним распахнулся новый мир.
Хромный город устремлялся вверх, в небо, террасами, врезанными в скалы, со множеством мостов, проходов и механических подъёмников.
Первые уровни — площади ремесленников. Воздух здесь был густ от жара: тянуло расплавленным металлом, копотью древесного угля и тяжёлым маслом, которым смазывают механизмы. Повсюду искрили кузнечные молоты, дымились гончарные печи, а торговцы обсуждали цены на руду и меха.
Второй уровень — городские кварталы, сплетённые из плотных, массивных зданий с высокими башнями, увитых стальными трубами, по которым перекатывались коммуникации: потоки воды, пара, газа, которыми арбирейцы пользовались в обыденной жизни.
Третий уровень — верхний город, где стояли главные библиотеки, академии и обсерватории. Здесь арбирейцы учили молодёжь и исследовали древние знания.
Вершина — дворец хаба-раха Арбирея, стоящий на самом краю скального уступа, огромный, величественный, обвитый перекрытиями механизмов, питающихся силой лийцура.
Они были на первом, нижнем уровне, не спеша прогуливались по триумфальным лестницам, что связывали все террасы между собой. Внимание Юджа было приковано к пейзажу, раскрывающемуся внизу. Он никогда прежде не видел город с такой высоты. Он привык смотреть вверх, но смотреть вниз было чем-то новым. Они поднимались по триумфальной лестнице, с которой открывался прекрасный вид на нижние слои города; прошли дальше, поднимаясь по металлическому мосту, перекинутому между двумя массивными башнями. Ветер дул в лицо, наполняя лёгкие чистым, морозным воздухом. Внизу, в тени первой террасы, раскинулись земли Арбирея — лесные чащи, хребты, дороги, уходящие в долины. Юдж распахнул глаза.
— Ты что, первый раз сюда поднимаешься? — усмехнулась Масахи, бросив на него испытующий взгляд.
— Я обожаю смотреть на людей сверху, — вдруг выпалил Юдж, открываясь перед ней как наизнанку.
Он и сам не понял, что побудило его к такой искренности, однако чувствовал позыв, манящий его сблизиться с этой незнакомкой, ведь, казалось, она уже давным-давно сблизилась с ним.
— Ты можешь смотреть сколько угодно, но…
Масахи говорила спокойно, глядя на горизонт, но какая-то дрожь в голосе выдавала её замешательство.
— Но? — нахмурился Юдж.
— Но не нужно… — осеклась монархиня. — Будь осторожен, ладно?
— Зачем?
— Высота губит людей так, что даже Амелех не способен их потом восстановить.
— Это что, какая-то монаршая мудрость? — бросил Юдж.
— Нет. Просто… предостережение.
Он не понимал.
— Предостережение от чего?
Масахи отвела взгляд от пейзажа и посмотрела на него.
— От самого себя.
Юдж сжал кулаки.
— Ты говоришь загадками.
— Поймешь, когда вырастешь.
Она отвернулась и рассмеялась — смущённо, легко, будто сама осознала нелепость своих слов.
Юдж шёл рядом с ней, но уже не мог чувствовать себя прежним. После того как она рассмеялась, внутри него что-то перевернулось.
Предостережение от самого себя?
Эти слова застряли в его голове, раздражая, вызывая странное ощущение беспокойства. Они воспользовались подъёмником, чтобы забраться на десятую террасу, и, к удивлению Юджа, он теперь стоял у порога ресторана, не решаясь ступить на красный бархатный коврик своими грязными, оборванными тапками, перевязанными запачканными тканями в целях утепления.
— Чего ты ждёшь? — окликнула его Масахи, приглашая взять её за руку.
Юдж фыркнул, задрал нос и молча прошёл мимо нее.
Ресторанчик оказался не самым людным, но определённо респектабельным — с балконами, что смотрели прямо на северные пики, со столами, вырезанными из древесины эденги, и с мягкими покрывалами, которыми были обиты скамьи. Официанты ходили бесшумно, в формах без пуговиц, с вышивкой на груди — тот самый символ третьего уровня, где находились академии и старейшие обсерватории. Всё здесь напоминало о сосредоточенности и тишине, даже тон, которым говорили за соседними столами, был какой-то особый — сдержанный, учтивый, будто все вокруг принадлежали к знати не по титулу, а по привычке.
Масахи сказала что-то шёпотом на входе одному из сопровождающих, и тот тут же отвёл им место у окна, где был лучший обзор и меньше всего сквозняков. Юдж, не привыкший к таким привилегиям, сначала всё осматривал с настороженной подозрительностью, а потом стал отогреваться. Она велела ему ждать здесь, ничего не трогать, не болтать и не удирать, а главное — не врать, если кто-то вздумает спрашивать, кто он.
— Мне нужно на встречу во дворец, — коротко бросила она, поправляя перчатку. — А тебя, малыш, туда всё равно не пустят. Так что побудь здесь. Закажи что-нибудь. Я вернусь, как только смогу.
Она не поцеловала его в макушку, не провела по щеке — как почему-то рисовал у себя в голове Юдж, а просто ушла, растворилась в городских переходах, оставив за собой лёгкий аромат леса.
Юдж долго сидел один. Сначала ёрзал: положил локти на стол, потом убрал, посмотрел в окно — там шли облака, и солнце не решалось пробиться сквозь них. Он всё ждал. Еда стояла на столе давно — по просьбе Масахи подали пирог с птичьим мясом и что-то вроде густого настоя с кореньями. Он не трогал. Сначала — из упрямства, потом — потому что уж слишком всё это было чужим.
От скуки он уже начал ходить из стороны в сторону, сначала только возле своего столика, а затем и вовсе стал пересчитывать плитку на полу, обхаживая весь зал ресторана.
Солнце перекинулось за зенит, и Юдж сдался, принявшись за пирог.
Сначала — неуверенно, отломив крохотный уголок, словно проверяя, не засмеётся ли кто-нибудь с балкона, не схватит ли за руку — как это бывало, когда он воровал лепёшки с прилавков. Потом — второй кусочек, уже с мясом.
А потом… потом он вдруг перестал жевать. Просто замер, с полным ртом, с зажмуренными глазами, не в силах глотнуть.
Это было не просто вкусно.
Это было неправдоподобно.
Словно кто-то вложил в это тесто память о доме, которого никогда не было, и тепло рук, которых он не знал, и запах кухни в зарено, где никто не кричит, а только спрашивают: «Хочешь ещё?»
Мясо было мягким и нежным, будто ту самую птицу, что лежала на тарелке, поили молоком и пели ей песни перед тем, как отправить в духовку. Тесто — рассыпчатое, чуть сладкое, с хрустящей корочкой. За каждый новый укус Юджу хотелось извиниться перед кем-то за то, что он не сможет остановиться, и за то, что в жизни не расплатится за подобное угощение.
Он ел жадно, не дыша, откусывая крупно, как зверёныш, которому впервые за долгую зиму дали еду. И вместе с первым настоящим вкусом за долгое время пришло что-то, что он не ждал. Слёзы. Они стекали по щекам, одна за другой, горячие, унизительные, настоящие.
Он не понимал, чего в них больше: боли, благодарности или ненависти к себе за то, что позволил себе слабость.
Когда пирог закончился, он аккуратно вытер лицо рукавом и, отдышавшись, подозвал официанта.
— Ещё один, — сказал он, глядя в сторону. — Такой же. И скажите, что это тот же самый, будто я его не трогал. Этот… я просто смотрел.
Он сам не знал, зачем сказал это. Наверное, чтобы сохранить лицо перед ней.
Когда Масахи вернулась, села напротив, будто не исчезала вовсе, он уже сидел спокойно.
С пустой тарелкой перед собой — и новым, нетронутым пирогом сбоку.
— Надо же, — сказала она, глянув на еду. — Ты, оказывается, даже сдержаннее, чем я думала.
— Я не голоден, — буркнул он, не поднимая глаз.
Но в голосе — несмотря на хрипотцу, несмотря на обиду — уже не звучало прежней оторопи. Только упрямство. Только попытка спрятать ту самую благодарность, которая всё равно проступала — в том, как он держал вилку, и в том, как сидел — чуть выпрямившись.
— А теперь будешь, — отрезала она и взяла вилку.
Они ели молча, но не от неловкости — скорее от того, что каждый думал о своём. Она смотрела в окно, как будто сквозь стекло видела не облака, а то, чего ещё не случилось. Он краем глаза следил за её руками, за тем, как аккуратно она берёт кусочки, как неспешно пережёвывает, будто в каждом движении есть своя музыка.
— Ты не расскажешь, что там было? — спросил он о встрече во дворце.
— Нет, — с улыбкой сказала она и положила приборы на тарелку. — Нам пора.
Он кивнул, не настаивая. Она заплатила, взяла плащ и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Юдж накинул свой капюшон и последовал за ней. И в тот момент, когда они ступили на лестницу, ведущую вниз, он вдруг понял, что путь обратно будет уже совсем другим.
Они спускались — с террас верхнего города, миновали академические площади, где учёные обсуждали механизмы, проходили по средним уровням, где мастера работали у горнов и гончарных кругов.
Юдж больше не смотрел по сторонам с восторгом. Теперь он думал. Почему она это сделала? Почему спасла его? Почему не просто избавила его от наказания, но ещё и провела через город, показала ему его красоту, накормила? Он не мог понять её мотивов.
Наконец, они вышли в один из боковых проходов, где шум был тише, а улица узкой. Здесь не было чужих глаз, только холодный воздух и движущиеся по каналам коммуникации, запитывающие город.
Масахи остановилась. Юдж заговорил первым.
— Ты ведь не просто так всё это устроила, да?
Она не сразу ответила.
Просто стояла, облокотившись о каменную стену, словно давая ему шанс самому додуматься.
— Как думаешь? — наконец произнесла она.
Юдж сжал зубы.
— Я не люблю, когда мной играют.
Масахи покачала головой.
— Тебя никто не заставлял идти со мной. У меня были дела, и мне не помешала бы компания…
Даже если это было правдой, это не меняло его замешательства.
— Я мог просто уйти.
— Мог. Но ты не ушёл.
Юдж раздражённо выдохнул.
— Почему ты так уверена в себе?
— Потому что я уже знаю, что ты выберешь.
Он вздрогнул.
— Что?
Она подняла голову.
— Не сейчас. Но позже.
— Ты снова говоришь загадками.
— Потому что ты ещё не поймёшь ответа.
Юдж отвернулся, стиснув кулаки.
Он не хотел играть в эти игры. Не хотел чувствовать, что кто-то видит его насквозь.
— Ты ведь тоже когда-то чего-то не понимала, верно? — сказал он, с вызовом взглянув на неё.
Масахи улыбнулась.
— Конечно.
— И что потом?
Она вдохнула воздух, будто вспоминая далёкое прошлое.
— Пришло моё время, и я поняла.
Юдж ничего не сказал.
Монархиня смотрела на него ещё несколько секунд, будто запоминая каждый его жест, каждую эмоцию, а затем отвернулась.
— Пойдём. Время прощаться.
Юдж замер.
Прощаться?
Он не знал, почему, но эти слова его задели. Он не хотел слышать их. Но ещё больше не хотел признавать, что они для него что-либо значат.
Масахи и Юдж шли по старой каменной дороге, что вела к внешним стенам. Ветер пронизывал их с открытых скал, его потоки поднимали вверх пыль и мелкие камни, пронося их по воздуху, словно пытались стереть границы между небом и землёй.
Хромный город остался позади, и теперь они приближались к лесу.
Юдж шагал молча, его мысли путались. За последние несколько десятков градусов в его жизни случилось больше, чем за последние собы. Его должны были схватить. Но она спасла его. Его должны были судить. Но она взяла на себя его вину. Он должен был убежать. Но он всё ещё идёт рядом с ней. А теперь…
— Тут хорошее место, правда?
Её голос был спокоен, но в нём звучало что-то новое. Не обычная твёрдость. Не монаршая невозмутимость. Что-то намного глубже. Юдж остановился, огляделся. Они вышли к краю скалы. Отсюда Хромный город казался маленьким, будто игрушечным, его террасы уходили вниз, к деревьям, утопая в тумане, оставшемся с зарена.
Небо раскрывалось перед ними, безбрежное, яркое, чистое. Юдж замер. Что-то дрогнуло внутри. Он не знал, почему, но этот момент врезался в его сознание, как клинок в камень. Масахи смотрела вдаль.
— Ты любишь высоту?
Юдж поднял на неё взгляд. Он не знал, почему она спросила это. Но вопрос заставил его задуматься. Он всегда любил смотреть вверх. Любил смотреть с крыш. Любил чувствовать под собой пустоту, когда стоял на краю чего-то великого. Любил ощущение пространства, бесконечности, безграничности. Он не знал почему. Но знал, что это правда.
— Да.
Она медленно кивнула и улыбнулась, но в её улыбке была печаль.
— Я знаю.
Юдж почувствовал странный холод в груди.
— Ты что-то скрываешь.
Она вздохнула, переведя взгляд на горизонт.
— Ты поймёшь потом.
— Зачем ты меня спасла? — спросил он, сжимая кулаки.
— Потому что ты должен был выжить.
Юдж ощутил раздражение.
— Это не ответ.
— Но это правда.
Она не посмотрела на него, но тихо произнесла:
— Не падай.
Её голос был мягким, но в нём было что-то, что невозможно было проигнорировать. Юдж не сразу понял смысл.
— Что?
Она развернулась к нему с серьёзным взглядом.
— Не падай.
Он сморщил лоб, не понимая. Стало жутковато от всего этого монаршего предвидения.
— Ты о чём?
Она улыбнулась снова, но её улыбка была как у человека, который говорит с призраком.
— Вот смотрю я на тебя… — говорила она, словно потеряв свою учтивость и некоторую манерность, что доселе старалась удерживать на лице. — Ты не убийца, Юдж… Ты мальчик, которому нужна мать или старший брат… Ты обычный сирота, попавший в лапы голода… Так как же ты стал таким?
Юдж не знал, что сказать, челюсть его то открывалась, то закрывалась в попытке издать хоть какой-то внятный звук. Казалось, что вопрос тот монархиня бросила сама себе, но тогда зачем было это произносить вслух, чтобы он услышал?
— Я не… не понимаю. Я крал… Но абсолютно точно не убил никого…
— Это нормально.
— Нормально? — мальчик обомлел. — Не вижу теперь ничего нормального… Кто ты такая? Почему говоришь мне все это?
Монархиня глядела взглядом, которым смотрят в прошлое старики, когда вспоминают пережитые утраты. Так смотрят и лохеи, прошедшие боевые действия, и мужчины, потерявшие семью. Таких взглядов Юджу приходилось видывать ещё в Карулукане, и у всех у них была общая переменная… Объяснимая переменная. Опыт или утрата. Но взгляда такого на лице молодой девушки Юдж ещё никогда не видал. Он, казалось, прибавлял её облику соб пятьдесят… Хотя, кто знает наверняка, сколько некоторым монархам соб. Одни живут сотни оборотов, другие чуть ли не ровесниками ему могут прийтись — а лица будут у всех гладкие, без признаков старости.
— Просто помни, что свобода не в том, чтобы быть в просторных полях, — заговорила монархиня каким-то торжественно-печальным тоном. — Хоть ты думаешь о полях как о свободе, на самом деле ты даже сейчас пленник. А ведь можешь идти куда взбредётся… Тут ты, наверное, спросишь: «Как же не в полях тогда?»
Масахи обронила тревожный смех, и, казалось, стала вытирать короткие слезинки с уголков глаз. К Юджу она стояла в профиль, так что он лишь по сменившемуся тону в голосе обнаружил, что что-то неладное происходит.
— А что тогда свобода? Если не простор вокруг меня? Не контроль со стороны манхига и взрослых? — вдруг спросил он, не столько понимая, о чем они вообще толкуют, сколько просто решил поиграть в эту странную игру. И, быть может, только лишь потому решил поиграть, что хотел удержать Масахи подольше, ведь их прощание уже витало где-то рядом, подобно разреженному воздуху, что предвещает грозу.
Она обернулась ещё раз, бросив последний взгляд на горизонт, и рассмеялась. Юдж не понимал, что в этом смешного, но её смех был искренним. Она не смеялась над ним. Она смеялась над временем, над тем, как нелепо оно складывает судьбы. Она смеялась, зная, что это прощание.
Юдж взял было воздух в лёгкие, чтобы что-то спросить, но… Она уже спускалась по тропе вниз, в гущу леса. Её фигура постепенно исчезала среди деревьев. Юдж не пошёл за ней, его дербь был в другой стороне.
Он просто остался стоять. Тогда он ещё не осознавал, что эта встреча останется с ним навсегда. Но когда-нибудь… На краю другой скалы… Он вспомнит этот момент и тогда поймёт.
Но вот вдруг она остановилась, уже сделав несколько шагов вниз по тропе, ведущей в глубь леса.
Солнце уже опускалось за горизонт, озаряя её белые волосы золотым светом. В этом нуаретнем сиянии её силуэт казался для Юджа бесконечно далёким.
Она смотрела вперёд, туда, где тянулась дорога, но что-то в её осанке изменилось. Юдж не знал, что это – грусть или облегчение. Он не мог разгадать её. Он не хотел признавать, что что-то внутри него уже ощущало потерю. Он не хотел слышать то, что она сейчас скажет. Но она всё равно сказала, чем сильно удивила.
— Я поняла… Что бы теперь ни сказала — всё будет неправильно расценено. И просторы уберёшь — будешь не свободен. Как тот лебедь, так? — Она иронично улыбнулась и будто прямо сейчас что-то осмысливала, какую-то новую мысль, посетившую её.
— Ты откуда про лебедя знаешь… — изумился Юдж, округлив глаза.
Он смотрел на нее теперь уже не то отстранившись, не то наоборот, исполненный горя и тоски по родным краям — желая подойти ближе. Она лишь улыбнулась — и хейлель его пойми, что такая её улыбка могла значить.
— Ты хотел свободы, тебя презирали во дворце, но ведь мальчишкам легче не стало от того, что ты ушёл. Они так же живут своей жизнью. Уйти не выход. Но, Юдж, унести с собой жизни обидчиков — это тоже не выход.
— Я… я не понимаю… Что вы говорите…
Она вдруг считала с его лица потерянность, в которой уже было невозможно воспринимать факты здраво.
— Юдж, одно только запомни: мир лежит во тьме, а твоя клетка мало того, что заперта, так ещё и среди тьмы.
— Какая клетка?… — испуганно прошептал Юдж.
Чуть запнувшись, Масахи продолжила свою странную прощальную речь.
— Ты выбрался наружу — стало ли тебе хоть чуточку легче? — Это был риторический вопрос, в котором «нет» следовало из самой интонации девушки. — А значит, клетка заперта не из-за того, что ты считаешь причиной, а из-за того, что… Быть может, ребус вовсе не в том, чтобы попытаться её взломать или открыть, а в том, чтобы избавиться от проклятья, что угнетает тебя изнутри?
Тут вдруг она поняла, насколько торопливо и несвязно все это выпалила.
— Юдж… — как-то волнительно обронила она, прикрыв глаза ладонью.
— Я не называл тебе своего имени… — глаза мальчика ещё больше округлились, когда он вдруг осознал, что их знакомство было односторонним. Что всю солсмену он не обронил ни одного слова о себе. — Откуда ты знаешь меня? Откуда знаешь про лебедя… Про дворец…
Зажмурившись, она пыталась подобрать слова красивее, удачнее… Но для столь короткого времени, отведённого ей, ничего не казалось таковым.
— Важно то… То есть… — продолжала Масахи, теряясь в мыслях. — Важно не то, что клетка заперта, важно то, станет ли твоя клетка лунным фонарём среди мрака. Есть ли свобода в самом тебе, есть ли в тебе воля и подчинён ли воле весь твой разум и каждая мышца твоего тела, понимаешь, о чем я? Свет — он там, где воля, там, где лийцур… Да, ты не сможешь… То есть ты не монарх, но лийцур, Юдж, — это то, что простирается изнутри нас в этот мир! И если твоя клетка станет светильником — тебе не придётся никуда улетать. Понимаешь? Скажи, что ты понимаешь…
Она навзрыд залилась слезами. Юджу всё это совершенно было не ясно. Ни её слова о свободе, ни её поведение, ни причина столь горьких переживаний. Одно он запомнил наверняка тогда из той беседы — воля. Сила воли — вот что определит его свободу.
Масахи была первой и последней, кто отнёсся к нему хорошо в этом мире, и, если её желание — это воля, значит, он положит всю свою жизнь, чтобы подчинить себе все свои страсти и пороки. Воля — это и есть путь к истинной свободе, кажется, так она сказала? — протянул в себе вязкую и почти неотвратимую мысль Юдж.
— Столько времени мне понадобилось, чтобы понять тебя, Юдж… Прости… Прости, что я только сейчас все это говорю… И спасибо.
Он моргнул.
— За что?
Она медленно развернулась, снова посмотрела на него. Всё равно он ничего не поймёт. Зато она теперь поняла, пусть было и не ясно — что именно.
В её взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел в глазах других людей. Как будто она уже знала его таким, каким он ещё не стал. Как будто он уже был для неё кем-то важным, и всё то время, пока они прогуливались по городу, она сдерживала этот невысказанный секрет, но вот теперь, не удержав эмоции, раскрыла.
— За то, что ты решил помочь мне, хоть даже не знал, кто я такая на самом деле… Пусть и помощь твоя не была праведной, все же Эмет твоею рукою свершил правосудие… — Она вдруг изменилась в лице: возвела очи к небу и словно бы стала молиться навзрыд. — О, услышь меня, Повелитель, за неприкаянный нэфэш этого беззащитного мальчика… Прости его и дай упокоиться ему в примирении с хаимом.
Юдж сжал зубы, ему было страшно и грустно одновременно.
— Ты чокнутая. Я не понимаю тебя.
Масахи улыбнулась — мягко, печально, но без сожаления.
— Ты поймёшь, когда придёт время.
Она вытерла слёзы рукавом, и тогда Юдж сделал шаг вперёд, он хотел что-то сказать, задать вопросы, понять, что происходит, но она опередила его.
— Ты думаешь, что мы прощаемся, но для тебя — мы увидимся завтра. Позволь мне лишь раз ещё излить тебе мои чувства… Я так долго этого ждала… — Долгая пауза легла между ними, пока монархиня не опомнилась и не продолжила. — Главное, не мучай меня расспросами о том, что я сказала тебе сегодня, быть может, тебе это не поможет. Но зато я буду готова выслушать тебя. Тебе ведь наверняка хочется так много всего мне поведать, не так ведь?
Её голос стал мягче, тише, но в нём была скрытая боль.
— А для меня… — она глубоко вдохнула, но так и не закончила фразу. — Я постараюсь спасти тебя…
— Спасти?
— Да, — коротко кивнула она. — Помнится мне, твой хаптамфу определяется с тысячи девятьсот восемьдесят седьмой собы, двадцатая декада, поместье Карулукан… Там ты родился?
Юдж обомлел. Он не знал исчислений, которыми она разбрасывалась, но с солсменой его рождения, а также местом она явно не прогадала, а потому, чтобы перепроверить самого себя, он исправил её дату, повторив вслух.
— Вообще-то триста восемьдесят третья соба по эпохе Фракций… — замерев, ответил он. — Двадцатая декада, завершенная — это так, да. Карулукан — да… Поговаривают, это самый древний дворец дукэса, одно из его первых имений. Ты столько обо мне знаешь… Но откуда?
— У дяди большие владения, — быстро отмахнулась она от его вопроса. — Юдж, скажи мне, где конкретно ты родился.
— Флигель сто сорок пять — он был раньше местом, где повитухи держали рожениц. Так было, пока Жахата — моя повитуха — жива ещё была.
Почему он ответил ей и как именно ей удалось выманить из него настолько личную информацию — он не знал. А самое главное — не понимал вообще, о чем та говорит и для чего ей нужны были вводные данные его хаптамфу?
Время и место рождения в Небоземье имели особый смысл. Высшие монархи, а также архилы ордена Времени могли применять такие данные к своим алгоритмам. И благодаря особым формулам были способны рассчитать будущее каждой живой твари в Небоземье. Конечно же, одного лишь времени и места было недостаточно, нужен был доступ и к другим переменным, таким как генетические особенности исследуемого человека, окружение, в котором ему предстоит расти, надо было знать и проследить каждого авторитетного человека, который сможет повлиять на него, ведь именно они являются гвоздями в узлах, образующих характер… А характер определяет немало, равно как и ничего не способен изменить…
И всё это проследить, изучить и перемножить, казалось, было невозможным, если только весь мир — не один большой спектакль, за которым стоит кукловод… Одновременно со всем этим истина хаптамфу была неоспоримой, и порой лишь по капле данных даже старики-материалисты были способны сказать очень много о судьбе какого-нибудь ребёнка.
И, быть может, именно поэтому Юджа опасались, что его хаптамфу написан был у него на лице? Что с ним не так? Проклят? Это потому, что волосы алые? Генетика… Такая переменная есть. Место и время рождения? С ними тоже было что-то не так?
Теперь Юдж был совсем потерян. Он задавал себе вопрос за вопросом. И вновь приходил к самому главному: она сказала, что собирается его спасти? Но спасти от чего?
Он не понимал, как не понимал и того, почему она прощается с ним именно тогда, когда у него появилось столько всего, что он хотел ей рассказать.
— Останься… — хрипло попросил он, но уже не так настойчиво, как прежде заставлял её отпустить руку зареном, но в полном благоговении, осознавая собственную зависимость от неё.
Вместо каких-либо ответов Масахи прошептала:
— Воля должна пересилить проклятье твоего хаптамфу, только так ты сможешь выбраться из этого порочного уравнения… Не падай! — Она оглядела его внимательно, с ног до головы. — И вот, возьми это.
Она сняла свою подвеску с груди — это был красный камень с узором цветка — и передала ему вместе с мешочком, перевязанным алой лентой.
Не падать? Не падать в смысле — духом? — обдумывал потом эти слова сам Юдж. Если так, то вполне возможно, ведь тогда это бы очень даже вписывалось в её представления о свободе, которыми она так страстно делилась прежде.
А может быть, не падать с высоты? Это ещё что? Может, дело в том, что он сказал ей, что любит высоту? Или же дело в том, что ему не следует падать в грязь лицом?
Ну и последнее заключение, к которому Юдж вообще смог прийти этим нуаретом, прежде чем заснуть: не падать морально, не опуститься низко до того, чтобы… Чтобы что? Что считается низшим деянием по монаршему кодексу? А впрочем, важно ли оно теперь, если он встретит её завтра? Тогда зачем она плакала, если завтра они встретятся? Она ведь так ему и сказала в конце не «Прощай», а «До завтра».
А ещё она просила не спрашивать её ни о чем из того, что сегодня ему поведала. Как же тогда быть?
Он смотрел в луннее небо уже из своего укрытия, прокручивая снова и снова момент их разлуки сегодняшним нуаретом.
После тех слов Масахи развернулась и пошла дальше. Юдж не двинулся с места. Он смотрел вслед уходящей монархине, пока её белая фигура не растворилась в лучах солнца среди тонких троп, ведущих в зелёную глубь леса.
Ветер поднялся с уступа, закружил пыль и мелкие камни. Юдж так и не сдвинулся. Но впервые за долгие собы он почувствовал, что остался не только один, но и пустой.
На его ладони лежал мешочек, он его раскрыл и стал разглядывать серебро. Монеты слабым блеском отражали свет. Он проверил каждую грань, проводя пальцем по цветку, гравировке на ребре, знакам Гармонии. Деньги. Настоящие. Он мог купить еду, заплатить за ночлег, перестать красть. Он мог стать кем-то другим.
Он откинул голову назад, раскинувшись на ложементе, где некогда спала его гостья. Там же и остался лежать её серый плащ, который она забыла. Переполненный эмоциями, Юдж теперь вдруг задумался над тем, что такой же плащ подстилал себе последние несколько луней для сна. Было сложно сказать, тот же ли плащ это был или другой. Он просто закрыл глаза, и сон быстро окутал его разум, пусть и беспокойно.
Воспоминание 4. О Масахи II
Проснулся Юдж под пение птиц. Внутри дербя было тепло — солнце уже поднялось и пробивалось сквозь верхнее отверстие дупла, заливая его мягким светом.
Первое, что он проверил, — это наличие гостьи. Как и ожидалось, её не было, как и не было её серого плаща… Или его серого плаща… Он просто уже не хотел ничему удивляться, а встал и принялся за разминку.
Он нисколечко не чувствовал себя отдохнувшим, но смена обещала быть насыщенной, потому он не стал ждать, а вылез из убежища и направился обратно в город.
Сегодня он не крал, а шёл, зная, что у него есть деньги, крутя носом перед каждой лавкой с безделушками. Он выбрал маленькую лавку у рынка, где продавали горячие пирожки с мясом и картофелем. Старый торговец бросил на него оценивающий взгляд, но ничего не сказал. Юдж показал монету, и тот, кивнув, завернул пирожок в бумагу и протянул вместе со сдачей из нескольких медяков.
— Вот и всё? — спросил продавец.
Юдж на секунду нахмурился и дерзко отозвался ещё прежде чем успел укусить своё лакомство:
— Что всё?
— Вчерашний воришка, а сегодня платишь серебром.
Юдж застыл.
Продавец усмехнулся, наблюдая, как тот медлит, словно не знает, что сказать.
— Богатые друзья полезны, да? — продолжал злорадствовать мужчина.
Юдж сжал зубы.
— Это не твоё дело.
— Возможно, но таких, как ты, я видел много, а вот чтоб менялись… — бросил он вызов юноше и сделал вид, будто задумался над чем-то. Спустя короткую паузу он отрицательно покачал головой. — Ни разу.
Юдж не ответил. Он взял еду, быстро отвернулся и ушёл, чувствуя на себе взгляд продавца. Всю солсмену он шатался по кузнецам, ища места, где бы его были готовы принять на работу. Сегодня его репутация была уже очищена, и только одно интересовало зевак теперь при виде его — где же та монархиня и кем она ему приходится.
Юдж, как всегда, попусту не болтал, а лишь давал всем понять, что не их это дело.
Манерами он не отличался, да и характером не был готов уступать, так что ему сразу же не понравилась идея прислуживать в таверне, где он уже успел побывать и несколько градусов попробовать себя в роли официанта. В кузницах его отсылали, а вот шанс в гильдии он разглядел, правда, вступительные взносы требовались слишком уж большие. Он было почти даже и определился со вступлением в одну из таковых, кстати, даже не решившись сравнить условия участия среди других объединений торговцев.
Гильдия называлась «Двенадцать Врат», её покои занимали старую башню из чёрного базальта на склоне нижнего яруса. В последние собы гильдия принимала новых участников неохотно, с торжественным холодом.
Воздух здесь хранил запах сургуча и старой пыли с примесью холодного металла — не гнили и не жирных прилавков, а той сухой важности, которой пропитаны печати, архивы и сама иерархия коммерсантов. На стенах — гербы союзных гильдий, выгоревшие гобелены, свитки в стеклянных нишах и даже один обугленный кусок полотна, как сказано было на табличке, принадлежащий самому Памаду Рейбзенкрули — тому, кто, мол, подписал первый устав Северного Торгового закона, акта, что регулировал торговлю всех северных наделов, облегчая пошлины торговцам в зависимости от их стажа, типа торговли и прочих тонкостей.
Регистрационный пост, или, как здесь его называли, каменный переносиц, представлял собой длинную полукруглую стойку из старого белого камня, усеянную надрезами, потёртостями и чернильными пятнами. За ней сидел мужчина с длинной бородой, опоясанный жгутами с печатями разных цветов — каждая означала гильдию, через которую он когда-либо оформлял приём. Его звали Курат Гривель, а по уставу — Ведомец Писарей, и он имел обыкновение разговаривать, не отрывая взгляда от своих записей.
Юдж стоял, переминаясь с ноги на ногу, у него в руках был свиток заявления, уже почти заполненный. Осталось только подписать имя и вдавить каплю крови — обычная практика, чтобы потом не отпирался. Он читал строки, щурился, снова перечитывал. Всё это начинало казаться чем-то тяжёлым, обязывающим. Монет он уже отдал достаточно. Медяки и пара серебряных были аккуратно положены в коробку рядом с Ведомцом Писарей.
Позади, у кованого поручня, негромко переговаривались двое — одетые не слишком богато, но в этих складках на локтях и бронзовых застёжках чувствовалась гильдейская уверенность: не писари, не лавочники, а старшие, те, кто сидит в приёмных заседаниях и решает, кого ставить на перевозки в западные долины, а кого — на уборку складов. Голоса не были злыми, но в них сквозила осведомлённость, как у тех, кто знает слишком много, чтобы говорить громко.
— Вчера нуаретом её точно видели у врат второго яруса. Белый наряд. Волосы — как иней. И не одна.
— Не одна?
— Не одна. С пацаном была. Маленький, в рваном. Кто-то шепнул — с Хромного пригорода, карманник вроде.
— Карманник? С ней?
— Ага. Видишь, до чего дошло? Говорят, ушла лунью. А теперь… Видели сегодня. Мелькнула у балкона, возле сада на арке. Но это только учёным да студентам известно. Кто ж из работяг там бывать мог, — бросил мужчина на ветер, как бы намекая на авторитет слухов, которые, вероятно, были пущены не кем-то там, а образованными людьми с верхнего уровня. — А вот пацана сегодня уже с ней нет.
Юдж замер. Сначала — просто ухом. Потом — плечами. Потом — всей кожей. Перо, что он держал в руке, теперь немного раздвоилось, как от сильного удара по голове. Прядь волос упала на лоб.
— Простите, вы про кого?.. — Голос у него сорвался, как будто пришлось вдохнуть горячего воздуха.
Мужчины переглянулись. Один из них — с гладким лицом и глазами, в которых, казалось, навсегда прописалась усталость от молодых, — смерил его от плеч до носков.
— Ты лучше смотри, куда печать ставишь, — проговорил он, и от его тона у Юджа кольнуло в затылке.
Перо. Свиток. Бланк, где уже значилось почти всё, кроме подписи и капли крови. Ведомец Гривель как раз вертел в пальцах пломбу — тот самый знак, который должен был припаяться к свитку, если бы всё пошло по плану.
— Это она… — в исступлении вдруг промолвил Юдж.
Его пальцы отпустили документ так резко, будто тот его обжёг. Свиток распахнулся, чернила растеклись, серебро и медяки остались лежать рядом — чужие, не имеющие теперь никакой власти над тем, что происходило внутри него.
— Эй! — выкрикнул Гривель, вскакивая, словно в нём на секунду пробудился былой чин. — Молодой человек! Так печать не ставят!
Но дверь уже распахнулась, и воздух вырвался наружу, как из горящего дома, и Юдж — вместе с ним. Ступни гремели по камню, сердце колотилось о рёбра. Одна только мысль звучала громче прочего: «Если она здесь — всё остальное подождёт».
Солнце уже клонилось к закату, и его лучи, застрявшие в арочных просветах первого яруса, как бы рассыпались по всему склону медной пылью: оседали на выцветших флагах, цеплялись за купола дворцов, стекали по крышам, покрытым острым резным камнем, который, несмотря на сырость и обломки птичьего помета, всё ещё сохранял ту монархическую строгость, которой отдавал сам город. Хромный не был построен — его выдолбили, вытесали, вырезали из склона, как высекали бы великана из скалы. Он был не на горе — он был горой, но такой, которая подчинилась человеческой воле и стала многослойной, как легенда, пересказанная и перекроенная сотнями менестрелей: у каждого на свой лад.
Промчавшись по плитам широкой террасы, он свернул к балюстраде, где пересекалась одна из триумфальных лестниц, — не новодельных подъёмов с лийцурными приводами, не гильдейских лифтов с зеркальными внутренностями, а тех самых лестниц, древних, как сам дукэс, идущих от Дворца Самоктарта вниз, пересекая сердце города. Двенадцать их всего, по числу наделов, и каждая носила имя потомка. Но не имена были сейчас важны.
Дыхание сбивалось уже на первом пролёте. Он хватался за перила, пальцы скользили по изъеденному ветром мрамору, ступни больно ударялись о широкие, потёртые ступени.
Дурак… пять медяков, — подумал он с горечью, вспомнив, что воспользоваться подъёмником обошлось бы куда дешевле, — пожалел, а теперь платишь собственными ресурсами.
Он поднялся чуть выше и остановился. Не потому, что не мог дальше, а потому что в этом порыве чувствовалось что-то необратимое. Если она уже наверху — он может её не догнать. А если спускается по другой лестнице? Вчера ведь они поднимались по этой… Значит, и сегодня…
Он опёрся лбом о холодный камень. Сквозь шум в ушах пробивались запахи: каменной пыли, горелого масла с нижних мастерских, сухой пыли от чьей-то метлы, ароматных трав, высыпающихся из лотка какого-то носильщика. Звон металлической цепочки от подвески, трепет ткани на балконе, гул лифта где-то сбоку. Мороз, который вытягивал из его горячего тела густой пар. Всё сливалось в вязкую, жгучую ностальгию — не светлую, а ту, что впечатывает момент в самую сердцевину, как татуировку: вот он, этот поворот, этот запах, эта пятнистая тень, осевшая от трубы. Когда-то он всё это вспомнит. Может быть, и не раз.
Вдруг, когда он приподнялся, то увидел. Не лицо. Даже не фигуру. Только обвод капюшона, белую складку ткани, скользнувшую вдоль арки второго яруса. Это тот самый плащ из его укрытия! Может, и не он… Может, просто ткань на ветру. Но если не он — тогда где тот плащ? Он же только вчера оставался в дербе, и уже сегодня с зарена пропал. Нет — это как раз-таки тот самый плащ! И под ним её фигура!
Сердце вздрогнуло: а вдруг не её?
Он рванулся вверх. Ноги болели, горели, предательски подламывались, но он не замечал, как шёл — точнее, как нёсся. Миновал пролёты, выскочил на первую площадку второго уровня, почти врезавшись в какого-то старца с цилиндром и свитком в руках, тот отшатнулся с обиженным фырканьем, но Юдж его не слышал.
На втором ярусе был другой воздух — сухой, освещённый чуть иначе, будто сам город здесь выдыхал реже. Всё было чище, ровнее, будто кто-то тщательно выверял шаги. Здесь не бегали, а прогуливались, рассуждали, смотрели по сторонам, утирали рот салфетками из тончайшей ткани, сдержанно переговаривались. Гильдейская элита, старейшины, те, кто носил кольца на каждом пальце, а говорили только по делу.
Юдж нарушал всю их гармонию. Потный, запачканный, потрёпанный, с глазами, полными горящего желания. Он не вписывался ни в ткань, ни в ритм.
Он столкнулся с женщиной, та едва не выронила зонтик, кто-то прокричал:
— Берегись!
— Что за манеры…
Зачем ей вообще зонт в такую погоду? — удивился Юдж, но насмехаться долго ему не пришлось, потому что она была там. Масахи спускалась. Уходила.
Теперь всё зависело от того, успеет ли он или уже нет…
На верхних уровнях города, среди балконов и лестниц, ведущих к центральным площадям, кто-то шёл вниз. Юдж не видел лица. Но он видел плащ с высоким капюшоном, видел лёгкие, уверенные шаги, видел белые пряди, выскользнувшие из-под ткани. Его сердце пропустило удар. Он не думал. Он просто бросился вперёд. Она сказала, что уходит! Она сказала, что это прощание! Но сказала и то, что он увидится с ней сегодня… Как такое вообще может быть?
Он бежал сквозь толпу, уверенно петляя между людьми, лавируя по ступеням. Фигура в капюшоне шла дальше, не замедляя шага. Он должен её догнать. Должен спросить, почему она снова здесь. Должен понять, что это значит. Он должен узнать, врёт ли она или правда ждёт его сегодня.
Дыхание сбивалось, ноги болели от бега, но он не мог остановиться. Она шагала впереди, уверенно, плавно, словно сама была частью этого города, его ритма, его течения. Он почти схватил её за плечо, но она заметила его раньше. И остановилась. Медленно развернулась к нему. И в этот момент он увидел то, чего не ожидал.
Она смотрела на него иначе, не так, как вчера, не с той уверенной холодностью, не с тем монаршим спокойствием. Она смотрела на него… с болью. Будто видела не его, а что-то, что разбивало ей сердце. Её губы дрогнули, но она не заговорила сразу.
Юдж почувствовал неловкость. Он ожидал чего угодно — насмешки, обвинения, молчаливого ухода, но не этого взгляда.
— Ты… — Масахи сделала короткий вдох, будто собиралась сказать что-то важное, но так и не договорила.
Юдж нахмурился.
— Да, я… — как-то нелепо промямлил он.
Мир вокруг замер. Казалось, что они теперь стали центром театральной постановки. Женщина, прежде обронившая зонт, теперь поднимала его, не сводя с них глаз. Привставши, она вдруг прикрыла рот рукой и начала шептать что-то своей подруге, что держала зонт на плече.
— Не может быть! — отозвалась её подруга.
Масахи принялась разглядывать мальчишку и припала на колени, смотря глаза в глаза.
— Это правда ты?!
Она явно не в себе. Или же что-то отшибло ей память? — подумал Юдж. Но на деле лишь отвёл взгляд в сторону, как смущённый подросток, которому предстоит признаться в любви старшекласснице из академии.
— Эти глаза и волосы… — удивлялась она, жадно его разглядывая. — Гром Юдж? Ты ли это? — спросила она, Юдж пришёл в замешательство.
— Ты что несёшь, тётя? — смущённо отвёл он взгляд в сторону.
Она зажмурилась и понимающе покачала головой.
— Да, точно… — пробурчала она себе под нос и стала судорожно оглядываться по сторонам. — Не могу поверить, что я встречу тебя тут, я уже и позабыла…
— Мы разве не вчера нуаретом расстались? — перебил её Юдж. — Ты не помнишь?
Была теперь какая-то аура бессмысленности во всём, что тут происходило; казалось теперь, что вообще нельзя доверять своим ощущениям.
Монархиня выпрямилась, отряхнула платье, её взгляд на секунду дрогнул.
— Вчера… — покивала девушка. — Ну конечно, встречались.
Что-то в этих словах было неправильным, но он не мог понять, что.
— Что за бред? — выругался он на ветер.
Масахи опустила глаза. Она не могла сказать ему правду. Не могла сказать, что ей больно видеть его таким — грязным, оборванным, запуганным, но с глазами, в которых уже горит тот огонь, который она знала лишь затухшим. Она не могла сказать, что её сердце разрывается от осознания, что сейчас он ещё может быть спасён.
— Ты выглядишь ужасно, Гром.
— Я не Гром… — обиженно повесил нос мальчик.
— Нет? — удивилась альбиноска. — Как же тебя зовут тогда?
— Ты ведь знаешь моё имя. Кстати, откуда ты его знаешь?
— Не Гром? — изумилась Масахи. — Как же тебя звать?
Она оглядела его таким взглядом, словно обозналась. Что-то себе подумала, а после вывела какое-то заключение.
— Ты же Юдж, так ведь?
Он фыркнул — и в этом было что-то уже по-своему располагающее. Она отметила, как спокойно он воспринял то, что она знает его имя: не удивился, не насторожился — напротив, словно окреп в собственном достоинстве. Она едва заметно кивнула, будто вновь сложила в уме ещё один вывод о нём.
— Ты всегда так приветствуешь людей? — сказал Юдж.
— Мы же ещё вчера поприветствовали друг друга, уже забыл? — Её улыбка дрожала.
Юдж решил оставить идею раскусить секреты этой безумной леди и прислушался к её просьбе со вчера — не задавать лишних вопросов.
Масахи ещё долго не сводила с него глаз, словно пыталась разглядеть в нём нечто большее, чем мальчишку, только что выбравшегося из дупла.
Юдж не понимал, что с ней не так. Она смотрела на него слишком долго. Слишком внимательно, словно видела призрак, которого не ожидала увидеть живым. Наконец Масахи глубоко вдохнула, будто проглотив все несказанные слова, и тихо пролепетала:
— Идём.
Юдж не двинулся с места.
— Куда?
Она повернула голову в сторону террас, к верхним этажам Хромного города.
— Ты же шел наверх, не так ли? Я составлю тебе компанию.
Юдж всмотрелся в её лицо, пытаясь понять, зачем ей это нужно. А пуще этого искал оправдание того, ради какой же цели он всё-таки так срочно карабкался наверх, ну не скажет же он ей, что её искал.
— Так что? — поторапливала она его.
Люди вокруг уже перестали обращать на них внимание, и редкие прохожие продолжали держать путь по своим траекториям.
Юдж перебирал все возможные лживые истории, которыми мог бы оправдать свою торопливость и теперь уже внезапную остановку.
— Неужели ты меня искал? — вдруг рассмеялась Масахи.
— Вовсе нет! — отпирался он, но леди была явно осведомлена о том, что всё именно так, как она и сказала.
Теперь уже не тётка, а леди, значит? — подумал он сам в себе, и на лице проступил румянец.
— Тогда пошли выше, покажу тебе, как выглядит мир сверху.
Вчера она уже вела его туда. А теперь? Зачем это нужно теперь, ещё раз? Неужели она вновь видит в нём грязного щенка, которого нужно накормить?
Они пошли вверх.
— Может, воспользуемся подъёмником? — робко предложил Юдж, и Масахи быстро окинула взглядом его дрожащие ноги.
— Ты, наверное, устал, пока гнался за мной.
— Совсем не устал! — задрал нос Юдж.
— То есть ты гнался за мной?
— Нет! Я не устал… То есть я не гнался за вами! Тобой… — Он покрылся румянцем, ведь стал вести себя как последний болван — по крайней мере, в этом он убеждал себя сам.
Масахи приятно усмехнулась и понимающе качнула головой, как бы соглашаясь с его версией.
Они зашли в лифт.
Он почувствовал что-то странное — какую-то странную двойственность в том, как она смотрела на город. Будто она сама ещё не видела его так близко. И теперь ей было интересно.
Лифт был встроен в одну из массивных колонн, соединяющих ярусы Хромного города. Он не имел обычной кабины — вместо неё была полупрозрачная платформа, вырезанная из редкого минерала орбетта, что добывался только в глубинах Арбирея. По краям платформы тянулись изящные арки с врезанными лисгорными символами, которые мягко светились, когда кто-то входил. Над ними витали тонкие ленты лийцура — почти невидимые потоки энергии, направляемые сердцем города. Эти ленты управляли движением лифта, ускоряя его или замедляя в зависимости от числа пассажиров и уровня допуска.
Юдж вошёл осторожно, словно боялся, что таинственная энергия выкинет его назад. Масахи шагнула уверенно и встала в центр круга. Ленты зашевелились, зазвучал едва уловимый гул, и платформа медленно начала подниматься. Воздух вокруг стал чище, насыщеннее — словно сам город расправлял лёгкие, пропуская их выше, в слои, где дышали не углём, а холодным светом.
Сквозь пол было видно, как проносятся нижние уровни: каменные мастерские, рынки, кузницы — весь дым и грохот сменялись тишиной и симметрией, как будто город превращался из живого зверя в дворец покоя. — Ты тоже чувствуешь, как воздух меняется? — шепнул Юдж.
— Здесь живут те, у кого нет нужды бежать, — ответила она, не оборачиваясь.
Лифт замер: без звука, без рывка. Просто остановился, будто их движение никогда и не начиналось.
Врата четвёртого уровня, одиннадцатой террасы не открывались сами. Перед ними стояли двое стражников в серебристых доспехах с гравировкой хаба-раха. Их копья были инкрустированы лисгором, а шлемы закрывали лица до подбородка. Один из них сделал шаг вперёд:
— Проход запрещён, предъявите… — но, когда Масахи сняла капюшон, сразу же осёкся.
Второй уже опускал копьё, отступая в сторону.
— Простите, госпожа, — почти хором сказали оба, склоняя головы.
Юдж даже не успел понять, что произошло. Он собирался уже сказать, что его не пустят, но просто прошёл за ней. Стража его даже не заметила — будто невидимая пелена сопровождала Масахи, а он оказался в её тени.
Они вошли в тихую аллею, выложенную гладким белым камнем. Вокруг росли аккуратно подстриженные деревья — не лесные, не дикие, а те, что выращивают с любовью. Ветки гнулись к земле, как в поклоне. В воздухе витал аромат холодных цветов и редкой хвои. Дальше раскинулся сад: кристальные фонтаны с каплями, переливающимися в лучах нуарета, невысокие стены с вырезанными письменами и даже тропы, выложенные зеркальным стеклом, в котором отражалось небо.
— Добро пожаловать, — тихо сказала Масахи. — На одиннадцатую террасу.
Юдж стоял, не в силах говорить, пока вдруг не решился, сжав волю в кулак.
— Ты тоже любишь высоту? — спросил он так, словно проверяя её.
Масахи резко замерла на шаге. Её плечи слегка напряглись, как будто этот вопрос ударил в самое неожиданное место, после чего она медленно повернулась к нему.
— Я не… — начала было она, но осеклась. — Абсурд.
Юдж не понимал ровным счётом ничего, но мог считывать с лица собеседницы новое откровение, которым та, конечно же, не собиралась с ним делиться.
— Ты «не…» — что? — переспросил он, заметив заминку.
Она вынужденно улыбнулась.
— Ты слишком любопытный.
Он не отступил.
— Просто мне кажется странным, что вчера ты тоже вела меня сюда.
— Разве мы были в саду хаба-раха?
— Ну не прямо здесь, ниже… Я имею в виду… На высоту, то есть…
Масахи мягко кивнула, скрыв напряжение за лёгкой улыбкой, что, в сущности, могло значить всё что угодно.
Вчера они не были на одиннадцатой террасе. Были в ресторанчике на десятой, однако вопрос должен был пролить свет на одну его догадку, но монархиня ловко сбила прицел.
— Тогда тем более идём. Раз я повторяюсь, почему бы не запомнить это лучше?
Она не помнит? Ничего из вчерашнего? — возмущался Юдж.
Она пошла вперёд, а мальчик поймал себя на мысли, что идёт за ней, даже не раздумывая.
Четвёртый уровень, как и все прочие, был разделён на три террасы. Но в отличие от нижних, здесь каждая занимала куда меньшую площадь оттого, что уровень пролегал в верхней трети горы, ближе к её вершине. И всё же свободного пространства здесь ощущалось гораздо больше, чем на плотно застроенных террасах первого и второго уровней. Казалось, именно так и было задумано — чтобы величие и простор подчёркивали статус живущих здесь монархов. Чтобы гость, поднимаясь по пути, не сразу оказался у дворца, а сначала прошёл через открытое безмолвие, в котором поневоле чувствовал себя меньше.
Они забрались выше уже по естественному ландшафту, украшенному благородными мозаиками. Свечи на фонарях вдруг начали загораться, словно бы встречая их, но на самом же деле сумерки приблизились, и так было положено к этому градусу.
Они шли, не проронив ни единого слова, пересекая мосты между террасами, поднимаясь к верхним площадям. На этот раз город был другим: если зареном, внизу, он гудел, как механизм, то теперь здесь становился мягче. На улицах разжигали фонари, и огни лийцура струились по трубам, озаряя улицы мягким, ровным светом, от которого исходило такое тепло, что всё вокруг цвело и пахло. Даже лишние кофты с себя хотелось снять. Пусть и внизу лежал редкий снег, тут, на вершине горы, была вечная весна.
Дворец хаба-раха вырисовывался над городом в тёплом свечении заката, отражая лучи солнца в окнах, в металлических элементах архитектуры, в узорах, начертанных старейшими мастерами Арбирея. Они остановились на балконе одной из высоких террас, откуда виден был весь город.
Юдж замер, наблюдая за этим зрелищем. Здесь было тихо. Они сидели рядом, не разговаривая какое-то время. Ветер поднимался вверх, играя волосами монархини, и Юдж поймал себя на странной мысли: он не чувствует в ней угрозы. Он просто здесь, в этом моменте. Так не было ещё ни с кем, ни с кем с самого его детства.
Масахи впервые взглянула на высоту так же, как это делал он.
— Почему тебя это тяготит? — наконец спросила она.
Юдж вздрогнул, не сразу поняв вопрос.
— Высота?
Она смотрела на него, словно пытаясь прочитать в его глазах ответ, который он ещё не осознавал.
— Ты любишь её, но в ней же и скрывается твой страх.
Он хмыкнул.
— Как будто вы сможете понять материалиста, — обиженно отозвался мальчик. Масахи чуть повернула голову к нему, но не настаивала. — Когда я был в Карулукане… — вдруг начал он, не осознавая, почему вдруг решил рассказать об этом. — Там был пруд.
Собеседница замерла, но не перебила.
— У нас был лебедь. Белый. Огромный. Но у него была цепь. Она уходила в глубину, и он не мог её сорвать.
Он смотрел вниз, на город, но видел перед собой не его, а тот пруд и отражение крыльев в воде.
— Я приходил к нему почти каждую солсмену. Просто сидел. Говорил. Наверное, звучит глупо, но мне казалось, что он понимает, — Юдж усмехнулся, но монархиня не улыбнулась в ответ, она слушала слишком внимательно. — Я не понимал, зачем держать его в цепях. У него же были крылья. Он мог бы летать.
— И ты освободил его, — внезапно перебила она его.
Юдж медленно кивнул. Масахи прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, наслаждаясь свежестью гор. — Кажется, я догадываюсь, что ты натворил. Лебедь во дворце Карула… Интересно.
— Ага. Я украл ключ в одну из луней и…
Ветер дунул с уступа, притянув потоки с нижних террас, и мальчик вдруг почувствовал, как воздух стал прохладнее, отчего затянул рукав на запястье, прикрыв замёрзшие пальцы.
— Когда он взлетел, я смотрел ему вслед и впервые понял… — Он замолчал, подбирая слова.
— Понял что? — тихо спросила Масахи.
— Что свобода — это простор. Полёт. Высоко-высоко! Иди куда хочешь! Лети, куда сможешь долететь! — говорил он с блеском в глазах, сжимая пальцы. — Но мне тогда было всё равно. Я просто смотрел, как он улетает, и чувствовал, что сделал что-то правильное.
И тут он резко выдохнул, словно пытаясь сбросить груз прошлого.
— А на следующее зарено меня предали суду. — Он усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Я знал, что меня выгонят. Ты же знаешь, что ваши сородичи думают о рыжих… Я знал, что рано или поздно найдут повод. И он нашёлся.
Масахи чуть склонила голову, её пальцы всё так же медленно водили по камню перил.
— Ты знал, что так будет?
Юдж пожал плечами.
— Догадывался.
— Но всё равно освободил его.
Он перевёл взгляд и нашёл её смотрящей вдаль, где солнце уже почти скрылось за горизонтом.
— Почему ты тогда не побежал раньше, зачем ждал, пока тебя выгонят? — спросила монархиня. Ветер потрепал её снежные волосы.
— Я не знаю. — Юдж снова посмотрел вниз. — Наверное, потому что понял, что и сам не был свободен.
— Не был свободен, хотя мог уйти в любой момент?
— Ты говоришь как те, кто меня судил.
— Ты не думал, что твой лебедь никогда и не хотел улетать?
Юдж вздрогнул.
— Что?
— Может, он жил в своей клетке и был свободен. А твоя свобода… что если она испортила ему жизнь?
— Глупости. — Юдж покачал головой. — Я видел, как он взлетел. Он не колебался. И не вернулся обратно потом.
Масахи прикрыла глаза.
— Да. Но ты этого уже не видел.
Юдж замер.
— Что ты хочешь сказать?
Она медленно развернулась к нему.
— Свобода — это не просто разорвать цепи. Это ещё и понять, что делать после.
Он нахмурился.
— Почему ты говоришь это с таким видом, будто знаешь, о чём говоришь?
Она ничего не ответила, просто посмотрела на горизонт. Юдж вдруг почувствовал странную дрожь внутри.
— Откуда ты вообще знаешь про моего лебедя?
Масахи не отвела взгляда.
— Ты же мне только что и рассказал.
Юдж не мог понять, почему от этих слов у него внутри всё перевернулось. Она ведь уже говорила ему об этом лебеде раньше. Ещё вчера.
— Так, а вчера откуда знала?
— Ну да… — погружаясь в себя, прошептала девушка.
Юдж уже начинал привыкать к этим её манерам уходить от вопросов подобным образом. Он легкомысленно покивал и облокотился на перила всем телом.
— Ты живёшь тут? — спросила она.
— Вроде того.
— Где именно?
Юдж вдруг почувствовал стыд, что его вдруг спрашивают о таком. Собеседнице хорошо известно, что он, подобно зверю, ночует в лесу, так неужели его хотят осмеять?
— На первом уровне, на втором? — прорывалась монархиня сквозь его скрытность.
Обида прошла по щекам мальчика красным румянцем и сжала губы.
— Вообще-то лучше, — смущённо задрал он нос. — Я не часть этой тупой классовой системы…
Вчера она же уже была у него. Да даже спала там, до того как он был готов её пригласить даже, и до того как вообще понял, кто она такая.
— Ты же уже была в моём убежище, — потупился он.
Масахи глубоко вдохнула, потом медленно встала.
— Неужели? — отвела она взгляд в сторону. — Тогда дай вспомню… Ты живёшь на первой террасе.
Юдж был напуган обстановкой, что-то было неправильным тут, вновь. Он медленно покачал головой.
— Тогда… — задумалась Масахи. — На втором.
Юдж посмотрел под ноги с какой-то тоской. Всё же она не помнит того, что было вчера.
Масахи уловила эту горечь, и видно было, как и сама поникла плечами.
— За городом… В лесу, — ответил Юдж, не желая больше смиряться с этим молчанием.
— У тебя есть друзья или, может быть, соседи, с которыми мы бы могли сегодня поужинать вместе?
— Я здесь беженец, — угрюмо ответил Юдж, стараясь подавить навязчивое чувство, что над ним издеваются. — Живу в дупле старого дерева, — добавил он с озлобленной усмешкой.
В глазах Масахи заблестели два рубина, таким вот стеклянным взглядом она и рассматривала теперь мальчика перед собой.
Он теперь казался ей ещё более несчастным, чем она могла предположить прежде. Его рыжие, нестриженые локоны были засалены, а лицо чумазое, по всей видимости, не только лишь от того, что он запыхался, бегая по лестницам сегодня, а такое лицо было свойственно ему, быть может, и всегда. Рваные шаровары, старые сапоги с тряпичными обмотками, несколько кофт одну на другую носил, чтобы теплее было…
— Как ты оказался здесь?
— Ну вот опять. Ты же всё знала вчера. Ты всё знала про меня!
— Я хочу выслушать твою историю. Хочу узнать причину твоей боли.
Юдж был резок со всеми, кто когда-либо пытался притрагиваться к его драгоценным переживаниям, однако обидеть Масахи у него не повернулся язык, хотя парочка грубостей уже была наготове, неумышленно, а скорее даже рефлекторно. Проглотив их как горький ком, он почему-то нервно покусывал губы, заметив, как последняя розовая линия заката на горизонте уползает за горный хребет.
— Уже нуарет, — осведомил он собеседницу. — Врата закрываются при появлении луны. Если я не покину город до этого времени, придётся мне на улице спать.
— Вовсе не придётся! Гостиниц тут хватает, — скомандовала Масахи, определенно скрывая за этим свою заботу и намёк на то, что устроит ему вполне симпатичный ночлег. Но Юдж был раздражен ещё на полуслове.
— Мне нет места в гостиницах.
Масахи пыталась уловить причину его раздражения, но и он сам не мог бы дать ответа на этот вопрос, спроси его кто. Быть может, он так сильно хотел вновь увидеть её в своём убежище. Быть может, воспоминание о вчерашнем полнолунии стало спасительным и судьбоносным для всей его жизни, и именно поэтому, пусть ему и придётся вернуться в своё сырое и тёмное место, ему хотелось также и зажечь в нём немного света. А эта леди сияет в лучах луны. Она — свет.
— Дербь был намного уютнее вчера в лунь, — вдруг осмелился сказать он вслух.
Ожидаемо было и то, что она вовсе не поняла его.
— Дербь?
— Моё убежище.
— Ты что, правда живёшь в дереве? — возмутилась Масахи, поставив брови домиком.
— Пошли вместе со мной! — позвал её Юдж, пропустив её жалость мимо ушей. — А я расскажу тебе всё, что попросишь.
Она что-то взвешивала, но победило любопытство, и они направились вниз по склону.
— Хаптамфу, говорят, определяет многое, — говорил Юдж, пока они спускались на лифте вниз. — Но мои родители не были рыжими. Не были и бабушка с дедом. Хаптамфу… — он словно бы пробовал это слово на вкус. — Да это чушь поганая! — рассердился он вдруг в монологе с самим собой. — Если оно и существует, то это не что иное, как проклятье, от которого всем нужно избавление.
— В каком-то смысле так оно и есть… — обронила Масахи.
— То есть монархи тоже зависят от хаптамфу? — искренне заинтересовался Юдж.
— Не совсем так.
— Жаль, — отозвался Юдж, полагая, что тема закрыта, но, вопреки тому, Масахи прибавила объяснений.
— Помимо генетических условий рождения и ситуационных условий взросления человека есть ещё кое-что, что будет определять его будущее.
— Что же?
— Воля. Те, кто её лишены, говорят, что её и вовсе нет. Монархи же свободны от, как ты выразился, проклятья хаптамфу как раз-таки благодаря огню воли, который теплится в их сердцах.
— Почему так? — возмутился Юдж.
— Лийцур вытаскивает их из среды машиома и возносит над ним, позволяя иметь полное владение над материей не только внешней, но и материей своих же плотских тел.
Юдж покивал и перешёл к другим частям своей истории, начав как раз-таки с того, как его «высоко поднятые» монархи не двинули даже пальцем, пока его выдворяли за двери суда.
— Ты же говорил, что ты сам хотел уйти? — удивилась Масахи.
— Да, но…
Начал было Юдж свои объяснения, в которых петлял так, что в итоге и сам запутался.
Одно он знал точно — виноваты в Карулукане все. Если даже мать его оставила, то ни одного другого он не станет оправдывать.
Они вышли из города, Масахи настороженно поглядывала за горизонт, с особым интересом она всматривалась в положение луны и даже пару раз сверяла положение созвездий с углом на своей ладошке. Юдж краем глаза ловил эти движения, но тогда ещё не придавал этому большого значения, будучи озадачен своими рассказами.
Вот лес, а чуть погодя и старый дербь, по которому они взобрались и спустились внутрь. Масахи забралась не хуже него, пусть она и была более неуклюжей в лазании. Её льняное белоснежное платье никак не запятналось — и это поражало.
Дербь был всё тем же.
Юдж лежал, уставившись в неровные внутренние стены ствола. Тени извивались по шероховатой древесине, сливаясь с тьмой. Где-то вдалеке раздавались звуки города — скрип механизмов, ритмичное постукивание молотов, гул голосов. Но здесь, в этом убежище, мир будто замирал.
Совсем рядом, в нескольких шагах, лежала Масахи. Её дыхание — ровное, медленное — говорило о том, что она не спала. Всё, что терзало Юджа, уже было ей открыто, ведь впервые в жизни он позволил себе рассказать кому-то о самом сокровенном. Его слова звучали сухо, словно речь шла не о собственных переживаниях, а о чужой судьбе. Жалость к себе была давно утрамбована, сожаления о прошлом — напрочь запрещены. Чувства огрубели, и в этой грубости он видел силу. Отстранённость казалась ему признаком взрослости, которой так не хватало.
— Ты ведь знаешь обо мне больше, чем я думаю, да? — произнёс он, мысленно возвращаясь к своим рассказам.
Он не смотрел на неё, но знал, что она слышит. Некоторое время Масахи молчала, а затем, чуть растягивая слова, ответила:
— С чего ты взял?
Юдж перевёл взгляд на звёздное небо.
— Когда я был маленьким… повитуха, которая меня принимала, всегда рассказывала одну байку. — Он почувствовал, как её дыхание стало чуть глубже, но она не перебила его. — Она говорила, что в лунь моего рождения в комнату зашёл призрак.
Масахи не пошевелилась.
— Белая фигура, как дым. Алые глаза, как у грёзеля, но ореол, как у архила. — Юдж усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. — Она всю жизнь повторяла эту историю, гордясь тем, что тогда Эмет спас её от греха ценой её правой руки.
Масахи перевела взгляд на отсутствующий потолок дупла.
— Греха?
— Да. — Юдж прикрыл глаза. — Потому что она собиралась убить меня.
Тишина. Он услышал, как Масахи сделала глубокий вдох.
— Но что-то остановило её?
— Да. — Юдж повернулся на бок, всматриваясь в её лицо. — Не могла ли это быть ты?
Она молчала. Так долго, что Юджу показалось, будто она не ответит вообще.
— Как знать, — выдавила она в итоге.
Юдж почувствовал, как по его коже пробежал холодок.
— Ты не удивлена?
— А должна? — улыбнулась она.
Он резко сел, уставившись на неё.
— Ты спасла меня?! Это ведь ты!
Она долго молчала.
— Спи, Юдж. Завтра тебя ждёт новая смена.
— Ты же любишь хаптамфушные байки?! — отвечал Юдж, пытаясь задеть её.
И, на удивление, вброс на тему хаптамфу действительно вернул её внимание. Она зашевелила губами, как елозят те, кто что-то скрывает.
— Я родился во флигеле в главном поместье Карулукан, — начал Юдж, схватившись за угольки интереса в глазах монархини. — В триста восемьдесят третьей собе эпохи Фракции, в двадцатую декаду, как ты можешь помнить… Вчера я уже говорил… Хотя ты и так это знала. И конечно же, ты мне не скажешь, откуда, да?
Масахи озадаченно кивнула, не сводя с него напряжённого взгляда.
— Как думаешь, может ли быть такое, что мне было предопределено умереть в ту лунь? — с нажимом спросил он.
— Почему же? — легко парировала монархиня. Ей словно бы не было никакого дела до его плоских вопросов.
— Потому что вся моя жизнь выглядит так, будто бы я здесь лишний…
— Но ты же жив.
— Да, и сейчас я вот думаю, что та самая третья переменная, что определяет будущее… Ты говорила, что есть что-то, что определяет его, кроме генетики и среды, в которой мы взрослеем… Что-то кроме хаптамфу, что возвышает монархов и даёт им владение над своей судьбой. Что если именно эта сила и вмешалась в мою судьбу?
Масахи непонимающе смотрела на него, её глаза налились слезами.
— Я не понимаю… Я ведь говорила о воле.
— И о лийцуре! — поправил её мальчик, на что та быстро согласилась.
Юдж недовольно цокнул и принялся изжевывать губы.
— Ты же монархиня?
— Это так.
— У тебя есть третья переменная, о которой ты мне рассказывала?
— Угу, — быстро кивнула она.
— Тогда, значит, твой хаптамфу невозможно вычислить по двум переменным? Значит, он вычисляется из трёх? Третья переменная — она просто усложняет задачу или ставит будущее в непредсказуемые рамки? — торопливо выпаливал Юдж, заставив и собеседницу сесть, упёршись щекой в колено.
— Я не могу ответить на этот вопрос… — задумалась монархиня. — Этого людям знать не положено. Даже Амелех и первая Королева не могут заглянуть в такую судьбу, однако это не означает, что такие ограничения есть у ордена Времени. Так что и да, и нет.
— Да хейлель с ним… Вопрос и не вопрос вовсе… — сказал мальчик, хватаясь за голову впопыхах. — Ты лучше скажи мне, возможно ли с тремя переменными прийти в жизнь человека, жизнь которого держат лишь две — и те предрекли смерть, — и заставить его жить? Можно или нет?! Скажи!
Масахи напряжённо смотрела на него, не в силах удержать брови от складок домиком, которые, казалось, уже давно впечатались в её лоб. Она так и не проронила ни единого слова.
— Ну и ладно… — разозлился Юдж и отвернулся на другую сторону.
Да как она не понимает?! Притворяется, что ли?!
Он вновь сел, злясь уже не на неё, а на всё, что не сходилось.
— Ты ведь уже знала про моего лебедя. Знала, как меня изгнали. Знала, что я всегда тянулся к высоте… — Голос Юджа дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Так зачем ты спрашивала меня обо всём сегодня? Кто ты такая?
Вопросы жгли его изнутри, требуя не утешений, а настоящих ответов. И среди них был один — самый тяжёлый, самый опасный: а что, если на протяжении всей его жизни рядом с ним действительно кто-то был? Не человек, не тень воспоминаний, а нечто большее — архил-защитник, безмолвно оберегавший его шаги.
Эта мысль преследовала его с детства. Она возвращалась в одиночные луни, в моменты боли, в редкие мгновения, когда судьба вдруг отступала, словно кто-то незримый вставал между ним и гибелью.
Неужели это была она?
Она ли стояла во флигеле в ту лунь, когда его судьба едва не оборвалась?
Она ли удержала чужую руку?
Она ли смотрела из тени, когда он освободил лебедя, следя, чтобы всё свершилось и не вышло из-под контроля?
Юдж задержал дыхание.
Но альбиноска молчала. И он знал: она не ответила бы, даже если бы он расспрашивал её всю лунь, даже если бы превратил вопросы в пытку. Не ответила бы.
Масахи медленно повернулась к нему. Лунный свет скользнул по её лицу, и глаза вспыхнули чем-то древним, спокойным, слишком глубоким, чтобы быть человеческим.
— Ты не представляешь, как монарший мир тесен. Особенно Северная Земля. Ты ведь знал, что Карул — мой дядя, так? С чего бы мне не знать знаменитую историю о пропаже гербоносного лебедя?
— Гербоносного?
— Это был их герб. Символ Карулукана — лебедь. Его дед подарил дяде Карулу ещё когда тот только основывал династию. Так же, как он подарил моей прапрабабушке цветок лукии, а хаба-раху этой земли — волка. Эти подарки стали определяющими для становления трёх северных наделов. В них их власть и символическая преемственность от Купа — прежнего хозяина Севера, который решил доверить его своим потомкам.
— Символом? — потупился Юдж, пытаясь осмыслить новые знания. Однако, найдя их вовсе ненужными, отряхнул их, словно бы физически, с головы. — Но сегодня ты не знала ничего об этом. — Он сглотнул, ладони стали влажными. — Неужели знала, но притворилась… Нет же! Ты не знала этого! Точно сказать могу, что слушала с интересом, как впервые слушают о чем-то.
Масахи вдруг улыбнулась: легко, плавно, почти с ласковой насмешкой.
— Ну вот теперь знаю.
Юдж не знал, что сказать. Ему казалось, что, если он подберёт правильные слова, если поймёт, как правильно сформулировать вопрос, она ему ответит. Но он не знал, что именно спросить. Масахи просто легла рядом, её глаза снова были прикрыты, дыхание ровное, спокойное. Как будто этот разговор ничего для неё не значил. Как будто он сам ничего не значил.
Он стиснул зубы и попытался продолжить:
— Ты всегда так говоришь?
— Как?
— «Ну вот теперь знаю».
Она медленно выдохнула, не открывая глаз.
— Только когда это правда.
Юдж ощутил раздражение.
— Это не ответ!
— А ты не задал вопроса, — парировала она, на секунду даже повеселев.
Он открыл рот, но так ничего не выронил оттуда и закрыл его снова. Монархиня смотрела на него с лёгкой улыбкой.
— Ты ещё не понимаешь. Но поймёшь. Хронология мироздания тоже направляется Гармонией. И твои переменные в Её руках, и мои, пусть у тебя с ней и нет связи, всё же, кроме этой реки, нет другого водоёма. Ты это однажды поймёшь.
— Что я должен понять через твои присказки? — вновь огрызся Юдж.
Её алые глаза в темноте были чужими. Или, может быть, слишком знакомыми.
— Что время — это просто река.
Юдж нахмурился.
— И что?
— Иногда кто-то может плыть не в том направлении.
Он ничего не ответил. Масахи снова закрыла глаза.
— Спи, Юдж. Полагаю, что для тебя мы уже попрощались как следует…
— Это когда… Вчера, что ли? — бросил он вопрос на ветер. — О да, такое не забудешь! — сказал он как-то задиристо.
— Я плакала?
— Ещё как.
Масахи молча смотрела в стену дербя, а Юдж пытался задеть её, разболтать и как угодно вообще отвести от них эту тоску разлуки, приближающуюся к ним, судя по тону их диалога.
— Ты акульими слезами плакала. Как девочка маленькая. — Тут вдруг он прислонил пальцы к векам, оттянул кожу от глаз и начал корчить рожицу, выставив язык. — Бе! Да что акула! Ты как Нагхти слёзы вот такие вот. — Он развёл руками так широко, как только смог. — А ведь ты же уже взрослая девушка…
— Доброй луни, — оборвала его Масахи.
Вот я дурак! — вдруг всплыла его тоска наружу. — Теперь она точно уйдёт.
Спектакль он окончил сразу, как только она попросила его, и посерьёзнел так же быстро, зажмурив глаза — сам не понимая зачем. Пролежал он так градусов десять, не видя сна ни в одном глазу. За это время сверчки уже чуть поутихли, да и шума из города поубавилось. Северная Земля погружалась в глубокую лунь.
— Ты сказала, что ты попрощалась «для меня», — вдруг заговорил Юдж. Он открыл глаза, что до сих пор так стыдливо зажмуривал, коря себя за глупое поведение. — А для тебя? Почему для тебя прощания не было?
Она не ответила сразу. Но когда заговорила, её голос звучал так, будто он уже слышал его где-то раньше именно вот в такой интонации:
— Потише.
Да, всё, что она сказала ему напоследок, было холодное: «Потише». И было ясно, что сознание её уже дремлет.
Луна на небе нависла так высоко, что, казалось, вот-вот и упадёт, и задавит их всех: и Хромный город, и лес со старым дербем.
Дыхание монархини выровнялось и стало почти неслышным. В какой-то миг в пространстве что-то едва уловимо сдвинулось, словно само присутствие воздуха утратило вес. Юдж повернул голову и с тем самым сожалением, которое ещё мгновение назад угадывалось где-то под сердцем, понял: дербь пуст.
Она исчезла.
Ни шороха, ни движения, ни тени. Лишь отдалённое эхо её последних слов, застрявшее в сознании, как тонкий звон после удара колокола: «Потише».
Он медленно сел на кусок коры, где совсем недавно лежала его гостья, и выдохнул. Осмотрелся — тщетно. Пустота вокруг была слишком правильной, слишком законченной, чтобы быть случайной.
Что-то было не так. Он не мог подобрать слова к этому ощущению, но оно не отпускало, будто рядом образовалась вмятина в самой ткани мира.
Он снова лёг, закрыл глаза. Завтра её здесь не будет.
Но почему-то он не был в этом до конца уверен.
Вскоре сон одолел его, а когда он в следующий раз открыл глаза, было уже зарено.
Первым, что он почувствовал, была пустота, в которой ему хотелось было бы видеть её, там вот, слева от него, на кусочке внутреннего корня дербя, но нет… Была пустота. Она была реальной, осязаемой.
Он сел, провёл рукой по старому дереву, пытаясь найти хоть что-то, что доказывало бы, что она здесь была.
Но ничего не было. Пропало и пальто, которым он укрывался все эти луни.
Как будто он снова остался один и как будто этой луни никогда не существовало.
Юдж медленно поднялся, вылез из дербя, встретившись с новой солсменой, в которой весь мир казался обычным, а воздух холодным. Город гудел вдалеке, как и вчера, но всё казалось неправильным. Он вновь шагнул, не зная, зачем. Разве что чтобы поесть и завершить документы в ту гильдию, но и то и другое не очень-то сейчас его волновало. Просто надо было чем-то заняться, и он пошёл.
Бродил по улицам, вслушиваясь в шумы Хромного города, но не нашёл в них ничего нового. Вышел на рынок, вновь купил пирожок, но вкус был не таким, как вчера. Продавец бросил на него мимолётный взгляд, и в этот раз ничего не сказал.
Юдж везде искал её взглядом. И не находил. Он зашёл в переулки, прошёл мимо первых террас, оглядывался вверх, но не видел ни капюшона, ни белых волос, ни лёгкой, уверенной походки.
Её не было.
Глава 4. Задание
Он не слышал шагов. Только щелчок — как будто треснула старая древесина. Это была дверь.
— Вставай, — сказал голос.
Юдж не сразу понял, кто говорит. Он лежал на боку, укрытый пледом, который больше напоминал мешковину. Его волосы спутались, будто жили своей жизнью, борода чесалась, а на пальцах ног болтались остатки бинтов.
— Ты слышишь меня, младший лейтенант? — Голос был холодным, с нажимом на последние два слова. — Я сказал: встать.
Он приподнял голову, щурясь. Ян Гурсус стоял в проёме палаты, в его руках было запечатанное письмо с личной печатью Манакры. Юджу сразу всё стало понятно, не успел он и привстать с койки: тихие солсмены окончены, о нём поступило распоряжение.
Его бывший подчинённый стоял в красном мундире, в котором пару солсмен назад вошёл в темницу. С ремнём капитана. С гербом Республики и двойным кольцом на нагруднике.
— Ян… Новая униформа? — хрипло вырвалось у него, но Ян молча прошёл в палату. — Меня мобилизуют?
— Боюсь, да, — ответил тот с тонкой усмешкой. — Хотя я сомневался, что тебя, — сказал он, сосредоточив всю свою интонацию на слове «тебя». — Тот ли ты вообще человек, которого Манакра просил вытащить из темницы, или, может, я обознался? С таким видом — скорее какой-то пленный дикарь, а не офицер лохеии.
Он проходил внутрь без приглашения, зачем-то посмотрел на потолок и поморщился.
— Сколько ты уже тут, Гром? Три солсмены, две? — продолжал он, глядя прямо перед собой. — И даже ногти не обрезал. Красиво. Майор будет доволен, когда ты отмечаться пойдешь на выход.
Юдж потянулся, чтобы сесть, но его тело не поддалось сразу. Он зашипел, сжав зубы. Потом всё-таки поднялся, опираясь на локоть, и медленно поставил ноги на пол. Глаза ещё мутны. Сердце билось неровно.
— Ты… капитан теперь? — выдавил он, до сих пор не осознавая расстановку ролей в этой беседе.
Ян усмехнулся, скрестив руки:
— Капитан личной охраны Сенатора Западной Республики. Назначен ровно в смену, когда ты был признан недееспособным.
— А я?..
— А ты младший лейтенант. По решению Сената тебя временно восстанавливают в строю. Вне иерархии. Без знаков различия. Без мундиров.
Юдж моргнул.
— Надеялся на тёплый приём? — спросил Ян. — Думал, я войду и брошу тебе старую униформу, скажу «рад видеть», и мы снова будем как раньше?
Он приблизился и склонился над Юджем, изобразив какую-то едкую ухмылку.
— Посмотри на себя. Ты похож на… на утонувшего. Не легенда. Не офицер. Даже не человек. Кусок плоти, который кто-то когда-то считал годным к службе.
Юдж хотел что-то ответить. Хотел — но не мог. Потому что на миг… он поверил в слова напарника.
Ян сделал шаг назад и бросил на койку конверт с печатью.
— Сенатор посылает тебя в Райбзенкрули. Сопровождающий уже ждёт. Райни. Помнишь его?
Юдж вздрогнул. Райни.
— Зачем? — спросил он вдруг.
— Ты не капитан, а преступник. Предатель. Забыл? За тобой нужен глаз да глаз.
— И теперь палач… будет отдавать мне приказы?
Ян рассмеялся, но как-то безрадостно.
— Нет, Юдж. Никто не будет отдавать тебе приказы. Потому что ты уже не подчинённый. И не начальник. Ты бремя, которое мы обязаны тащить, потому что Сенатор до сих пор верит, что из тебя выйдет толк. А Райни — он только на пару солсмен прекратил экзекуции. А так их никто не отменял.
В горле скопилось что-то, отчего Юдж даже не смог сглотнуть. Ян повернулся к выходу.
— И всё же… кое-что хочу сказать тебе. Когда-то ты научил меня многому. Но знаешь, чему я научился без тебя? Не восхищаться тем, кто тебя подавляет.
Он вышел.
Юдж остался в палате, словно в обугленной скорлупе. Руки дрожали; сердце было тяжёлым. Где-то в голове пронеслось: Я ведь… просто хотел, чтобы он меня уважал. Чтобы он… был бы рад моему возвращению.
Он схватил письмо, сжал его в ладони, и бумага затрещала:
Отправитель: Сенатор Манакра, высшее должностное лицо Западной Республики
Получатель: Юдж, младший лейтенант внештатного корпуса лохеии (бывший капитан цепного охранного состава)
Копий: 0
Категория: Конфиденциально. Только для прочтения адресатом.
По результатам внутреннего пересмотра дел, а также в связи с необходимостью выполнения задач, требующих повышенной исполнительской дисциплины и наличия специфического опыта, Тебе, Гром Юдж, предписывается:
1. Немедленно покинуть территорию Жезэ, следуя обозначенному маршруту северо-западного направления, согласно сопроводительным документам, переданным с курьером Яном Гурсусом.
2. Произвести взаимодействие с уполномоченным агентом в исследовательском учреждении при лаборатории доктора Селизала. Указанный субъект располагается в пределах надела Райбзенкрули, вблизи Северной реки у границы. Дальнейшие указания будут переданы на месте уполномоченным лицом.
3. Получить и безопасно транспортировать предмет, указанный Тебе на месте. Транспортировка должна быть осуществлена лично Тобой, без использования посредников. Назначение предмета, а также его состав не подлежат разглашению. В случае несанкционированного запроса информации — воздерживаться от комментариев, опираясь на статус письма.
4. Во время прохождения через территорию Портица избегать контактов с патрульными формированиями, а в случае обнаружения — не раскрывать аффилиацию с Республикой. Маршрут проложен таким образом, чтобы свести риски к минимуму. Однако доля ответственности ложится на Тебя как на исполнителя особого поручения.
Твой статус в рамках данного поручения – временный офицер особого назначения, не связанный с действующими вооружёнными структурами. Ожидается безусловное исполнение указаний, полученных на месте.
По завершении задания будет произведена повторная оценка твоей пригодности к восстановлению звания и должности.
— Сенатор Западной Республики Манакра ди-Далос.
Также на обратной стороне, на самом конверте, имелось примечание, по всей видимости, составленное позже; оно было на сложенном краешке:
Тебя будет сопровождать Райни. Не думал ли ты, что я так просто тебя отпущу? Будь осторожен, Гром Юдж, надеюсь, ты не наделаешь ошибок.
— Райбзенкрули… Райни… — пробормотал он, пытаясь отвертеться от этого снедающего угнетения, что пыталось поселиться в нём. — Хорошо.
Воздух в палате был вязкий, ещё пропитанный дымом вчерашней ингаляции: запах мяты и что-то металлическое под самым нёбом, такое едкое и неприятное послевкусие. Он зажмурился крепче, будто мог этим оттолкнуть воспоминание.
Когда он всё-таки поднялся, то первым делом подошёл к зеркалу. Маленькое, округлое, с ободком из олова серебряное блюдце висело на стене над медным умывальником, облупившимся по краям от времени и пара. Отражение будто не хотело узнавать его.
Сначала он увидел бороду: тяжёлую, неопрятную, с вкраплениями седины. Потом глаза: сухие, чужие, с большими чёрными мешками. Волосы лежали как попало, в них были колтуны и седина клочками. Он провёл пальцами по виску. Седые нити сплелись там, где раньше был только рыжий хаос. Он хмыкнул.
Посмотри на себя. Ты похож на утонувшего, — слова Яна, брошенные будто вскользь, разрезали память, как топор бревно. Он не хотел их вспоминать, но они уже жили в нём, как правда, в которую было больно поверить.
Он не ответил Яну тогда. Не успел. Не смог. И теперь не знал, что было хуже — его молчание или то, что он действительно ждал поддержки… от подчинённого, которого никогда по-настоящему не знал.
Ты путал подчинение с привязанностью. И теперь смотри, каким дураком ты себя выставил, — Ян не сказал этого вслух, но Юдж слышал это между строк.
Бритвы у него, конечно, не было. Да и не хотелось ему бритвы. Он нашёл обломок старого ножа, скорее даже клинок от некогда поломанного инструмента, завернул его в ткань, чтобы не резать ладонь, и начал скоблить. Осторожно, терпеливо. Он не боялся боли. Он боялся только не успеть вычистить из себя всё, что затаилось в этих волосах за собы в темнице.
Скоблил. Потом мылся. Потом снова скоблил. Мелкие волоски прилипали к рукам, к груди, к полу. Кровь выступала в местах, где кожа была слишком тонкой. Он ничего не сказал. Ни себе, ни зеркалу. Но на глазах блестела вода — от пара или от чего-то ещё, он не знал.
Смешно, — подумал он. — Я бы сейчас тоже на себя не поставил.
Когда он закончил, лицо его будто перестало быть маской и снова стало кожей. Он вытерся. Переоделся в белые, чистые, но простые одежды, которые ещё вчера заказал у помощника фельдшера — свежие, только с рынка, ещё пахли ткацкой мастерской какого-то зорца, что у океана шьёт подобную одежду. Специи и пары чая — различил Юдж в новом кимоно. Поверх полагался какой-то коричневатый кожаный плащ, и это не могло не опечалить. А печаль в том, что его старый плащ, видавший многое и прошедший с ним полжизни, тот самый его капитанский, красный с длинными полами, так и остался висеть где-то в шкафах утилизированной одежды лохеии. Без него Юдж очень не любил выступать на задания, но вероятность, что кто-то его сохранил, была очень мала, да и теперь о том сетовать совершенно не хотелось.
Пусть будет хоть этот плащ.
Он посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Тот, кто смотрел из глубины стекла, был не капитан цепного отряда и не верный пёс сенатора. Это был просто человек, которому предстояло идти туда, куда его посылают. И всё же… что-то внутри отзывалось. Как будто под всем этим пеплом что-то ещё тлело.
— Ну, — произнёс он глухо, — давай посмотрим, насколько ты ещё жив.
Он шагал по двору казарм, словно гость на чужом празднике. Казалось бы, на подобных площадях он выслужил большую часть своей взрослой жизни, десятки раз проходил подобные ступени, знал каждый щербатый кирпич у входа, ведь корпуса в городах Республики были выстроены по типовому проекту. Но сейчас стены будто глядели на него с укором. Они помнили его прежнего — в красном, с броненакладкой на плече, с голосом, что мог перекрыть гул плаца. А теперь… просто шаги. Простой плащ. Тишина внутри.
На входе его никто не остановил. Лишь двое дневальных, стоящих по обе стороны проёма в новой, странно вычурной униформе и в этих шляпах, которые Юдж никак не мог воспринять всерьёз, бросили на него взгляд — не враждебный, нет, скорее дежурно оценивающий. Как смотрят на сгоревшую вывеску: вроде знакомая, но теперь уже и ненужная.
Униформа их была алой, словно вырванной из парада шутов. Словно скопирована с его фирменного капитанского плаща, который он идёт отвоевывать обратно, если его ещё не продали барыгам — ведь ценная вещичка для этих мест. Шапки, вытянутые вверх, с плоским верхом, с тёмно-синим отворотом и золотым шевроном. На груди — эмблема Сената, стилизованная под орнамент. Юдж хмыкнул. И это, значит, теперь форма лохеии?
— Пребудьте… — Один из дневальных хотел было вытянуться по уставу, но увидел отсутствие знаков различия на его плаще — и осёкся.
Лицо знакомое, но вот должности уже нет…
Козлы безрогие, — мысленно выругался на них Юдж.
Он не стал отвечать и просто пошёл между ними. Внутри здание шумело: кто-то ругался у бюро приказов, кто-то ждал в очереди к фельдшеру, в воздухе витал привычный запах сырых коридоров.
Зарено в лохейском корпусе. Всё по-прежнему — и всё иначе.
Он поднялся на второй уровень и вошёл в канцелярию штаба. Воздух был густой, настоянный на чернильной горечи, пережившей не одно поколение писцов. За столом сидел секретарь — щуплый старик с голосом, скрипучим, как плохо смазанная дверь, — он встретил прибывшего гостя с раздражением.
— Задание номер?.. Подпись? Удостоверение?
Юдж молча протянул распечатанный конверт. Писарь, едва скользнув по нему взглядом, сразу заметил отсутствие письма, отчего недовольно поднял глаза.
— Что это такое? — выдавил он, корча гримасу.
— Секретное задание, — ответил Юдж, пытаясь не смотреть в глаза раздражающего его старика, которого он вот-вот и сломает пополам, если тот не перестанет испытывать его терпение.
Старик поправил монокль и вновь вернулся к осмотру конверта. Его внимание задержалось на орнаменте и обломке сургуча. Узнав эмблему Сенатора, он коротко щёлкнул печатью по бланку и без лишних слов передал его следующему коллеге слева.
— Командующий ожидает. Проходите в четвёртый кабинет.
Юдж вошёл.
В кабинете пахло воском. За столом сидел седой офицер с лицом, будто вытесанным из мела. У него был чин майора, но в его взгляде не было ничего командного — только усталость. Справа, у стены, стоял Ян. Тоже в новой униформе. Тоже дурацкой, но без шапки и уже с эмблемой капитана на груди.
— Это что за балаган? — спросил Юдж, кивая на алую униформу, которую показал ему Ян, отворив дверцу одного из шкафчиков в кабинете майора.
— Гордость нашей республики, — отрезал майор, сидящий позади. — Новая модель. Для парадов и сопровождений. И для тех, кто достоин, — как-то двусмысленно осёкся он.
И тут терпение Юджа дошло до предела. Он схватил форму вместе с вешалкой и резко развернулся в сторону старшего офицера.
— Ну, тогда я могу идти, — спокойно сказал Юдж, прижав рукой форму к столу, и развернулся к двери.
— Как ты смеешь? — вспыхнул Ян. — Ты подчинённый! Ты должен надеть форму и встать в строй — если прикажут!
Юдж остановился. Повернулся и начал разбирать Яна на части у себя в голове — увы, такой взгляд сложно понять двусмысленно. Что-то внутри Яна мгновенно перевернулось, и он вновь вспомнил, насколько страшен бывает Гром Юдж.
— Товарищ капитан, вы, наверное, не поняли ещё, но я здесь по личному приказу сенатора Манакры. Секретному. — Его голос был низким, но твёрдым.
— Тем не менее есть устав, и вам следует заступить на службу на глазах… — попытался взять слово Гурсус, но Юдж очень напористо перебил его, подойдя вплотную.
— В письме не указано, что я должен облачаться в ваш цирковой балахон. Вы хотите перечить Сенату?!
Майор нахмурился, переглянулся с Яном и откинулся в кресле.
— Идёшь по заданию? — спросил он фальшиво, чтобы сгладить напряжение.
Юдж кивнул. Он всё ещё стоял, нависши над низкой фигурой капитана так, словно бы вот-вот и скрутит тому шею.
— Подпишись в листе отправки, — непринуждённо сказал майор. — Ставь отметку: временное восстановление на службе в звании младшего лейтенанта. — Он ткнул пальцем в папку. — Штамп уже проставлен.
Юдж подписал быстро, без лишних разбирательств.
— А форму, — добавил майор, когда Гром был уже в дверях, — передадим через Райни, капитан Гурсус.
— Ему как раз подойдёт, — съязвил Юдж.
— Райни передаст её тебе, не беспокойся, — парировал Ян.
Дверь захлопнулась.
Ян принялся оглядывать брошенную на пол униформу. Поднял её, отряхнул и поглядел на майора.
— Что только нашло на главнокомандующего? — вдумчиво сказал майор, не отводя глаз от писанины.
— Главнокомандующего? — удивился Ян. — Или вы про бывшего капитана?
— Главнокомандующего, — повторил майор, как-то подозрительно покосившись на собеседника. — Зачем было менять униформу? Ничего позорнее я ещё никогда не носил и сам.
Ян молча покачал головой. Всё же сложно спорить с тем, с чем согласен весь корпус.
Юдж вышел на крыльцо здания администрации, не оборачиваясь. Ветер был колючим, пропитанным гарью самокруток и мокрым железом. Лохейское здание за спиной всё ещё шумело: дневальные переговаривались, кто-то что-то ронял, сапоги топали, будто пехота собиралась на учения, а в кухонной зоне стоял сомнительный аромат пережаренного каштала. И всё это — как будто специально, чтобы заглушить тишину между двумя фигурами, стоящими напротив друг друга.
Райни ждал его у ступеней. Массивный, почти бесформенный айсберг в чёрном плаще с зашитыми карманами. Он выглядел как жрец без имени, посланный карать. Светлые, коротко стриженные волосы и смуглая кожа свидетельствовали о его принадлежности к Юго-Восточным Землям. На лице ни тени эмоций — и ни шрамы, ни морщины не мешали этому лицу быть пугающе бесстрастным. В глазах вырисовывались искры безумства, свойственные неофитам, долго пользовавшимся силой Грёз. У Юджа засосало под ложечкой при одном лишь только виде этого чудовища. А Райни стоял довольный, наслаждающийся моментом, как и все те три оборотные смены в темнице, когда он приходил хлыстать Юджа.
Они молчали.
— Рад снова видеть тебя на ногах, — наконец проговорил Райни.
Проговорил он это спокойно, как будто между ними ничего не было. Как будто он не наносил те десять ударов каждое зарено, не считал их вслух, не вытирал кровь с хлыста и не бросал тряпки с тазом.
— А я вот не рад, — ответил Юдж глухо, и язык у него будто только сейчас снова стал гибким.
— Приказ есть приказ, — пожал плечами Райни. — У каждого свой вектор. Ты всё ещё жив. — Он сделал шаг навстречу. — Значит, не зря.
Юдж хмыкнул в бессилии, он поймал себя на мысли, что не мог спорить с тем, кто так просто переворачивает пытку в комплимент. Тот, кто избивал его три собы, а теперь шёл с ним словно бы товарищ. Да он с ним не мог вообще ничего общего иметь. И не хотел.
— Там твоя форма. — Райни кивнул на длинный серый свёрток у своих ног. — Под твой рост. Рабочая. Без погон. Сенатор просил, чтобы выглядел как Гром Юдж, а не как пёс. Это разумно, думаю.
Юдж не ответил. Только посмотрел на цепь, что выглядывала из-под края плаща Райни, — та самая, которой сдерживали особенно буйных. Или упрямых.
— Тебя предупредили, куда идём?
— Догадываюсь. — Юдж сдержал дрожь. — Райбзенкрули, через Портиц. Неофициальный маршрут.
— Умный стал. — Райни чуть склонил голову. — Или просто начал слушать, когда говорят? Бери, — настойчиво напомнил он о свёртке под ногами.
Юдж недоверчиво опустился и развязал узел. Там была его старая одежда и, что самое главное, ножны с сёнгеном.
На секунду его глаза сами схлопнулись. Порывы ветра, шаги со двора, окрики. Всё это теряло значение, когда рядом с ним вновь было его оружие. Продолжение его самого — оно здесь.
Он схватил ножны и принялся закреплять их у бедра. А вот алую верхнюю одежду решил не подбирать, так и оставив на земле лежать в мешке. Сейчас это было символично и важно. Казалось, что новая черта в его жизни должна была ознаменоваться чем-то новым. Чем-то непривычным.
— Пошли, — бросил Райни. — Пока смена светлая, лучше миновать заставу. Путь неблизкий.
Юдж шагнул. Его сёнген вернулся к нему — это грело нэфэш. Он шёл рядом с Райни, не глядя тому в глаза. От порога казарм до причала они почти не говорили — только шаги и звон цепочки на поясе палача. Камни под ногами сменялись плитами, потом — деревянным настилом, где уже слышался плеск воды. Здесь, в старом порту, всё было пропитано солью, ржавчиной и скрипом времени.
— Будем плыть до самой крайней точки, ближайшей к границе, по течению, — сказал Райни, не оборачиваясь. — Маршрут проложен не до самого Портица, туда река не достаёт. Почти четыре солсмены пути, а потом на своих двоих ещё какое-то расстояние добьём. Баржа уже готова.
Юдж молча кивнул. Он чувствовал, как лёгкое дуновение на лице начинает мешать дышать — как будто в воздухе растворилось что-то тяжёлое. Воспоминание. Тьма. Или наоборот — свет, от которого некуда спрятаться.
На пристани баржа ждала их: плоская, утлая, с трюмной надстройкой и натянутым тентом. Лохеи в серой форме не обратили внимания на прибывших. Один из них снял бортовую цепь, чтобы те зашли по трапу, ступив на покрытые мхом доски.
В трюме было тесно. Мешки, бочки, бурдюки с водой. Вдоль стены — спальные гамаки. Юдж прошёл мимо, глядя, где бы спрятаться от глаз. Его внимание привлекло зеркало — нет, не зеркало, просто гладкий лист металла, но в нём отражался он. И Райни.
Тот стоял у входа, не двигаясь. Не моргая. Глаза его были полны тишины — не пустой, а… хищной. Как будто он не наблюдал, а взвешивал. Юдж отвернулся.
Проходя в сторону узкого трюмного прохода, он краем глаза уловил, как тот всё ещё смотрит.
Он не оставил меня даже в тюрьме. И теперь ходит по пятам, даже на задание. Он всё ещё тут. А я… кто я теперь, если не пёс на цепи?
Юдж остановился у края переборки и уставился в грязное окно, где за стеклом струилась медленная, маслянистая река.
Масахи… Вот имя, которое возвращается слишком часто.
Она верила. Дала кулон. Дала серебро. Сказала: «Начни всё сначала». Он клялся, что никогда больше не скатится в грязь лицом… Не упадёт — она ведь просила об этом. Но что теперь…
Он сжал край косяка. Сколько соб прошло с тех пор? Десять? Пятнадцать уже? Даже больше… А он снова в цепях. Снова не принадлежит себе. Райни позади — живое напоминание, кем он стал. А точнее — кем не стал.
Юдж закрыл глаза. Он пытался вспомнить Масахи — не как призрак, а как живую, как ту единственную, которая сейчас могла бы облегчить его самобичевания. Но всплыл другой образ. Мальчишка в шляпе. Кеан.
Почему именно он? Почему тогда всё пошло не так?..
И тут — будто резьба в груди. Острый, чужой, но до боли знакомый толчок, который не прочувствовать телом, а только нэфэшем. Он сразу понял, откуда это.
Райни. Он активировал свою силу. Не в полную силу, нет. Но достаточно, чтобы повлиять. Его способность заключалась в том, что он поглощал движение потоков, что питали материю сутью. Будь то потоки гармонии или грёз, он забирал всякую жизнь на территории, подвластной паутине хейлеля, раскидывая по пространству поле Отсутствия.
Так и теперь, чтобы избежать инцидентов и не оказаться убитым кровяным алийцуром Юджа, он на пассивном уровне поглощал его силы. Как, впрочем, делал это на протяжении всех трёх соб в темнице. Гром Юдж знал эту дрожь пространства слишком хорошо.
Только вот как он планирует сдерживать меня на обратном пути, если мой алийцур необходим будет для сдерживания крови в органах для Манакры? Ведь именно для его чёрных дел он выбрал теперь именно меня, несомненно. Иначе зачем было посылать меня, неофита крови, к Селизалу — фельдшеру, торгующему монаршими органами?
В глубине Юдж знал, что он никогда в жизни не осмелится предать сенатора. Может, ему бы и хотелось сбежать, но даже не будь здесь Райни, слишком сильно он боялся последствий. Да и к тому же у Равенства уши повсюду. Его точно найдут.
Он вышел на палубу и принялся наблюдать, как корабль отчаливает. И хоть ему удалось сделать вид, что он просто наблюдает за процессом, всё же внутренне он уже проваливался в пучину воспоминаний. Вглубь. В начало. В тот момент, когда всё должно было стать лучше. В момент, когда его хаптамфу приземлил его, оградив от лишних мечтаний.
Тогда он так же, как и сейчас, стоял на палубе, в его глазах горел энтузиазм, в кармане было серебро, а по ту сторону океана ждали непостижимые земли зорцев — сокровищницы торговцев.
Тогда он по-настоящему верил, что жизнь начнётся заново.
Воспоминание 5. О попытке начать сначала
Гул волн, ударяющихся о борт корабля, перекликался с пульсацией внутри Юджа. Его ладони, стиснутые на деревянном периле, дрожали от возбуждения. Перед ним раскидывался бескрайний океан, и за ним — земли Ситхириона. Земли, где всё должно было начаться заново.
Недавно он хорошенько вложился в одну из гильдий торговцев, в которой с радостью приняли его покаяние за череду мелких краж, ну и, конечно же, они были не против принять вместе с тем и нередкие серебрянки, что Масахи оставила ему перед уходом.
Вступив в гильдию декаду назад, он уже успел спланировать свою первую переправу через Внутренний океан и приобщился к команде морских торговцев, что регулярно поставляют в земли Арбирея экзотику Верхних Земель и наоборот.
Он вжал пальцы в тёплую, обветренную древесину, впитавшую солёную влагу и сотни чужих прикосновений до него. Перед ним раскидывался океан — спокойный, как затишье перед чем-то важным. А за ним…
— Ситхирион, — мечтательно обронил мальчик, всматриваясь в силуэт берега, виднеющегося вдали.
— Ты бывал прежде в Центральных Землях? — раздалось справа.
Там стоял мальчишка с козырьком, его ровесник, по виду тоже не из местных. Как оказалось, звали его Кеан. Слова его звучали неуверенно, но взгляд — пристальный, внимательный, будто он уже знал ответы и просто проверял собеседника. Никак не вязалась на нём эта шляпка с загнутыми краями и козырьком. В Арбирее на мальчишек разве волчьи головы надевают, да и то не каждому. А этот… как из лавки антиквариата. Но в этом штрихе была своя странная притягательность.
— Первое путешествие через океан, — ответил Юдж, будто себе, глядя в воду.
Голос прозвучал глухо. Внутри всплыли слова Масахи, её глаза, как отблеск другой реальности. Она верила в него. И серебро, что она ему подарила, жгло карман пламенем предвкушения.
Набережная уже была видна — скалы обрамляли бухту, как раскрытые ладони. Меж ними поднимались башни — не каменные, а резные, как будто выточенные ветром. Крыши — изогнуты вверх, как у птиц в полёте. На флагах, трепещущих на ветру, незнакомые знаки, похожие на резьбу по шёлку.
Юдж оглянулся на палубу, торговцы сновали, переговаривались на десятке наречий, но ситхирионский выделялся — короткий, ритмичный, почти певучий. Паруса складывались, верёвки скрипели, лодки уже начали разгрузку. Воздух пах не только солью, но и дымом, травами, специями, которых Юдж не знал, но благодаря которым сразу понял, что находится далеко от дома.
— А тебе зачем удача? — спросил Кеан, указывая на красный камень с подвески Юджа, где был выточен цветок лукии.
Обращая внимание на заинтересованность мальчишки, он сжал кулон в руке.
— Удача? — вымолвил он.
— Этот кулон, он же на удачу?
Юдж проскользил глазами по мальчику, пытаясь за доли секунд определить, с чего тот это взял. Взгляд Кеана быстро скользнул от кулона к глазам Юджа, и тот решил не спрашивать лишний раз, а лишь поддался правилам этой игры.
— Чтобы не вернуться назад. Чтобы не стать тем, кем был, — ответил он, несмотря на то, что на самом деле кулон ну никак не был связан с удачей, а скорее был напоминанием о доброте леди из Лим-Квиноу.
Кеан кивнул без слов.
Швартовка. Камни пристани светились от влажности, по ним стучали копыта лошадиных зверей с шейными кольцами, спрятанными за их пушистыми гривами, на вытянутых, как у страусов, шеях. Паланкины, разноцветные ткани, фонари, уже чуть светившиеся. Над улицами — трубки, звон их напоминал музыкальную сеть, где каждый звук — часть порядка.
Юдж ступил на землю и понял: он не местный, никто не скажет, куда идти. Тут решает он, и это — хорошо. Это — свобода.
Улицы порта были запутанным лабиринтом, где каждый поворот открывал новые виды и звуки. Юдж и Кеан неспешно продвигались вперёд, удивляясь разнообразию товаров и лиц, которые встречались на их пути. Здесь можно было увидеть всё: от экзотических фруктов до диковинных зверей, от мудрых старцев до беззаботных детей, играющих в уличные игры. Продавцы с энтузиазмом предлагали свои товары, заклиная прохожих остановиться и взглянуть на их чудеса.
Многоязычная речь смешивалась в единую какофонию. Кеан, не переставая задавать вопросы, тянул Юджа то к одному прилавку, то к другому, наполняя их путешествие улыбками и короткими остановками. Вскоре они начали ощущать усталость от долгого пути и плотного ритма порта.
Тени удлинились, и на улицах зажглись фонари. Вскоре они наконец остановились на привал. Их внимание привлекла небольшая площадка в лесу на окраине порта, где можно было устроиться на лунь.
Вся гильдия выбрала ночлегом привал в лесу, что находился неподалёку от корабля. Такое решение было принято отчасти с целью сэкономить немного на гостинице, а отчасти из желания поспать где-то вне качающегося судна. А вообще для большинства матросов там решало всё слово шкипера, который, к слову, был именно зорцем. Только уже после всего, что с ними произойдет, выжившие поймут, что тот зорец специально выставил их в лес ради наживы… Но об этом позже.
Юдж помнил, как в лагере у костра делился хлебом с Кеаном — мальчишкой с козырьком, который, как оказалось, был из того же района Хромного города, где и сам Юдж теперь обосновался. Тот был младше на полторы собы, неразговорчив и при этом к нему тянулся.
— Видал? У меня теперь вот это. — Юдж показал ему фигурку зверя с длинным хоботом. — Местный символ удачи.
Кеан улыбнулся.
— Так это что получается: тебе одной только удачи не хватило? — спросил он с загадочной грустью.
Юдж замер, глядя в огонь.
— А вдруг я теперь торговцем стану? Пойду с караванами, а может, в своих землях что-то открою. Знаешь, там один человек сказал мне, что я могу… ну, стать лучше. Не как раньше… — Он не договорил.
Кеан кивнул. Они сидели молча, глядя на искры, уносимые ветром.
Юдж впервые за долгое время чувствовал, что живёт, а не просто существует. Он не видел, как в темноте за лагерем наблюдали глаза. Он не знал, что уже этой лунью его мир изменится навсегда. А вот они — люди в масках — очень последовательно и шустро рассредоточились по позициям, взяв всю их компанию в кольцо.
Огонь потрескивал, вплетая искры в тишину, словно пробовал сам выдать какое-нибудь предостережение, но не имел для этого ни языка, ни времени. Юдж сидел, обняв колени, и слушал, как ветер нашёптывает над его плечом странные ноты — резкие, срывающиеся. Не песни, нет — больше напоминало перешёптывание стражников. А может, просто воображение разыгралось — лунь ведь, да ещё и в незнакомом лесу. Кеан, хоть и выглядел мирно, но всё же не спал. Он прищуривался в сторону чащи, так, как прищуриваются уличные мальчишки, когда из тени улицы вдруг доносится нечто неуловимое. Сначала будто просто шум, а потом ты уже знаешь — там кто-то есть.
— Эй, — шепнул Юдж, не отрывая взгляда от огня. — Ты слышал?
Кеан не ответил, но глаза его медленно скользнули вбок. Через миг тот чуть кивнул, совсем еле-еле, будто даже себе не хотел признаться, что заметил.
— Не вставай, — прошептал мальчик, — пусть думают, что мы не поняли.
Юдж медленно перевёл взгляд на спящих гильдейцев. Кто-то уже храпел, кто-то ворочался, обняв мешок с вещами, кто-то просто лежал, вжавшись в одеяло, уткнувшись в свои заботы. Они — в кольце. Но чужаки пока не действуют, а значит, чего-то выжидают, как шакалы у костей павшего быка — не нападают сразу, а осматривают, где можно вцепиться, не потревожив рёбра.
Юдж поднялся неспешно, словно возвращаясь в детство, когда крался на цыпочках к столу за лишним пирогом. Он отошёл от костра, присел, подхватил камешек, бросил его в тень… Ни звука. Тогда бросил второй — чуть дальше… Щелчок. Негромкий, но достаточный, чтобы стало ясно: в лесу уже кто-то стоял. Кто-то один — или десятки.
Послышались мягкие шаги. Нет, не шаги… Пружинные перемещения — как у тех, кто носит маски и не оставляет следов. Не бандиты, нет… Воры, эти были организованные. Возможно, даже регулярные воины.
— Это не местные, — выдохнул Кеан, подползая ближе. — У них нет свечей.
Юдж не повернулся. Он знал, что, если сделает это, могут среагировать. Он слышал о таких. Люди, что приходят под зарено. Люди, у которых нет имён, только дыхание.
— Мы не выберемся, если поднимется паника, — прошептал он, — если только не…
— …если только не дать им то, что хотят, — подхватил Кеан, глядя ему в глаза. — Воры могут и убить, если мы будем сопротивляться…
Юдж замер. Он чувствовал, как его кулаки вновь начинают дрожать, но теперь уже не от страха, а от ярости.
— Нет, — выдохнул он. — Мне эта поездка дана как второй шанс на новую жизнь самим Эметом. Не позволю обокрасть себя… Не этой лунью.
Потом всё случилось быстро, как бывает в шторм, когда ветер срывает парус за секунду до бури.
Сквозь лес вынырнули фигуры. На них были маски с вырезами для глаз, которые опоясывали лица, как чёрные, тонкие плети. И на каждом ещё по бандане, закрывающей рот, со знаками каких-то геометрических фигур. Руки — с кинжалами, но направлены не вперёд, а вниз, такого Юдж ещё никогда не видел, это сильно отличалось от статичного рыцарского хвата меча, что он видел на Севере. С отведённым лезвием воры ловко покачивались, словно предугадывая движение ветра и позволяя ему пройти насквозь, оставаясь незамеченными даже для эхолокации летучих мышей. Поза предвкушающая. Они не нападали — нет… Они ожидали.
И вот один из гильдейцев, едва проснувшись, закричал:
— Воры! — прорезал воздух голос, и лес взорвался.
Юдж вскочил. Ветер донёс запах дыма и крови. В лагере вспыхнуло пламя. Тени метались, слышались глухие удары, шипение стали. Кто-то звал на помощь, а кто-то больше никогда не позовёт.
— Бежим! — крикнул Юдж и схватил Кеана за руку. Но уже было поздно.
Чёрные фигуры в масках скользили, как призраки. Один из них ударил Юджа по затылку чем-то тяжёлым, и тогда всё померкло.
Очнулся он связанным в клетке. Кеан был рядом, глаза его были наполнены ужасом. Рядом были и другие — кочевники, торговцы, плачущие и молчащие. Ещё сложно было разобрать детали, но отчётливо ощущался пряный сладкий запах, въевшийся глубоко в сознание. В глазах двоилось, когда появился командир воров. Важно шагающий к ним, в чёрной маске с символом в виде равностороннего треугольника на бандане. Его шаги не издавали звука. Он засовывал в ножны свой длинный меч, что сверкал, как свет заката, отражая луну сквозь кровь на стали. Он двигался сквозь охрану, и те вставали перед ним смирно.
Мужчина открыл клетку, взгляд упал на Юджа. Его глаза показались из-под взъерошенной седой пряди волос, выбившейся из тугого хвоста. Такие глаза могли бы создать о нём ложное впечатление, будто бы он ситхирионец, что, собственно, и пришлось Юджу подумать тогда. Однако уже позже, познакомившись с культурой Верхних Земель куда ближе, мальчику даже стало как-то стыдно, что только лишь по разрезу глаз он считал всех жителей ВЦО, всех этнических зорцев — одним народом. Теперь он уже ни за что бы не упустил деталей, позволяющих выделять из общей группы зорцев кавианцев, кем и был, в сущности, командир воров.
В будущем Юдж много раз думал, что следовало бы ему догадаться об этом тогда, ещё при их первой встрече.
Как? Наверное, на тот момент он не обладал никакими подобными знаниями, но всё же теперь казалось очевидным: по обращению его подчинённых к нему, их манерам, поклонам, а также некоторым другим мелким деталям, особенно касающимся его сноровки, можно было без труда узнать в мечнике уроженца надела Каваэ.
Он снял бандану и с наслаждением вдохнул свежего воздуха. На его лице Юдж заметил тонкие длинные усики и бородку. Некоторые морщины на лбу и щеках выдавали пожилой возраст, однако не уменьшали источаемой угрозы. Вокруг него витал неуловимый ореол, почти звериный, как у хищника, крадущегося в тенях. Вся его осанка, движения, само присутствие казались словно приглушённый шаг перед прыжком.
Он пересчитал людей в повозке и движением руки дал знать своим, что они могут отправляться.
Глава 5. Плавание
Судно не пело, как те, что выходят в открытые воды, а скорее ворчало, скрипело, тонуло в себе. Небольшой корабль, универсальный для перевозки как припасов, так и горстки людей, или, как называли его в здешних землях, баржа, двигался по реке медленно, с ленивой важностью. Плоское брюхо касалось воды почти вплотную, а когда ветер усиливался, тент над грузовой палубой подрагивал, как будто дышал в паруса.
Старое, прожжённое временем дерево баржи дышало влажной золой и отдавало масляной ноткой, будто от старого рыбьего жира. Усиленные швы на бортах были укреплены толстыми гвоздями с ржавыми шляпками. Где-то сбоку слышался постоянный цок — возможно, течь, а возможно, голос реки отдавался лязгом по борту, который никто не чинил.
Надстройка была скромной: один кубический отсек, разделённый на шесть секций — две для груза, одна для рулевого, одна для лошади, которая отдыхала на задней палубе, и две узкие для ночлегов; остальные койки теснились в трюме. Юдж занял дальний гамак в трюме, у самой переборки, где лунью сквозь щели видны были водяные огни — отражения полумесяца и звёзд в изгибах небольших речных волн.
Он помнил другие суда, бороздящие Внутренний Океан. Пусть ему лишь однажды удалось на одном из таких прокатиться, но их внеземная грация хорошо отпечаталась у него в памяти. Их мачты скрипели, как виолончели, и океан подпевал им в ответ. Но это… Это не корабль, это бревно, сколоченное с упрямством. Оно не плывёт, а просто терпит течение.
Он провёл рукой по борту, пока шёл в одиночестве вдоль перил. Пена грязная речная молча стелилась под корму. Всё в этой реке казалось тише и как будто бы даже дешевле океана — пусть и глупо это сравнение.
Пока всё ещё спали, он прогуливался по борту, предаваясь самоанализу и ностальгии времён своего первого путешествия по воде, которое закончилось рабством.
Если бы только мы заночевали тогда в гостинице, как бы выглядела моя жизнь теперь? — размышлял Юдж.
Он почти не разговаривал с Райни за эти первые две солсмены. Но присутствие палача висело на судне, как осенний дым: такой липкий и обволакивающий.
Райни не давил, он просто был всегда где-то неподалёку, и этого хватало, чтобы каждый нуарет ложиться с тяжестью в груди, а каждое зарено — просыпаться от той же тяжести в ногах.
В эту лунь Гром проснулся рано. Не потому что хотел, а потому что снова снились цепи, кровь, его голос, превращённый в хрип, и снова… лицо Кеана, а также многих других его некогда товарищей. Они были разбитыми, и взывали к его крови для возмездия.
Подойдя к борту, он опёрся на поручень.
Река была серой, тусклой, но не мёртвой, всё же какие-то красные рыбки пересекали её воды и шугались надвигающегося судна. И рыбки, и эта баржа — всех объединяло одно — река несла их куда-то.
Есть ли в этом что-то… правильное? — спрашивал Юдж себя. Но ответ был очевиден: — Нет.
В этом было что-то разве что знакомое — это да. И очень даже знакомое. Выполнять приказы, какими бы неправильными с этической точки зрения они ни казались. Но ведь у каждого есть момент, когда он останавливается, чтобы переоценить своё положение, сверить направление своего пути с предполагаемой целью… Однако у Юджа такого момента быть не могло — напоминал он сам себе об этом каждый раз, когда подобная сентиментальность заполняла разум.
Он давно чувствовал, что кто-то ведёт его без спроса. И давно принял свою суть как оболочку для другой воли.
— Не спишь? — прозвучал голос за спиной.
Юдж не обернулся, он уже знал, кому он принадлежал.
Райни шагнул на палубу босиком. Его плащ был распахнут, под ним — только холщовая рубаха. В одной руке — яблоко, во второй — свёрнутый хлыст. Он жевал медленно, как будто всё происходящее просто перерыв между сменами.
— Полагается наказание, — спокойно сказал он. — Ты ведь помнишь? Я предупреждал. — Он надкусил яблоко и, пока жевал, продолжал говорить, создавая вполне себе обыденную манеру беседы. — Раз в смену. Пока Манакра не определит твоё восстановление. Считай, это наша маленькая традиция.
Он указал погрызенным яблоком на рассвет спереди реки, где небо уже налилось розовым градиентом. Это значило: время для порки пришло.
Не станет же он делать это прямо здесь? Не придётся же мне претерпевать этот позор на виду у всего состава? Или придётся? Хейлель бы его побрал... Что обо мне подумают матросы?
— Нам не нужно привлекать лишнего внимания, — как бы невзначай бросил Юдж, не поднимая глаз от воды.
По спине прокатилась волна напряжения: тело вспомнило удары плетью, что не прекращались смену от смены все эти три собы. Тренируя собственную выдержку, Юдж хотел бы в тот миг похвалиться, что при всём страхе, живущем в нём, он не дрогнул и пальцем — не сделал никакого другого лишнего движения, которое можно было бы считать извне. Райни оценил его взглядом, подобно охотящемуся льву, ожидающему, пока жертва оступится. Юдж не пошевелился, а Райни, озлобившись, отвёл взгляд в сторону:
— Порка есть порка. Сейчас или попозже? — отозвался он сухо.
— Я ничего не сделал, — выдохнул Юдж наконец.
— А это и не за поступки, — сказал Райни, пожимая плечами. — Так… для профилактики.
Он положил хлыст на край перил, укусил яблоко ещё раз и добавил:
— Не переживай. Я не буду бить сильно. Мне не разрешено тебя калечить. Только… напомнить.
Юдж медленно обернулся и встретился с безумием в глазах палача, сверлящего его. Там полыхало нечто острое, нечто звериное, что отдавалось в поджилках Юджа горьким страхом. Страхом не перед болью, вовсе нет. Страхом перед тем, что он снова позволит себе стерпеть. Перед тем, что он уже принял этот позор.
— Напомнить что? — спросил Юдж, пытаясь подавить в себе злобу.
— Кем ты больше не являешься, конечно же, — оскалился Райни.
— Напомни, — прохрипел он с вызовом. — Кем я больше не являюсь?
— Кем ты был, — мягко сказал Райни. — И кем ты всё ещё надеешься стать. — Он не усмехнулся, просто посмотрел на того. — Ты же не думаешь, что всё это — просто плавание за границу?
Юдж промолчал.
Райни встал рядом, положил яблоко на перила и раскатал хлыст.
— Пять. За измену. И ещё пять. За то, что слишком долго молчишь, когда тебя спрашивают, — отвечал Райни. — Так мне объяснил Манакра. Что, начинаем?
Юдж закрыл глаза. Он слышал, как ветер касается верёвок, как баржа поскрипывает в изгибе берега, как вода ворчит под дном.
Его спина выглядела как сад из шрамов: жёсткие ветви рубцов, слипшиеся «листья» новой кожи, звёздчатые узлы, где когда-то прорывалась кровь; три собы плети взрастили этот сад до неузнаваемого ужаса…
— Давай, — сказал он и со скрипом в зубах опустился на колени. — Закончи это, мразь.
И Райни начал.
Первый удар — короткий, как щелчок. Ещё не боль, а лишь касание кровожадного намерения палача.
Второй — ниже, по тому же месту, чтобы снять кожу, как рубашку, и вызвать дичайшее жжение у провинившегося бедолаги. Он знал, какие удары наносить. Ни одного случайного.
На третьем воздух выше палубы стал тоньше: канаты дрогнули, тент над грузом повёл плечом, и баржа ответила скрипом, будто и ей пришлось держать спину.
— Считай, — сказал Райни негромко. — А то могу сбиться. Это, кажется, был первый.
Это был третий… — хотел было сказать Юдж, но не решился вмешиваться в эту игру.
Он стоял на коленях у мачтового гнезда, кимоно спущено с плеч, ладони на досках — тёплые и мокрые. Он не считал, отсчитывала сама палуба: раз — отдалось в левом борту, два — вправо, три — к корме. На четвёртом где-то под надстройкой скрипнула дверь, и в лунно-зарённый полумрак высыпали люди — босиком, в рубахах, с плохо завязанными подпоясками. Они не понимали, что происходит, и даже не успели придумать этому слово.
— Эй! — крикнул кто-то, молодой, с осипшим голосом. — Эй, товарищ, вы что творите?..
К нему присоединился второй: вышел на палубу и поднял руки ладонями вперёд, как бы показывая понятный всем знак «довольно». Он смотрел на Райни, как смотрят на пожар в стоге: и близко подойти страшно, и стоять в стороне нельзя.
— Уберите, — сказал он уже тише. — Тут… людям плыть с нами. Нам неприятности не нужны.
Райни даже не обернулся. Удар. Ещё. Потом, лениво, как человек, которого отвлекли от ремесла, он вынул из-за пояса металлическую пластину с выбитой эмблемой. Поднял её к небу, чтобы блеснуло.
— Служба Сената, — сказал он буднично. — Исполнение распоряжения. Кто хочет взять на себя ответственность за препятствие — подойдите. Я запомню.
Этого хватило. Люди остановились, споткнувшись взглядом, кто-то выглянул из люка и втянул голову обратно. Кормчий встал в дверях своей секции, поджал губу и молчал. Те, кто поопытнее, отвели глаза.
Стыд пришёл позже боли — как кипячённая волна после ледяной. Юдж слышал, как натягиваются глотки у тех, кто смотрит. Слышал, как тент над грузом вздрагивает на каждом ударе, словно дышит вместе с ним. Он хотел бы не дрогнуть, не выдать ни одного лишнего движения — но дрогнули пальцы, и губа поцарапалась о зубы. Совсем немного, но хватило, чтобы кто-то в толпе опустил глаза и перекрестил воздух прошением о милости Творцу за изнуряемого бедолагу.
— Продолжим, — сказал Райни. — Пять — за измену. Ещё пять — за молчание, когда с тобой говорят.
Он бил небрежно, с тем самым упоением ремесленника, который знает, где у материала слабое место. Между ударами оставлял одинаковую паузу — будто давал дыхание и тут же его забирал. На восьмом баржа слегка качнулась и врезалась в какие-то подводные остатки утонувших лодок, на это река ворчливо отозвалась вслед. На девятом кто-то из матросов присел на корточки у люка и уткнул лоб в ладони. На десятом хлыст ударил ниже, чем прежде, и спина пошла горячей волной.
— Довольно, — сказал Райни, сворачивая плётку. — Встань, найди, чем обработать раны. Алийцуром прижги. Пусть Дама поможет на этот раз, — договорил он, и одновременно Юдж почувствовал, как то самое поглощающее присутствие, что прежде окутывало Райни, пропало. Воздух стал легче, а значит, Юдж вновь мог алийцурить кровь. Это был также замечательный миг, чтобы напасть на своего палача, пока тот повёрнут к нему спиной. Но и он, и сам палач, отпуская оковы, знали, что запуганный пёс никогда не кинется вслед мучителям. Он убежит прочь, поджав хвост.
Райни взял своё яблоко с перил, надкусил и ушёл — так же просто, как вышел. Люди расступились. Река снова стала скупа на звуки. Кто-то из молодых попытался поймать взгляд Юджа — не чтобы утешить, а чтобы понять, что тот будет делать теперь, — и он встал, поднял кимоно, что так неприятно тёрлось теперь о надрывы, и, даже не попав пальцами в тесёмки, молча скрылся в каюте. Воздух был пропитан гречневым паром.
Кормчий держал половник, как весло: точно, мерно. Мужики становились в линию, молчали, шмыгали носами, переглядывались. Когда подошёл Юдж, линия будто на миг перестала быть прямой.
Кормчий коротко поднял на него свои старые глаза, наложил полную миску, а сверху ещё и ложку густой подливки.
— Ты как? — спросил он негромко, словно между делом.
Юдж взял миску, бросив в ответ лишь угрожающий взгляд. Он совершенно не любил сочувствие и сейчас был готов убить каждого, кто смотрит на него вот таким вот взглядом, унижающим его достоинство.
Дно алюминиевой посудины было горячим, и он постарался поскорее приземлить её на пол, что, собственно, он и сделал, найдя укромное местечко как раз там, где держали лошадь. Та несчастно фыркнула, пока дверь в её хоромы поскрипывала. Юдж выдохнул всю злобу и в четырёх стенах этого маленького, засыпанного соломой помещения наконец-таки почувствовал себя в безопасности. Сел на пол, каша казалась солёной ещё до того, как он попробовал её.
— Ну и дрянь…
За четыре солсмены плеть звучала ещё дважды. Первый раз — в следующее зарено: матросы вывалились из узких секций раньше солнца, спотыкаясь о собственные рубахи, и замерли, глядя не на Юджа с Райни, а куда-то в пустоту или даже поверх пустоты. Считали про себя каждый удар, жмурили глаза, желая, чтобы всё скорее кончилось. Второй — на третью солсмену, уже без криков и попыток остановить: кто-то просто клал ладонь на сердце, кто-то делал вид, что обходит палубу с делом, а молодой, тот самый, который кричал «эй», теперь только сглатывал и смотрел в доски. Плеть врезалась в их распорядок, как колокол, звучащий по расписанию; баржа вздрагивала, будто ей тоже доставалось.
К четвёртой солсмене зарено стало пахнуть мёдом и ржавчиной одновременно — так пахнут бинты, когда их меняют слишком поздно.
Юдж кашлял чаще, глубже, и впервые увидел красное на собственных пальцах — немного, но достаточно, чтобы понять: это уже не просто кашель, это его лёгкие сдают.
Болезнь держала горло теплом и отбирала ширину вдоха, а теперь подкрался и обратный отсчёт его солсмен.
Райни на это не смотрел: он ел, спал, расправлял свой плащ и время от времени — не демонстративно, а как дышат — распускал вокруг себя «отсутствие» — свой алийцур, способность глушить и поглощать жизнь в очень широком диапазоне. Такой была его сила как неофита, и именно поэтому сенатор приставил его к Юджу с самого начала. А иначе никто бы не смог укротить алийцур крови, доступный второму.
Пока есть Райни, абсолютный адепт сенатора, у Манакры остаётся цепь, ведущая к шее Юджа.
Лес вокруг словно притихал. Река теряла голос, насекомые замолкали, мелкая рыба всплывала к поверхности, как в отравленной воде. Цветы кланялись, листья осыпались раньше времени. Жизнь не исчезала мгновенно — она словно вытягивалась, оставляя после себя пустоту.
Там, где прежде шёл поток, теперь расползалась хейлелевская паутина: липкая, невидимая, цепляющаяся за саму суть, питающую формы. Обесцвечивая тем самым корни цветков, дыхание зверей и ослабляя тёплое биение нэфэшей. Она не убивала сразу. Она пила. Медленно, до изнеможения, чтобы сила ушла дальше — к тем, кому был дозволен алийцур, пусть они и находились в другой части мира.
Когда Райни раскидывал своё Отсутствие, люди чувствовали это ещё до того, как могли бы объяснить. Матросы настораживались, замолкали, избегали лишних движений. Они не понимали, что происходит, но силуэт палача вызывал в них бурю отрицательных эмоций, так что его попросту обходили стороной. На палубах, в коридорах, в тесных помещениях — воздух становился пустым.
Обычный человек, лишённый взгляда хамахуда — такого взгляда, что способен видеть невидимое, — не различал перемен. Но он ощущал их телом. Ведь люди — не исключение. Они вплетены в тот же поток Жизни, что и цветы, и насекомые, и звери. Их сердца бьются по той же искре. И когда поток искажается, это отзывается в каждом.
Сила Райни никогда не была одинаковой. Всё решал Вектор Грёз — сколько места он успел занять в человеческом сердце. Речь, разумеется, не о носителе Отсутствия, он-то никогда не становился материалом для этого костра… А вот окружающие его люди и прочая живность вполне определяли масштабы поля Отсутствия.
Иногда это была лишь тонкая трещина, заноза, через которую Отсутствие просачивалось едва заметно, приглушая мир точечно, будто гасили отдельные огоньки. Но чаще Райни этого было мало, и он начинал раздувать угли — цеплялся за боль, за зависть, за стыд, за затаённую обиду. Из искры рождался жар. И когда дрожь передавалась другим нэфэшам поблизости, в ткани мира открывались новые проходы, тонкая щель превращалась в сеть, и паутина ложилась не пятном, а полем.
Страх и жадность были для грёз самыми щедрыми источниками. Потому Райни любил разговоры. В них он успевал не только вытянуть из человека остатки жизни, уходящие вместе с мужеством, но и засеять желание — острое, ненасытное, направленное на то, чего у собеседника никогда не было. И тогда события начинали развиваться сами, уже не по одному вектору, а по всей хейлелевской паутине.
И всякий лийцур в пределах этого поля глох — как песня, оборванная на половине припева.
В деревенский порт они вошли ближе к нуарету, когда небо только начинало розоветь. Пристань из свай, пропитанных смолой; деревянные краны, уставившиеся в небо, как журавли; узкие сходни, по которым возили мешки; детвора, гоняющаяся по берегу — у каждого на верёвке по пустой жестянке.
Баржу приняли как своих: крикнули номер причала — их было всего два — матросы протащили корму, канатами обмотали тумбы и крепко привязали к причалу. Кормчий махнул коротко, обозначив тем самым: «Сходите». Никто вопросов не задавал: у путешествий здесь редко бывают иные объяснения: в такой сельской местности рыбакам да и гостям лишь приходилось пришвартовываться.
Гостиница нашлась в двух поворотах от пристани — низкий дом из обожжённого кирпича, с галереей под навесом, с вывеской, где птица сидела на буквенной кочке. Комнату дали одну — узкую, с двумя лежанками, столом, мылом в блюдце и окном на внутренний двор. Райни, войдя, распахнул плащ, глубоко вдохнул и просто «положил» своё поле «Отсутствия» — так, чтобы в радиусе двух-трёх дворов любая жизнь захлёбывалась тишиной. Он не смотрел на Юджа, это было не нужно, сила работала и без этого.
— Фельдшер, — сказал Юдж, откашлявшись. На ладони снова проступило красное. — Я схожу поищу клинику.
Райни лежал на кровати, уткнувшись лицом в стену. Не оборачиваясь, он лениво махнул рукой — мол, отстань, делай что хочешь.
Фельдшер нашёлся быстро: в таких местах знают, где держат жаровни и где травы сушат верёвками под крышей. Мужчина в сером без лишних объяснений пригласил его в отдельную комнату для процедур. Сначала лекарь, не спрашивая, приложил тыльную сторону ладони к груди — проверил жар. Послушал дыхание, но не ухом, а как-то щекой. Кивнул.
Когда солнце уже клонилось к закату и над маленьким деревянным хутором растянулся блёклый лоскут нуарета, в комнату бесшумно внесли медную жаровню — пузатую, тиснёную, с узором переплетающихся трав и знаков, которые не прочесть с первого взгляда. От неё шёл костный звон, внутренний, как если бы сами рёбра предупреждали: сейчас начнётся нечто обволакивающее, непрошеное и нужное.
Двое в сером поставили жаровню у лежанки, один кивнул, другой указал на жаровню, как бы спрашивая у первого, знает ли пациент подробности проведения ингаляций, на что тот уже вслух ответил:
— Начальник сказал, что он уже давно лечится… — И, чтобы удостовериться, перевёл взгляд на Юджа. Тот кивком подтвердил, что всё в порядке. — Ну мы тогда пошли.
И они вышли, оставив после себя терпкий шлейф дыма и ощущение, что воздух внезапно стал тяжелее. На спинку стула у стены заранее набросили плотный плед — тяжёлый, как мантия судьи. Грубая ткань, вероятно, шерсть с примесью растительных волокон. Пах он сухофруктами, костром и очень напоминал Юджу детство.
Он укрылся пледом, чтобы задержать запах, чтобы дым не расплывался зря, чтобы остаться с ним один на один. Подвинулся ближе к жаровне, наклонился, будто признавая её равным собеседником, и позволил себе первый вдох.
Сразу как плеть ударила изнутри. Горло сжалось, грудь рвануло судорожно, организм вытолкнул воздух так, словно это была вода, в которой он тонул. Кашель — хриплый, с трещиной на конце, как старое бревно, лопнувшее от мороза. На ладони вновь обнаружилось что-то красное, что вылетало теперь изо рта всё чаще.
Он вытер кровь о край пледа и вдохнул ещё. На этот раз глубже, позволяя дыму войти, облепить бронхи и задержаться там. Запах травяной, да, но не только: полынь, сожжённые лепестки белой горы, горькое ядро бузины и ещё что-то тёплое, что не было лекарством.
Тем, что горчило, было его… воспоминание. Перемолотое в порошок, доставшееся ему через огонь.
Плед делал круг меньше. Комната растворялась. Мир сужался до дыхания, до кашля, до жара, который поднимался от живота к горлу и возвращался обратно. Пот стекал по вискам; пульс в шее отбивал, как предупреждение. Он позволял дыму занимать его изнутри, как если бы через него кто-то пытался дышать.
— Эти ингаляции стоят целое состояние, — пронеслось у него в голове, как вдруг он вспомнил, что платит за все расходы этой командировки их начальник. Сенатор. А значит, можно о таком и не беспокоиться.
В этой тишине, густой от сожжённых трав и безымянного ожидания, он вдруг понял: сенатор не стал бы вкладывать в него финансы, не стал бы покрывать ему долги, если бы он не был ему нужен. Его готовят. Медленно, осторожно, как штопают старую ткань — не потому, что она дорога, а потому, что за неё заплачено, и выкинуть жалко.
Вдруг Юдж вспомнил другую солнечную смену из своего детства. Ту, в которой был похожий воздух, тоже залитый дымом. Тот самый — сладкий, липкий, который однажды сделали оружием против него и других рабов, которых увозили на продажу в луни.
Новый вдох, кашель — и с дымом накатило навязчивое воспоминание.
— Неужели в благовониях фасовщиков тоже использовалась бузина? — сказал он, с отвращением отпрянув от своей процедуры.
Воспоминание 6. О рабстве
Сон, казалось, не заканчивался — липкий, вязкий, как смола, сшитый из лоскутков запахов, чужих голосов, пульсации дороги и редких пробуждений, в которых не было границы между сном и явью. Юдж не помнил, когда они тронулись в путь, — быть может, в ту же самую лунь, быть может, уже под зарено. Клетка, в которой он очнулся, качалась, будто была вмонтирована в повозку или вагон, стены её были металлическими, прутья — прочными, а из-под пола, кажется, валил особый дым, тягучий, сладковатый, отчего глаза слезились, а разум уплывал куда-то в тень.
Рядом кто-то храпел, кто-то плакал сквозь сон, кто-то прижимал к груди мешок с вещами, как будто тот был последним, что осталось. Через решётку над головой пробивался то лунный свет, то колеблющиеся отблески факелов. Когда повозка останавливалась, кто-то сверху сказал что-то на чужом языке: ритмично, резко, будто прозвучала команда. Эти слова Юдж не понимал, но ощущал за ними силу и власть.
Путь был долгим. Обрывки его воспоминаний смешались с обрывками снов: фрагменты какой-то вывески, горячий воздух сквозняка, яркий, режущий свет, след ноги, оставленный на пыльной ступени, чьи-то босые пальцы рядом с его лицом, голос старика, повторяющего молитву. Но всё это как сквозь пелену. Он чувствовал только, что опускается — глубже и глубже, в землю, в чрево чего-то мрачного, какого-то города-подземелья, куда не светит солнце.
А потом всё остановилось. Задняя стенка клетки распахнулась, и в лицо ударило сыростью. Их вытаскивали по одному, как скот. Юдж едва успел выпрямиться, как почувствовал, что и его пихают в плечо. Ошейники заключённых соединяла одна тяжёлая, грубая цепь. За неё потянули, и один за одним каждый стал выходить из повозки.
Они ступали по холодному земляному полу; стены были каменными, какими он помнил коридоры старого поместья при дворе Карулукан. Только вот здесь не ждали случайных посетителей, в отличие от дворца.
И вот они оказались внизу. Яма, в которой не было ни выхода, ни окон, кроме, разве что, решётки над головой. Сверху шагали люди, и их тени виднелись сквозь прорези в железе. Здесь было не больше света, чем в склепе, несмотря на то что там, наверху, кипела жизнь.
В воздухе стоял аромат пряностей, чья сладость казалась неуместной, слишком искусственной, как маска на лицах тех, кто ходил между спящими заключёнными, отмечая что-то на дощечках. Этот дым, видимо, и дурманил разум, он был причиной их вечной сонливости.
Прошла ещё одна солсмена или, может, две — наверняка Юдж не знал. Все чувства притупились. Он уже не думал, а только ждал. И когда он вновь услышал, как заскрежетал замок и крышка над ним раскрылась, сердце сжалось, цепь натянулась, и он поднялся, чтобы не влачиться по полу.
Всё ещё было затуманено, и в глазах двоилось до самого момента, пока их не вывели наружу.
Деревянные лестница и пьедестал отложились в памяти как рельефы по старому дереву, что царапали сердце. Бессилие и отсутствие надежды были нарисованы на досках, что он разглядывал, пока шагал к своему месту в колонне рабов. Свет бил в глаза. Толпа. Люди, как стая ворон, смотрели, шептались, охотились на них, словно бы на падаль. На сцене, помимо людей в цепях, стояло и трое охранников, на них были все те же маски и банданы. Только один из них что-то выкрикивал со сцены: по всей вероятности, он был шоуменом, призванным набить цены на аукционе. Кто-то из толпы быстро тараторил и поднимал вверх звенящие мешочки, кто-то осмотрительно и медленно приценивался, словно смакуя каждую фразу конкурентов, а быть может, и цифру.
Юдж не понимал языка, но понимал, что значит этот торг: сейчас он — товар, и за него дают цену.
Он стоял в своих новых сапогах, что прикупил в прибрежном городе Ситхириона, и думал над тем, как же сильно переоценены многие вещи вокруг нас. Тот купец уверял его, что сапоги эти — из кожи альранта, видите ли, существа с наиболее прочной и эластичной бронёй. Насколько тогда, в момент покупки, Юдж радовался им, насколько его глаза искрились. А теперь… Теперь он попадёт в руки какого-нибудь урода, что станет ему приказывать, станет им помыкать… И что хуже может произойти… Зато на нём сапоги за пяток серебряников. Да на эти деньги в прошлом он мог бы питаться хоть всю оборотную смену и ещё и оставить что-то на новые сапоги, сделанные из обычной шерсти: собачьей, бараньей… Обычные сапоги…
На его глазах проступила влага. Кажется, теперь все эти рассуждения не будут иметь никакого смысла. Он — раб, и его хаптамфу победил. Вот и весь итог.
Лучше бы Жахата в ту лунь убила меня… И нечего жалеть рыжих, если у них судьба такая дрянная! Пусть лучше умирают младенцами, не зная страданий, какие им приготовила эта никчемная жизнь!
На его шее, под металлическим ободом, к которому крепилась цепь, на тонкой ниточке свисал кулон Масахи, и он сжимал теперь его в кулаке. Мысленно он изливал свои сожаления этому мёртвому камню, словно бы тот мог его услышать и помочь. Но, в сущности, мальчик надеялся, что не камень, а та, которая его ему вручила, спасёт его, как спасла прежде. Пусть даже этого и не произойдёт, ему всё равно хотелось держаться за этот кулон. Казалось, если отпустить теперь и его, он останется совсем один, впервые по-настоящему один.
Мужчины и женщины в широких плащах и странных головных уборах, украшенных кольцами, цветами и разноцветными перьями, стояли внизу, как судьи. Кто-то ел фрукты, кто-то играл перстнями на пальцах, кто-то смотрел равнодушно, как смотрят на лошадей перед ставкой на скачках.
Юдж стоял на пьедестале, солнечный свет падал на его лицо, а на шее поблескивал красный камень.
— Они забыли снять его? — сказал кто-то в толпе.
— Наверное, не заметили даже… — ответил второй.
— Парнишка-то не лыком шит. Побрякушка из дорогих…
— Видать, монарху услуживал. Дорого будет стоить такой.
— Зато по двору будет полезен!
Правда была в том, что, пока Юдж ещё находился в лагере, он спрятал кулон в обуви, опасаясь, что кто-то может его украсть в темноте луни. Хотя теперь, после нападения работорговцев, такая кража больше не казалась такой уж и большой проблемой.
Находясь в яме, перед тем как его вывели на торги, совсем обессиленный, он вытащил кулон и повесил себе на шею. Может, подсознательно, а может, из упрямства, но единственное, о чём он мог мечтать теперь, так это о том, чтобы надежда его не покинула. Или он хотел, чтобы хоть кто-то увидел его и понял: он не из тех, кого можно просто так купить. Вдруг повезёт. Вдруг… А вдруг теперь и камень у него отнимут? Что тогда?
Голоса в толпе переменились. В них появился оттенок обсуждения: кто-то кивнул в сторону, кто-то засмеялся, кто-то что-то выкрикнул на ситхирионском, резком, резонирующем, как шелест металла, трущегося о металл. И вот после последнего выкрика Юдж увидел его.
Мужчина шёл по ступеням не спеша, как идут не покупатели, а хозяева. Он выделялся вовсе не габаритами, а осанкой: прямой, будто меч, и взглядом, в котором не было ни скупости, ни жадности, ни интереса. Он шёл как мастер, ищущий изъяны в работе своих учеников: те, что ему не понравятся, он отметёт в сторону и строго отчитает бездельников.
На лице его была маска, не такая, какую он использовал в бою, поверх которой умещалась ещё и бандана. Эта маска закрывала лицо целиком, благодаря чему скрывала его личность от покупателей. Обычная чёрная деревянная маска, полноразмерная, со знаменем равностороннего треугольника, вписанного в круг, — как и у всех прочих работорговцев.
Мужчина, ещё только взобравшись на сцену, медленно снял её, чем вызвал всеобщий вздох, интригующий и любопытствующий. На лице оставалась и вторая маска — чёрная повязка с вырезами под глаза. Она плотно прилегала к глазницам и немного всё же продолжала скрывать черты лица, однако эти морщины на щеках и лбу, а также тонкие полоски бороды и усов Юдж сразу же узнал. Это был тот самый командир работорговцев, что похитил их. И когда эти глаза — узкие, холодные, с бледной складкой у висков, видневшейся даже сквозь повязку, — встретились с глазами Юджа, мальчик впервые в жизни не отпрянул и не бросился убегать, хоть и был поглощён страхом.
Да, в действительности теперь он был скован цепями, и побег бы не удался, однако даже в такой ситуации можно было бы убежать, в том самом сакральном смысле, в каком мы применили бы и слово «сдаться».
Юдж стоял. Он застыл. Он не мог объяснить, но во взгляде мужчины было нечто, чего он не знал с рождения: не жалость, не злость, не интерес. Что-то другое. Внимание.
Шторм — так его назовут позже — подошёл ближе. Он не проронил ни слова, а испытующе глядел ему прямо в лицо минуту-другую, потом ещё ближе наклонился, поднял руку на Юджа… и дотронулся до кулона.
— Это… не отсюда, — сказал он на ломаном северянском, с акцентом, где каждое слово звучало как приказ.
Юдж хотел было выдернуть шнурок из рук того, но не смог. Рука Шторма была холодной, уверенной, как у воина, умеющего танцевать смертельные танцы с тяжёлым клинком.
— Ты… Это знаешь, откуда? — спросил Шторм с сильным акцентом, в котором интонации и окончания слов поплыли. Мальчик коротко кивнул в ответ. — Кто дал?
— Неважно, — ответил Юдж глупо, по-детски, но голос выдал его волнение.
Шторм помолчал. Потом выпрямился. Говорить начал не с ним, а с теми, кто продавал его, с тем шоуменом. Слова были резкими, короткими, как удары. Кажется, они ругались из-за того, что кто-то из них не проследил за тем, чтобы снять это украшение. После того как старик отчитал своих людей, он обернулся к Юджу вновь и с какой-то яростью спросил:
— Ты откуда это? — вопрошал он о подвеске.
Юдж демонстративно отвёл взгляд в сторону. В толпе разразилось интригующее оханье и аханье. Шторму это не понравилось. Он схватил подвеску и сорвал её с шеи мальчика быстрым рывком.
Глаза Юджа вспыхнули безумием, отразив всю бурю, поднявшуюся в его сердце. Адреналин вспыхнул, как искра на сухом полене разжигает пожар во всём лесу, и вместо того чтобы замереть, он резко рванулся вперёд, впиваясь зубами в руку, уносящую его заветный кулон. Из-под перчатки Шторма проступила кровь. Алые капли стекали по подбородку мальчика. Работорговец на миг замер в изумлении, а в толпе раздался нервный шёпот — короткий, режущий, будто приговор:
— Ну всё…
— Такого уж точно никто не купит.
— Это возмутительно!
Изумление Шторма перерастало в ярость — ту самую, что вытесняет даже удивление, до сей поры удерживавшее его от действий. Его злоба редко проявлялась открыто, но теперь она обнажилась, не оставляя на этом старческом лице и тени сдержанности. Резким, размашистым движением он ударил Юджа тыльной стороной свободной руки по затылку — с такой силой, что у мальчика всё поплыло перед глазами, и мир раскололся надвое. Не сгруппируйся он в тот миг инстинктивно — удар мог бы и шею ему сломать.
Юдж упал на деревянный пол. Толпа в глазах двоилась.
Через миг послышался звук монет. Он не знал, кто именно расплачивается и покупают ли его, но понимал, что так просто от этого старика он теперь не уйдёт. Опозорив его — руководителя этих негодяев, он чувствовал, что его уже так просто не продадут.
Цепь ослабла. Кто-то щёлкнул замком и быстро отступил. Шторм не оборачивался, он направился к лестнице и коротко бросил через плечо, прежде чем спуститься:
— Ты идёшь. Сейчас. Молча.
Юдж последовал за ним, но не сразу, одному из людей в масках пришлось прежде его поторопить небрежным толчком в спину.
Он пошёл и ещё не знал, что этими шагами он оставил позади любое ожидаемое будущее. Теперь он вступил в жизнь, в которой ему придётся заслужить даже право на слово.
— Вы купили меня? — спросил Юдж, набравшись смелости.
— Молча! — повторил Шторм, ведя его за собой по каменным коридорам, подсвечиваемым пламенем факелов.
Только позже Юдж узнал, что та плата, что прозвенела в толпе, пока он лежал, почти не сознавая происходящего, была отдана не за него, а за кулон, сорванный с шеи.
Он долго ещё таил надежду выведать имя покупателя, отыскать его, но всё без толку. Даже когда он стал одним из работорговцев в подчинении у Шторма, ему всё равно не удалось найти того, кто бы знал человека, купившего подвеску.
— Ты не как они, — сказал Шторм слогами, акцентированными разной высотой, как никто на Севере не разговаривал. — Хочешь жить — бей. Этот мальчик. Бей его. Не умрёт. Но ты покажешь силу. Или ты слабый. Слабые идут в рабство.
В просторном зале без окон и естественного света стоял Кеан. Он держал нож в правой руке.
Юдж застыл. Слова Масахи звенели в голове, как колокол: «…есть ли в тебе воля и подчинён ли воле весь твой разум и каждая мышца твоего тела?»
«Воля выбирать свет — вот что пыталась донести Масахи. Выбор — это лийцур или что-то, что очень на него похоже. Он от проклятья хаптамфу освобождает даже, — размышлял Юдж теперь, стоя подле убитого Кеана. — А в моём случае, где был лийцур? Где эта самая свободная воля? Где выбор? Где хоть какая-то ниточка, за которую я бы мог подёргать, чтобы хоть видимость свободной воли была? Их нет. Есть только моя судьба, и я её должен принять».
Но подлинно он запечатал для себя истинный приговор ещё до убийства: всякий выбор исчез. Это произошло в момент, когда Кеан, на чьём лице было написано раздражение и какая-то дикость, свойственная дикой кошке, ринулся на него.
«Почему именно он?» — спрашивал себя Юдж много соб спустя.
Нож пронёсся мимо головы. И ещё раз, и ещё.
«Почему он это делает?»
— Кеан! Что случилось с тобой? — спрашивал Юдж, пытаясь уклоняться от ударов мальчишки.
— Я просто пытаюсь выживать! Умри! — с каким-то звериным оскалом прорычал тот и вонзил в него свой клинок.
Юдж не стал давать волю случаю и защитил тело вытянутой рукой. Суставы и связки вмиг разорвались, и тогда он понял: бой уже начался, и он идёт на смерть.
— Тот, кто выживет, станет моим учеником, — сказал Шторм, стоящий в стороне. — Проигравший будет убит.
Эта новость вылилась на Юджа, как холодная вода.
— Я не хочу тебя убивать, Кеан! Очнись, мы же друзья!
Но Кеан не слушал. Он был напуган, и, по всей видимости, пока Юдж находился наверху, второго мальчика держали здесь, и, скорее всего, уже успели запугать, раз он настолько обозлен был ещё задолго до их боя.
Парировав ярость Кеана, Юдж с ещё большим гневом замахнулся и вдарил кулаком прямо по виску мальчика, заставив того пасть навзничь.
Из раны на руке, куда Кеан вонзил ему клинок, сочилась кровь, и Юдж ещё не мог поверить в то, что произошло с его товарищем. Все его усилия были направлены на то, чтобы прекратить кровотечение. Он отодрал от своей грязной туники лоскуток и зубами помог правой руке перевязать рану и завязать лоскуток узлом.
Шторм, наблюдавший за поединком в стороне, вдруг появился подле Кеана, он склонился ухом ко рту мальчика, пытаясь уловить дыхание в хрупком теле.
— Ты сильный, — произнёс он коротко, обращаясь к победителю.
Тогда Юдж ещё оставался в глубокой своей наивности, не понимая, что совершил.
— Что? — тяжело дыша, спросил он.
— Ты будешь служить у меня. Не надо рабом быть. Я — забота для тебя.
И только после этих слов Юдж осознал, что Кеан уже мёртв. Он сжал кулак, а боль сжала грудь. Внутри не было ни света, ни темноты. Только пустота.
— Он не… не собирается вставать? — спросил Юдж.
Шторм покачал головой.
— Он крепко заснул? — с дрожью в голосе спросил Юдж вновь и быстро припал к телу приятеля. — Кеан… Ке…
Мальчик уже не дышал.
— Он же проснётся? — сказал Юдж, чувствуя, как слёзы и вина теснят разум.
— Теперь ты мой ученик, — сказал Шторм, игнорируя брошенный вопрос. — Ты пойдёшь со мной.
— Почему я? — буркнул Юдж себе под нос.
Шторм остановился, обернулся и, нисколечко не задумываясь, произнёс:
— Ты ведь из Карулукан, не так ведь? Нежеланный ребёнок. Проклятый. Я знаю о традициях жителей полуострова не так много, но до меня доходили слухи о таких, как ты, — говорил он уже не на северянском, а на общем наречии, на котором общались во дворцах. И Юдж, к удивлению, его понимал.
Из уст работорговца зазвучала присказка, которую Юдж слышал в свой адрес чаще, чем что-либо ещё:
Младенец рождён,
Гремит, плачет мученик.
Да, мы желали дождь,
Но не с грозой и тучами.
Цветы принесём
На гроб и в пламя жгучее.
Здесь ненавидят гром,
Он проклят в любом случае!
Взгляд его проскользнул по волосам мальчика.
— Что ж, я, пожалуй, ещё не встречал красноволосых мечников.
— И, зная это, вы всё равно хотите меня обучать?
— Я люблю экзотику, — отмахнулся Шторм, а после зашагал прочь. — Да и характер ты непростой взял себе. Кто ты такой, проклятый мальчик? Как твоё имя?
— Юдж… Я торговец из Хромного… — было начал он, но Шторм даже не стал слушать.
— Забудь его. Твоё имя тебе больше не понадобится. Теперь ты Гром. Гром. — Сказав это второй раз, Шторм ещё раз, но уже медленнее, посмаковал эти слоги так важно и озадаченно, как будто давал название целому городу. — Это должно тебе подойти.
Глава 6. Дрова
Зарено медленно вползало в деревню, размывая холодную синеву луни. Юдж не спал, он попросту старался избегать сновидений.
В воздухе пахло сырой травой, дымом вчерашнего костра и смолой, просочившейся в поленницу. Такая густота запахов свидетельствовала о том, что «Отсутствие» Райни сейчас не работало. Юдж взял топор. Деревянная рукоять была шероховатой, со следами старых зарубок. Он поднял его над головой и ударил. Полено треснуло с глухим звуком, расколовшись на две половины.
Он не торопился: поднимал полено, ударял, разламывал, складывал к остальным. Работал так, будто всё это не требовало ни силы, ни мыслей. Для него это было радостным мгновением: он мог размяться. Руки сами знали, как держать топор, как тянуть дыхание, как распределять вес тела. Он только следил, чтобы в этом ритме не погрязнуть окончательно, ведь нахлынувшие воспоминания пытались уносить его за собой, когда голова отдыхала, а руки работали.
Вчера его попросили поколоть дров, и, чтобы занять себя до пробуждения напарника, он решил всё же выполнить эту просьбу, пусть прежде и не воспринял её всерьёз.
Скрип лезвия в дереве напоминал ему о том, как звенит металл по кости. Каждый удар отзывался где-то глубоко в груди, как чужой голос, от которого невозможно укрыться.
Зарено было тихим. Даже Райни спал дольше обычного, и эта тишина делала их гостиницу слишком уязвимой. Юдж слушал ветер, каждый треск ветки, каждый шелест листвы. Лес неподалёку, казалось, наблюдал за ним, ждал, когда он оступится, когда его руки замедлятся и топор выпадет из ладоней.
Он положил ещё одно полено на колоду. Удар. Сухой треск. Смола брызнула на пальцы, липкая и пахучая. Он отдёрнул руку, посмотрел на ладонь. В темноте показалось, будто это кровь. Язык вспомнил вкус меди, лёгкие сделали лишний вдох — тело уже знало этот привкус. Кровь. Не теперь, а раньше. Раньше так разбрызгивалась только чужая кровь. Сейчас же он пригляделся и вновь увидел, что да, это была смола.
Он замер, держа топор. Сколько раз он чувствовал это — в темнице, в набегах, на полях, где оставляли лишь дым и прах? Он не хотел вспоминать. Но память, как всегда, пришла сама.
Он ударил снова. Ещё раз. Звук повторялся, как удары клинка. Дерево трескалось, будто людские хрящи. Смола текла, как густая кровь, и заренний свет вдали, над верхушками деревьев в лесу, переливался багровым отблеском, отгоняющим тьму.
В груди что-то шевельнулось, такое знакомое, тяжёлое. Глаза закрылись, и вместо кухонного дыма из чьей-то печи в лицо ударила гарь от горящих шатров. В ушах зазвучали крики. Перед глазами встал силуэт Шторма, уходящего вперёд.
— Учитель, — сорвалось с его губ, когда он вытирал пот, опершись о рукоять топора, врезанного в землю. — Во что вы меня превратили…
Воспоминание 7. Об учителе
Лунь. Караван кочевников разорван, палатки пылают. Вой выживших смешался с треском костров. Юджа душил крик очередного пленника; пальцы настолько свыклись с рукоятью за эту лунь, что казались частью клинка. Где-то сбоку фасовщики торопливо «упаковывали» тела в карету — змеился дурманящий дым.
Шторм молча прошёл мимо, бросил короткое «Идём». Юдж подхватил короткий клинок и шагнул в колею рядом. Позади них огонь жадно лизал небосвод, превращая лунь в кровавое зарево. Внутри юноша вдруг ощутил странную пустоту: ни триумфа, ни раскаяния, а только ровные удары сердца, подчинившиеся чужому ритму.
Первые солнечные лучи пробивались сквозь зареннюю дымку, окрашивая равнину в багрово-золотые тона. Но Юдж их не замечал. Он брёл молча. За спиной — сожжённый лагерь, впереди — только силуэт Шторма, идущего на несколько шагов дальше. Земля под ногами была твёрдой, сухой, а небо казалось чужим.
Они не спали всю лунь. Сражались в тени с местными кочевниками. Как и раньше, застали лагерь врасплох: напали глубокой лунью.
Среди жертв на этот раз оказались сильные воины, владеющие искусством меча, поэтому набег затянулся до рассвета. Пятеро из людей Шторма пали в бою, отчего в жилах остальных бойцов теперь кипела ненависть, и вместо того чтобы погрузить врагов в карету — так они называли свою повозку, в которую сгружали рабов, — они принялись яро их истреблять. Остались только совсем тощие и неспособные к бою мужчины, пара мальчиков и старики.
Они шли вдоль разодранных шатров, где дым клубился между обугленными полотнищами. Возле колеса повозки, опустив плечо на брус, сидел подросток — худой, с узкими глазами, обсыпанный пеплом, с лицом, на котором ещё не успел проступить ни страх, ни гнев. Казалось, глаза его смотрели сквозь огонь и крики, не улавливая смысла происходящего.
Шторм остановился, бросил на него взгляд сверху:
— Имя, — спросил он на ситхирионском.
Мальчишка ответил не сразу, будто вытаскивал звук из глубины себя:
— Са Пё.
— Почему не дерёшься за свою жизнь, Са Пё? — спросил Шторм тем же спокойным голосом.
Подросток поднял голову. В его взгляде не было ни просьбы о пощаде, ни мольбы, ни ярости. Там зияла только пустота.
— Мне не за что сражаться, — произнёс он.
Шторм коротко кивнул, словно именно такой ответ и ожидал услышать. Пальцем он указал на ближайшую уцелевшую бочку, где лежали бинты и стояла вода:
— Встанешь. Поможешь нашим людям. — Мальчик потупился. — Ты теперь один из нас, так что выполняй приказы.
Са Пё поднялся тяжело, будто через силу, и пошёл туда, куда ему указали. Юдж задержал на нём взгляд и двинулся дальше вслед за учителем. Тогда это показалось незначительным эпизодом, почти пустяком, но в будущем это имя и этот миг обернутся для него тяжёлым ударом в сердце.
Он ненавидел этих людей, а потому убивал с особой холодностью, будто забывая, что совсем недавно и сам был таким кочевником, которого похитили и лишили всего. А быть может, именно поэтому он их и ненавидел, что видел в них иллюзию своих несбывшихся надежд. Ясно только одно — ненависть с таким пристрастием обещала стать обыденностью. Его сердце ожесточилось за недолгие солсмены, которые он провёл в рядах отряда фасовщиков под командованием Шторма.
После первого убийства — убийства Кеана — минуло порядка четверти собы, но удар, который он нанёс ему тогда, гудел в руках ещё долгое время. А теперь уже руки были запятнаны кровью других, бесчисленных жертв, павших при набегах.
— Этот нам не нужен, — обронил Шторм, указывая своим клинком на искалеченного человека, лежащего и едва дышащего.
Пальцы не дрожали. Он прошёл дальше, а Юдж знал, что его учитель отдал ему совершенно понятный приказ. Он вынул свой кинжал и быстро проколол горло бедолаге.
Шторм ничего не сказал, когда Юдж, шатаясь, догнал его после облавы.
— Проверь фасовщиков, — бросил учитель без оглядки. — Передай: если упакованы — пусть отправляются.
— Вы не едете?
Шторм окинул его строгим взглядом искоса.
— Мы не едем, — ответил он, ярко подчёркивая слово «мы».
Юдж кивнул. Шторм говорил с ним уже на ситхирионском, и что-то где-то мальчик уже понимал или, вернее, должен был понимать, но, деля предложение напополам, скорее улавливал его суть.
Фасовщики не выглядели армией — слишком бесшумные, слишком неравнодушные к хаосу, в то же время они не были и бандой — слишком слаженные, слишком чётко знали своё место в механизме. Их серо-чёрные накидки, спадавшие до колен, будто впитывали пепел всех мест, через которые они прошли, не давая телу выделяться на фоне опалённой земли. На кожаной броне, на груди у каждого, — почти незаметное клеймо: равносторонний треугольник в круге, выжженный так, чтобы не бросаться в глаза, но сообщать своим о некой принадлежности.
Броня из закалённой кожи была не только на груди, но и на локтях, коленях, чтобы и защититься, и передвигаться без лязга, без блеска. Они воевали в первую очередь против звука и света, что давало им преимущество и в схватках с людьми. Металл только у командиров — тонкая серебряная линия, пересекающая ключицу, как напоминание: они тоже часть строя, просто чуть выше. Маски с таким же знаменем треугольника: у кого простые тканевые, у кого из спрессованной кожи, с узкими прорезями для глаз — в остальном гладкие, почти как лица умерших, в которых не осталось слов.
Каждый воин был вооружён сёнгеном — длинным тонким мечом, выкованным из закалённой стали, и сампёном — короткой версией сёнгена, почти что кинжалом, но тоньше и острее.
Один из учеников Шторма однажды поведал Юджу о том, как их движение образовалось. Он говорил, что в нынешние времена сёнген носили немногие воины в силу того, что искусство владения этим клинком начало теряться.
— Многие знаменитые мастера, которые раньше вели за собою целые школы мечников, погибли, а их ученики разбрелись по миру, и из них мало уже осталось в живых, — говорил Лучший Ученик Шторма, капитан второго отряда. — К слову, даже некоторые фасовщики пришли в наш отряд в надежде овладеть навыком сёнганаё — «путём сёнгена». Шторм — один из немногих выживших учеников великого мастера Осаё.
Несмотря на то что никому не было известно настоящее имя Шторма, всё же его прославленный титул «Шторм» был известен всем по легендам, распространившимся после битвы на Золотой Земле, у восточной границы с Алдынсай.
Одно только важно знать читателю про упомянутую битву — имя Шторм появилось именно тогда. В то время, когда монархи всех девяти наделов Верхнего Центрального Остова расчерчивали границы земель и в горах у Алдынсай была замечена золотая лихорадка, материалисты бросили вызов монархам. Они переступили законы Гармонии и последовали по пути Нагхти, узурпировав золотые скалы, а также объявив о прекращении добычи металла для хаэллэёнов.
Говорят, битва та случилась сорок соб назад, когда над горами Алдынсай впервые сгустились чёрные облака, не подвластные ни одному из монархов. Наделы Верхнего Центрального Остова тогда ещё не были единодушны, и потому, когда гроза ударила, это было неожиданно. Как крик ребёнка в мёртвой тишине. Но никто не заметил этих аномалий на приграничных территориях. А когда о тучах стало известно — они уже распространились на земли хаба-рахов Востока и Верхней части Центра.
Шторм, спустившийся с небес, бил по вершинам, выжигал скалы и рушил отвесные тропы, превращая золотые шахты в капканы. И в народе поговаривали, будто то не просто непогода, а сам Нагхти вернулся.
Нагхти — зверь, забытый в веках, запечатанный самим королём незадолго до пятой эпохи, — был воплощением хаоса и воли, которую нельзя подчинить. Но его учение — гнилой плод Востока — успело пустить корни. И особенно глубоко — среди тех, кто работал тогда в шахтах. Говорят, были такие, что оставили жён и детей, чтобы жить в скалах, дышать испарениями подземных трещин и изучать тайные знаки. Эти люди, материалисты по статусу, но оккультисты по сути, стали звать молнии, и молнии пришли.
Монархи сошлись — впервые за десятки соб, — и с ними был сам Её Си Па, хаба-рах и основатель рода Ситхирион. Никто не знал, почему лийцуру нассиха не подчиняется погода в этих краях, остаются лишь догадки и до сегодняшней смены. Многие лохеи монарших кавалерий погибли в той непростой битве против погоды, поражённые силой шторма, что нёс в себе бушующие ураганы и разящие грозы. Если даже сильнейший в управлении погодой дукэс, сам Её Си Па, не был способен укротить бурю, то как же остальные могли рассчитывать на способности прочих монархов?
Но главное лицо в этой истории — не дукэс, а человек, имя которого в хрониках даже не сохранилось. Его называли только Мечником или же любимым учеником мастера Осаё, а впоследствии и нарекли уже Штормом. Тот самый ученик, что овладел сразу двумя сёнгенами — одним, закалённым в лийцуре, и другим, расписанным древними знаками, которые даже сам Осаё не смел перевести.
Мечник и его отряд поднялись по каменистому склону во время ливня. Один меч он вонзал в землю, второй — поднимал над собой и тем самым направлял молнию в скалу, уводя удар от бойцов. Говорят, он шёл первым, а ветер пытался сбить его, но он врезал клинок в скалу и держался — весь промокший, будто выточенный из горной породы.
Он прорвался к пещере и вырезал там всех последователей Нагхти. После этого гроза стихла, молнии ушли, а шахты обрушились. Так закончилась та золотая лихорадка. А сам Мечник с тех пор стал известен как Шторм. Только вот вместо награды его отстранили от службы в гвардии. Иные шептали, что он узнал что-то в тех скалах, что изменило его, другие — что он увидел, как легко монархи приносят жертвы ради порядка, и разочаровался. Но, как бы то ни было, Шторм ненавидел монархов и всегда говорил о некоем «предательстве» с их стороны, но никогда не утруждался объяснить, что бы это значило.
— Из-за этого, возможно, он и связался с орденом Равенства, и нашёл себя в новом деле, став обучать отроков сёнганаё, параллельно грабя и наживаясь на работорговле. За ним давно уже была объявлена охота, но по нынешнюю солсмену никому так и не удалось выйти на его след. А те, кому это и удавалось, давно уже мертвы… — говорил ученик Шторма Юджу.
В бою Шторм не выпускал своего клинка ни на миг, и, кажется, не потому, что не доверял остальным, а потому, что слился с ним, как с рукой.
Фасовщики были учениками мечника и имели при себе сёнгены, однако из-за своей неопытности в обращении с этим опасным оружием на реальные вылазки они предпочитали брать с собой лишь сампён, он был не так опасен, да и проще в управлении.
Сейчас они упаковали людей в карету. Юдж подошёл, чтобы проверить работу и подать короткий, безмолвный знак рукой командиру вылазки, имя которого спустя собы уже никак не сумеет вспомнить. Зато сам человек запомнился. Он выделялся телосложением и спокойной уверенностью движений; среди прочих мечников его мастерство было безусловным. Именно поэтому ему доверили один из трёх отрядов. И именно поэтому на его спине покоился легендарный клинок Осаё.
— Передай Мастеру, что мы отправляем карету, — сказал он — любимый ученик Шторма.
— Понял, — кивнул Юдж.
Командир развернулся — его мускулистое тело двигалось коротко и уверенно. Он хлопнул ладонью по борту металлической повозки, и в ответ щёлкнула плеть. По этому звуку другой фасовщик без лишних слов захлопнул дверь и повёл к упряжи лошадиного зверя — скарумпа, похожего на мускулистого страуса с вытянутой шеей и четырьмя когтистыми лапами.
На лице командира была такая же чёрная маска, а на теле — те же чёрные одежды, что и на всех его соратниках, только в отличие от них на его ключице уже виднелась серебряная накладка лидера.
Юдж завороженно глядел тому вслед, изучая силуэт командира. Его взгляд прилипал к чёрным ножнам на спине. Меч Осаё. Это была самая обсуждаемая вещица в казармах.
«Вот бы он достался мне», — подумал тогда Юдж, ухватываясь за новую мечту, как за цель, ради которой вновь хотелось жить дальше.
Карета тронулась, но фасовщики выдвинулись на своих двоих, быстро разбредаясь по сторонам, успевая лишь на ходу сменить свои чёрные мантии на нормальную одежду. Они никогда не передвигались на скарумпах — только пешком, в тени и в одежде горожан. Карета была не для них — в ней, как в кузове мясника, тряслись тела, сопровождаемые дымящимися успокоительными веществами. Решётки по бокам, а оттуда — высунутая ладонь, словно отпускающая пригоршню песка. Юдж чувствовал себя чужим каждый раз, когда смотрел на тела рабов, заливающихся густым дымом.
Юдж уже не отличал, где он сам, а где — они. Только в такие моменты, перед отправлением кареты, каждый раз будто бы вспоминал себя. Всплывали обрывки воспоминаний и сладкого дурманящего запаха, вплетающегося в его сны и делящего ими реальность, оставляющего в ней множество маленьких сквозных дыр.
Они были работорговцами. Их задачей было устраивать набеги на торговцев, кочевников, не оставляя за собой хвоста. Прятаться в тени для того, чтобы после промышлять своими тёмными делами в закрытых районах, распространяя рабов по Верхнему Центральному Остову и даже за его пределы.
Команда Шторма состояла не более чем из пятидесяти нападающих воинов и двадцати охранников, бдящих на секретной базе. Они были лишь маленькой шестерёнкой внутри огромной децентрализованной машины под названием «Орден Равенства». Работа у них, работорговцев и бандитов, или, как они сами любили себя называть, фасовщиков, должна была оставаться скрытой не только от монаршего глаза, но и от прочих людей, даже от принимающих участие в Равенстве.
А вот уже крупные игроки — просвещённые неофиты и минервалы — нередко пользовались услугами фасовщиков. К их числу относился, к примеру, сенатор Западной Республики Манакра, тот самый, что вскоре запросит у Шторма его лучшего воина для личной охраны. И будет не ошибкой сказать, что отряды фасовщиков изначально возникли в недрах ордена именно для таких ферзей, двигающих партии из тени.
Глава 7. Игра во дворе
Зарено вышло тёплым и влажным. Дым от печей висел низко и стекал по дворам полосами. Грудь держала остаточное тепло вчерашней ингаляции, которая облегчила сон этой лунью. Но полностью болезнь не отпускала: кашель был короче — да, но зато глубже, и где-то внутри всё ещё шуршало и хрипело.
Райни спал. Его Отсутствие ослабло, и мир стал на тон громче: петухи вспомнили свои имена, кузнечики — свой долг, даже ветер позволил себе шевельнуть листья.
Юдж вышел «добрать воздух», закончил колоть дрова и принял душ в небольшой деревянной комнатке, над которой висела металлическая бочка с водой. Он прикрутил краник, и вода из бочки перестала течь. Он взял свежее полотенце, выданное ему вчера у каменной стойки, отёр им волосы и оделся.
Проходя мимо дров, он решил чуть-чуть привести то место в порядок после себя, став собирать щепки, разбросанные теперь по сторонам. И почти сразу услышал то, что слышит всякий, кто однажды жил доской: сухой, уверенный щелчок прыгающего жетона о дерево.
«Шим-шим?» — подумал вдруг Юдж и стал озираться в поисках тех, кто бы играл в названную настольную игру.
В соседнем дворе у колодца двое мальчишек нацарапали поле на торчащем из земли пне: линии кривоваты, но узнаваемы — девятнадцать на семь, с отмеченными Вратами у своих границ. Камешки у них были из печного шлака и белой гальки.
— Смотри, я манифестировал первее! — младший ткнул фишку в самое «сердце» поля — на срединную линию, которая была жирно выделена. Его жетоны были белыми.
— А я щас перепрыгну и заберу твой жетон, — старший уже подпрыгивал на месте, наигрывая прыжки, так он был рад своей маленькой победе.
Он стал двигать свой чёрный жетон, перепрыгивая им белые камешки, и начал один за одним переворачивать белые камни противника тыльной стороной, на которой красовались кляксы от чернил.
Юдж смутился. Он знал эту игру слишком хорошо. Это был шим-шим, одна из главнейших стратегий для боя мечников, которой его обучал Шторм давным-давно. Однако правила этих детей отличались, и их доска с игрой имела иную вариацию.
Он постоял молча ещё три хода, опираясь ладонью о невысокий деревянный забор между ними.
— Эй, Эла! — закричал младший на старшего. — Так нечестно!
— Да ты ещё карапуз, откуда тебе знать!
— Это нечестно!
— Ещё как честно!
— Тогда я бы мог твои жетоны вот тут перевернуть, если бы знал, что можно наискосок ходить!
Эла только потрепал Карапуза по голове и, вскинув руки, заставил ходить дальше, если тот, конечно, не хочет сдаться.
— Ты так не можешь! — взорвался вдруг Эла, когда его соперник вдруг забрал чёрный жетон с доски.
— А ты не можешь наискосок ходить!
— Отдай мой жетон!
Они совсем рассорились, и старший принялся колотить младшего, взял его в удушающий захват, как бы в шутку, но тот расплакался и чуть погодя начал кусаться. Бой оборвался, когда они уже повалились на землю и вдруг заметили за забором наблюдающего за ними странника.
— Здрасти… — бросил старший, проследив за замершим взглядом Карапуза. — Поздоровайся, болван.
— З… здрасьте… А он меня обижает… — было начал он, но старший быстро сдавил его шею в локте.
— Да что вы, мы просто играемся.
— Это шим-шим? — спросил Юдж. Голос вышел низким, спокойным.
— Угу, — завороженно кивнули мальчишки. — Дядь, а вы умеете играть?
Юдж на секунду задумался.
— Играть? Шим-шим вам никакая не игра, сопляки.
Дети замерли. Юдж закинул руку за забор, откинул затвор, толкнул калитку, и дверь отворилась. Подойдя ко пню, он взял ближайший белый камешек, поднял и положил — не в центр, а в угол поля, рядом с «горлом» линии перехода.
— А что это тогда, раз не игра? — спросил вдруг Эла.
— Неправда! Это игра! Нам дед её показывал! — ответил Карапуз.
Юдж проигнорировал возгласы и внимательно осмотрел доску, проведя пальцами по выцарапанным клеткам. На его лице повисла редкая улыбка, заставляющая задуматься о значении.
— Пусть игра. Только её придумали не для развлечения. А для того, чтобы натренировать мечников для поединков, — ответил Юдж, рассматривая жетоны, на которых с обратных сторон виднелись кляксы.
Мальчики фыркнули.
— Мечники разве не мечами машут? — удивился Эла и быстро подбежал ко пню, встав рядом.
— Не только мечами. Поединок начинается задолго до самого боя. И длится не только, пока двое машут клинками.
Повисла пауза, а мальчишки ждали продолжения.
— Почему вы играете без шимов? — вдруг обратился к ним Юдж, выйдя из своей прострации.
Он посмотрел на мальчишек. Их туники были какими-то оборванными, грязными. На ногах нет обуви, а на лице вопрошающий взгляд.
— Мы что? — переспросил младший.
Юдж принялся возвращать жетоны на стартовую позицию.
— Игра названа шим-шим потому, что каждый ход вы должны отстукивать себе по коленке шимы. А в более современных вариациях можно и гонг привлечь… Но это важнейшая часть игры. Ведь в реальном бою все происходит мгновенно, и поэтому, отбивая шимы левой рукой, вы должны успевать и походить правой, и подумать головой.
— Дедуля учил нас только как ходить. Но мы пока не очень хорошо играем… Вот он был мастер.
— Да и начало у вас сумбурное получилось, — сказал Юдж, нависши над пнём, явно не заметив слов мальчика. — Кто во Врата целится, когда остальные жетоны не разыграны? — Вопрос был риторическим.
Мальчики уселись вдвоём на противоположную от незнакомца сторону, чтобы вместе играть за чёрных.
— Сначала — место, потом — шаг. — Юдж провёл пальцем дугу по границе. — Когда давишь в Центр Воли с хода — глохнешь по узору. Смотри.
Он сделал за обоих ещё два хода: отдал темп — оставил видимую «дырку» на границе, позволил старшему зайти в неё, а третьим камнем закрыл горло линии и «запер» кусок противника.
— Видишь? — Он кивнул. — Я проиграл ход, зато забрал дыхание доски. В Шим-Шиме пауза — это тоже ход.
— Но ты же мог сразу — в центр! — не сдался младший.
— Центр приходит сам. — Юдж улыбнулся краем губ. — Если границы связаны.
Он поправил раскладку: снял камень с красной кляксой — жетон, на котором обычно выводили иероглиф «Намерение (志)», — и вернул его из середины на свою линию, туда, откуда и должен падать первый удар.
— Намерение всегда идёт первым, — сказал он спокойно. — Иначе первый шаг ломает стратегию, а не запускает её.
Старший поморщился.
— Но это ведь только в начале хода, — нахмурился Эла и испытующе посмотрел на Юджа.
— И то верно, — ответил тот с обезоруживающей улыбкой.
Камни запрыгали по пню, продвигаясь то от границ Юджа к мальчикам, то наоборот.
— Видишь? Он теперь идёт, но не бьёт, — сказал Юдж, когда позволил мальчику перепрыгнуть один из его жетонов, который теперь лежал дном с кляксой кверху. — Дальше ты будешь толкать его «в спину», а я свяжу фланг и открою себе Линию Пробуждения. Это была явная ошибка.
— А если я вот так… — Эла с энтузиазмом потянулся за ещё одним камешком и, не дожидаясь, хихикнул, ударяя по центру, как бы на удачу.
— Стой. — Юдж перехватил его руку двумя пальцами. Его взгляд был угрожающим. — Не играй смешками. Сядь ровно. Смотри на поле, а не на меня.
Эла послушался — удивлённо, как будто сам от себя не ожидал. Карапуз вытянул шею, готовый среагировать первым.
— Дальше так, — Юдж поставил чужой камешек на край, — сдаёшь ход.
— Зачем? — спросили дети в один голос.
— Чтобы забрать место. Ты хочешь хода — я хочу воздуха. Вдох нужен мне, а так ты его мне заблокируешь.
Он провёл пальцем на пне узкую дугу — напротив чёрного жетона, оставленного Элой без опоры.
— Видишь пустоту? Это не дырка. Это пауза. Она моя.
Юдж сделал тихий шаг камнем — и «связка» ходов белых жетонов ритмично реализовалась серией прыжков по той самой траектории, что ранее была очерчена.
— Ты нас обманул! — сказал Карапуз почти восхищённо.
— Я подождал, — поправил Юдж. — В Шим-шиме выждать — половина победы.
— А если я сразу вот сюда, в Ворота, — не унимался Эла и полез в центр снова, с улыбкой, которая просилась в драку.
— Не спеши языком быстрее кисти. Сядь, — повторил Юдж. — И считай.
— Что считать?! — недовольно среагировал мальчик.
— Шимы: три удара на ход. Левой рукой по колену. Ты опять забылся.
Мальчишки закивали и продолжили стучать: раз — два — три. На «три» Эла всё-таки успел походить, но не в центр. Юдж глухо хмыкнул:
— Уже лучше. Теперь смотри, что будет, если ты сам себя загоняешь в горло, — он маленьким броском «перекинул» белый камешек через чёрный и вернул себе дыхание на боку. — Уже не смешно? Улыбнуться боец может только когда смешно доске. А ход назад… Ты даже и не подозревал, что доска — это поле битвы. Будь осторожен, когда смешно только тебе.
Карапуз прыснул слюной в смешке, но осёкся под взглядом Юджа.
— Ты, малыш, не улыбайся раньше хода.
— Я не малыш.
— Тогда помогай брату и играйте не как малыши.
Пауза. Повеяло печной золой. Юджу было легче говорить, чем обычно; кашель приходил, но коротко: отозвался и ушёл, как собака, которая припадает к ноге с лаем и сразу же убегает, если почует угрозу.
Он поймал себя на том, что смотрит не на ребят, а на поле. И смотрит так, как всматриваются в лицо человека, с которым давно не виделись.
— Ещё раз, — сказал он. — Ты — сюда. Я — рядом. Ты думаешь «сильнее бы ударить» — я же думаю «как все это связать в пару смертельных комбинаций». Разницу чуешь?
Он поставил три камешка подряд, связав их тонким «мостом», и младший ахнул: чёрные будто сами стали тесными, им стало некуда идти.
— Так нечестно… — шёпотом сказал Карапуз, двинув наобум один из чёрных жетонов.
— Нечестно — это когда бьют лежачего. А здесь ты либо дышишь, либо давишься от собственного шага.
Эла попробовал лезть силой ещё раз — и в третий раз уткнулся в белый «мост». Улыбка стёрлась; на смену ей пришла злость. Он рванулся локтем в плечо Карапуза:
— Из-за тебя я сбился! — Тот отпрянул, снова готовый расплакаться.
— Ещё раз ошибёшься — уйдёшь с пустыми руками, — сказал Юдж негромко, но так, что оба поняли. — Шим-шим — это драка до драки. Если ты хочешь биться — сначала научись уважать поединок.
Старший виновато втянул голову в плечи. Младший, наоборот, вытянулся.
— Давай так, — предложил Юдж. — Вы вдвоём — против меня, но начинаем с самого начала. Ходы делаете через раз, ходит один — стучит другой. И без криков.
— А если выиграем? — оживился Карапуз.
Юдж похлопал глазами и в той манере, в какой разговаривают об очевидных фактах, проговорил:
— Тогда возьмёте мой сёнген, как и положено. — Он постукал ладонью по рукояти своего клинка. — И поставите его туда, где он будет «нужен», а не будете хвастаться им. Договор?
Они кивнули разом. Глаза заблестели.
«Неужели они и правда полагают, что у них есть хоть какой-то шанс?» — пронеслась мысль у Юджа в голове. Это заставило его улыбнуться.
— Играем до первого захвата Врат.
— Давай все семь! — настаивал Карапуз.
— До первого захвата ворот, — повторил Юдж. — И не ждите, что буду поддаваться.
Пошли ходы. Живые, неаккуратные, но уже внимательные. Эла играл рискованно, тянулся в центр при первом удобном касании; Карапуз тянул связки — старательно, как ребёнок, который полюбил ровные линии. Юдж почти не говорил, только иногда ставил короткий «запрет» на жест, когда рука слишком широко «махала» над пнём.
— Не маши, ставь.
— Смотри на фланг, не глазей на центр!
— Пауза — тоже ход. Не крадись мимо неё.
Они раз за разом спотыкались и раз за разом поднимались, уже не ругаясь, а переспрашивая друг друга взглядом: «Ты видел? А так можно?» Юдж отвечал молчанием и ходами.
Он не заметил сразу, как зарено сделалось тише. Не печи, не двор — тишина пришла из-за калитки. Воздух в проёме будто стал вязким, как густой сироп; воробьи на крыше скомкали свою болтовню. Карапуз первым посмотрел туда и засопел носом, как перед плачем.
Райни стоял в проходе, прищурив один глаз от света, второй был открыт, но оставался без выражения. Плащ накинут, руки в рукавах, как у человека, который пришёл вмешиваться в игру. Он смотрел на пень, на камни, на Юджа, и в этом взгляде было ровно столько удивления, сколько он позволял себе на людях: «Что, по-твоему, ты делаешь?» — говорили эти брови.
— Ещё два хода — и всё, — сказал Юдж, не поднимая глаз. — Считайте.
В его голове возникли импульсы мыслей Райни:
«Какого хейлеля я тебя ищу по зарену! Видел, что солнце уже поднялось?»
«Мы почти закончили», — импульсировал Юдж в ответ.
— Раз… два… три, — шепнул Карапуз, отбивая пальцем по колену.
Эла сделал шаг, не в центр, но на этот раз туда, где белый «мост» просился быть мостом, а не стеной, пропуская через себя новый чёрный жетон, прокравшийся из другого конца доски.
— Умно. — Юдж кивнул сам себе, поставил ответ, и поле выдохнуло, как после задержки.
— Пора, — сказал Райни, наконец разжав губы. Голос был обычный — будничный. Но «отсутствие» уже тихо сползало со двора, укладывая звуки обратно в тени.
Трава вокруг него начала темнеть и засыхать. А когда радиус такой засохшей травы подошёл к их пню, мальчишки с ужасом подняли на Юджа глаза. Вопросы были готовы, но слов не нашлось.
— Дышите в такт с доской, — сказал Гром вместо прощания, пока отряхивал колени. — И не путайте центр с силой.
Он встал.
— Стой! Так нечестно! — выкрикнул мальчик, поднявшись на ноги. — Мы ещё не доиграли до первой победы! Ты меч обещал! Не будешь доигрывать — значит, сдался!
— Гони меч тогда! — вмешался Карапуз.
— И правда… — объявил Юдж, как будто согласился с поражением. — Этому вас тоже дед научил?
Мальчишки довольно улыбнулись.
Юдж поднял свой белый камешек с доски и начал завершающую серию комбо-прыжков, а когда завершил её, каким-то образом, непостижимым мальчишкам, он оказался в их Вратах.
— Как так… — взялся резко за голову Эла.
— Ого…
Белый камешек, который был загнан во врата, теперь был схвачен Юджем и брошен в карман старшему — мальчики не поняли, почему он так поступил.
— На сегодня хватит. Научишься ждать — поставишь его там, где он сам попросит.
— Сам попросит? — удивился тот.
— Жетоны в Шим-шиме имеют своё значение, — объявил Юдж и многозначно оглядел доску. — На ваших я не вижу ни одного иероглифа, однако они должны быть. Каждый жетон выполняет одну из возможных манипуляций, применяемых воинами в бою. Когда ты знаешь их значения… Спросите у дедушки, — вдруг резко осёкся Юдж, понимая, насколько глупо сейчас выглядит в глазах Райни.
После чего развернулся и зашагал к калитке.
Кашель подступил — но он приглушил его плечом. Райни тихо отступил от калитки, пропуская его. На секунду их взгляды встретились, и в этой секунде уместилось то самое: «Какого хейлеля!», от которого Райни не стал спасать ни себя, ни его.
— Идём, — бросил он вместо возмущения. — Смена ждать не будет.
Двор вернул себе шумы. Воробьи заспорили о своём, печи потянули дымом. На пне осталась незавершённая партия и два мальчишки, которые вдруг стали чуть тише и чуть старше.
— Как думаешь, его кто-то научил, или он сам так? — спросил Эла у Карапуза, но тот лишь оттопырил нижнюю губу и пожал плечами.
— Нас бы дедушка научил тоже так играть, если бы был жив… — заговорил Карапуз, и на его щеках появились два ручейка слёз.
Юдж зашагал вперёд, так что Райни еле поспевал за ним.
Внутри громилы-неофита никак не могло успокоиться веселье на тему предстоящей порки. А то, что Юдж упорно двигался вперёд, пытаясь игнорировать это, кажется, лишь только больше забавляло его.
Райни пристально наблюдал за походкой Юджа, за тем, как его ноги, обёрнутые в белые ткани, на высоких деревянных тапках ритмично постукивают по твёрдой, засохшей земле.
«Ты ведь не забыл про зареннюю порку, Гром?» — импульсировал он, вместе с чем в сознание Юджа пробралось и садистское упоение собеседника, ворвавшегося теперь ему в голову.
Он не ответил сразу. А потом лишь процедил сквозь мысли:
«Надо поторопиться».
«Но приказы сената не обсуждаются».
«Отложим это до завтра».
«Тогда будет двойная порция…»
— Ты точно этого хочешь? — переспросил Райни вслух.
Юдж презирал это существо каждым мускулом своего тела. Он ненавидел Райни. Ненавидел его Отсутствие, в радиусе которого чувствовал себя беспомощным. Ненавидел Сенатора, воле которого вся эта система надзора подчинена. Ненавидел всю тесноту, которая загнала его в эту самую клетку.
Его Птица Свободы так и не увидела просторов. Она оставалась запертой — и не просто в клетке, а под непрерывной пыткой изнутри. Створки клетки отпирали и снова запирали каждое зарено, когда внутрь входил палач и начиналось истязание.
Даже в клетке можно было жить: порхать от створки к стене, искать короткие мгновения движения. Но стоило запустить внутрь мучителя, и само существование становилось невыносимым.
Свист хлыста рассёк тишь леса, а Юдж вцепился руками в кимоно.
Он ненавидел Райни. Ненавидел Сенатора. Ненавидел боль. Ненавидел людей.
— Ты правильно решил, что принял десять ударов сегодня, — говорил Райни. Последняя часть предложения была сказана надорванным голосом, потому что весь его торс раскрутился для нового замаха и… Удар. — Завтра ты был бы не в состоянии идти, если бы пережил двадцатку.
Замах. Свист. Жгущая боль, кажется, стёрла кость на позвоночнике и рассекла древний, сотканный из боли выпуклый шрам.
Вдруг промежуток между ударами хлыста замер, переключая внимание Юджа с боли на какую-то скользкую, едва уловимую мысль:
Масахи.
В последнее время его разум, словно скованный чьим-то лийцуром, стал то и дело вспоминать об этой монаршей дочери. Ее слова попытались вновь всплыть в уголочке сознания, и это давало надежду Птице Свободы, которая вновь вцепилась взглядом в огонёк. За огонёк, что блеснул за пределами клетки, за пределами свободы. Маса…
Хлыст зацепился за горло и обжёг грудь.
— Упс… — рассмеялся палач. — Это я нечаянно.
Ненавижу!
Что бы там ни было за этой непроглядной чернотой, — решил Юдж, — оно не имеет никакого отношения к тому миру, в котором суждено находиться ему. Его нэфэшу. Он уже давно был скован своим хаптамфу — судьбоносной силой, что определяет всех людей от рождения до смерти. А потому и Масахи — пошла она к хейлелю со своей беззаботностью. Дурочка с тупыми речами, неспособными ничем помочь. Она была, и её нет, а ему… Ему теперь жить эту жизнь!
Она предостерегала его от таинственного будущего. Предрекала, чтобы он боролся и не падал…
Но она так и не сказала, куда, чтоб её грёзель побрал, ему не следовало падать! И эта таинственность, даже мистичность, все больше раздражала его. К чему было все это говорить?! Зачем вообще было открывать рот, если ты совсем ничего не знаешь о том, кому пророчествуешь свои глупые монаршие байки!
Образ Масахи, стоящей у края леса, с огнём в рубиновых глазах, щеками, залитыми этими необъяснимыми, невысказанными и такими невинными слезами, наполнял Юджа надеждой, которая сейчас отзывалась большей и большей болью.
Такой болью, с которой ты рвёшь себе сердце, пытаясь вырезать из себя слабость вместе с нэфэшем. Потому что она — это ты. А ты — это кусок сплошной боли, который по счастливой случайности сформировался однажды в утробе матери и пришёл в этот мир без какой-либо благости Эмета. Вырос у ног работорговцев, привыкая к жестокости на завтрак и кровопролитию как добродетели. И после несчастных попыток добиться самоотречения от бесполезного ожидания лучшего будущего ты лишь лишаешься своей человечности. А надежда всплывает вновь, когда в следующий раз тебе снова становится плохо. Больно. И одиноко.
Масахи говорила ему, чтобы он переосмыслил значение слов… Свобода. Воля. И что-то ещё, что больше походило на академические идеалы, распространённые в узких кружках монархов.
Но он знал теперь наверняка. Нет ни свободы. Ни воли, ни любой другой силы, достаточно сильной, чтобы теперь, когда он так глубоко погрузился в черноту бытия, вызволить его оттуда.
«Но есть другое, — подумалось ему вдруг уже позже, когда они подходили к границам Портица. — Есть воля воина, которую он унаследовал от своего учителя — величайшего мечника в истории — и которой с гордостью готов похвалиться перед всем миром».
Она тоже была вязкой. За эту гордость было не ухватиться, и в ней не было избавления, но она зато не казалась ему лицемерной и жалкой. Да, она и не давала свободы в том смысле, в каком он её искал, однако не слёзы той монаршей дочери сделали его сильным. А поэтому — катись этот ничтожный огонёк из непроглядной тьмы — к хейлелю!
Я могу быть сильным. Вот и вся моя участь. Терпеть — когда надо сдержать удар. Нападать — когда надо стать оружием.
Образ огонька вдали быстро растворился в тумане.
«Это Шторм вложил в меня всё, чем я теперь являюсь. Так почему же, о коллапс, я так часто возвращаюсь к сентиментам прошлого?!» — спрашивал он сам у себя.
И вдруг вспомнил времена, когда они с учителем проводили нуареты в кавианском саду за партией в шим-шим. Запах зелёного чая. Свежесть ума. Попытки не упасть в грязь лицом перед своим наставником.
Казалось, даже физически между бровями сейчас у него появилась складка, какая возникала, когда приходилось наблюдать за движениями соперника в шим-шиме.
Юдж потёр брови, неосознанно смахнув с себя эту эмоцию.
Воспоминание 8. О шим-шиме I
Широкая дверь-ширма скользнула в сторону с шёпотом рисовой бумаги. За ней раскрылась веранда — длинная, словно лезвие сёнгена, опоясывающая личные покои Шторма. Тихий садик внизу застывал в густом тумане зарена; водоёмы, камни, карликовые сосны — всё пропитано влажной тишиной, будто здесь сама Гармония пыталась дышать тише, чтобы не потревожить жильца.
Юдж шагнул за учителем, пройдя по внешним верандам, не рискуя ступить в помещения. Под ногами пружинили доски, храня запах застарелого масла и крови, той, что невольно остаётся на подошвах мечников. Он ещё держал руку, где тканью была прихвачена старая рана от боя; кровь там уже свернулась, но пальцы всё равно мелко дрожали.
Шторм, полуседой, как рассвет над туманными горами, опустился на подушку без единого звука. Взгляд скользнул по мальчишке, и тот сразу сел напротив, даже не поняв, как ноги нашли положение. Меж ними легла деревянная доска. Один взмах — она раскрылась, и внутри показалось игровое поле: девятнадцать на семь клеток, которые были выжжены чёткими линиями. По две стороны от доски стояли два глиняных горшочка без крышек, и в каждом из них были каменные жетоны.
Жетоны в одном горшке были белого цвета с одной стороны и красного с другой, во втором — жетоны чёрные, с синей обратной стороной. На них была гравировка иероглифов, которые Юдж ещё не знал. Всё это, сказать честно, немного отвлекло внимание мальчика от недавнего набега, а потому нравилось.
По всей видимости, в игре принимали участие двое, становясь противниками друг другу, и набор жетонов принадлежал каждому из игроков. Одному — белый набор, а второму, соответственно, — чёрный.
Шторм сел у короткой стороны поля, пригласив Грома сесть за противоположную сторону. Между ними вытянулись девятнадцать клеток доски. «Очень символично», — заключил вдруг Юдж с сарказмом, когда оставил тщетные попытки найти объяснение нумерологии игры.
Шторм достал свой первый чёрный жетон и выставил его на поле, Юдж обратил особое внимание на то, что лишь только на этом самом первом жетоне иероглиф был красным, все же остальные гравировки иероглифов на камнях были белыми, и наоборот, гравировка иероглифов на его белых жетонах была чёрной.
А вот жетон с таким же иероглифом, как у Шторма, был уже не багровым в его арсенале, а наоборот — синим. Такой жетон хранил на себе иероглиф «Намерение» великого языка надела Каваэ. Однако, чтобы не вдаваться в лингвистические особенности, можно изобразить его для наших читателей японским кандзи «志» — кокоразаши, что будет весьма нехитрой заменой кавианского наречия и даже станет ему отличной заменой, учитывая весьма схожие особенности в образе жизни, культуре, а значит, и в языке, жителей обеих держав.
— Ставь, — сказал Шторм.
Голос был не громче шёпота сада, так что казалось, будто и ветер присел послушать.
Юдж взял жетон. Камень держал лёгкое тепло, будто его только что вынули из печи.
Поле читалось полосами. Самая ближняя к нему — выжженная дочерна: это Врата Воли, свои жетоны туда не ставят никогда; туда может ступить только вражеский жетон — загони он на чужие врата семь своих камней — это будет считаться для него победой.
Следующая линия, коричневая, — Линия Пробуждения: здесь инвертированные жетоны «очухиваются» и возвращаются в игру. Дальше шли светлые ряды до самой середины.
Срединная полоса тоже коричневая. За ней — зеркально чужая сторона: светлые ряды, их Пробуждение и, в самом конце, их чёрные Врата.
Сердце вытолкнуло дыхание.
— На стартовых ходах две ближние полосы не занимаем, — быстро пресёк его Шторм. — А на Врата ты не становишься вообще. Игра эта — отражение воли воина, Гром. Сядь. — Юдж сел, и Шторм стал указывать на свою часть поля, от второй линии до центральной. — Это моя эманация, эманация моей воли. — Далее он отчертил пальцем часть поля на стороне Юджа. — А это — область эманации твоей воли.
Юдж невнятно посмотрел на мужчину, то ли желая переспросить о границах поля, то ли узнать о том, что же такое эта эманация. Однако старый мечник не стал отвечать на вопросительный жест молодого ученика и сухо продолжал.
— Между нами лежит линия фронта — это манифестация между двумя нашими волями. — Он указал на центральную коричневую линию, разделяющую поле на две зеркально одинаковые части — десятую, если быть точным. — У основания у нас врата воли. Тебе надо захватить мои врата раньше, чем я твои, это понятно? — Юдж судорожно кивнул. — В свой ход можно передвинуть один свой жетон на одну клетку вперёд или в сторону. Вот так ходить нельзя, — сказал Шторм, показывая диагональное движение жетона. Видимо, его знание общего наречия было ограниченным, и он попросту не знал, как словами объяснить слово «диагонально». Но Юдж понял. И опять кивнул, после того как Шторм уже на ситхирионском объяснил всё то же самое.
«Длина поля — 19 клеток. Ширина — 7 клеток. Поле вытянуто от меня к нему и разделяется одной линией из 7 клеток пополам. Моя первая линия — это зона, которую надо сохранить от захвата его жетонами, а вот моя цель — передвинуть семь своих жетонов на клетки в изголовье поля старика…» — начал проговаривать про себя Юдж, считая, что за пониманием правил их настольного сражения стоит некая игра на жизнь, подобная той, что четверть собы назад произошла между ним и Кеаном.
— Можно делать прыжки через жетоны, если после жетона, который в направлении хода перед тобой, есть пустая клетка. За один ход можно перепрыгнуть много жетонов, если они стоят так. Комбо-прыжки. В отличие от обычного хода, прыжками можно передвинуться очень далеко за раз.
Юдж кивнул, но на самом деле ему была ещё не так уж и ясна эта часть правил. Шторм кивнул в ответ, и они продолжили по очереди выставлять жетоны на поле.
Когда все жетоны оказались на поле, Шторм сделал ритуально глубокий вдох и тремя пальцами стал отбивать ритм по своей ноге: тук… тук… тук. Юдж сначала не уловил, а потом понял: учитель стучит в такт своему сердцу. На четвёртый удар другая рука Шторма прошла над доской и передвинула жетон Намерения, тот самый с красным иероглифом.
— Теперь ты прояви своё намерение, — пригласил Шторм мальчика в игру.
Юдж взялся за жетон спереди своей части поля и передвинул его на одну клетку вперёд, прямо на линию манифестации в центр. Шторм покачал головой:
— Не можешь. Намерение ходит вначале, — сказал мечник, взглядом указывая на белый жетон с синей гравировкой иероглифа Кокоразаши.
— Это Намерение?
«Значит, намерение ходит всегда первым… Надо было удачнее расставлять позиции», — подумал Юдж, обратив внимание, что теперь, после хода вперёд жетоном Намерения, он подставляется под удар.
Он шагнул. Шторм тут же двинул свой чёрный жетон с иероглифом «Гнев» и, словно по ступенькам, перескочил им сразу через два своих. Юдж ахнул: живьём эти прыжки выглядели совсем не так, как в воображении. Он пытался удержать в голове всю доску разом, но для новичка такая картина расплывалась, словно страницы новой азбуки. Тогда он внимательно стал изучать ситуацию на поле боя. Тук… тук… тук… тук… — отстучал Шторм четыре раза, после чего, не дожидаясь хода противника, походил вне очереди. На лице Юджа возникло мгновенное негодование.
— Три шима на ход, мальчик. Промахнёшь четвёртый — я беру шаг вместо тебя. Забудешь шестой — беру ещё на седьмой. Забудешь девятый… — он не договорил, но Юджу всё и так стало понятно.
Шторм постучал вновь. Тук… тук… тук.
— Должны стучать мы оба. У кого рука и сердце теряют ритм, тот теряет контроль над игрой. Заставишь игру течь быстрее, если позволишь волнению быть.
Юдж принялся криво отбивать тот же ритм, что и Шторм, но тот быстро пресёк его, сказав, что в эту партию ему лучше сосредоточиться на правилах.
— Половина поля — твоя Эманация. Береги её. Семь клеток у тебя за спиной — Исток Воли, её Врата. Потеряешь их — останешься без клинка внутри. Даже если сталь будет в руке — ты проиграл битву. Понял?
Юдж кивнул, вобрав новые слова, будто пробуя их на вкус. Исток, Эманация, Врата. Не броня, не мечи, а воля.
— Кокоразаши всегда ходит первым, — тихо бросил Шторм, наклонившись к своему красному жетону. — Он задаёт направление всему бою. Ты двинул его вперёд, а значит, и в жизни намерение должно идти раньше любого шага. Вот почему во время расстановки важно поставить Намерение там, где вся остальная схема сразу станет твоим оружием, стоит лишь тронуть этот камень.
Говорил он рублеными, почти колючими фразами. Юдж ловил не каждое слово, но главное понял сразу — смысл впаялся в память именно таким, оголённым и резким, пусть и несколько смягчённым теперь в повествовании.
Юдж протянул пальцы. Жетон скользнул на клетку вперёд. Казалось бы, пустяк, просто камень по дереву, но в груди что-то хрустнуло, как тонкий лёд под ногой.
— Жетоны — это твои манипуляции, все возможные средства для нападения на врага. Всё, что человеческий нэфэш способен произвести для атаки, — объяснял Шторм. — Шим — это промежуток одного стука. Бой олицетворяет внутренний поединок. Если в жизни два мечника, столкнувшись, машут мечами, то внутри их нэфэшей происходит нечто, напоминающее шим-шим.
— Шим-шим? — переспросил Юдж.
— Такое название игры. Положи руку на сердце. А теперь второй отбей ритм по ноге. — Юдж последовательно стал отбивать свой ритм. Поначалу его отвлекали удары Шторма, которые бились в разнобой, так что его лицо сильно хмурилось, и даже перевязанная рана внезапно словно бы дала о себе знать, но очень скоро, незаметно для него, ритм его сердца, его ударов стал синхронизироваться с ударами мужчины. И вскоре они заиграли в унисон.
Шторм побрёл своим жетоном влево, затем хлопнул пальцами по колену: новый счёт шимов пошёл. Порыв ветра гнул хвойные ветви в саду, что лежали несколько ниже, чем их поднятая на столбах веранда; лист с клёна сорвался и лёг рядом с доской. В тот же миг мальчик почувствовал, как время вокруг качнулось: в дыхании Шторма уже звучал на полдоли другой ритм, их сердца стремились в унисон.
Тук… тук… тук — стучали они вдвоём себе по коленям.
— Смотри. Правильный жетон всегда смотрит вперёд. Назад ему нельзя — только вперёд или вбок, — объяснял мечник, перемещая чёрную фишку. — Ход на следующую пустую клетку — шаг. Скачок через соседний жетон — прыжок. Прыжок через врага — инверсия врага. Он идёт теперь против себя, пока не дойдёт до Пробуждающей линии и не восстановится.
— Если я перепрыгну ваш жетон, то атакую вас? — робко поинтересовался мальчик.
— Да.
Юдж купился на приманку и, схватив свой белый жетон, прыгнул через чёрный жетон Шторма. Недолго думая, он схватил перепрыгнутый чёрный жетон и попытался снять его с доски, но Шторм схватил его за запястье и покачал головой.
— Жетоны никогда не снимаются с доски, — объявил он.
— Но я же его…
Шторм молча забрал жетон и вернул его на место, однако перевёрнутой стороной кверху. Теперь чёрный жетон был синим, а иероглиф на нём оставался прежним.
— Атакованный жетон инвертируется. Правильные жетоны ходят вперёд и в сторону. Инвертированные жетоны не ходят вперёд, а только назад и в сторону. Ими теперь нельзя атаковать, но можно продолжать комбо-прыжки в стороны и назад.
— Для этого и нужна линия восстановления? Чтобы, вернув на неё инвертированный жетон, вновь вдохнуть в него жизнь? — спросил Юдж, а Шторм одобрительно кивнул.
— Именно.
Юдж слушал, смотрел и запоминал. Перед его внутренним взором вставал не сад, а лесной костёр той самой луни, где маски воров скользили, как чернильные пятна. Он ощущал, как Кеан падает, как собственный кулак ломает чужой череп.
Инверсия.
Да… там тогда прыгнули через него самого. Он почти почувствовал, как маленький человечек внутри него переворачивается светлой стороной вниз.
Шторм кончиком сёнгена отмерил следующую клетку.
— Воля должна быть быстрее клинка, — сказал он. — Теперь твоя. Думай не о ходе. О ритме.
Тук… тук… тук.
Юдж двинулся вбок, как подсказывало сердце. Его жетон лёг рядом с учительским, будто бросая вызов.
Шторм, не поднимая головы, провёл пальцем по лезвию сёнгена, что лежал подле него обнажённый; от кончика сорвалась искра: сталь вспыхнула и угасла. Вначале Юдж подумал, что ему это показалось, но он ещё и ещё раз видел, как по рукам Шторма периодически проползали молнии. Позже он в очередной раз обратил внимание на искры у ногтя мечника в момент, когда тот резко тронул свой камень. И задал вопрос, желая узнать, что это за феномен. На что Шторм быстро отмахнулся:
— Я расскажу тебе об этом позже. Пока же запомни: сердце, шаг, клинок — всё должно бить едино.
Позади перил веранды стайка красных птиц вспорхнула к верхушкам сосен, и первые прямые лучи зарена прорезали туман.
Так началась партия, которая растянулась на целые собы. Пока жетоны медленно крались по доске, под веранду успевала приходить весна, потом появлялся летний зной, потом жёлтые листья ниспадали на крышу, а в треске зимнего льда Юдж уже успел вытянуться и осесть в плечах. Но пока ещё свежее зарено, и первый красный знак «志» держит первую линию, будто фронт, за который мальчик не намерен отступать.
Тук… тук… тук.
Вечный метроном двоих сердец объявил: «Время твоей воли пошло, мальчик, — сможешь ли ты усидеть в седле?»
Три оборотосмены промчались с их первой игры на веранде. Юдж стал одним из них, работорговцем, называющим Шторма почётным титулом учителя.
За это время мальчишеский пух на его подбородке успел потемнеть, а ритм сердечных шимов — стать ровнее и тяжелей. Лунным светом залитая галерея сегодня пахла прелой листвой: последняя солсмена осени опустилась на покои Шторма, медленно открывая дверь зиме.
Учитель, не меняя посадки, передвинул свой чёрный жетон Лесть. Камешек едва цокнул и прыгнул через багровый Натиск Юджа, бывший уже инвертированным, после чего запрыгал через ряд других инвертированных его жетонов и достиг Отваги — одного из последних жетонов Юджа, что оставался белым. В одно движение Шторм совершил тройной скачок: сперва вперёд, затем вбок, аккуратно выставляя пустую клетку между фишками.
— Запомни, — произнёс он, отмерив пальцем новый ритм, — хороший комплимент прыгает так же, как жетон. Перепрыгнул — значит, перевернул.
Юдж увидел, как его Отвага легла обратной, красной стороной вверх под натиском чёрной Лести. Полярность изменилась — теперь жетон смотрел назад, лишённый возможности атаковать. И тотчас в памяти вспыхнула их последняя битва на задании, в которой именно лесть и стала его оружием.
Где-то на отшибе Ситхириона, засеянная деревянными домиками с изогнутыми крышами, обнаружилась городская окраина. Желтоватый сумеречный свет бара «Семь знаков» дробился на соломенных циновках; пахло дешёвым рисовым вином и пылью трактира. Чуть повзрослевший Юдж сидел за стойкой, наблюдая, как мужчины громко спорили о лунной дороге. Главным среди них оказался воин Винций: широкие плечи под выцветшей курткой, меч для двух рук у бедра, а на щеке — свежий шрам будто подпись славы.
К луни караван, который Винций защищал, должен был выйти в степь. А Шторм со своими фасовщиками, скрывшись по заброшенным амбарам, уже дышал в спину обозу. Нужно было не дать стражам собраться, сломить их дух ещё до атаки, потому что Винций был противником очень грозным. В искусстве владения мечом он мог соперничать даже со Штормом, во что Юджу было сложно поверить. Но целью этой луни был именно этот караван, а значит, надо было избавиться от Винция ещё дотемна.
— Га Сайе, — обратился Юдж к воину уважительным ситхирионским «господин», — говорят, вы в одиночку разогнали сотню людей клана Цасико. Неужели это правда?
Бармен, заранее подговорённый, улучив мгновение, уже подставил кружку с крепкой настойкой. Отрок взял в руки деревянную кружку и поднёс её к Винцию со всей возможной робкой почтительностью:
— На службе я не пью.
Воин отмахнулся: его широкие плечи расправились с показной бравадой.
— Да бросьте… — Юдж наклонил голову, будто приглядывался к древней легенде. — По вам и не скажешь, что вы способны одолеть сотню. Вы не такой уж и… гигант.
— Что?! — возмутился воин, пригрозив мальцу недовольным взглядом. — Да ты хоть раз видел кого-то столь могущественного, как я, а, сопляк?
— Вы что, сравниваете себя с зорцами? Среди них таких, может, и не видывал. Но вы едва ли крупнее любого мужчины с Полюса.
— А чего мне с полюсовскими сравнивать себя? Вот это ты видел? — Он вынул из внутреннего кармана своей жилетки серебряный орден, на котором были выгравированы два квадрата, наложенные друг на друга звездочкой, в их центре располагались две шпаги, вписанные в герб НЦО, а по кругу в кольце виднелись надписи. — Я сорок девятый мастер меча Низкого ордена Восьмигранника. А значит, я лучший в Нижнем Центральном Остове. Чего мне сравнивать себя с мастерами других континенталей?
— Значит, Винций — это про ваше пристрастие сравнить себя с ягодами смородины, когда досталась генетика от арбуза? Смело… Определённо смело…
Это была игра слов — тонкая и нарочито наглая. «Винций» на наречии южан, откуда и пришло ему его прозвище, означало «гигантский» и употреблялось по отношению к вещам, по природе своей малым, но по странной аномалии — выбивающимся из общего ряда чрезмерным размером. Так, например, крупная ягода смородины, в разы превосходящая другие, будет винций, но вот крупный, созревший арбуз по отношению к маленькой смородине винций быть не может априори.
— Что? — удивился вдруг Винций и потянулся за кружкой.
Он сам не был зорцем. Его внешний вид действительно выдавал в нём северянские гены. Пусть и общался он на беглом ситхирионском, всё же один из родителей его точно был не из этих земель.
— Кто, по-твоему, тогда гигант, если не я?! — бросил воин хвастливо.
Смех посыпался из углов.
— По правде сказать, вон тот мужик в капюшоне с мечом у угла выглядит гораздо опаснее вас. А ведь он — так, первая попавшаяся ягода, — дразнил его Юдж.
Винций принял вызов, оглянулся на того самого мужчину и быстро оценил его:
— Тот в лохмотьях, что ли? А ну-ка… — Он встал и подошёл к нему. — Ты думаешь, ты сильнее меня? — устрашающе произнёс Винций, встав напротив того. Они с товарищами близко обступили столик.
— А ты кто? — вдруг вскинул голову собеседник, и из-под капюшона показались его чёрные брови.
Это был Кашем — командующий первым отрядом фасовщиков. Правая рука Шторма. Зорец из зорцев, чистокровный ситхирионец — это читалось по его лицу невооружённым взглядом.
Винций расхохотался, не в силах сдержать свою гордыню в пределах тридцати двух зубов. Такая улыбка жутко раздражала Кашема, но всё шло по плану.
— Кто я?! — недовольно выкрикнул Винций, подтянув Кашема за воротник к себе. — Я Винций — сорок девятый мечник Низкого ордена Восьмигранника. Если ты не Сапфироед или Гроуб, сомневаюсь, что сможешь равняться со мной.
— Ты слишком громкий, — бросил Кашем, чем вывел из себя легендарного мечника.
Тот схватил его за шиворот, после чего остальные товарищи подключились и стали выносить наглеца наружу.
— Ну давай, покажи, на что горазд, — объявил Винций, как только на площади образовалась толпа зевак. — Хочешь — покажу, на что горазд я?
Миг — и его двуручный меч вытянул кто-то из друзей, услужливо предлагая деревянный клинок для спарринга. Толпа образовала кольцо.
Под настил площадки Юдж со своим товарищем заранее раскидал песок под плиты и тихонько подрезал подпорки, так что важно было лишь загнать бой именно в эту зону так, чтобы нога Винция попала в ловушку.
Всё прошло блистательно.
Когда Винций заломил руку Кашему и сделал шаг влево, каблук его ушёл глубже, чем следовало. Плита чуть просела. Нога скрипнула, и сустав вывернулся. Короткий вскрик — и герой, опираясь на меч, остался хромать у стойки, глотая боль и обиду. Толпа разошлась, обмениваясь пересмешками и вздохами.
Зимний иней успел один раз сойти с кровель, когда партия на веранде активно развивалась. Тонкая корка льда покрывала поручни, дыхание вылетало облаками, а доска от мороза будто звенела. Шторм не жаловался: он сидел в прежней неподвижности, только руки двигались, как тени крыльев. Он щёлкнул ногтем по инвертированной Отваге.
— Вот так и Винций, — пояснил он, будто читал мысли мальчишки. — Кажется грозным, но стоит на лести — и проваливается. Отвага без опоры всегда ломает ногу раньше, чем клинок.
Юдж вздрогнул. Он вспомнил, как закат опустился на трактир и как в лесу неподалёку гасли огни купцов. Через пару десятков градусов фасовщики окружили лагерь каравана. Винций, скрючившись у костра, пытался подняться при виде теней и закусил рукав, чтобы не орать от боли. Тогда маленький, худой Юдж в чёрной маске выскользнул из мрака; за спиной мелькали огни пожара. Винций с трудом встал на обе ноги и яростно вытащил свой меч.
Шторм тем временем уже нёс новый жетон — Сомнение — к самому краю Эманации Юджа, выстраивая ступени для будущего комбо.
— Инверсию можно вылечить, — сказал он ровно, — если дойти до Пробуждения. Но раненый герой редко возвращается. Он чаще становится памятником своей славе.
Юдж опустил взгляд на залитую лунью доску. Его Отвага действительно смотрела назад, как Винций, оглядывающийся на собственную хромую тень. И в этот миг мальчик понял простую истину Шторма: иногда одного комплимента достаточно, чтобы враг сделал полшага не туда — и это может быть полпути к тому, чтобы сломить его волю.
Случайный порыв ветра прошёл под верандой и сорвал несколько сухих, коричневых листьев в саду. Они пропорхнули между фигурками на доске и провалились в темноту, похожую на ту, что поглотила караван Винция. А сердце Юджа отбивало знакомый ритм шимов — теперь чуточку медленнее, будто примеряясь к новому такту чужой Лести.
Он подцепил свой уже знакомый жетон Лесть и сделал длинный, почти ленивый прыжок сразу на Центральную линию — зону Манифестации. Там жетон остановился; доска словно глухо щёлкнула.
— Видишь, — произнёс Шторм, отмерив три новых шима, — когда манипуляция выходит на фронт, она тянет за собой цепочку. Сейчас попробуем.
Он провёл пальцем прямо и налево: на следующей клетке стоял жетон Юджа Сомнение — только лишь восстановленный. Шторм перепрыгнул через него, и Сомнение легло лицом вниз — жетон стал инвертированным. Одной атакой учитель увёл сразу два камня: свой — вперёд, вражеский — назад.
— Смотри, — сказал он, — цепная реакция пошла. Каждый перевёрнутый камень ослабляет соседний ряд. А если я доберусь до твоей Пробуждающей линии, — он ткнул холодным ногтем по второй горизонтали Юджа, — дальше меня затянет прямо во Врата. Автоматически.
Юдж вздрогнул: на доске Шторм действительно выстраивал прямую, будто клинок по гравированному желобу.
Лунью, в преддверии боя с Винцием, на краю степи, изо рта с дыханием тянулся пар.
Сразу после череды воспламенений в лагерь вошли тени — фасовщики. Растворяясь между телегами и палатками, они принялись нападать на мужчин с оружием. Потом, будто эхом, раздался плеск стали: столкновения коротких сампёнов с покоробленной бронёй охранников.
Разбившийся караван догорал: бочки с маслом полыхали жёлто-синим пламенем, бросая длинные пляшущие тени. Винций, перетянувший повреждённую ногу грубой кожаной полосой, стоял у костра и пытался заново вправить вывихнутый сустав, но только рычал от боли, и всё это ему приходилось претерпевать, когда на них уже напали.
— Ну почему именно сейчас! — разгневанно крикнул он своей ноге, что не могла удержать его в равновесии.
Потом быстро поднял взгляд: караван был залит дымом и огнём. Повсюду слышны крики и удары от сражения, но на него до сих пор никто не напал. Это было плевком в его воинскую гордость. Плевок означал, что его уже списали со счетов. Вывих ноги, а отношения серьёзного уже нет. Враги относились к нему как к покойнику.
Юдж скользнул вправо, возле шаткого ящичного навеса. Маска прилипала к губам от пара, а в руках пульсировал сампён — плоский клинок толщиной с ноготок. Он видел Винция: тот стоял, опираясь на меч, цепляясь пальцами за бечёвку повязки. И когда он заметил приближающегося Юджа, то выступил навстречу:
— С дороги! — прорычал воин, размахнувшись.
Лодыжка треснула — Отвага, поломанная в трактире, не могла больше держать тело.
Позади противника мелькнул фасовщик в чёрной маске; удар со спины пришёлся по правому плечу Винция, заставив его развернуться и нанести смертельный удар, прорезав грудь того своим двуручным мечом.
В этот миг Юдж шагнул вперёд, его сердце наполнилось страхом, который накачал тело адреналином. Он не мог терять ни секунды теперь, когда товарищ ценой собственной жизни выиграл для него несколько из них. Резкий колющий удар слева пришёлся прямо в дыхательные пути Винция и заставил его переложить вес. Рана была смертельной, однако громадный воин всё ещё держал рукоять своего меча, и его корпус уже разворачивался, грозясь снести голову Юджу. Тогда мальчик вытащил клинок. Из раны пульсировала кровь. Он нанёс новый удар, вонзив сампён прямо в больную ногу. Винций едва устоял и всё же навалился на изломанную ногу, крякнул и рухнул на оба колена.
— Это ты… в трактире… — прохрипел он, узнав пламенные глаза и рыжие локоны, выглядывающие из-под повязки.
Ответом был молчаливый кивок. Юдж вскинул кинжал обратным хватом, как его научил Шторм, и вонзил его под ключицу врага. Винций задёргался, а потом затих, глазами глядя в темноту, где пылал обоз.
Пламя перекинулось на полотнища; гарь и хвойный дым перемешались с хрипами.
Глава 8. Запах крови
Лунь ровно стояла над лесом, замыкая верхушки сосен, как крышка над котлом.
Под Отсутствием Райни мир держал себя в руках: ни лишнего шороха, ни дыхания поперёк. Однако стоило тому заснуть, как вся жизнь вокруг закипала. Неофит спал — лицом в плащ, громко храпя, как обычно могут спать лишь невинные.
Только к ним он не принадлежал: его руки давно были вымазаны в чужой крови, а совесть отправлена в дальний рейс и, кажется, не собиралась возвращаться. Вместе с его первым храпом пропадало и «отсутствие», что давало Юджу преимущество — возвращая в его руки сверхъестественные силы алийцура.
Он сидел у костра, что они вместе не так давно запалили, и лишь время от времени поглядывал на товарища. «Это была идеальная возможность его прикончить», — размышлял он, пока, сидя на полене, начищал свой чёрный сёнген. Реальных намерений убить он при этом не имел, разве что только воображал, как отомстит за причинённую боль — но и это было за гранью реального.
Он не спал, потому что не мог себе позволить сомкнуть глаз. Кошмары изрядно его помотали в последние несколько солсмен. Чем глубже Райни спал, тем слабее становился ореол Отсутствия, а грёзы, поглощающие Юджа, — сильнее.
Мечник старался выделить немного времени нуаретом, пока напарник только готовился ко сну, чтобы, воспользовавшись раскинутым Отсутствием, избежать каких-либо сновидений. И это работало. Сейчас же надо было чем-то себя занять, чтобы просто переждать эту лунь. Но вот незадача: сон, вязкий и липкий, всё более цепкими ухищрениями приставал к мечнику. Голова болела, усталость подступала, но он сопротивлялся. Голос мучителя многоголосным шёпотом пробирался в явь:
— Тебе не выбраться из этой клетки…
«Да пошло оно всё!..» — взорвался вдруг Юдж, оказавшись на ногах.
Огни костра дрогнули, как от порыва ветра, хотя воздух вокруг стоял неподвижно. Тени сосен вытянулись, словно внимали его ярости. Он провёл ладонью по лицу — влажная кожа горела, будто его только что вытащили из ледяной реки. Сердце колотилось слишком быстро для лунной тишины, и каждый удар отдавался в висках.
Он обернулся — Райни не шелохнулся. Храп его был ровный, безмятежный, в том самом непостижимом равновесии между безразличием и смертью.
«И как может чудовище спать так чисто?..» — сжал зубы Юдж.
Серебряная луна медленно скользила по небу, окрашивая поляну в молочный цвет. Трава поблескивала, словно каждая её жилка впитала в себя холод луни. В этом сиянии его сёнген выглядел чужим: чернота лезвия жадно поглощала свет, как будто жаждала крови.
Юдж опустился на корточки к костру, разглядывая пламя. В нём виделось чьё-то лицо, с удивлением он вгляделся: разные узоры из пламени словно не просто подражали лицу человека, но и рисовали то одно, то другое: учителя, сенатора, того мальчишки из прошлого… Каждое всплывало, перекрывалось подвижными языками пламени и снова исчезало. Веки тяжело сомкнулись — и тут же перед глазами возникла иная картина.
…Столица.
Шипение погасшего окурка под сапогом.
— Столица? — спросил он сам себя. — Жезэ выглядит иначе…
— Говорят, Манакра перестроил имение Джустизий под новую столицу, — сказал кто-то, словно бы отвечая ему на вопрос.
— Ну что, понравилась эта показуха? — говорил ещё кто-то. Голос был до безумия знаком. Но чей он? Сухой, терпкий, режущий… Надменный, вечно с ноткой издёвки…
Знание ускользало из-под носа, как кусок мыла, а когда Юдж подошёл к нему совсем близко и уже было схватил его, откровение взорвалось, как мыльный пузырь.
Сначала — только звук: сухой, как ломкие кости под тонким льдом, потом и запах: горячий металл, копоть, сладкая гарь тканей. Воздух пульсировал жаром, и город, которого он не знал, вырастал из огня, как будто сам был отлит из расплавленного камня.
Над улицами возвышался купол, колонны, фронтоны, всё правильное, торжественное, но перекошенное пламенем. Новые красные униформы шотеров скользили строями, двигались резкими рывками, как заведённые механизмы. Те же ремни, те же блестящие пуговицы, лакированные сапоги; на плечах белые перекрестья портупей, на шапках лощёные тени. Они сновали туда-сюда, захлёбываясь командами, пересекаясь, исчезая в дыму и снова проступая, как из полотен художника.
Из противоположных переулков выползали чёрные фигуры — без знаков, без лиц, только матовые головные уборы с…
С козырьками? С балаклавами?
Грубые плечи, прожжённые искрами.
Кто они?
Был виден лишь блеск стволов, вспышки выстрелов и слышен редкий рык мехаковых харовов, который прозвучал, когда рваная волна сорвала карету с колёс и выбросила её в огненный проём между домами.
Стёкла осыпались дождём, и каждый осколок звенел, как отдельный колокол.
Послышался смех откуда-то сбоку, но будто бы сразу отовсюду. «Не чьё-то горло — пустота смеётся», — вдруг осознал Юдж. Оскал без лица, без губ, без кожи — от источника звука осталась лишь одна привычка смеяться. Смех липнет к вискам, к зубам, к языку, набивается в рот, как пепел.
«Это был мой смех?» — показалось ему на миг, а после он сделал очередной шаг, и сапог увяз в тепле, похожем на кровь.
Тело знает, чего искать взглядом: выход, если нет выхода — угрозу, высоту для стрелка, откуда будут стрелять.
Выстрел.
«Откуда?» — рефлексы Юджа заставили его, словно испуганную кошку, оглядываться по сторонам. «Надо опередить стрелка и…»
Но город не подчиняется правилам боя. Он распадается на короткие картины, как если бы кто-то перебирал колоду, не успевая показать карты до конца. Вспышка — коридор из огня. Вспышка — фигурная решётка балкона, на которой кто-то висит, растягивая ремень поперёк горла. Вспышка — глаза мальчика, размазанные слезой и сажей. И снова смех. Уже ближе.
Красные фигуры строятся клином, давят вперёд — ругань, сухой бас барабана, дым, вздрагивающий от каждого удара. Им отвечают короткими очередями. Чёрные не держат линию — они вырезают противников одного за другим, исчезают за арками, появляются на карнизах, ныряют в подворотни.
«Это фасовщики? Что они забыли в Западной Республике? — подумал вдруг Юдж, каким-то образом сумев сопоставить факты во сне. — Учитель тоже здесь?»
И в этом беспорядке вдруг возникает пустой круг — маленький остров тишины посреди бредущей улицы.
Птица. Та самая, которую однажды он отпустил на свободу в Карулукан.
Она выходит из дыма так просто, словно не боится огня. Крупная, с длинной шеей и мокрыми крыльями, на которых свет ложится серебром. Каждый её шаг — медленный, независимый, чуждый этой войне. И оба строя шотеров будто ударяются о невидимую преграду. Красные тормозят, рвут ритм. Чёрные молчат. Они чего-то от неё ожидают. Тишина валится в уши, как снег. Становится холодно.
Птица Свободы идёт, будто несёт в груди что-то, чего не могут познать эти враждующие лохеи. Люди оглядываются на неё как на свет: глаза открыты, рты судорожно хватают воздух; пользуясь передышкой, люди опускают оружие на долю удара сердца. Но она не смотрит ни на кого. Взгляд её янтарных глаз проходит сквозь них. В нём нет обещаний. В нём усталость и страх, тщательно зашитые под гладким пером. Она, как принц мира, которого никто не спрашивал, хочет ли он корону.
Смех снова пытается прорезать эту тишину и не может. Срывается на шипение, на пустой свист, который глохнет о её шаги. Птица проходит по центру улицы, и огонь на миг кажется ниже. Даже дым будто отступает в стороны, сохраняя ей дорожку.
— Внимание! — поздний, слишком человеческий крик красного шотера с золотым парадным аксельбантом на груди. — Идёт наш вождь!
Слова растворяются, как соль.
Юдж слышит собственное дыхание — слишком громкое. Ощущает, как ладонь сама ищет эфес Осаё, как тело, натянутое подобно струне, просчитывает расстояние: один прыжок до птицы, два — до ближайшего стрелка, три — до повозки со взрывоопасными ящиками. Но ни один план действий не складывается. Здесь чужая геометрия.
И тогда появляется он.
Не из дверей. Не с лестницы. Сенатор складывается из тени на блоке светлого камня в глубине площади, как будто свет, играя, наконец решился собрать знакомый силуэт. Вокруг его лица пляшут отблески пожара — и ни один не касается глаз. Взгляд сухой, решающий. Ладонь чуть выше груди. Пальцы будто сжимают невидимую раму.
Клетка.
Она падает, как опускается занавес после последней реплики: бесшумно, уверенно, без альтернатив.
Густая, упругая тьма, у которой есть вес, опускается на Птицу. Она течёт по прутьям так, как течёт тёмная кровь по стенкам сосуда. Тьма наполняет пространство вокруг, и белизна пера Птицы в одно мгновение становится сначала серой, затем пепельной. Птица делает шаг, ещё один… Шея вытягивается, клюв ищет воздух, которого нет. Крыло нервно дёргается, и тьма липнет к перьям, как грязь к ноге, ступившей в болото.
— Не… невозможно, — прохрипела чья-то глотка. Может быть, его собственная. А может, и нет.
Тьма поднимается выше, медленно, как уровень воды в колодце, когда закрыли заслонку.
Снаружи снова оживают звуки: красные рвутся вперёд, чёрные режут их шаги короткими вспышками. Но всё это как за стеклом. Настоящее — внутри клетки, и там становится тесно.
Снова окурок падает на землю, но в этот раз ботинок его не топчет.
— Что ты такое? — спросил кто-то с различимым отвращением в голосе.
Тот самый голос.
Смех возвращается. Он внутри, не снаружи. Он заполняет грудь, упирается изнутри в рёбра, разливается по горлу. Юдж пытается вдохнуть и получает в лёгкие только густую, как вар, темноту. Пальцы сами сжимаются в кулаки. Он тянется к Осаё, а рука будто в смоле. Тёплый липкий холод поднимается к горлу.
— Тебе не выбраться из этой клетки… — плывёт знакомый голос, многоголосый, как хор в узком коридоре.
Всё сжимается. Мир сворачивается до одного звука — глухого стука сердца. От этого стука дрожит решётка, тьма колышется, как налитая по края чаша. Ещё миг — и тьма плеснёт через край прямо ему в рот.
Юдж рвётся на поверхность, как человек, провалившийся под лёд: вслепую, напролом. Звук ломается, рвётся, как шнурок. Картинки лопаются, как мыльные пузыри: одна за другой.
Он вырывается, хватает ртом воздух, глубже. Глубже — вдох и…
Костёр — на прежнем месте. Сосны всё так же держат небо, как подпирают колонны купола. Лунь стояла над лесом, распластанная, как крышка над кипящим котлом. А он сам нашёл себя на земле. Дыхание рвалось клочьями, будто кто-то вспарывает лёгкие изнутри. Кулаки сжались так, что кожа начала скрипеть. Его клинок воткнут перед ним, а он сам, как оказывается, упирался всё это время в него лбом. Пот катился по вискам, солёный, липкий; пятна на шее холодели от ветерка. Движения мышц на лице отозвались покалывающей болью от перегрева костром. Пальцы онемели — где-то пережал во время сна.
Райни не шелохнулся.
Юдж медленно оторвался от Осаё, снял ладони с рукояти. Одежда запятнана грязью, золой, едва заметной росой. Руки дрожали. Он заставил их разжаться. Потянулся к фляге — привкус воды резкий, как пощёчина, но такая необходимая для него сейчас. Глоток, ещё глоток. Воздух возвращался в лёгкие.
Костёр потрескивал, кидая в лицо тёплые иглы искр. Пламя плясало, и он отвернулся, чтобы случайно не увидеть снова лиц в его языках. Лишь на короткое мгновение закрыл глаза и тут же открыл, чтобы убедиться, что больше не спит.
Достаточно. Хватит на одну лунь этих кошмаров.
— Не спать, — прошептал он себе под нос. — Не спать!
Клинок бесшумно вышел из земли и очистился краем плаща своего мечника. Чернота лезвия жадно выпила лунный свет и скользнула в ножны.
Юдж вслушался в лес. Где-то далеко кричала птица. Настоящая. Маленькая. Без корон, без клеток, уж точно не лебедь, а какая-нибудь сова или подобная ей. Этот звук, шершавый и живой, уводил его от вязкой тьмы сна, как тонкая нитка уводит из лабиринта.
Сон подошёл и рассыпался, как недожаренная корочка, и вместо сна пришло то самое: сладковатое с железом, тёплое до злости узнавание. Своя кровь.
Он долго водил носом вокруг, чтобы заключить, что его раны давно уже не кровоточили. Случайных порезов не было. А густая приливная волна почему-то нахлынула на его обоняние.
Это всегда узнаётся телом раньше мысли: сначала язык вспоминает вкус меди, потом лёгкие делают лишний вдох, будто в груди открыли маленькую дверь.
«Моя кровь? — вдруг удивился он, когда он направил этот вопрос в свои внутренние чертоги. — Не думаю, что однажды уже бывал здесь. Откуда же тут может оказаться моя кровь?»
Он прислушался к лесу и к тому, что стояло поверх него. Там, в темноте, где ветви захлёстывали луну, тянулась тонкая, почти невидимая нить. Если к ней приложить внимание — её можно почувствовать кожей, как чувствуют направление течения по холодку на щиколотке. Он уже знал эту нить: так пахнет пергамент, когда на нём запаяна его кровь.
Глаза мгновенно распахнулись с янтарным сиянием, отражающим костёр. В нём проснулось что-то звериное, вынудившее рвануться вглубь леса.
Он двигался вслед за запахом своей крови так слаженно и бесшумно, как млекопитающее с большими когтями и суровым сердцем преследует добычу.
«Свиток», — сказал он сам себе. Слово вышло тяжёлым, как камень, и утонуло. За словом подтянулись мысли одна хуже другой: Дом Джустизия; подпись, которой не должно было быть; Королевская Гвардия, что ждёт повода его отдать под суд Времени; Сенатор, у которого будут проблемы из-за его оплошности. Всё это как длинный нож в спине — не давало ему сидеть сложа руки.
Если эта бумага выйдет к Дворцу — его жизнь сгорит без дыма, и Западу достанется пепел. Этого хватило, чтобы бежать, огибая чёрные ветки деревьев.
Тот шпион, которого он не смог убить три собы назад, — он стоит за всем этим. Из-за него Юдж просидел в темнице все эти жалкие оборотные смены — а ведь всё началось именно с этого свитка. С его свитка. С его оплошности.
«Гнилой дворецкий!» — взвыл Юдж, отирая пот с лица рукавом.
Он перепрыгнул высокий корень широкого дуба и продолжил бежать по равнине.
«Если бы только тогда ты не потерял свой договор! Идиот!» — говорил он то ли себе, то ли тому самому дворецкому, с которым и был заключён договор, второй экземпляр которого теперь был утерян.
Договор о сотрудничестве.
«Сотрудничество в освобождении Западной Земли от монархов» — назывался их договор.
Юдж тогда занимал должность капитана и был ключевой действующей фигурой в снабжении порохом партнёров. Он был главнокомандующим всей той спецоперации по уничтожению нассихов Западной Земли — семьи Джустизия. И дворецкий — Рувим! Хейлель бы его побрал! — был представителем крепостных материалистов, которые обрекли своих монархов на неминуемую гибель, подняв то восстание три с половиной собы назад.
Под пяткой хрустнула сухая ветка — громко, как выстрел в лунную тишину. Он сменил траекторию, почуяв изменения в направлении ветра.
Нить запаха натягивалась, как струна. Стоит замешкаться — провиснет и уйдёт.
«Он передвигается!» — запаниковал Юдж и прибавил шаг.
Перед глазами бежал пожар, могучий, охватывающий поместье Джустизия, в котором тогда погибли последние монархи — правители Запада. Юдж не мог поверить, что кому-либо удалось бы оттуда выбраться живым.
«Ну как?! Как?! Все выходы были забаррикадированы. Нассиха не было дома. Все должны были спать. Взрыв прошёл гладко — единовременно. Остатки съел пожар… Как монарший отпрыск остался в живых?» — вечно корил себя он, так и не найдя ответов. Не только сейчас, но и все три собы, пока сидел в темнице, а там времени у него было предостаточно — он крутил в своей голове разные сценарии, подходя с большей и меньшей креативностью к вопросу: «Как Элео выжил?»
Всё же, как ни пробивал он логику по всем фронтам, это было невозможно. И ещё более невозможным казалось то, что у Элео оказался их договор с Рувимом.
Кулон Лукии под рубахой шевельнулся, и тут же стали всплывать сентименты прошлого: Масахи, её забота и желание приобщить Юджа к добру… К лийцуру и вере в свободную волю. Юдж оскалился и быстро стряхнул с себя эти бесполезные мысли. Сейчас не время говорить с тем, что греет. Сейчас время идти туда, где холоднее. Где опаснее.
Роса лизнула пятки. Остатки «Отсутствия» Райни больше не держали лес крышкой, они медленно, по краю, уже скатывались, и каждый новый шаг Юджа делал звуки леса всё гуще и гуще.
От бега он запыхался, но цель была уже ближе, чем раньше. Грудь сжалась, как после плохой ингаляции; он позволил себе два коротких покашливания, выплюнул тёмное в мох, утёр ладонь рукавом. Плохо. Но достаточно хорошо для такого забега.
Шаг — пауза — шаг. Он переставлял ноги быстро, как бегут те, кто знает: до нужного поворота ещё будет несколько ненужных, и расстояние бы не помешало срезать. Нить вела в густое — туда, где лунь вязнет и стекает по коре. К поляне, окружённой кострами и… людьми?
«Там лагерь! Неужели это Элео… Проклятый мальчишка! — выругался Юдж сам в себе. — Если бы не он, свиток бы также сгорел вместе со всеми прочими бумагами в поместье. Кто ему помогал сбежать? Ведь кто-то должен был сдать нас. Тогда почему не сдали взрослым монархам? Они бы наверняка оказались эффективнее — оказали бы сопротивление. Что-то тут не вяжется…»
Его плащ с капюшоном собирал на себя репьи. Край ткани царапал шею; рука машинально срывала колючки, не сбрасывая темпа. Меж двух сосен — узкий просвет. Он нырнул, плечом полоснул по коре, на ладони осталась смола — тягучая, сладкая.
Осаё висел на бедре, не требуя внимания, только слегка тянул вперёд, будто клинок, в отличие от хозяина, уже знал, куда именно лежит их путь.
Иногда казалось, что запах уходит, и в те мгновения сердце предательски делало лишний удар. Но стоило остановиться, отнять у себя шаг, как нить снова проступала из темноты: упругая, живая, направленная.
«Моя кровь там», — повторил Юдж уже без злости, а словно бы пытаясь дать сам себе отчёт. И пошёл глубже.
Когда он вышел к кромке прогалины, лунь будто опустилась ниже. Воздух стал светлее, а нить — толще. Где-то впереди что-то тихо шевельнулось в кустах…
Он остановился в тени, дал глазам привыкнуть, сдвинул хват на рукояти ниже. Всё было правильно: лес, лунь, воздух, кровь. Не хватало только одного — чужой руки, которая держит то, что принадлежит ему.
Он сделал ещё один шаг — и нить дрогнула в ответ.
— Это ищешь?
Его свиток сжимала рука того самого шпиона, которого он не смог убить три собы назад. Северянин с такими же янтарными глазами, как и у него самого, — что не могло не раздражать.
— Вот так сюрприз, — сказал шпион и зашагал навстречу. Его манера речи выдавала самоуверенность. Он явно ждал, что Юдж выйдет на его след. И, возможно, всё это теперь — ловушка.
— Ты… — выдавил из себя Юдж. — Гнусный шпион.
— Мы ведь так и не познакомились с тобой как следует, не правда ли? Меня звать Карей. Никак не Гнусный и не Шпион. Ка-рей — запомнил, Зверь?
Воспоминание 9. О шим-шиме II
На веранде, в совсем другом времени, Шторм совершил ещё один прыжок. Его Лесть после длинного комбо дошла до второй горизонтали поля Юджа, и доска «втянула» камень в ближние Врата, которые назывались Вратами Самообладания.
— Видишь? — шёпот учителя разбил холод тишины. — Стоило перехватить одно качество, и остальные падают. Как на поле, так и там, — он кивнул в сторону далёкого пламени, будто видел его сквозь лунь и собы.
Юдж откинулся на пятки. Внутри что-то обвалилось: первая потерянная клетка Истока Воли — она же Врата — горела красным пятном, точь-в-точь как лужа крови под Винцием. Он понял, что вернуть её будет не проще, чем воскресить мёртвого.
Шторм не улыбнулся, но в голосе мелькнуло удовлетворение:
— Цепную реакцию уже не остановишь. Помни: сломай один сустав — и хребет треснет сам. Так бывает с караванами, с войском, с нэфэшем человеческим.
Фронтовая линия доски медленно отползла к Юджу, как огонь по сухой траве, а где-то в одной из прошлых луней подросток стянул с шеи Винция ремень и оставил его лежать лицом в песке. С этого хруста хребта и началась настоящая война, в которой каждая захваченная клетка Истока стоила чьей-то жизни — и сколько бы раз потом Юдж ни играл, он уже чувствовал: каждый прыжок по доске пахнет гарью и горькой храбростью, перевёрнутой лицом к земле.
За три декады после гибели Винция зима отступила. Прошли ещё собы, и Юдж окреп: лицо вытянулось, на шее вздулись жилы, а в ладонях сталь уже сидела так, будто он с ней родился. На веранде тень от его фигуры стала длиннее, и волосы он начал перехватывать тонкой верёвкой, копируя узел Шторма.
В тот нуарет их партия началась с того, что мальчишка (уже почти юноша) стряхнул три новых жетона на ладонь и без лишних церемоний выставил Гнев в первый ряд. Пальцы чуть дрожали от нетерпения.
— Пора топтать фронт, — буркнул он, подвинув жетон сразу на Центральную линию.
Шторм усмехнулся краешком глаза. Напротив Гнева стоял его собственный камень — Мужество. Учитель стукнул ладонью по колену, задавая три шима; на четвёртом тихо передвинул Мужество на клетку вперёд, чем откровенно подставился под удар.
Юдж ухмыльнулся, дождался нового ритма и хлестнул своим Гневом через вражий жетон. Мужество перевернулось обратной стороной вверх.
— В лоб, как надо, — бросил юноша, чувствуя укол победы. Учитель лишь кивнул:
— В лоб — тоже путь. Но он короткий.
Тук… тук… тук.
Шторм взял с края поля самый дальний жетон — Обман — и пустил его не вперёд, а словно бы наискось: длинный прыжок через свой же инвертированный жетон, потом второй прыжок — вбок, через следующий жетон, потом третий — снова прямо. За один ход «Обман» пролетел над камнями, минуя половину доски, и оказался в центре, напротив фланга Юджа.
— Дальний путь даёт угол, — произнёс учитель, и глаза его блеснули.
Юдж не успел сделать второй ход.
Несколькими сменами позднее, на прогретой солнцем поляне каравана, фасовщики ждали лунь, но разведка сорвалась: дозорные гильдии заметили след. План скрытной атаки рассыпался, и пришлось рубиться уже в сумерки.
Они шли на лагерь мелких контрабандистов, среди которых оказались наёмные мечники школы сидзиам. Как объяснил лучший ученик Шторма, инструктируя их перед вылазкой, сидзиам уступали мастерам сёнганаё в технике поединка, но славились развитой техникой кистевых движений, упора на которые нет ни в одной другой школе.
В столкновении с подобным врагом всегда было важно держать дистанцию, потому что комбинации ударов таких мечников оказывались непредсказуемыми на уровне общего анализа школы. Однако в частных случаях, изучив конкретного противника, можно было подстроиться под его предпочтительные движения.
Дым от костров стелился по земле. Отряд растянулся, как нить — невидимая, но натянутая до предела, для того чтобы успеть обойти лагерь и взять его в кольцо.
Юдж шёл впереди своей тройки. Справа — Са Пё, новобранец, что заглядывал ему в рот, а слева — командир их взвода, один из любимчиков Шторма, тот лучший ученик, который погиб слишком рано, чтобы кто-то теперь смог вспомнить его имя.
Красные волосы Юджа вывалились из хвоста, и он быстро откинул их в сторону ловким движением головы. Он старался держать клинок крепко, так, как учил Шторм. Но пальцы всё равно дрожали. Сердце билось так громко, что, казалось, враги смогут его услышать.
Он не заметил западню. Не заметил ни петли из верёвки, натянутой между деревьями, ни ямы, прикрытой ветками. Сделал шаг — и земля под ним ушла.
Для крика не хватило воздуха; падение было достаточно коротким, чтобы сбить дух.
А в следующий миг чья-то рука схватила его за запястье. Сильная, цепкая. Это был Са Пё. Он лежал на краю, вытянувшись во всю длину, а второй рукой удерживал рукоять сампёна, загнанного в землю, рискуя и сам сорваться.
— Держись, Гром! — выдохнул он, стиснув зубы.
Юдж не отвечал. Он только сжал руку напарника так сильно, как смог.
Са Пё изо всех сил тянул его вверх, ногти впивались в рукоять кинжала. Вокруг скользили тени — кто-то из врагов уже насторожился, услышав шум. Командир взвода бросился на помощь, но Са Пё опередил его: с последним усилием выдернул товарища из западни и так резко рванул, что сам отлетел в сторону.
Они оба лежали на земле. Дышали. Слушали, как сердце стучит в ушах. Са оглянулся вниз и увидел на дне ямы осиновые пики, которые могли бы с лёгкостью пригвоздить к себе Юджа секундой ранее.
— Ты жив? — спросил он, приподнимаясь.
Юдж кивнул. В глазах темнело, но он видел — Са Пё улыбается. На его зорецком лице бледная кожа отражала лунный свет, а узкие глаза и вовсе превратились в две полоски, изогнувшиеся в улыбке.
— Ты тяжелее, чем кажешься, — сказал Са Пё, разминая плечо. — Ну ничего, я справился.
— Спасибо… Как рука?
— Ничего, выбил, по ходу… Да заживёт, — отмахнулся Са, оголив зубы.
— Жив? — бросил командир, подоспев.
Юдж молча кивнул.
— Тогда чего сидим? Кашем отбивает правый фланг. Наш — в двух десятках метров отсюда! — Договаривая это, он развернулся и приказал жестами следовать за ним.
Юдж всмотрелся в атлетичный силуэт командира: его широкие плечи красиво дополняли изысканно расписанные ножны, закреплённые на спине. Ножны, удерживающие легендарный сёнген мастера Осаё. Это был самый желанный меч в школе Шторма и доставался он лишь лучшему его ученику.
Зависть, а быть может, бунт и нежелание подчиняться, сверкнули в глазах Юджа, перед тем как он всё-таки встал и поспешил за Са Пё и их командиром.
Он старался держаться неподалёку от Са, потому что тот по-настоящему хорошо умел прикрывать тыл, да и ответственность за него он теперь чувствовал: как-никак выбитая рука товарища — это обстоятельство, возникшее из-за него.
Они неслись по ровной насыпи, бросаясь в самую гущу сражений, выставив короткие сампёны перед собой обратным хватом. Са Пё перерубил первого стража по ключице, перешёл на второго, третий попятился в пыль, когда Юдж поднял на него свой клинок.
— Сзади! — крикнул ему третий напарник. Юдж обернулся, чувствуя, как плечи расширяются от адреналина.
Его клинок уже был готов наносить рубящий удар в спину беглецу, но справа мелькнул камень; кто-то из беженцев, цепляясь за жизнь, метнул булыжник. Юдж машинально обернулся — и в этот миг последовал удар с другой стороны. Чужой сёнген чиркнул по бандане, ослепив искрами; вторая рука врага ушла в подруб голени. Земля рухнула вверх ногами; гравий жёг в горле, а в ушах стоял звон. Юдж покатился по небольшому склону холма вниз, и ему приходилось крепко держать корпус в напряжении, чтобы не напороться на камень или корягу. Всё было размыто, звуки переплелись в единое месиво, а в ноге горел огонь.
Где Са Пё и…?
Секундой до того, как Юдж оторвал глаза от травы, затмевающей обзор, клинок врага с характерным звуком вонзился в чью-то плоть. В плоть командира… Враг одолел их лучшего воина, и, когда Юдж смог сделать новый тревожный и такой затяжной вдох, командир пал на колени с окровавленным ртом, а враг небрежным пинком сбросил его на землю содрогаться в предсмертных конвульсиях.
Са Пё подкрался сзади — его очень удачно скрыла лунная темень, и он сделал замах, но противник быстро почуял опасность и с обратного разворота зарядил тому в нос рукоятью. А потом провернул свой сёнген так, что тот, как лопасть, пролетел сначала над его головой, а потом в миллиметре от горла Са Пё, которому по редкой случайности удалось заранее отпрянуть назад. Инерция клинка заставляла его набирать центробежную силу, а мускулы врага лишь усилили следующий оборот этой лопасти. И уже во второй раз клинок должен был пройти как раз по траектории шеи фасовщика.
Юдж с ужасом наблюдал за этой картиной, но его сердце в ушах колотилось громче, чем голос здравого смысла. Одно мгновение раньше — погиб товарищ. И вот от смерти другого товарища его теперь отделял лишь ещё один предательский миг. Ему даже не верилось, что всё, что тут происходит, происходит на самом деле. Казалось — это сон. Это всё — кошмар.
Но Са Пё ещё раз смог увернуться: с усилием чуть ли не прыгнул назад, и лезвие врага прошло вновь мимо, но теперь он падал навзничь, повёрнутый лицом к нависшему над ним мечнику. У Юджа засосало под ложечкой, а враг быстро перераспределил свой центр тяжести и увёл центробежную энергию над головой в косой рубящий удар. Са Пё сделал последний свой вдох, как только его копчик со стуком приземлился на землю.
«Это конец. Его заколют, как связанного ягнёнка. А потом добьют и меня. Мы провалили это задание», — думал Гром, пока не почувствовал в воздухе резкий аромат надвигающегося дождя. Это было странно, ведь небо казалось ясным — путь для звёзд ничто не преграждало.
Порыв ветра пронёсся между ними, и послышался шелест, сначала показалось, что шуршит сухая листва, очень плотная куча листвы, а потом звук обрёл треск статического электричества, какой бывает, когда стаскиваешь с тела шерстяное одеяло.
Секунда — и нападавшего мечника-сидзиамца больше не было: Шторм, возникший из вспышки света, перерубил его вдоль, заслонив собою Са Пё. И когда враг уже упал, рассыпавшись на две части, схватил мальчишку позади себя за ворот и приподнял.
— Тебе жить надоело! — кричал он с подлинной яростью. Са Пё лишь покачал головой. — На боковом фланге Кашем. Перегруппировывайся туда! Тут я зачищу. — Он похлопал его по шее, вернув на лицо осознанность.
— Так точно, — закивал Са и двинулся.
Пока Шторм взглядом выискивал Юджа, ещё один враг попытался напасть на него. Он быстро переместился тому за спину, со скоростью, неведомой ни одному другому существу в Небоземье, и лишь только успел махнуть мечом по воздуху, как с того слетела струя свежей крови, и враг рухнул обезглавленным. Юджу показалось, будто он видит галлюцинации, но нет: перед ним вновь и вновь вспыхивали такие перемещения — и всё это — его учитель.
Шторм отряхивал кровь с меча вновь и вновь, а тем временем головы врагов съезжали с туловищ по косой. И когда последний сидзиамец пал, он заметил Юджа, истекающего кровью неподалёку в канаве. Ещё двое врагов надвигались на них справа, поэтому мастер меча без слов, а лишь одним взглядом бросил ученику: «Никуда не высовывайся», накидал сверху веток, прикрыв от лишних глаз, и бросился в бой.
— Я же говорил… — прошипел он сквозь зубы, пока вокруг трещала драка. — Гнев — только одно из твоих оружий. Упрямый болван!
Когда бой затих, Юдж осмотрел свои раны: глубокий разрез на бедре прорезал плоть и кость, нога пульсировала болью. На голове тянулась длинная царапина, из которой кровь заливала глаза. К счастью, клинок не задел мозг — спасли толстые кости, которыми его щедро наделил хаптамфу, тот самый, что подарил ему и алые волосы.
Позднее, уже на веранде у Шторма, двое фельдшеров остановили кровь, а сам юноша лежал, подложив под себя свёрнутую циновку. Учитель возобновил партию в шим-шим с того места, где «Обман» после длинного обхода прыгнул через «Гнев» и инвертировал его. Камень юноши теперь смотрел назад, бесполезный.
— Лобовая атака всегда ограничена по возможностям, — спокойно заметил учитель, стараясь увести внимание от недавних событий и их тяжёлых последствий.
С момента их возвращения с поля битвы минула солнечная смена, а они не проронили ни слова о произошедшем. Это создавало всё больше невысказанности. Для Юджа было сложно находиться в присутствии учителя, чей любимый ученик теперь был похоронен под полем боя и чьи надежды теперь разрушены. Он чувствовал в этом свою вину. И чувствовал, как в этом винит его и сам Шторм.
Тем временем тот поставил свой Обман на клетку Пробуждения Юджа, где пустовало поле, и доска затянула жетон во Врата Чести. Вторые захваченные врата.
Юдж прикусил губу — ему было не до игры.
— В ярости ты не чувствуешь, откуда приходит камень, — продолжил Шторм. — А Обман идёт длинно, в обход, и бьёт, когда ты уже празднуешь победу.
Юдж прочитал эту двусмысленность в реплике учителя. Не только в ней, но и в том, как тот щурился, на долю секунды позже поднимал глаза или как заставлял себя вести этот бесполезный диалог.
Это была обида.
«Он винит меня в смерти командира?! Но это несправедливо! Нас застали врасплох, и мы сами чуть не погибли! При чём тут моя ярость… И насколько же сейчас неуместны эти речи…»
— Мы были раскрыты, учитель, — ломаным подростковым баритоном заговорил Юдж, пытаясь отвести взгляд от игры. — Обман не сработал, что нам ещё оставалось?
— У тебя почти двадцать жетонов манипуляции в шим-шиме! А ты увидел только два пути для атаки в реальном бою?! — вдруг взорвался Шторм.
Казалось, он только и ждал подобного момента. Нести такой груз было мучительно тяжело, но Юдж счёл, что уж лучше так, чем терпеть раздражающее, полное намёков молчание.
— Шим-шим — это не бой! — в ответ разразился Юдж. — Это всего лишь игра! Мы попросту теряем время, пока мечники других школ оттачивают своё мастерство! — заканчивал он своё обвинение, уже вставая на ноги.
— Мой лучший ученик погиб из-за твоего невежества! И ты смеешь мне дерзить?!
— Значит, он был не лучший, раз погиб из-за чужих ошибок!
Лицо Шторма не взорвалось, а сжалось: морщины у глаз собрались в одно острое лучеобразное пятно, как трещины на льду, когда по нему ступили не вовремя. Седина, уже почти вся, стояла торчком, но в шее и плечах не было дряхлости: стоял мечник, у которого спина помнит, что такое вес клинка.
— Значит, не лучший, — повторил он спокойно.
— Очевидно! — ответил Юдж, не убирая взгляда.
Учитель не подался вперёд, но его ножны в мгновение ока оказались у скулы Юджа, и через ещё один миг хлестнули того по правой щеке — коротко, плоско, с тем сухим звуком, каким ломают тонкую дощечку. Мир крутанулся на пол-оборота; во рту встала железная слюна.
— Ты, наверное, полагаешь, что теперь ты — лучший? Радуешься, что Осаё перейдёт к тебе?!
Юдж стёр с подбородка кровь и оскалился:
— Да хоть Кашему, хоть Ю Ма — мне всё равно!
— Ты позор мне наголову!
— Я хотя бы живой.
— Ты живой благодаря мне! Благодаря Са Пё, который выиграл для тебя время! Благодаря жертве товарища! Встань ровно, — сказал Шторм без крика, как озвучивают приговор. — Я напомню тебе твоё место.
Бинт на ноге стянул боль тугим ремнём под коленом, когда Юдж всё-таки выровнялся, с усилием перехватив равновесие.
— Руки вдоль бёдер. Смотри прямо, — холодно озвучил Шторм, чему Юдж нехотя подчинился.
В этом повиновении заключалась рутина ученика сёнганаё — обычное начало наказаний, которые случались сплошь и рядом на тренировочном плаце.
— «Шим-шим не нужен мечнику», — повторил Шторм без усмешки. — Хочешь быть «лучшим», хочешь носить меч Осанаё? Начни с того, чтобы держать удар. А потом уже поговорим о прочем.
Иногда в языке кавианцев скрывались подсказки для тех, кто был готов их услышать: так и суффикс «на» в «Осанаё» указывал, что меч когда-то принадлежал другому, был создан руками мастера и нёс в себе чужую историю. Шторм не зря подчеркнул это, словно бы невзначай: он хотел дать понять Юджу — меч не становится твоим только потому, что оказался у тебя в руках, и даже победа не делает тебя его истинным владельцем. Память о первом хозяине жила в самом названии, простая частица напоминала о границе между тем, кто получил меч, и тем, кто достоин его носить.
— Мне не нужен… — сквозь сжатые зубы процедил Юдж, но не успел он договорить, как Шторм стал стучать пальцем по ножнам — это был знак начала наказания.
Он отбил три удара по ножнам — раз… два… три — и на «два» рубанул по задней поверхности голени здоровой ноги Юджа — ровно туда, где мышца ломается от судороги. Нога дрогнула сама, свалив центр тяжести на больную. На «три» сёнген ударил между лопаток распластанной плоскостью ножен — и спина ожглась теплом.
— За дерзость, — сказал он. — И за пустые слова.
— Если бы командир знал, как драться, а не всё вот это, — Юдж окинул недовольным взглядом доску, — то никогда бы не умер, — прохрипел он, вставая с колен.
— Сомневаешься в моём мастерстве?! — вскипел Шторм, и между его бровями появились гневные морщины.
В ответ Юдж лишь отвёл взгляд в пол.
— Отвечай!
— Стал бы я терпеть всю эту романтику, если бы не считал, что учиться у вас — это привилегия… — отвечал Юдж шёпотом, намекая на бесполезность времени, потраченного за шим-шимом. — Научите меня драться, и…
Новый удар прервал ропот. Тот же плоский удар, но теперь в плечо: чуть ниже шеи, чтобы бунтарь не упал, а быстро опомнился. Последовал ещё удар: жёстче — косой, и теперь по рёбрам. Глаза у Шторма стали темнее, но голос остался прежним:
— Не вздумай путать смелость с глупостью! Шим-шим — часть боя, процеженная из крови и опыта тысячи мечников — прямиком к тебе на доску, на которой, в отличие от жизни, ты можешь позволить себе ошибаться столько, сколько нужно. Я не обучаю сёнганаё тех, кто бестолков на доске. Хочешь титул, хочешь меч? Забирай! В тебе больше потенциала, чем у Ю Ма или Кашема… Но сначала научись побеждать в «игре». Или хотя бы стоять на двух ногах, когда товарищам грозит смерть, а не отсиживаться в кустах.
— Я не отсиживался… Меня ранили… — попытался оправдаться Юдж, но получил новый удар по щеке.
— В таком случае ты должен принять смерть с остальными! Или ты думаешь, что лучшие гибнут последними оттого, что отсиживаются в стороне?! Отвечай, по-твоему, мы так определяем сильных? Думаешь — это те, кто остался на выжженном поле?! Отвечай!
— Нет, — ответил Юдж, сжав челюсти.
— Если бы Са Пё и Кашем пали, я бы никогда не принял тебя обратно! Лучше умереть с товарищами в бою, чем остаться единственным выжившим! Если я ещё раз услышу о том, что ты отдыхал, пока твои товарищи погибали в бою, — я лично от тебя избавлюсь!
Он снова отбил шимы костяшкой большого пальца по рукояти сёнгена: раз… два… три. Три новых удара, один из которых сильно подкосил Юджа, после чего тишина встала на место. Шторм опустил сёнген, ознаменовав конец экзекуции. Взгляд его задержался на Юдже:
— Я понятно выразился?
— Так точно, — кротко ответил отрок.
— А теперь взгляни на доску и подумай над тем, почему ты проиграл.
Юдж злобно цокнул, не смея ничего более сказать.
Он видел, как две клетки Истока горят встречно — его воля трещала, как мокрое полено в печи. Но за болью в ноге и унижением от потери врат вспыхнуло другое чувство: цепкая решимость. Он снова поднял взгляд на учителя — и на лице мелькнуло непокорство.
— Как бы мне ни хотелось этого признавать, но сейчас ты и правда лучший претендент на Осаё, — бросил Шторм, уходя. — Я вручу его тебе, как только ты оправишься от своего позора. А пока подумай, каким путём ходят хитрость и терпение. Они длиннее трёх шимов, но они переживают гнев. До следующей смены.
Он забрал свой сёнген и скрылся в тёмном коридоре. На веранде оставались только мёрзлый лунный воздух, доска с перевёрнутым Гневом, синяки на теле и боль в ране, которая пульсировала так же равномерно, как безжалостный барабан шимов.
Глава 9. Заклятые враги
Туман тянулся между деревьями низкой вуалью, словно лес сам хотел спрятать то, что должно было произойти. В этой серой тишине шаги Карея прозвучали нарочито громко: он спокойно вышел из зарослей, словно бы не на бой шёл, а прогуливался по рынку. В его руке поблескивал свиток, который он лениво подбрасывал в воздух и ловко ловил вновь, играя им, словно мальчишка, дразнящий друзей редкой и желанной игрушкой.
— Ищешь это? — Карей усмехнулся, подняв свиток чуть выше.
Красный бархат, запачканный сажей, поверх — золотые орнаменты и сургучная печать с длинной верёвочкой, на которой был плохо различимый штамп, и тем не менее — да, это его свиток.
— Ты всё ещё жив, — усмехнулся шпион.
— Удивлён? — прорычал Юдж.
— Не то чтобы… Я же знал, что ты выживешь.
Юдж не стал спрашивать: «Откуда?» или «Что это значит?», а холодно вынул Осаё из ножен. Вопросы эти были мучительно заманчивы, и, конечно же, ему хотелось бы узнать куда больше, но говорить теперь об этом с противником казалось унизительным.
Луна бледно отражалась на печати, и Юдж вновь подтвердил — да, именно та бумага, именно тот запах, который он ни с чем не спутает: внутри — его кровь, его ошибка.
Пальцы крепче сжали эфес сёнгена. В груди всё звенело, как струна на изломе. Дыхание стало тяжёлым, напоминая о том, что он уже пробежал немалую дистанцию в поисках этого места. Медленно он стал сближаться с противником, не отводя от него глаз.
— Почему бы тебе просто не оставить нас в покое? — сказал Карей.
Юдж фыркнул.
— Почему вы вообще здесь?! — спросил он. — Что вы замышляете?
Под «вы» и «нас» понималось, что с Кареем есть ещё люди, и, возможно, среди них последний монарх Запада. Иначе и быть не могло: раз сам шпион тут и свиток у него — значит, и Элео со своей семьёй где-то рядом. Но нигде вокруг не было видно признаков лагеря или любого другого привала. Похоже, Карей заранее просчитал, что Юдж пойдёт на запах собственной крови, и увёл его подальше от остальных.
— Что? — Карей вскинул бровь. — Я думал, это ты нас преследуешь. — Юдж промолчал. — Тогда что ты здесь забыл, если даже не знал о нас?
— Пришёл за свитком, — коротко парировал Юдж.
— Это было нетрудно предсказать, — сказал Карей, чуть качнув свиток, как наживку. В его лице читалась издёвка.
Под ногами шуршали старые листья, и каждый шаг отзывался оглушительным звоном в ушах. Кашель бил изнутри, поднимался до самого горла и вырывался наружу с рваным хрипом. На ладони остались тёмные пятна — кровь, которую Юдж уже перестал пытаться вытереть.
— Смотрю, твои лёгкие решили прикончить тебя раньше, чем ты планировал. Сколько тебе осталось? — наигранно побеспокоился северянин.
— Ты… — прорычал Юдж. — Зачем ты приходил в Жезэ три собы назад?
— Ты, вероятно, не в курсе, что мы обесцветили тонны мехака? Ты что же, в бочке сидел все эти три собы? — усмехнулся Карей.
— Я не об этом спрашиваю, — сказал Юдж, качнув головой.
— А-а, вероятно, ты хочешь услышать, что я приходил за тобой. Что ты избранный… Но вовсе нет. Просто надо было составить компанию хаэллэёну.
Юдж сжал сёнген. Лезвие было тяжёлым, но в этом весе заключалась привычная опора. Всё остальное — тело, дыхание, разум — шаталось, а клинок оставался ровным. Именно этому учили в школе сёнганаё: держи оружие так, чтобы оно не зависело от твоих слабостей.
Карей почесал щетину, словно бы ситуация не предвещала столкновения, а была чем-то вроде минутки признаний между старыми друзьями.
— Я сам не знаю, почему Госпожа отдаст тебе подвеску дукасит…
— Подвеска принадлежала матери династии? — не веря самому себе, произнёс Юдж.
Карей ровно кивнул, подняв глаза.
— Будет принадлежать ей…
— Такая дорогая вещь…
— Вот и я о том же…
На миг они оба застыли. Карей изучал Юджа, пытаясь раскусить, о чём же тот думает, а сам Юдж, казалось, пребывал в недоумении.
— Почему мне? — спросил он, глядя исподлобья. — Почему ты передал мне кулон?
— Я же уже сказал, что не знаю. Я вообще не понимаю, как ты умудрился потерять его…
— Откуда ты знаешь… Альбиноска тебе что-то рассказывала про нашу встречу? — Глаза мечника расширились, а пульс учащался.
Карей невозмутимо смотрел на него, проникая этим взглядом в глубины самого существа Юджа и деля его пополам.
— Мне было велено отыскать человека, которому Госпожа доверила самал династии.
«Она искала меня?» — промелькнула мысль где-то далеко в глубине сознания Юджа.
— И знаешь, как я был удивлён, когда обнаружил его на прилавке у какого-то купца с Юга?
«Как он оказался там? — заметался в мыслях Юдж. — Если аукцион был в Верхних Землях Континенталя, купцам бы пришлось проделать долгий путь. Вероятно, перемешка нашёл кулон намного позже моего вступления в фасовщики. А значит, она не очень-то и беспокоилась обо мне. Прошло уже, наверное, и две, и десять оборотных смен, должно быть, к тому времени».
— Ты, наверное, так сильно нуждался в деньгах, что променял благословение самого доброго монарха в Небоземье ради какой-нибудь дрянной похлёбки, или чего хуже.
«Нет, это не так», — хотел было оправдаться Юдж, но слова застряли комом в горле.
— Ты хоть понимаешь, что такие вещи не для продажи? Ты унизил не только наш дом, но и саму Госпожу. Ты хоть знаешь значение подаренного тебе шанса, отброс?!
Юдж был взвинчен из-за ложных обвинений. Внутри него кричал ребёнок, кричал о том, что всё было совсем не так. Он не хотел продавать кулон. Его сорвали с него живьём и отдали другому. А его, слабого отрока, отдали на попечение работорговцев. Он хотел было начать с чего-то, чтобы объясниться, но язык так и не повернулся. Всё казалось таким унизительным. А этот надменный шпион-перемешка, влезающий в чужие дела, и вовсе казался теперь жалким собеседником, ради которого не стоило терять ни минуты собственного времени.
— Плевать! Отдай мне свиток, и мы покончим с этим, — разразился Юдж, оскалившись.
— Так не пойдёт.
— Да с хейлеля ли?! Что вы с ним будете делать?
— А это уже не твоё дело.
— Там моя кровь. Там мой почерк, и — грёзели бы вас побрали — это скорее не ваше дело!
— Ты прав, зато это дело Достопочтенного! — ответил Карей, сохраняя равновесие. — Ты лишил его семьи. И на месте Госпожи я бы никогда не связывался с такими психопатами, как ты. Благодари Эмета, что мне не дозволено тебя убить.
— Какое северянину дело… — начал было Юдж, но Карей его перебил.
— Я северо-западец, кретин.
— Тем более… — не убавив пылкости, продолжил Гром. — Какое перемешке вообще дело до дворцовых переворотов на Западе?! Ты такой же материалист, как и я! Зачем же суёшь нос туда, где его могут оторвать?
— Ты никогда не подчинялся монархам, поэтому посвящу тебя в одну тайну. Я — кабальеро при монаршей семье. И именно это проводит грань между нами. — Он выставил указательный палец. — Ты — раб собственных страстей, а я — принадлежу монаршей семье.
— Это не означает, что ты монарх, идиот!
— Я и не говорил, что я — он.
— Значит, ты такой же, как и я…
— Я кабальеро, — гордо заявил шпион, прищурившись.
— Отдай мой свиток — я в последний раз предупреждаю.
— Предупреждение не услышано, — дерзко заявил шпион.
Юдж ничего не ответил. Гнев породил кашель, а кашель оборвал слова на корню. Он просто поднял клинок. Сёнген лёг в стойку «Осиное гнездо» — диагональ, корпус поджат, колени чуть согнуты. Тишина треснула: дыхание стало звучать, как мех в кузнице.
Первый шаг — резкий, быстрый, почти звериный. Он пошёл в атаку, как учили: короткий замах снизу, клинок по дуге к шее противника — в случае промаха это открывало удобную позицию для новой серии атак, начинающейся с верхнего колющего удара.
Северянин приближался спокойно, словно встречал старого друга, а не выходил на бой. В его пальцах скользнули едва заметные нити вйифи, поблёскивающие в лунном свете. Они будто были вшиты под кожу, расходясь в стороны невидимой сетью.
Это был лийцур Карея — его любимый декор, известный среди приверженцев консервативной школы. Юдж помнил, что вйифи изобрели потомки короля, первые жители Юга, и обычно их применяли лекари для сложных операций и исцеления. Использовать столь научный, тонкий инструмент в бою казалось немыслимым — но Карей был живым опровержением этого правила.
Как Юдж и ожидал, лезвие его клинка ударило не в плоть. Вйифи сомкнулись между ними: нити свились в упругую решётку. Удар клинка вызвал лишь звон, похожий на натянутую струну. Искры пробежали по паутине.
Карей не двинулся. Его глаза сверкнули холодным блеском.
Юдж оттолкнулся, снова взмахнул клинком под верхний колющий удар — блок, затем боковой удар — снова блок.
Лес наполнился звоном: клинок встречал всё ту же сеть. Каждое движение отдавалось болью в груди, каждый выдох превращался в рваный кашель.
Карей смотрел, как Гром Юдж, некогда грозный воин, теперь выматывается от серии обычных ударов, и улыбался, будто это всего лишь игра.
— Этот сёнген всё ещё при тебе? Мне казалось, такие вещи отдают только сильнейшим, — он почти с уважением произнёс эту фразу, однако её подтекст был неумолимо насмешлив.
— А я и есть — сильнейший!
— О! Наверное, ты им был. Но время не всегда повёрнуто к нам лицом, приятель…
Клинок снова и снова натыкался на преграды, которых мгновение назад не существовало.
Вйифи — призрачные нити, вырастающие из самого тела, способные впитывать материю, извлекать из неё суть и затем превращать собранное в любую иную ткань по воле владельца. В руках Карея они становились оружием куда опаснее стали — сетью, которую невозможно было предугадать.
— Ты кажешься уставшим, — усмехнулся он, легко уходя от очередного удара.
Нити плясали у его пальцев, словно струны кукловода. Только тут их были сотни, и тянулись они не только из кистей — вся кожа дышала ими. Они серебрились в лунном свете, как тонкие жилки в воздухе, и каждый их рывок отзывался звоном натянутой струны. Одни свивались в плотные узлы, образуя стены, другие вытягивались гибкими лентами, хватая клинок или руку противника. Часть оставалась невидимой, спрятанной в темноте, чтобы ударить неожиданно.
Вйифи не были ни оружием, ни доспехом — они были всем сразу. Юдж чувствовал, как они крадут у него темп. Каждый раз, когда он наносил удар, клинок будто увязал в вязкой среде: движение теряло силу, дыхание сбивалось ещё сильнее, лёгкие рвались наружу в очередном приступе кашля.
— Отдай его мне — и я оставлю тебя! — закричал он.
— Ну уж нет.
— Тогда не жди пощады!
— Мы разве не разминаемся?
Юдж рубил те путы, которые сковывали его движения: какие-то рвались легко, словно верёвки, а какие-то были прочными и при столкновении с лезвием издавали ледяной лязг, как удары об металл.
— Ты всё так же пытаешься брать напором, — сказал Карей, легко отводя руку. Вйифи послушно скользнули вперёд, сплетаясь в широкую сеть, закрывающую поляну. — Но твой напор ничего не значит, если само движение вязнет. Я подготовил поле боя к нашему сражению. Тут раскинуты десятки тысяч моих пут. И я бы попросил тебя уже наконец выпустить свой звериный хвост.
— Какой ещё хвост? — отозвался Юдж с презрением.
— Которым ты так рьяно орудовал в Жезэ при наших прошлых битвах.
«Он про алийцур крови, — подметил для себя Юдж. — Уж им-то мне никак нельзя теперь пользоваться…»
Он зарычал и пошёл в серию: удар — разворот — удар, каскад движений, которые они разучивали со Штормом много соб назад. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как дыхание срывается. Но ещё сильнее он чувствовал, что сёнген в его руках теряет остроту: не потому, что затупился клинок, а потому что Карей превращал пространство в болото.
Один из ударов зацепил сеть, и в тот же миг нити вйифи ожили. Они скользнули по клинку, обвили его, словно змеи, и рывком потянули вниз. Юдж вырвал оружие с усилием, мышцы в плече взорвались болью.
С каждым ударом Юдж понимал: эта сеть не просто защищает — она высасывает силы. Вйифи не наносили прямых ран, но каждое их касание отнимало дыхание, лишало тело резкости.
Карей даже не пошевелился — только улыбнулся.
— Чем ты занимался всё это время? — спросил он.
— Гнил в тюрьме из-за тебя!
— Из-за меня? — поднял брови брюнет. — Не припоминаю такого.
— Ты вмешался в планы сената, а мне пришлось расплачиваться!
— Потому что он вмешался в планы Госпожи. Всё просто.
— Ты заговорил мне зубы той поганой альбиноской… И удрал! Иначе бы я давно тебя обезглавил!
Лес вокруг будто исчез, и осталась только вязкая паутина, где он бился, как пойманный зверь.
— Что ты сейчас сказал?.. — грозно прошептал северянин.
Пока Юдж отбивался от нитей вйифи, Карей сблизился с ним, резко провернул корпус и выбросил ногу — прямо тому в лицо. На миг возник единственный вопрос: как этот низкий перемешка вообще достал ногой до головы столь рослого Юджа? Но достал. И, не теряя темпа, пошёл на второй заход: манёвренный и гибкий, он не только уводил тело из-под ударов, но и врезал оттуда, где его не ждали.
— Поуважительнее к той, кто тебе жизнь спасла, недоносок, — холодно, но без лишнего презрения сказал шпион, нависши над мечником, поваленным на землю вторым оглушительным ударом.
Юдж быстро качнулся со спины назад, оттолкнулся руками и вновь встал на ноги.
Кашель согнул его вдвое. Кровь хлынула на землю, оставив тёмное пятно на сухих листьях. Он поднялся, упрямо вскинул клинок, но глаза уже затуманивало.
И всё же он пошёл вперёд: рванул ближе, обрубая дистанцию, чтобы сеть Карея потеряла смысл. Шторм учил: клинок манифестирует только на расстоянии вытянутой руки. Там, где уже не прячутся фокусы, где всё решает точность удара и сила плеча.
«Нужно сблизиться…»
Он ударил: низкий замах снизу вверх.
Карей отклонился, и в тот же миг его ладонь скользнула по запястью Юджа. Резко потянул вбок, и Юдж пошатнулся, а после — ещё один удар под дых. Удар не был тяжёлым, скорее был выверенным, бьющим ровно в то место, где боль раскачивает тело.
Следующий выпад Юдж сделал яростнее. Карей ушёл корпусом, и тут же его колено встретило рёбра противника. Воздух вырвался из лёгких Грома с глухим хрипом — рука его выпустила меч, который приземлился в двух метрах позади. И прежде чем он смог поднять клинок снова, вйифи сомкнулись на его локте, рывком оттягивая руку назад.
Карей двигался так, будто нити были продолжением его тела. Удар локтем — сеть подтягивает. Поворот корпуса — нити закрывают рёбра, уводя удар, как будто он поскользнулся на куске масла. Всё это складывалось в единый бой, а теперь — в избиение: Юдж лишился меча и не успевал даже встать. Рукопашные приёмы и вйифи переплетались, как звенья одной цепи, нанося новые удары по лицу поваленного противника.
Юдж стиснул зубы, по которым теперь текла кровь, и бросился вперёд, протаранив Карея головой. Они вместе повалились на землю. Шпион лежал на лопатках, а Юдж занёс свой большой кулак, готовясь размазать лицо врага по земле. Его натиск был грубым, настойчивым, и Карей, будто признавая это, впервые за всё время вынул из-за пояса кинжал, успевая полоснуть им по животу врага.
Юдж замер на долю удара сердца. За все их прошлые схватки он ни разу не видел, чтобы Карей доставал оружие. И теперь, когда клинок сверкнул в его руке, он впервые ощутил, что сражается не в тренировочном бою, а с чем-то настоящим. Лезвие сверкнуло, напоминая об опасности. Он откатился в сторону и быстро поднял свой меч, а затем и себя. Благо тугие бинты на его торсе приняли основной удар на себя. Мышцы и кожа оказались порваны, но глубоко нож не зашёл.
— Ах ты… — прорычал он.
Карей спокойно встретил его взгляд, без бравады, сдул короткие волосы с чёлки и пошёл в атаку.
Кинжал двигался не хуже меча. Он входил в связки с вйифи: короткий укол — и нити перехватывают запястье; резкий разворот клинка — и сеть тянет Юджа на встречный удар. Всё выглядело так, будто Карей просто развязал вторую руку, которую скрывал до этого.
Внутри Юджа что-то оборвалось. Мысль ударила, как молния: «Он всё это время дрался в полсилы».
Ярость поднялась изнутри, накрывая горячей волной. Кашель перехватил горло, кровь брызнула на землю, но он не остановился.
— Ты издевался надо мной… — прохрипел он, сжимая сёнген так, что побелели костяшки пальцев. — Всё это время ты дрался в полсилы?
Карей лишь слегка улыбнулся.
— Да и ты, я смотрю, не пользуешься своим хвостом, звериным.
И это была правда. Юдж не пользовался алийцуром крови. Карей ожидал этого туза, но то, почему он не показывался до сих пор, оставалось загадкой.
— Так что, крушить лес не хочешь или меня жалеешь? — с насмешкой спросил Карей.
— Мне не понадобятся фокусы, чтобы одолеть такую шавку, как ты!
— Вот это я понимаю — настрой!
Схватка тянулась, как затянутая струна. Удары стали короче, дыхание — прерывистым, кашель рвал грудь изнутри. Юдж бросался снова и снова, но каждая атака тонула в вйифи и коротких, резких движениях Карея.
Настал момент, и сил больше не осталось. Клинок дрожал в руках, колени подгибались, лёгкие горели.
«Проклятые лёгкие!» — оправдывал собственную слабость мечник.
Один шаг вперёд — и он захлебнулся кашлем, кровь брызнула на землю, а он пал на колено, уперевшись в меч.
Карей опустился рядом на корточки. В его лице не было ни ярости, ни презрения — только холодный интерес.
— Сколько? — спросил он негромко.
Юдж поднял глаза, в которых плескалась ненависть.
— Не твоё дело, — хрипло ответил он, пытаясь вынуть из пояса сампён для неожиданной атаки, но противник его опередил и быстрым движением выбил кинжал из руки, после чего взял дистанцию.
— Ты решил оставить свою звериную сущность?
— Что ты несёшь? — прокашливаясь, возмущался Юдж.
— Ты не прибегнул к Вектору Грёз ни разу за весь наш поединок. Либо тюрьма тебя сделала лучше, либо ты что-то затеваешь. И я очень хотел бы верить, что дело тут не во втором, да только…
— Просто убей меня, если считаешь себя победителем!
— Ты умираешь… — вдруг осенило Карея.
Юдж сжал челюсти добела.
Он ненавидел свои слабости, а тут ещё и осознание близящейся смерти настигало его. Каждый раз, когда ему не удавалось сбежать от этого, он просто хотел расправиться с собою сам, чтобы не нести этого позора наружу. Чтобы никто не видел его уязвимостей…
— Я мог бы попытаться вылечить тебя. Хочешь? — Карей чуть склонил голову, будто задумался. — Одно слово — и я попытаюсь.
Юдж усмехнулся сквозь кровь. Усмешка вышла кривой, больше похожей на судорогу:
— Заткнись.
Он перевёл дух и с трудом поднял голову. Карей подал ему руку, предлагая помочь подняться. Весь запал Юджа истлел. Он больше не был в силах сопротивляться. Не был в силах продолжать этот бой.
Северянин вопросительно наблюдал за мечником, пока тот со свистом в груди и хриплыми вздохами черпал воздух.
— Старик, это не обычная пневмония. От такой люди умирают, — вдруг потеплел шпион, словно всё это прежде было товарищеским спаррингом, а не боем заклятых врагов.
— Тебе-то какое дело. Почему ты не можешь просто меня убить? — спросил Юдж и сам удивился тому, насколько жалобно это прозвучало.
— Если бы захотел — давно бы это сделал. А вот почему ты меня не убил, когда в моём животе зияла дыра три собы назад… Не поделишься? — Карей вновь сел на корточки, но теперь уже в двух метрах от Юджа.
— Из-за монаршей дочери, которую ты упомянул, — сказал Юдж, выдыхая воздух со свистом. Его грудь словно бы сдавили тугими ремнями; воздух снаружи становился плотнее, не давая себя вдохнуть. — Она говорила что-то про меня?
— Нет. Ни разу тебя не упомянула, — довольно отозвался Карей.
— Откуда же кулон? — недоумевая, спросил Юдж, всматриваясь в кровь на земле.
— Она дала наводку, чтобы я нашёл владельца кулона. Что это будет Эспио, или Молния, или Гром — такого не было. Полагаю, она не знала твоего имени, как не знала и о твоём поступке.
— Я не продавал кулон…
— Тем не менее он был у купцов.
— Я не собираюсь перед тобой оправдываться.
— Оно и не нужно.
Густая тишина затмила лес, ветерок покачивал ветки деревьев, и трава переливалась синевой.
— Ты полагаешь, что тебе под силу вылечить мою болезнь? — вдруг спросил Юдж.
Карей протянул ладонь — не ближе, чем дозволено врагам:
— Ладно. Сядь. Не геройствуй.
Он не прикасался кожей — нити сами нашли грудь, как холодные волоски воздуха.
— Я ещё не разрешил… — попытался противостоять ему Юдж, но вйифи уже впились в грудную клетку.
Внутри всё сразу стало чужим: будто кто-то раздвигал рёбра тонкими щипцами и выбирал из них жар. Мечник сразу же втянул воздух — хрип сорвался на полпути и превратился в глухой стон.
— Тихо, — сказал Карей. — Сейчас будет холодно.
И стало. Вйифи прошли сквозь ткани лёгких, как тонкий дождь, и где-то глубоко хрустнул маленький сосуд — боль кольнула, но тут же стянулось, словно кто-то подтянул узелок изнутри. С десяток подобных покалываний прошло чередом. Кашель ткнулся в горло, изо рта вышла густая, тёплая мокрота с алыми прожилками. Земля приняла её без жалоб.
— Осушаю полость, — проговорил кабальеро больше для себя. — Останавливаю кровотечение.
Юдж ощущал это так, словно в нём проделано множество дыр, из которых черпают воду. Он чувствовал, как слизь отступает от стенки, а пустота под ней звенит, будто тонкая глина. Нити принесли что-то терпко-солёное; кожа покрылась мурашками — Карей подвозил «кирпичи» ткани, которые черпал откуда-то из глубин собственного организма, а быть может, и других источников.
— Не могу найти очаг, — выдохнул он сквозь зубы и повёл пальцами, как будто вытягивал занозу.
Но заноза не вышла. В месте, где, казалось, лежит первопричина, нити вязли, как в смоле. Они собирали тёмные крошки, и тут же что-то рассыпалось снова, уходя глубже, вовнутрь — туда, где живут клетки.
— Это не просто очаг, — тихо сказал Карей. — Это… упрямее.
Он стянул ещё один сосуд — дыхание стало шире, как будто ремни на груди ослабили. Стало легче. Слишком легко — подозрительно легко. Тело наполнилось воздухом так просто, что захотелось рассмеяться, но Юдж сдержался — только закрыл глаза на один вдох.
— Хватит, — сказал он хрипло. — Бесполезно что-либо делать дальше.
— Да. Уже и не берётся, — ответил Карей. — Я закрыл течь и запаял стенки… На время тебе станет лучше. Но там живёт то, что не достаётся даже вйифи. Дело лежит на уровне иммунитета, дружище. Тут нужны или новые лёгкие, или целители с юга… Мне очень жаль.
Нити вышли, как вода из песка. Холод ушёл, оставив после себя дрожь. Дышалось действительно свободнее: железо во рту притихло, кашель отвалился в сторону.
— Сколько у меня есть? — спросил Юдж.
— Сложно сказать.
— Фельдшер в Жезэ ставил на половину собы. Так сколько ты выиграл для меня…
— Я бы сказал, что тебе необходим покой. Если будешь так надрываться, то вызовешь рецидив уже завтра. А если переждать, избегать сна на полу… Пара соб у тебя точно будет, — сказал Карей. — Меньше — если снова полезешь в драку.
Он поднялся, отступил на шаг и уже снова был шпионом, а не лекарем.
— Но, честно сказать, я бы на твоём месте так не волновался.
— И почему?
— Раз Госпожа просила отдать тебе что-то, что принадлежало ей, — значит, у тебя же она это и возьмёт.
— Она придёт за кулоном?
— Он будет у неё рано или поздно.
— Почему тогда ей не попросить тебя принести ей его? Зачем было отдавать его мне?
— Наверное, я с ней больше не увижусь, — сказал Карей, задумчиво шаря во внутреннем кармане своей накидки.
Свиток дёрнулся, как рыба на крючке — прямо перед глазами Юджа, но тот уже не стал реагировать. Бой был проигран. Очевидно, и со свитком придётся распрощаться, приняв судьбу, изъеденную репрессиями суда Времени. Хотя… Если жить ему пару соб, возможно, и до этого дело не дойдёт.
— Расскажи… об альбиноске. Монаршей дочери, — бросил Юдж.
Слова сорвались сами, как последний рывок.
Карей замолчал на миг, потом фыркнул.
— А тебе какое до этого дело? — Его голос звучал насмешливо, но глаза блеснули иначе. — Ты не из тех, кому нужны такие истории.
— Кто она такая?
Карей не ответил. Юдж поторопился, боясь упустить свой единственный шанс разузнать всё.
— Она ведь дочь Надбора, хаба-раха Капиталистического Флагмана? — вопросительно бросил Юдж, уже закрывая глаза на свою беспомощность.
— Я и сам не знаю, — коротко кивнул Карей, убирая свой кинжал за спину в ножны. — Говорят, что да…
— Почему она послала тебя сюда? Далековато от Севера.
Юдж не отводил взгляда. Он хотел ответов и не собирался упускать шанс перед своей возможной кончиной. Карей уловил это, вздохнул и бросил коротко, почти небрежно:
— Есть кое-что. Но… не сейчас.
Он поднялся, отступая в тень. Свиток исчез в складках его одежд.
— Живи, если сможешь. Возможно, тогда и услышишь больше.
Юдж просунул руку за пазуху и вынул кулон с красным цветком лукии.
— Зачем? — пытался он привлечь внимание брюнета. — Зачем ты мне передал это тогда?
Карей обратил внимание на предмет, и на его лице промелькнуло недовольство.
— Я… Я не знаю. Она сказала найти того, кому отдала его. Это был ты, верно?
— Что она сказала? Как?
Шпиона терзала нерешительность: он уже было собрался уйти, но что-то неведомое тянуло его обратно. Эти внутренние муки отразились на его лице зыбкой волной. Наконец, пересилив себя, он решительно повернулся и остановился неподалёку от Юджа. Затем с напором, словно давно носил этот вопрос в себе, задал то, что было для него по-настоящему важно:
— Сначала скажи ты, откуда ты знаешь Госпожу?
Юдж едва сдержал улыбку. Такой расклад сейчас был ему по нраву.
— Я был совсем ещё ребёнком… — начал он свою историю.
Их беседа продлилась ещё какое-то время, и по его истечении они разошлись, оставшись каждый при своём.
Карей растворился между деревьями, оставив только шорох ветвей и сидящего у ствола ели Юджа.
«Если они выберутся с континента — свиток точно окажется в руках монархов. Кто-то наверняка воззовёт к суду Времени, и мне, пожалуй, конец…» — пробормотал Гром сам себе.
Однако вместо привычной беспомощности его вдруг захлестнул смех — резкий, чуть истерический, вырвавшийся из глубины, где копились усталость и отчаяние. Этот смех, не похожий ни на радость, ни на облегчение, разносился по лесу неожиданным гулом, нарушая лунную тишину. Он звучал чужеродно и странно среди ветвей, где обычно слышны только шелест листвы и осторожные шаги зверей. Казалось, даже белки и филины, а может, и все обитатели леса, на миг замерли, не понимая, откуда в этом забытом уголке мира взялся такой человеческий гам.
В лёгких больше не было груза. Не было кашля. Он чувствовал себя здоровым — по крайней мере, симптомов не осталось. Это брало верх над всеми неопределёнными линиями будущего.
Глава 10. За декаду до вылазки
Я возвращался в лагерь неторопливо, будто сам лес хотел удержать меня ещё немного. Что-то было в этом нашем общении со Зверем… Пускай мне и пришлось сперва надавать этому упрямому неофиту уроков, всё же вторая половина нашего рандеву — мне легла на нэфэш.
Туман стлался по низинам, застревая между кустами, и казалось, что каждый мой шаг рвёт его, оставляя след, который ещё долго будет висеть в воздухе. Ноги несли меня сами, но мысли застряли на поляне, где остался Юдж. Сколько я ему выдал? Не слишком ли много?
Но ведь всё равно Госпожа уже сказала ему достаточно…
А один из дневников Госпожи… Почему именно ему? И почему именно этот?
Кто он и почему Достопочтенная так сильно просила меня сохранить ему жизнь? Может, он её следующий писарь? А может, она готовит его для себя как кабальеро? С ужасом я отогнал эти мысли.
Неужели я этого боюсь?
Как же много она ему открыла? Может ли быть, что он знает побольше моего?
И всё же сколько мне было дозволительно рассказать?
Я хмыкнул про себя. Нет, хватит. Я сделал то, что должен был. Отвёл его от шатров, увёл подальше, пока его запах крови не поднял на ноги весь лагерь. Справился с усмирением дикой лошадки, и свиток остался при мне. Это главное!
Кочевники встретили меня тишиной. Их лагерь спал глубоко: только кое-где мерцали угли костров, красные и уставшие, как и мои глаза, — сказал бы я, увидев себя теперь в зеркале.
Шатры стояли полукругом, ткань тёмная, в пятнах старых дождей и копоти. Люди дышали тяжело, ровно, кто-то похрапывал. Один из детей, выбравшись из шкуры палатки, спал прямо на холодной земле, и мать, не просыпаясь, нащупала его и притянула к себе.
Воздух был густой от запахов: варёного молока, тушёного мяса, конского пота, костра. Всё это впиталось в землю, в ткань шатров, и теперь стало общим дыханием этой стоянки. За собы наших скитаний я полюбил эти запахи — они надёжнее всяких парфюмов. Они говорили: здесь жизнь, здесь кров, здесь тепло.
Я натянул плащ. На нём остались пятна после схватки с Юджем, и мне совсем не хотелось, чтобы кто-то их заметил. Особенно Леден. Этот парень слишком проницателен для своего возраста.
У входа в большой шатёр дремал старик-страж. Его седые волосы спадали на лицо, а руки он прижимал к коленям, согревая дыханием. Я прошёл мимо тихо, и всё равно одна его бровь дрогнула — но он не поднял головы. Наверное, решил, что это мой обычный лунный обход. Пусть так и думает.
Подойдя к нашему штабному шатру, я поднял полог и вошёл. Мне надо было забрать из архива кое-что, пока все спят. Всё же Госпожа настаивала, чтобы я раздал часть её дневников ещё прежде, чем мы достигнем следующего якоря хронологии. Это надо было делать по-тихому, без лишних глаз.
Тепло ударило сразу: внутри горел низкий костёр, чей дым поднимался ровно вверх, к центру шатра, и выходил наружу через отдушину, которой замыкался свод. На костре булькала маленькая жестяная кастрюлька, из неё поднимался запах трав. И, что было по-настоящему неожиданно и нежелательно для меня сейчас, Элео сидел у огня, склонившись над разложенными чертежами. В руках у него был деревянный стакан, и он пил медленно, делая короткие глотки. Его глаза блестели от усталости, но не от сна, а скорее от сосредоточенности. Он будто хотел впитать в себя каждую линию с бумаги.
— Карей? — Он поднял голову. Голос был хрипловатый, уставший и настороженный. — Ты не спишь?
Я заставил себя улыбнуться.
— Да так… освежиться выходил, — бросил я, стараясь, чтобы слова прозвучали безразлично.
Его взгляд задержался на мне дольше, чем хотелось. Я почувствовал, как тяжелеет плащ на плечах, как будто пятна крови начали светиться в темноте. Но он только кивнул.
— Понимаю. Завтра мы выдвигаемся к Винту. Тебе бы тоже стоило поспать.
Я опустил голову в лёгком поклоне.
— То же самое могу сказать и вам, Достопочтенный.
Он чуть улыбнулся — устало, без сил.
— Верно… Но никак не могу заснуть. — Он указал на чертежи. — Смотри. Карцеры расположены прямо над подземным озером. Как такое возможно?
Я подошёл ближе и мельком взглянул. На схеме было всё ясно: металлический контейнер, толстые стены, а под ними слой горячих вод. Слишком близко. Слишком рискованно.
— Вы правы, — сказал я осторожно. — Но, возможно, думать об этом лучше завтра.
Элео как-то задумчиво провёл пальцем по черте.
— Как же они встроили туда целый контейнер, если там вода? Да ещё и горячая…
Я пожал плечами. Вопрос был больше к инженерам, чем ко мне. Но внутри, признаюсь, у меня тоже ёкнуло. Это было… странно. Даже для Маар.
— Вам стоит выспаться, Достопочтенный, — повторил я чуть твёрже.
Он усмехнулся тихо, почти по-детски.
— Наверное, ты прав.
И вдруг он взмахнул рукой. Костёр исчез мгновенно. Не затух, не рассыпался искрами, а просто погас — будто кто-то выключил лампу. В шатре сразу стало темно, и на миг я даже почувствовал пустоту, как после затянувшегося вдоха.
— Ты тоже отдохни, Карей. — Его голос звучал уже из темноты. — Завтра будет трудная смена.
Я кивнул, хотя он уже не мог этого увидеть.
— Мне ещё понадобится штабной шатёр, а вы идите, — осведомил его я.
— Ищешь что-то? — бросил Элео перед уходом.
— Вроде того.
— Ну ладно, — юный монарх зевнул и приоткрыл ширму: из проёма в шатёр вылился лунный свет. — Бывай.
Я проводил Джустизию взглядом и принялся копаться в ящиках с литературой, которыми был полон этот шатёр.
Госпожа нуждалась в ком-то, кто сможет пронести её тайны в будущее… И ей нужен был не Элео. Почему не Элео?
И почему не я? Если мне уже известно так много — почему именно его она решила отыскать? Грязного, запятнанного еретика… Адепта Хейлеля, который ещё и носит на себе столь мерзкий декор алийцура… Одержимого Зверя. Почему его?
Раньше я думал, что она знала: я не доживу до назначенной солсмены — и в этом заключался смысл.
Но ведь теперь умирает и Юдж…
Значит, дело не в этом? Доживу ли я хотя бы до нашей встречи, Госпожа?
Вдруг нужная книга оказалась перед глазами:
«Свиток Полевой. Вести Масахи. Помощники лидеров фронтов. Переиздание 7-го кабальеро госпожи Лим-Квиноу».
Помощники… Вот все данные, которые теперь остались у нас… Почему именно Юдж должен быть хранителем дневника с именами лидеров?
Сердце застучало ровнее, и мысль, тревожащая меня от начала, вернулась: не слишком ли много я рассказал ему, учитывая, что он наш враг?
Воспоминание 10. О шим-шиме III
Две собы минули после того, как к Юджу перешёл титул лучшего ученика. Рана на бедре зарубцевалась, но тянула в непогоду, как ржавая скоба. Кровь ещё помнила вкус пыли того каравана, в котором он чуть не погиб, — и всё же юноша вновь встал на ноги, не желая уступать другим свой титул.
Как и подобает лучшему ученику Шторма — на его бедре красовался сёнген Осаё — знак отличия среди фасовщиков, скрывающий за собой истории нескольких поколений мечников.
Это был дар Шторма, обещанный ему двумя оборотными сменами ранее, но вручённый только недавно, после последнего набега.
Осаё был чёрным не цветом, а привычкой к тени. Рукоять матовая, шнур обмотки плотный, «сухой», чернь поверх черни: под пальцами проступали два невысоких рельеф-знака, как ориентир хвата, чтобы в темноте клинок сам находил ладонь. Под шнуром — скатовая кожа, тоже прокрашенная в глухой уголь, из-за чего рукоять не бликовала даже в лунь. Гарда узкая, овальная, из тёмного железа с вырезами, повторяющими сетку узора доски в шим-шиме.
Ножны были из матового чёрного материала со шрамами песка и прожитых боёв. Поверх — ещё темнее, будто выжженные временем — иероглифы. Никто из фасовщиков не понимал их смысла, кто-то считал их молитвой, кто-то проклятием, но все были уверены: пока ты носишь Осаё, пока пользуешься его силой — он пользуется и твоей силой.
На устье ножен — тёмное железо с зарубкой в форме Врат. Клинок входил туда без звона, как дыхание входит в грудь.
Лезвие держало свет на расстоянии. Сталь темнее привычной, словно в неё однажды подмешали золу луни. И только кромка оставалась холодно-белой, как тонкий иней. По телу клинка шла тихая тень закалки, не волной, а ровная, как линия горизонта на воде; чуть выше — высокий продольный гребень, из-за которого клинок казался легче, чем должен быть при такой длине. На обухе — неглубокая дорожка и ряд чёрных иероглифов, повторяющих те, что и на ножнах.
И всякий раз, когда меч вынимали из ножен, ученики Шторма замирали — будто перед ними являлась не сталь, а сама печать избранности. Теперь же эта печать висела на бедре Юджа.
Своё название клинок получил не сразу, а только после смерти владельца, сделав его имя именем собственным. Осаё был учителем Шторма, и по давней традиции искусства меча южных школ кавианцев — перед смертью передал свой сёнген в руки лучшего ученика.
К тому времени у Шторма уже был другой клинок — серебряный, лёгкий, из закалённого крео-алюминия. Его-то и прозвали «мечом Шторма». Чёрный меч учителя так называться уже не мог — иначе бы была сплошная путаница, поэтому его нарекли: сёнген мастера Осаё. Сначала как ответ на «чей меч?», а потом «мастера» отпало, и имя прилипло окончательно: Осаё.
С Осаё нельзя было давить центр силой — только связывать границы. Даже зенитом, когда солнце проникало в сталь до самой сердцевины, Осаё не бликовал, а будто впитывал свет, становясь ещё незаметнее. В лунь сёнген и вовсе исчезал в тенях — только тонкая белая кромка коротко вспыхивала, выдавая намерение владельца, уже принятое его рукой.
Когда Осаё покидал ножны, он не звенел, а дышал. В руке Шторма это дыхание было ровным и смиренным; но вот в руке Юджа звучало с надрывом и явным хвастовством.
Прежде, ещё до того, как Шторм организовал свою школу, когда ещё служил при монаршем дворе, после смерти мастера Осаё, оба клинка — никогда не покидали его ремней — они висели на спине крест-накрест: один — для удара, другой — для защиты. И, если верить слухам, он укрощал ими молнию. Об этом, правда, позже. Пока же вспомним лишь то, что около десяти соб назад он впервые решился передать один из них, как и положено мастерам меча. Осаё перешёл его лучшему ученику, в которого он вложил не просто приёмы, а часть себя. И вот теперь — тот мёртв. Спустя две собы он попытался вновь передать легендарный клинок, уже новому, сильнейшему из учеников, — но и теперь разочарование. Наблюдать за тем, как тот выставляет дар напоказ, как амулет, было… больно.
Юдж расхаживал с Осаё, как с трофеем, как с печатью избранности. И в этом было то, что раздражало Шторма. Он помнил, с какой скромной немотой держал этот сёнген его собственный учитель. А теперь слышал, как будто клинок укорял его за выбор нового носителя.
В тот нуарет снежная позёмка завивалась спиралями меж сосен. Шторм уже сидел на веранде; доска была расставлена, жетоны выровнены, и ритм шимов уже стучал: тихо, размеренно, будто палец барабанил по пустому стакану. Юдж поднялся по ступеням запыхавшись. На кистях — тёмные брызги чужой крови: перед приходом он помогал перевозить трофеи последнего набега и заигрался, проверяя свой новый клинок на одном буйном пленнике.
— Опоздал, — заметил Шторм, даже не подняв головы.
Юноша лишь усмехнулся и снял сампён с пояса и бросил на пол. Волосы по пояс были собраны в высокую «бульку»; на подбородке виднелась тень щетины. Но ярче всего врезалась в глаз учителя алая лента, которой Юдж обмотал рукоять Осаё: свежая, как и рубец на горле того буйного раба, чьё тело теперь гниёт в яме.
Высокий, жилистый молодой человек с алыми прядями, за последние собы ставший уже на порядок выше своего учителя, сел напротив того, потянулся разместить камни на доске — и именно в этот миг почувствовал крепкий удар из ниоткуда. Тыльная сторона сёнгена Шторма хлестнула его по животу так, что воздух вылетел со свистом. Юдж согнулся, не успев понять.
Вторая пощёчина легла поперёк щёки; в ушах звякнуло.
Шторм выдернул Осаё с пояса Юджа, поднял к глазам ту самую красную обмотку. В голосе его звенел холод, но в глазах пряталась боль.
— Устав гласит: чёрное и сталь, — произнёс он тихо, словно отсекая лишнее. — Или ты решил бросить мне вызов, сопляк? Мы сражаемся в тени, так что — никакого яркого цвета!
Юдж стиснул зубы и усмехнулся, пересиливая ноющую боль. Сложно сказать, было ли то из страха или ради дерзости… Быть может, и вовсе ради попытки сохранить достоинство.
— Надо было раньше думать, — огрызнулся Юдж приглушённым от боли голосом.
— Что? — возмутился Шторм. — Говори, если есть что сказать!
— Вы же сами говорили… цвет моих волос — вот причина, по которой вы меня выбрали. Экзотика! Так вы сказали!
— При чём здесь это?!
— На моей голове уже яркий цвет, учитель. — Он ткнул большим пальцем, указывая на волосы, и вновь усмехнулся сквозь белые желваки на скулах. — Не думаю, что от ленточки много чего изменится.
— Это был мой риск, на который я пошёл, взяв тебя к себе. И до сих пор риск был оправдан результатами. Я последний раз тебя предупреждаю: никому из моих учеников нельзя нарушать устав.
— Но я же диковинка в списке ваших смертников. Тогда и клинку, раз он мой, — подобает быть более экзотичным…
Он не успел договорить. Кончик ножен ударил под рёбра, и юноша согнулся, выронив дыхание. Последнюю реплику он бросал, как слышный вызов намерениям мастера, и тот издалека учуял нападение, поэтому и решил пресечь.
Однако Юджа побуждало говорить на эту тему что-то зарытое глубоко внутри, чему он и сам не мог найти определения. Что-то неуловимое. Какое-то невысказанное чувство… Непережитое, какое-то спрятанное, которое болело и зрело в нём, ожидая смены, когда он вот так сможет взорваться.
Шторм заговорил голосом, заготовленным для нотаций после порки:
— Тебе кажется, будто ты просишь исключения, но на самом же деле ты просишь жалости!
— Уж точно не её… От кого угодно, только не от вас…
— Твои волосы, — перебил его Шторм; он смотрел сверху вниз, и в его тоне впервые проскользнула злость, — были для меня знаком. Знаком воли, что не смиряется перед отвержением. А для тебя — это игрушка?
— Вы ничего не знаете о моём прошлом. — Юдж вмиг одичал, словно разъярённая собака, на чью территорию забрался вор. — Вам просто нужны были кадры, потому что фасовщики гибнут от смены в смену! Я не побоялся пойти против вас прилюдно, тогда, на аукционе! А потом ещё и выжил… Из-за вас даже руки в крови собственного товарища запятнал! Но выжил! И именно поэтому вы меня выбрали. Так что это я для вас игрушка. И такой же сам для себя.
От каждого высказанного слова его энергия становилась всё тусклее и тусклее. А вот Шторм поднял клинок выше, и в его глазах вспыхнула еле сдерживаемая ярость:
— Кадры?! — Его старческое лицо искривилось до неузнаваемости: брови взлетели на лоб, сомкнулись в линию губы, а морщины — сколько их было на лбу и в уголках глаз — сжались, казалось, до предела. — Не лезь в то, в чём не разбираешься!
— Неужели… — съязвил Юдж, отстраняясь от беседы, словно бы предвидя попытки Шторма оправдаться. В том смысле «оправдаться», в котором он ожидал предстоящую реплику.
— Несносный мальчишка! Почему тогда Кашем или Ю Ма — не получили клинок? Я их тренировал ещё до тебя, и они — сильнейшие!
— Да потому что у вас уже был другой любимчик, который уже носил меч! Поэтому другим командирам отрядов он и не достался до меня!
Градус накалялся. Шторм выждал еле заметную паузу, прежде чем опознал абсурд в словах ученика и взорвался вновь.
— Ты думаешь, Кашем сидел со мной в саду нуаретами напролёт и пил чай?! Ты хоть раз видел, как мы с Ю Ма играем в шим-шим?! Да, они сильнейшие, но по части искусства, которое покоряют лишь восемь сильнейших Мечников в каждом поколении, — они далеки от совершенства. И не просто далеки. Есть вещи, которые должны быть в человеке изначально, которые нельзя выработать тренировками! Им не хватает воли! Не хватает духу! — Шторм выждал паузу, пытаясь унять дыхание: неровное, тяжёлое, будто кузнечные меха гоняли воздух взад-вперёд. — Да, ты правильно сказал — меня поразило, как ты противился мне на аукционе. Но не меньше, чем то, что красноволосый мальчик затесался в караван гильдейцев с севера. Как это произошло — меня совершенно не волнует. Но вот что я знаю наверняка, так это то, что тебя все отвергли — а ты боролся! И даже в гильдию вступил, когда от тебя даже мать отказалась! На твоей родине таких, как ты, выбрасывают вон! И тебя — выбросили. Но ты не сдался, ты боролся. Поэтому ты — экзотика. Поэтому я так сказал!
«Ему совершенно ничего не известно обо мне! Не верю ни единому слову! — говорил Юдж себе, борясь с наворачивающимися слезами где-то во внутренних частях глазниц. — Обычная удача меня спасла! Ему приглянулся проклятый… Захотелось похвастаться в высоких кругах своего долбаного ордена, мол, смотрите, какого я приберёг щеночка милого… Пошёл ты!»
— Что ещё я не знаю про тебя, по-твоему, что было бы сейчас настолько важно, что позволяет тебе противиться моей воле?! Воле единственной, старающейся поставить тебя выше всего этого опасного мира и дать силу! — кричал Шторм, размахивая обнажённым Осаё.
«Не единственной, — коротко пронеслось в голове Юджа воспоминание о Масахи. — Была и другая воля. Другой человек, чьё желание и действия говорили сами за себя. И если бы только ваши проклятые фасовщики тогда не напали на наш отряд, я бы встал на ноги. Быть может, возымел бы имя, перебрался бы на верхние уровни Хромного. Так что это всё неправда! Ваша воля — не единственная, расположенная ко мне лицом», — раздувал он бурю внутри себя, но так и не решился высказать и части из того.
— Но для тебя, как я погляжу, — всё это лишь повод жалеть себя! — продолжал Шторм свою нотацию. — Или я неправильно понял твои претензии относительно цвета волос?!
Юдж промолчал. Его щёки налились красным, в нём не оставалось больше желания продолжать эту тему. Теперь надо было поскорее завершить диалог, поставив косвенные факты на обозрение и тем самым увести ход беседы от ковыряния ран.
— Лента будет со мной, — проговорил юноша сквозь зубы.
— Устав запрещает носить такие украшения. Так что нет — не останется, — смотря ему в глаза, отчеканил Шторм командирским тоном.
— Это знак, напоминающий о силе воли, а не украшение.
— Знак для тебя — подчинение мне. Твоё послушание — вот твоя воля. Пока ты под чужим знаменем — ты живёшь уставом.
На секунду Юдж осёкся. Спорить теперь с учителем было бессмысленно — вопрос уже обернулся принципиальными границами, которые лежали вне досягаемости здравого смысла и убеждений.
Оставить ленту было необходимо: это всё, что у него оставалось от подарка Масахи. Это была та самая лента, которой был завязан мешочек с серебром, что Масахи ему оставляла. Для Юджа она была напоминанием о той, кто верил в него. О монаршей дочери, которая его благословила. О единственном человеке, который отнёсся к нему хорошо. Который вдобавок ещё и оказался монархом.
Прежде эта лента всегда была с ним, пришитая ко внутренней части банданы, — никак не заметная остальным. Теперь же, поддавшись эйфории от нового статуса, он решил, что может себе позволить выставить ленту напоказ.
И сейчас самое сильное сожаление пронизывало его изнутри.
— Хорошо, я сниму, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от земли. — Но позвольте хотя бы оставить…
Слова сорвались больше из отчаяния, чем из уверенности. Следующий удар Шторма сбил зуб, кровь хлынула в рот. Юдж впервые за долгое время почувствовал себя мальчишкой, которого ломают без права на протест.
— Я не стану больше это терпеть! — перебил его Шторм.
Боль резанула, но сильнее било унижение.
Шторм швырнул сёнген на пол, выражая отчаянный вызов. Но, садясь обратно, заметил, что руки его сами начинают перекладывать жетоны на доске, переступая через боль и гнев.
— Иди побрейся. Вернёшься, отдам клинок, — бросил он. В голосе не было ни злобы, ни жалости — только усталость человека, чья надежда на ученика едва не рухнула.
Юдж глядел всё в ту же точку на земле — где лежал белый камешек, из-под камешка пробивалась травинка, а по травинке полз муравей. Вот так он и потеряет последнюю каплю себя. Вот так он и станет новым человеком, лишившимся прошлого.
«А чего толку от такого прошлого? — подумалось вдруг ему. — Кто станет таким хвалиться?»
— Ты меня слышал? — холодно спросил Шторм.
Юдж поднял взгляд, в котором, казалось, треснуло бревно от пожирающего его огня, и коротко кивнул в ответ.
— Тогда поторопись.
Он направился в казарму. Шаги его отдавались гулко, когда он шёл по длинной веранде. Пара фасовщиков повстречалась ему на пути, но, обращая внимание на его недоброе расположение духа, они быстро расступились. А когда он уже завернул за угол, стали обсуждать то, почему его ножны пусты.
— Думаешь, учитель забрал Осаё обратно? — спросил один.
— Не думаю. Тогда бы и ножен не оставил, — ответил второй.
— А зря, — цокнул первый. — Поделом ему было бы, хвастун хренов.
Юдж не слышал их реплик, и не услышал бы, будь они ближе — вся его ярость была направлена сейчас внутрь самого себя.
На веранде справа двое фасовщиков склонились над доской шим-шима: жетоны щёлкали по дереву, и ритм перекликался с каплями воды из бамбука во дворе. Чуть дальше трое без маек сидели на корточках у стены, затачивали клинки и лениво переговаривались, кидая шуточки. Один хохотнул, глядя на Юджа:
— Неужто сегодня наш командир без настроения?
— А когда он был в нём? — спросил второй фасовщик с обнажённым торсом.
— Чего? — покосился на него тот.
— Ну, в хорошем настроении, дубина…
— А-а… Ну тут другое. Учитель, поди, сам его палкой погнал, раз он такой злой.
Смех подхватили соседи, но Юдж лишь опустил голову и прошёл мимо.
Он свернул во внутренний дворик, где всегда царила тишина. За спиной оставался гул казармы: топот босых ног по настилу, звон металла, отрывистые команды старших. Но стоило завернуть за угол — и шум обрывался. Лишь только журчала вода, тонкой струйкой стекая по бамбуковому желобу в каменную чашу у земли, выполняющую роль умывальника. Мох обнимал камни, а рядом возвышался фонарь из рассечённого временем камня.
Юдж присел на корточки перед умывальником, опустил ладони в ледяную воду и зачерпнул её, чтобы смочить подбородок. Вынул короткий нож из обвязки на голени, лезвие было тонкое, блестящее. Поскольку в нём отражалось его лицо, лезвие служило и в качестве зеркала, и в качестве бритвы. Взглянув на себя через отражение, он лишь фыркнул себе же и вспенил мыло между ладоней, после чего стал вбивать пену в щетину.
Провёл лезвием по щеке. Пена сошла вместе с волосками — и ему показалось, что уходит последняя память о себе прежнем. О своей гордости.
«Ненавижу это ремесло. Ненавижу быть мечником. Я не выбирал его. Меня купили, оставили… и теперь я сам, как они. Работорговец. Пёс в ошейнике».
Он смыл мыло, снова намылил подбородок.
«А может, всё это и есть моё место? Хоть где-то быть нужным. Хоть кому-то. Даже если это всего лишь иллюзия сопричастности. Иллюзия, в которой каждый человек нуждается… а я держусь за неё зубами».
Из казармы донёсся резкий взрыв смеха — кто-то выиграл партию шим-шима.
Вспыхнула память о ленте. О Масахи.
«Глупо… зачем я думал, что когда-нибудь ещё увижу её? Что альбиноска снова появится, улыбнётся, назовёт меня человеком? Нет. Всё это ушло. Всё это пустота. И лента — не символ надежды, а напоминание о том, что я сам себе лгу».
Лезвие чиркнуло по коже, оставив красную полоску. Кровь смешалась с пеной.
«А Шторм…»
Юдж замер, стиснув зубы.
«Шторм каждую смену держал меня у своих ног. Воспитывал, кормил, учил. Он единственный, кто не выбросил. Даже мать отказалась. Алые волосы — знак проклятия на Севере. Никому я не нужен. Никому. Только ему. Но какой ценой?»
Он взглянул на своё отражение и не понимал, кто он такой.
Струя воды остановилась. За стеной кто-то насвистывал походный марш; щёлкали жетоны на доске, и кто-то спорил о ходе. Жизнь шла своим чередом. Только он сидел здесь, глядя в тонкое отражение и понимая, что его жизнь ― пустота.
«Я цепляюсь за кандалы, потому что они хотя бы тёплые. Ненавижу… но без них я пуст. Вот она, моя воля? Быть рабом, который благодарен своему хозяину?»
Очень скоро он вернулся с выбритым лицом, в чистой униформе, однако его сёнген по-прежнему лежал у Шторма.
Партия началась. Ритм шимов не сбился; четвёртый удар настиг, а ход Юджа так и не состоялся — следовательно, на обязательном шиме Шторм взял дополнительное право. Он поднял жетон Самообладание и, словно давая урок, перепрыгнул ряд клеток через свои камни до второй горизонтали противника. Клетка была пуста, клетка Врат — тоже, и доска тут же «затянула» камень в третьи Врата Юджа.
Багровый знак запылал на доске. Три из семи Врат теперь принадлежали Шторму.
Юдж, тяжело дыша, подтянулся на локтях. В глазах расплывались снежные хлопья; кровь стучала в висках, а рёбра и челюсть болели.
Но боль в рёбрах или в челюсти вдруг показалась пустяком — куда больнее оказалось чувство потери: как будто учитель отнял у него что-то, за чем он так долго прятался от реальности. Он чувствовал, словно с него стянули одеяло. Отчаяние породило стыд. Так много стыда, что в его голове больше не было ничего другого, кроме самосожжения.
«Вот же дурак! Дурак! Зачем только я всё это начал…»
— Сосредоточься на партии, — скомандовал Шторм, после чего поднял Осаё, сорвал с рукояти красную ленту и сжал её в кулаке. А после швырнул в сугроб за террасу, будто хотел стереть из памяти сам факт, что ученик решился так унизить клинок. — Потерял Самообладание — потеряешь всё, — сказал он низко и глухо, словно это был не упрёк, а приговор. Его голос дрожал от тяжести.
Через всё это учитель словно бы говорил не Юджу, а самому себе: ещё один неверный шаг — и он потеряет ученика окончательно. Он протянул сёнген обратно, уже без ленты, очищенный. Рука дрогнула едва заметно — будто возвращал не оружие, а часть своей собственной чести.
Юдж сжал рукоять, но не ощутил привычной гордыни. Вместо этого было чувство пустоты — словно что-то вырвали из груди и бросили в снег вместе с той лентой. Глаза его налились стыдом и злостью одновременно.
Шторм не дал времени на оправдания. Он лишь холодно добавил:
— Вернёшься за этой лентой, когда станешь законным обладателем такого сильного меча. Сейчас ты просто эксперимент. Пока я жив, я ещё могу передумать и отдать свой меч другому. Не зазнавайся.
Юдж хотел огрызнуться. Губы дрогнули, слова почти сорвались, но он осёкся — в груди стоял ком, а в голове звучал только ритм партии. Он видел, как половина его жетонов уже стояла инвертированной, лишённой силы. Трое Врат горели, как клейма, и каждый следующий ход приближал конец.
Юноша шумно втянул воздух, словно глоток спасения, поднял свой перевёрнутый жетон Гнева и дрожащими пальцами направил его к Линии Пробуждения. Это было не столько желание играть, сколько отчаянная попытка вернуть хоть каплю контроля — над доской, над мечом, над самим собой.
Шторм смотрел молча, но в глубине его взгляда таилась усталость. И — что Юдж уловил впервые — едва заметная искра надежды: что, может быть, ученик всё-таки услышал его.
— Самообладание начинается не на рукояти и не в браде. Оно начинается на второй линии. В зоне Пробуждения. Запомни.
Юдж поднял глаза — в них ещё кипел ураган, но под слоем стыда зрело тихое обещание: однажды он вернёт красную обмотку, заберёт её назад.
Ветер с веранды унёс последние хлопья снега и затушил лампу у входа. В темноте остались доска с тремя занятыми вратами, меч с чёрной рукоятью и юноша, впервые понявший, что самая тяжёлая битва — это удержать собственную волю в кулаке, когда всему миру открываются его слабости.
Глава 11. Граница
Граница Западной Республики, примыкающая к наделу Портиц, была неоднозначным участком, а потому имела нейтральную территорию, ограниченную с двух сторон.
С монаршей стороны простирались топкие болота и дремучие полесья, где без устали патрулировали гвардейцы. Формальной границы не существовало — лишь неясный край леса, а сама охрана в его тени была призвана удерживать невидимую линию.
Со стороны же Республики тянулась каменная стена — Пограничный Вал, она была поистине величайшим архитектурным сооружением современности. Гладкий чёрный камень, местами металлические вставки, как швы на шкуре чудовища; каждые полсотни шагов — башня с прожектором, что резал нуарет белыми ножами. По верху зубья, между ними — мехаковые батареи короткоствольных пушек и колотушки сигналов. Ни травы, ни гнёзд. Только ветер завивался в бесснежные метели, норовя порой смести дозорных.
Нас встретили крайники — рубежная стража. Они не лохеи, не шотеры, а люди границы: кожаные бушлаты, тугие ремни, фуражки с узким козырьком. У старшего — серебряный свисток на шнуре, у двоих на башне — винтовки на треногах.
Лязгнул затвор.
— Стоять. Кто идёт? — обрушился голос изнутри.
Райни вышел на шаг вперёд. Глаза — пустые, как дно колодца; улыбка — как трещина в камне. Он поднял ладонь, не торопясь, и вынул из внутреннего кармана полоску бархата с сургучной печатью.
— У нас указ. Лично от Манакры.
— От сенатора? — удивился старший.
Он не взял сразу. Сначала посмотрел на нас, как смотрят на плохую погоду из окна: её не любишь, но просто приходится принять. Потом уже на печать. Он надломил её пальцами так аккуратно, чтобы не порвать письмо, и открыл. Читал негромко, но каждое слово было слышно — так читают то, за что отвечают головой.
— «Пропустить. Обеспечить сухим пайком на три зарена. Вопросов не задавать». — Он поднял глаза. — Ниже — приписка, хотел бы, чтобы вы это увидели своими глазами и подтвердили.
Офицер сместился так, чтобы прожектор с башни скользнул по бумаге, и протянул нам письмо. Я увидел мелкий шрифт, различимый, при сильном желании, но читать было всё равно сложно при таком освещении, просвечивающем клочок листа насквозь. Крайник цитировал вслух:
— «В случае задержания на стороне Портица: ведомство отречётся от них. Связь с Сенатом — не подтверждать. Расценивать как частных перебежчиков».
Далее подписи, печати, дата: «Ф.412.04.3».
— Какое сегодня число? — поинтересовался офицер у крайника, что его сопровождал.
Молодой служащий вытащил из нагрудного кармана своей формы медное устройство, внешне напоминающее компас, и ответил, сверив дату:
— Кварта, товарищ капитан, шестой декады.
— Уже двадцать одну смену назад… — задумался капитан, с подозрением косясь на меня.
Его настырный вид вовсе не смог заставить меня отвести глаз первым, хотя мне показалось, что именно это лохей и намеревался сделать. Он, видимо, прощупал таким образом нас, хоть и было это глупо, когда к тебе приходит кто-то с личным указанием от верховных командующих.
— И откуда же вы выдвигались, позвольте полюбопытствовать?
— Из Жезэ, — сухо ответил Райни.
— За двадцать солнечных смен досюда можно доехать, разве что используя паром, а после пешком… Вы так добирались? — спросил капитан, то ли подозревая нас, то ли держа за идиотов.
— Именно, — подчеркнул Райни, на что офицер подлинно засомневался в наших личностях.
Не о том были его переживания: лжём мы или нет. Скорее его терзало любопытство, норовящее укорить нас в глупстве, которого нам словно бы теперь было не разобрать.
— Почему же вы не воспользовались поездом? — спросил он.
— Приказ был такой, — ответил Райни. — Может, вы уже примете командование и возьмётесь за дело?
— Да, прошу меня простить. — Он чуть помешкал. — В приказе говорится, что нам придётся от вас отречься, если гвардейцы вас найдут. Если так случится, мы не будем колебаться. Приказ есть приказ.
Сложно было в это поверить. Вовсе не в то, что сенат оставит нас на произвол судьбы в случае провала операции — к этому я был готов изначально. Сложно было представить, что уже две декады, как мы находимся в этом путешествии, а конечная цель мне так и не ведома.
— Понятно? — спросил старший крайник.
— Более чем, — ответил Райни за нас двоих.
— У вас есть несколько градусов на привал. Лучше выступать глубокой лунью. Пока побудьте с нами, но не мешайтесь под ногами.
Нам вручили мешки из плотной ткани, на дне сухари, сушёное мясо, плоские фляги с чем-то горьким и чистым. Дали по свёртку бинтов и по коробке пайков. Я взвесил мешок на ладони: негромкая забота государства — столько, чтоб не сдох, и ровно столько, чтобы не остался должен.
Мы прошли по тесным коридорам внутри стены, взобрались на нижние уровни башни, там в сырых комнатах нам удалось обмыться от пота, чуть-чуть отдохнуть и поспать.
Мне опять снились кошмары. Это уже стало надоедать. Проснувшись в холодном поту, я обнаружил, что дневальный настойчиво колотит в створку двери.
«Пора», — заключил я, обращая внимание, как градиент заката на небе обернулся чёрным, дырявым от звёзд, полотном.
— Слушай сюда, — сказал старший, когда мы уже были готовы выступать.
Двое его людей ходили вдоль стены, отмечая нас в журнале.
— Дальше пойдёте между: наша полоса кончится в тростниках, их патрульная начинается за двумя протоками. Между ними только топь. Территории эти — нейтральные до конца леса. К нашему счастью, королевские прихвостни считают, будто бы те болота непроходимы, так что это единственное уязвимое место, близкое к нам. Если вас там заметят — вы сами по себе. Поняли?
— Чего бы нового рассказал, — сказал Райни.
— И ещё. — Он опустил голос. — На той стороне нынче нервные. Слух прошёл: визит королевской особы, говорят, ожидается. Если вляпаетесь — не обижайтесь. Ни мы, ни вы никого не знаем.
— Да, — качнули головами мы с Райни.
Крайники синхронно отступили на шаг. Створка в теле стены открылась тихо и бесшумно, открывая нам проход, в который мы вступали с такой опаской, с какой нам пришлось бы входить в пасть сытого хищника: вроде бы опасности не чувствуется — ведь хищник сытый, но всё же пасть остаётся пастью, и быть в ней по определению не значит быть в безопасности.
По спине пробежала дрожь. Под ногами теперь были земли монархов, вечно настороженных, ждущих случая для нападения. Республика уверена в этом: иначе с чем ещё связать такую затянувшуюся тишину и почти полную изоляцию, когда власть у соседей уже узурпирована? Республика поглотила один за другим западные наделы, и теперь, кажется, осталось только ждать, когда они обратят взор на Северо-Запад для расширения. Для них это дело времени. И от войны нас отделяет лишь иллюзорный мирный миг.
Если война всё же вспыхнет, это уже не будет конфликт Республики с хаба-рахом или его людьми; напротив, на нас обрушится ответ всего сплочённого монаршего мира. Король наверняка постарается преподать восставшим материалистам парочку суровых уроков, и тогда грянет настоящая война фракций. Главная структура, созданная и развиваемая материалистами, в глазах жителей других наделов, вероятно, воспринимается как воплощение потенциала объединённого материалистического общества. А для короля это лишь затянувшийся бунт малолеток, в который он скоро начнёт вмешиваться.
Узкий проход, чёрный металл, запах масла и мокрого камня. Мы прошли, и сталь за спиной сомкнулась. Хищник окончательно нас поглотил.
По ту сторону, за валом, начиналась чаща — низкая, густая, с корнями, что выглядят как угри, и водой, что пахнет ржавчиной.
«Нейтральная», — говорил тот надменный крайник об этой земле. Смешное слово. Здесь нейтрально только болоту: ему всё равно, чью шляпу тянуть на дно.
«Следуй за моей стопой, — сказал Райни по импульсатии. — Дальше — без голосов».
Я кивнул, а внутри встал холодок.
Туман лежал низко, как худое одеяло: местами рвался, оголяя чёрную воду, местами стягивался плотнее, словно хотел скрыть от глаз всё живое и неживое. Лунный свет резал эту белую ткань тонкими полосами, проходящего сквозь кроны высоких сосен, и в этих полосах видно было то, чего видеть не хотелось: корни, как старые пальцы; жидкую грязь, в которой медленно дышали пузыри; редкие кочки, обросшие мхом, — только на них и держалась земля.
«Дальше Портиц, — импульсировал Райни, не поворачивая головы. — У них патрули по краям трясин. Лунью ленивее, но слух у гвардейцев как у голодных псов, не забывай».
Я ничего не ответил. На слова в таком воздухе жалко тратить дыхание. А импульсатией пользоваться хотелось как можно реже. Сама мысль о том, что придётся впустить сознание в сознание этого скользкого неофита средствами импульсатии, вызывала у меня внутренний протест. Каждый лишний раз, когда мне приходилось лезть в голову Райни, это было всё равно что ступать босиком по полу, залитому блевотиной. Если Вектор Грёз и выжигает нэфэш, то, пожалуй, именно этим словом я бы и описал полуразрушенный мозг обречённых безумцев: всё внутри становится вязким, мутным, как если бы разум медленно утопал в липкой, едкой жиже, где каждый шаг — это борьба с отвращением и страхом потерять себя. Однажды и я могу упасть под этим натиском… если не склею ласты раньше.
Под ногой чавкнуло — и это уже была не абстракция неофитовых чертогов разума, а вполне реальная болотная грязь: она холодно облепила мою щиколотку, оставив после себя липкое, неприятное ощущение. Я перенёс вес на другую ногу, нащупал корневую выпуклость, похожую на ступень, и выбрался.
Холод пробирался сквозь сапоги, будто ледяные пальцы сжимали ступни. Вода доходила то до колена, то выше, и каждый раз, когда приходилось делать новый шаг, казалось, что мороз вползает всё глубже под кожу.
Где-то сбоку хлюпнула старая вода — я обернулся, чтобы убедиться, что это не какой-нибудь крупный земноводный зверь или, чего доброго, змея... О, коллапс, только бы не змея. Встретить здесь кого-то подобного совсем не хотелось.
Я перевёл фокус, придя к размышлениям о политике — такие мысли хоть не отвлекали.
Слухи про Портиц шли впереди самого надела. Одни говорили — у них ещё держится монаршая власть, другие — что власть давно мертва, а на её место пришли ворующие «друзья народа»; третьи — что у них одни и те же лица меняют шапки, а законы пишут так, чтобы никто ничего не понял. Мне всё равно. Для Западной Республики Портиц — враг; значит, и для меня — враг. Этого достаточно.
Слева, где-то вдалеке, трижды звякнуло… Мелькнула тревожная мысль: вот бы не змея — и так резко, иррационально она ударила в голову, что я даже не успел осознать, что этот звук больше похож на короткий удар железа о железо. Осознав, что всё-таки — не змея, я почувствовал облегчение, но ненадолго: вновь раздался холодный стук в ответ на предыдущий. С другой стороны кто-то проделал схожий удар — такой длинный и будто бы ленивый, потом ещё раз и ещё. Это уже был сигнал куда опаснее змеи.
Наверное, патруль где-то пересчитывает себя, звонит по доспехам, чтобы обозначить позиции. Гвардейцы перебросили пару фраз между собой, похожими наборами стуков — иначе это не назовёшь.
Ещё дальше горел огонь — факел — понял я, просто в тумане огонь сжимается до точки, напоминая чей-то глаз.
«Идём по моей стопе, — возникла инородная мысль в моей голове, которая, очевидно, принадлежала Райни. — Не шуми».
Он приподнял край плаща, чтобы тот не тащился по трясине, и двинулся вперёд, ставя ногу осторожно, как проверяют глубину лужи перед повозкой.
Я шёл за ним, на полшага — столько же, сколько иногда дают врагу в любезности. Там, где он ступал, болото отзывалось смирно; там, где ступал бы я, — оно кривило рот и пожрало бы, если бы я пошёл на поводу у своей гордыни. «Откуда Райни знает, как передвигаться по болоту?» — спросил себя я, изучая его громоздкую, почти квадратную фигуру.
В такие моменты я ненавидел не только свою судьбу, но и его персону — с его вечным умением заставить всё вокруг подчиниться.
«Отсутствие» поползло впереди нас, как холодная тень от руки. Трясина перестала булькать, комары, казалось, забыли, что они живые, и повисли в воздухе на мгновение, после которого повалились в болото, как приправа в суп. Кувшинки опустили головки; тростник перестал шептать. Мир сжался в кулак. В этом кулаке дышать сложнее, но идти было легче: звуки замолкают, и у патруля меньше поводов повернуть голову в нашем направлении.
Я ненавидел эту тишину. Она похожа на палату перед казнью. Но тишина работала, так что хейлель с ней. Я не стану спорить с тем, что спасает мою задницу.
Между кочками, точно грань между словами, лежали узкие протоки — чёрные, без дна. На их воде тонко дрожала лунь. Иногда дрожь превращалась в сетку, что в речках означало бы, что рыба пошла носом на воздух. Здесь же разве что лифт для змей. У меня засосало под ложечкой. Всё, никаких змей! Если они тут и есть, то сдохнут под Отсутствием так же, как и прочая тварь.
Я чуть приловчился различать настроения болота: иногда дрожь на поверхности исчезала вовсе — это означало, что на дне яма, что ждёт завтрака. Когда же вода стояла ровно и сверху росли кувшинки — это было весьма надёжным ориентиром.
Мы перепрыгивали те места, где поверхность подсказывала — были ямы. Один раз Райни даже подал мне руку — не глядя, просто протянулся назад, как подают уздечку знакомой лошади. Я не взял. Не хочу знать, как эта ладонь лежит в моей руке. Райни был отвратителен мне всей своей натурой.
Где-то справа шаркнуло, и туман легонько загудел от натуги. Сторожевая повозка. «Привод их ветхого мотора звенел рвано — значит, плохая смазка или его вообще не смазывали», — вдруг заговорил во мне детектив.
Тропу не было видно, но огни повозки освещали густую растительность, и, если бы им приспичило сейчас остановиться, вытянуть фонарь для осмотра местности — нас бы могли засечь.
Если гвардейцы умелые, значит, отсюда градуса четыре до их тропы, где поджидают союзники. Если новички — быть может, подмога и не подоспеет вовсе — напади мы сейчас. Лучше считать по худшему. Значит, бой мы проиграем, если считать по количеству… Если подоспеют одни союзники, то и прочие сбегутся, мы ведь сами бросились в осиный улей. Если же считать по навыкам, конечно, я не боялся ни одного лохея в мире. Не думаю, что кто-то смог бы напугать меня своей техникой. Однако было неизвестно, каким лийцуром они могут обладать, как и то, сколько человек в конкретно этой повозке. Хотя, если воспользоваться эффектом неожиданности…
— Ложись, — бросил Райни вслух. Видимо, не успел сообразить своей тупой башкой, что мы вообще-то договорились переговариваться по импульсатии по соображениям безопасности.
Я лёг с ожиданием, что его шёпот был услышан гвардейцем. Холодная жижа взяла мою грудь и выплеснулась на шею. Тело, которое раньше махало клинком солсмены напролёт, теперь знало только один язык — язык осторожности.
Я почувствовал, как вода под одеждой начинает стягивать мышцы, а дыхание становится резким — мороз пробирался до костей. Даже Райни, обычно невозмутимый, поёжился, когда очередная волна накрыла ему плечи.
В тумане над нами пронеслись голоса: один молодой, сиплый; второй вяжущий, как струна скрипки, которую оттягивают без слуха.
Собака фыркнула. «Отсутствие» вязало ей обоняние. Я слышал, как её грудь качает воздух — быстро и судорожно; она чувствует, что «что-то не так», но не может назвать «что». Названия — всё же дела людей. Собаки или чуют добычу, или нет, срединное состояние им не приносит никакого толка.
— Ну что? Что такое? — попытался угомонить пса гвардеец.
— У меня такое уже было, там может быть белка или что ещё… — ответил его напарник. — Не парься.
— Белка? — вопросил первый. — Это болото.
Повозка остановилась, и оба гвардейца спрыгнули на землю, озираясь в свете фонаря.
Двое? Их мы прикончим. Должны прикончить. Только быстро и…
Собака металась из стороны в сторону, но в итоге обессиленно заскулила и легла на землю, накрыв нос лапой.
— Всё чисто.
— Ну ты и паникёр, Сапа, — сказал второй псу. — Пошли!
Когда голоса стихли и повозка замерла на кочке, Райни поднялся первым, не стряхивая с себя грязь. Я выбрался следом и почувствовал в груди терпкое жжение. Я сдержал кашель, сжал зубы, чтобы не выдать себя ни звуком.
— Дальше хуже, — заметил Райни. — Но надо передвигаться быстрее. Светает. — Он бросил взор наверх, где на самом краю неба едва проступала оранжевая полоса.
Это было смутно и далеко, но достаточно, чтобы определить, что небо уже неоднозначно черно.
Он сказал «быстрее» — и шаг его стал короче, ближе к земле, как прыжок зверя, который не любит воду, но умеет её пересекать. Я повторил за ним. В одном месте кочка подо мной поплыла, как брошенная доска; я выругался беззвучно, носком нашёл корень и быстро вжал ногу в ближайшую опору. В другом — нога провалилась в ил по колено, и чёрный холод поднялся, как рука, намеревавшаяся меня задушить. Я вырвал ногу резким движением, грязь недовольно чмокнула и отошла.
Там, где у других внутри поднимается страх, во мне вспыхивает злость. Злость всегда горячее страха — она сушит изнутри, выжигает остатки сомнений и не даёт замёрзнуть.
С каждым вдохом холодный воздух обжигал горло, а в груди снова зашевелился кашель — тот самый, что Карей только недавно пытался унять. Мороз и сырость болота будто нарочно искали слабое место, чтобы напомнить о себе. Я попытался удержать в ладони шум от кашля. Райни бросил на меня судящий взгляд.
— Будь проклято это болото! — процедил я между зубов.
Слева, вдали, коротко вспыхнул чужой огонь и так же быстро погас. Потом вспышка чуть затянулась и опять оборвалась. Кажется, сквозь кусты и деревья вдали можно разглядеть целую группу факелов. По вспышке можно примерно сказать, что там довольно много патрульных, и они не так далеко.
Спустя несколько градусов мы приблизились к источнику света, и перед нами раскинулся целый натюрморт этих ленивых крайников, устроивших себе привал: один — подкидывал дрова в костёр, второй — смотрел куда-то вдаль, он вроде как стоял на посту, третий — дремал с копьём в коленях. И другие грелись вокруг костра.
«Уставший враг — не друг, но и не беда», — говорил когда-то Шторм.
Где-то совсем рядом встрепенулась цапля, хлопнула крылом, и по воде разошлась тёмная рябь. В тот же миг Райни поднял ладонь, словно безмолвно велел мне остановиться. Я замер, вслушиваясь в каждый звук, что мог бы выдать опасность: неуловимый шаг, скрип ремня, чужой кашель. В ответ только дыхание болота и лёгкий хруст: это треснула тонкая корочка на лужице: по луням здесь всё ещё стоит мороз. В мороз люди теряют осторожность быстрее, чем звери. Значит, патруль можно обойти ближе без опасения. Хорошая весть для того, кто умеет читать такие знаки.
Мы пересекли полоску открытой воды: я вдохнул — и в груди скрипнуло так, что захотелось согнуться. Но пока что стоило потерпеть.
У края полосы торчали колья, вбитые наспех, наверно, рыбаки ставили снасть на лунь. В темноте они выглядели как зубы нижней челюсти.
Если рыбаки бывают здесь — это хороший знак: тут ходят не только гвардейцы. Где ходят «свои дела», там всегда найдётся теневой путь к гражданским. И дальше дело за малым — смешаться в массах и потеряться.
«Ещё два перехода, — импульсировал Райни. — Там будет сухо».
«Сухо» в нынешнем контексте может значить, что воды там по колено, а не по грудь. И то лучше.
Я кивнул, хотя он и не ждал этого кивка.
Первый переход дался легко: корни лежали плотной решёткой, как если бы кто-то специально уложил их, чтобы человеку было куда ставить ногу. Второй — хуже: корни уходили в сторону, как хитрые змеи, и приходилось искать, где у них голова. Нашёл. Ступил. Прошёл к следующим корням.
На границе слышимость меняется. Слова начинают звучать острее, чем были сказаны; молчание становится тяжёлым, как мокрая ткань, и все органы чувств выкладываются по полной. Я почувствовал, как это молчание опустилось на плечи. В таких местах у людей язык вяжет, а руки становятся короче. У Райни же нет похожего опыта, судя по всему. Он шёл так же, как шёл до того: как будто он и есть эта граница, и ему всё равно, где «там», где «здесь». Человек ли он вообще, или уже страстями сожжённая тварь, которой руководят грёзели из поднебесья?
«Отсутствие» шло впереди, и мир молчал. Это молчание раздражало больше патруля, больше комаров, больше болота.
Справа блеснуло железо — крошечный отблеск на лезвии. Кто-то двигался. Мы замерли и выдвинулись вновь, только когда звуки патрульных растворились.
Мы перешли ещё на два шага дальше — чтобы оказаться в ложбинке, где тростник выше головы.
— Дальше — их земля, — сказал неофит, почти не шевеля губами.
Граница Портица не скрывалась за стеной или за какими-либо ещё ограждениями, она просто обозначалась лесополосой, по которой был натянут канат. И прямо сейчас этот канат нависал над нами, ткнувшись от левого берега к правому.
Топь стлалась дальше, чернее, чем сама лунь. Дышать приходилось ртом: туман был вязкий, гнилой, и казалось, что им можно набить лёгкие, как мокрой тряпкой. Лес редел, но опасности становилось только больше. Между камышами уже блуждали огни — стражи Портица не спали. Где-то звякнуло железо, потом собака тявкнула и стихла.
— Быстрее, — коротко бросил Райни, поднимая руку. Его «отсутствие» разлилось шире, и листья деревьев попадали на землю — это уже был перебор для его радиуса. Так нас могут и заметить.
На горизонте вновь вспыхнул фонарь — патрульные вышли на каменный мост, что пересекал болото.
Мы рванулись вперёд, по зыбким кочкам, чтобы успеть скрыться в арке моста до того, как гвардейцы решат осмотреть болото. Вода лизала сапоги, засасывала пятки и стабильно держалась у груди. Я слышал, как под нами булькают карманы болотного газа. Райни шёл первым, скользил, торопился скрыться и дёрнулся слишком резко. Если их фонари догонят нас — всё кончено.
Треск — и земля ушла из-под него. Болото заглотило ногу по бедро. Он выругался, вонзил руки в воздух, пытаясь ухватиться ими хоть за что-то живое. Но всё живое вокруг уже было выжжено его «Отсутствием»: корни дохлые, тростник мёртвый, даже вода не сопротивлялась. Она только тянула.
— Помоги! — резко бросил он назад, оборачиваясь.
Я смотрел на него. На то, как его глаза впервые дрогнули. На то, как силы, что всегда душили меня, теперь сами душат его. И не сдвинулся.
Райни дёрнулся, но трясина втянула вторую ногу. Он захрипел, ударил ладонью по воде, отсутствие билось в пустоту, цеплялось за туман, воздух, меня.
Я лишь молча отступил в сторону, к камышам. Выжать из меня жизнь он не сможет, слишком долгий процесс — тянуть её из человека, да и зачем ему это? Спастись бы самому как-то. Из воды — пожалуйста, пусть вытягивает силёнки, тут микромир богатейший, пусть уничтожает его, может, вонять перестанет.
Поможет ли это ему? Да нисколько.
— Помоги, Гром! — прохрипел он, боясь, как бы не быть услышанным гвардейцами, но одновременно с этим и пытаясь дать понять мне, что он сам не справится.
Нас же были готовы списать со счетов, верно? Манакра писал, что в случае провала миссии — Республика от нас отречётся. В чём же тогда моя выгода — спасать того, кто меня мучил, если это идеальный случай сделать это, избежав любых последствий?
— Гром! — крикнул Райни.
Слева глухо стукнула палка о щит — патрульные гвардейцы вышли из тумана, заняв центр моста. Человек десять, в старых мундирах с золотыми окантовками. Их силуэты были искажены фонарями.
— Стоять! — крикнул один.
— Ты кого-то видел? — спросил второй.
— Нет, но, кажется, слышал чей-то голос где-то там, — он указал прямо на нас. От неминуемой гибели нас защищала теперь лишь темнота.
— Болото само знает, как поступать с чужаками, — испуганно ответил второй.
— Проклятье… — выдохнул Райни, и в тот же миг чернота сомкнулась у него под грудью. Болото засосало его с хрипом, как будто выпивая остатки. Последний раз мелькнуло его лицо, полные гнева глаза, испепеляющие меня, — и всё. Всё исчезло. Остались только пузырьки, что лопались с тихим звоном.
Гвардейцы вглядывались в воду, подняв над собой фонарь. Один поднял копьё, другой снял шлем и прищурился. Вокруг острия копья зазвенел воздух, а над головой второго закружились огни, словно бы рой светлячков: эти двое были способны лийцурить.
— Вон там! — указал один пальцем на место, где всплывали последние пузыри жизни Райни. — Это точно был какой-то перебежчик.
Рой светлячков из огня быстро налетел на место, откуда мне чудом удалось скрыться за ближайшими ветвями.
— Повезло нам, — сказал тот, что был с копьём. — Его светлость Лаврений не потерпел бы чужаков в преддверии визита бено-шела. Ты только представь, если бы эти выродки из Республики попались во дворце накануне…
— Бено-Шел? — спросил кто-то из младших, видно, подоспевший на их импульсатию. — Он и вправду идёт сюда, в Портиц?
— Таков слух, как-никак ему исполняется двадцать оборотов, — ответил старший. — А обычаи в королевской семье за сотни соб — не изменились.
— А чего ему к нам ехать?
Огоньки жужжали над болотом, словно бы прочёсывая его на наличие притаившихся чужаков, одним из которых и был я.
— Кругосветное путешествие в знак совершеннолетия, — ответил тот, что держал фонарь и управлял огнями.
Благо его бдительность теперь свелась к этому разговору, и светлячки уже у самого моего носа остановились, развернулись и влетели обратно в фонарь.
— Да, и к тому же Северо-Запад — земли беспокойные, и королевич хочет показать, что они под его рукой несмотря ни на что, — говорил кто-то из гвардейцев. Кто именно — было глубоко уже плевать. Меня не засекли — это теперь главное.
Прижавшись к тростнику, я пытался унять беспокойную одышку.
«Интересная беседа», — подумалось мне. Бено-шел собирается в Портиц? Когда? Поэтому меня сюда отправили?
Когда стражи ушли, оставив болотную гладь пустой, я наконец позволил себе улыбнуться. Райни исчез. Мир ожил. Ветер вернулся. Комары зажужжали. Даже жаба квакнула в кустах. Из всего этого списка — только комары — были фактором, лишающим меня радости. Но не настолько это меня тревожило, чтобы теперь лишать себя редкого момента счастья.
Стало ли мне дурно от того, что только что на моих глазах погиб товарищ? Не меньше, чем от навязчивого чиха, который никак не выходит. Очень скоро такое чувство притупляется, даже и без самого чихания.
Я вдохнул полной грудью, впервые за долгие смены без цепи «Отсутствия» рядом.
И шагнул дальше, перейдя под мостом.
Я шёл один, и чтобы не повторить судьбы Райни, всё-таки осмелился выбраться на сушу. Не люблю чувствовать себя трусом. К тому же лунь — прекрасный напарник. Если кто и пройдёт мимо, любое дерево станет моим укрытием. А нет — смерть умеет настигать моих врагов быстро.
Болото осталось позади, вместе с пузырьками, что скрыли Райни.
Тишина больше не давила, наоборот — открывалась, давая мне преимущество в передвижении. Вновь я благодарил свой хаптамфу за то, что провёл собы с фасовщиками, научившими подкрадываться и скрываться. Это было весьма кстати.
Впервые за долгое время я мог слышать, как ветер трогает камыши, как сова ухает в чаще, как река в стороне несёт свои мутные воды. Мир дышал. И этот мир дышал со мной.
«Свобода…» — слово стукнуло в голову, как молоток по наковальне. Не горечь, не сожаление. Ничего. Только облегчение. Тот, кто был моей цепью, ушёл. Не я помог, не я помешал. Болото всё сделало само. И мне даже не пришлось пачкать руки.
Но сказанное стражами не уходило из мыслей.
Визит бено-шела… Как скоро?
Королевич собирается в эти земли? Северо-Запад? Здесь, где болота, стражи и старые мундиры? Значит, Портиц всё ещё играет в монархию. И если они ждут королевича — значит, их игра куда серьёзнее, чем пустые слухи.
Светало. Лес всё никак не заканчивался, а я шёл по соседству с вытоптанной тропой, чтобы не упускать её из виду и не заблудиться. По ней идти уже не стал, так как не хотелось становиться лёгкой мишенью.
Почему мы вообще лезли через болото, если была лунь? Наверняка по суше было бы опаснее, но любого гвардейца можно пришить одним движением лезвия у горла.
Учитель бы на это сказал, что я не предусмотрителен. Но почему на этот раз? Он бы точно так сказал, но, хейлель бы его побрал, он говорил так каждый раз. Что-то я и в этот раз упустил, уверен в этом почти наверняка.
Наверное, если бы мы шли в лоб и били бы всех подряд, враги бы всё равно нашли тела позднее. Это было бы проблемой… Полагаю, к этому бы учитель точно придрался.
Как бы то ни было, идя по суше, я не повстречал никого, быть может, потому что пограничная зона заканчивалась у моста — а дальше и не должно быть никаких патрулей? Кто знает.
Я шёл в сторону от рассвета, туда, где Портиц граничил с Райбзенкрули. Благо на этой границе патрулей быть не должно. Всё же от Райбзенкрули монархи Портица никак не ждут опасности.
Воспоминание 11. О шим-шиме IV
Прошла ещё одна соба. Затем другая. Третья. С момента вступления Юджа в ряды фасовщиков минуло семь соб с небольшим. В саду под верандой не осталось ни травинки, которой бы он не видел, сидя напротив доски. Весна сменялась зноем, зной — ливнями, ливни — морозами: каждый сезон отмечался новой партией и новой вылазкой.
Лето. На террасу капала смола хвои; Юдж сбривал щетину почти каждое зарено, чтобы не нарываться на очередной удар рукоятью.
Осень. Из-за того, что он постоянно носил чёрную бандану, — знамя от треугольника, отпечатанное у него на лбу, казалось, уже было выгравировано на коже, как барельеф. А сама бандана выцвела от дождей и крови, что теперь не смывалась.
Зима. Седая проседь в висках Шторма сделалась гуще, но рука его не дрогнула ни разу.
Весна снова. На доске горели шесть врат Юджа — Предназначение, Мужество, Стойкость, Честь, Самообладание, Мудрость. Осталась последняя клетка — Искренность. Она колола взгляд, как заноза.
Весенний нуарет. Над садом клокотали грозовые тучи. Шторм сидел, подперев подбородок ладонью; другая рука удерживала жетон Терпение. Ритм сегодня держал барабанщик позади — глухо и ровно. У Юджа комбо-прыжком прорывалась Решимость: ещё шаг — и он мог сбросить вражеский камень с Линии Манифестации, открыть себе коридор назад и прикрыть последние свои врата от нападения.
Тук… тук… тук. Шимы отсчитали третий удар. Юдж прыгнул первым: его Решимость перескочила через собственный инвертированный камень и нырнула влево… упёрлась в глухой угол: пустая клетка без дальнейшего хода. Пассивного продолжения нет, приземлиться некуда. Будто сама доска сказала: «Стоп». В горле у Юджа пересохло, а за спиной шум грозы тонко подхватил барабанный такт.
В зареве свечи Шторму на миг почудился мальчишка, что испуганными глазами некогда изучал эту доску. Но вот он всмотрелся повнимательнее, и наваждение ушло: теперь уже перед ним сидел стройный, высокий юноша, впечатляющий своими данными и тем, как умело он развил их упорными тренировками на протяжении долгих соб. И всё же, при всей его физической сноровке, ему до сих пор не удалось обыграть учителя ни разу: ни на доске, ни в реальном бою.
Четвёртый шим подступал. Юдж колебнулся — и уже после понял ошибку: в пылу броска он не учёл собственное инвертированное Сомнение. Камень стоял «спиной» и запирал ему тыл. Пальцы дёрнулись, будто он коснулся холодного металла.
Шторм не дал ни секунды. Его Терпение скользнуло на один-единственный шаг — смешной, почти пустой, — прямо в Линию Пробуждения Юджа. Если бы перед ним были нужные Врата, доска проглотила бы камень сама — мгновенно, и учитель бы одержал победу. Но Врата напротив уже заняты другим его жетоном. Значит, автоматической тяги нет. Чтобы добраться до последних врат, Терпению пришлось бы петлять боком, потом прыгать — и всё это под огнём.
Юдж знал этот риск: пока фигура противника на твоём Пробуждении, твои восстановленные жетоны на той же линии ещё могут прыгать в сторону и бить. Он рванулся перехватывать — подцепил боковой камень и выстроил дорожку, чтобы на следующем ходу цепочка прыжков дала ему удар по Терпению, прокравшемуся в его владения. Сердце застучало в такт барабану, а гроза за садом отвечала кашлем грома.
Шторм вернулся к защите, начал возвращать инвертированные жетоны на Пробуждение. Юдж воспользовался мгновением и прорезал поле стремительным комбо — прыжок за прыжком, как по камням через поток бурной реки. Прыжок — удар о пустую клетку, ещё прыжок — ещё удар. На третьем касании доска втянула его камень во врата учителя. Его жетон — у цели. Трое из семи врат — его!
Осталось четыре!
Уголок губ предал его — торжество на миг прорезало лицо, но он тут же спрятал его под сосредоточенным взглядом.
Повеяло грозовой свежестью, и Шторм еле заметно покосился в сторону. Юдж быстро подхватил это движение и хотел было поддержать разговор чем-то вроде: «Да, погода, конечно, разбушевалась», однако не в столь ответственный момент и не с тем человеком можно было говорить на подобные, лишние, темы.
Он передвинул свой жетон и не заметил, как на дальнем фланге у Шторма выстроилась длинная тропа для Внезапности. Эта фигура, недавно зажатая среди его же инвертированных, теперь имела простор. «Внезапность» рванула: свой — вражеский — инвертированный свой — свой обычный — снова свой. Комбо в шим-шим позволяет прыгать через любые фигуры, если приземляешься на пустую клетку, и доска отзывалась на каждое касание глухим «тук», вторя барабану и шуму дождя.
Последний прыжок — через стража Врат Юджа — и жетон Шторма провалился в цель.
— Семь дверей закрыты, — тихо сказал Шторм, как обычно говорил, когда был чем-то озадачен или недоволен. — Воля сломлена.
Он вновь поднял взгляд к небу.
Юдж был увлечён игрой и не стал гадать о значении мимики учителя, однако знал, что в бою такой взгляд предшествует атаке. Если бы это был спарринг, то его противнику следовало бы быть крайне осторожным в последующие мгновения. И всё же там, в небе, не было врагов, потому Юдж вернулся к положению дел на доске.
Он не шелохнулся, слушая гул крови в ушах, — будто вместо сердца бил барабан шимов. Хотя барабан уже смолк, пульс не отпускал пальцы, сжимавшие край стола.
«Ещё шаг — и я дотянулся бы… нет. Снова нет».
Он пытался вспомнить, сколько партий они сыграли с той первой луни, когда он вошёл в ряды фасовщиков. Сбился. Помнил одно: за всё это время он ни разу не выиграл.
«Хватит считать. Проблема была в том, что я купился на его ловушку. Во что бы то ни стало надо настоять на реванше!»
Гремел гром. Керамическая черепица на широких отвесных коробах веранды приняла на себя выстрелы неба и сбрасывала их вниз сплошной стеной воды. Ритмы совпадали с ударами барабана — и игра словно бы растворялась в буре. Ровный стук жетонов тоже незаметно слился с раскатами — так, что казалось: доска стоит на той же мембране, что и крыша.
Веранда была открыта с боков, и ветер доносил до них маленькие капли воды. Пока партия ещё длилась — морось не казалась проблемой, теперь же — всё это стихийное безобразие ужасно раздражало Юджа. Он закатал мокрый рукав своей накидки с таким выражением лица, словно бы проиграл как раз из-за него.
Одним грохотом меньше, одним больше — всё было антуражем к их завершённой партии и не привлекало особого внимания, пока ослепительная вспышка не показалась сбоку. Какая-то сила всколыхнула воздух, и то был не порыв ветра. Спустя миг вблизи пронёсся грохот. Потянуло дождевой свежестью, разряженным воздухом, а потом гарью.
— Молния?.. — выдохнул Юдж, уставившись туда, где верхушка высокой сосны пылала.
Он повернулся к Шторму и обнаружил его в глубоком приседе: тот подался туловищем вперёд, держа свой меч в высокой боевой стойке над головой. Быстро проведя глазами, Юдж обнаружил, что в его собственных ножнах уже давно нет Осаё. Он был во второй руке Шторма, копирующего положение для нижней стойки, когда меч выставлен перед собой.
«Дуалистическая стойка», — с благоговением осознал Юдж. Сколько про неё ходило слухов, а ему до сих пор ещё не удавалось увидеть её.
«Когда он только успел встать? А мой сёнген? Он разве был у него?»
Особый интерес вызывали молнии на клинках, которые извивались по лезвию и вокруг кистей Шторма, они, казалось, сходили на нет — были словно исчезающие импульсы или как вода, стекающая после погружения.
У Юджа на затылке встали волосы; кожу повело мурашками. В горле появился вкус железа.
«Он правда это делает? Он — неофит?»
Сосна горела, а в небе уже собирался второй залп. Юдж поймал себя на том, что задержал дыхание. Он уловил шевеление разрядов и, ещё до того, как молния «схлопнулась» в небе, учитель сомкнул хват на обоих сёнгенах так, будто замыкал невидимую дугу между землёй и облаками.
Молния ударила вновь, и на этот раз не просто сиюминутной вспышкой, а долгой, вязкой и настойчивой дугой, изменившей свою траекторию от сосны прямо в клинок учителя. Словно бы притягиваясь к выставленному вверх сёнгену, поток разряда вливался в него не останавливаясь.
Шторм сам был катушкой, накапливающей энергию, отбрасывающей её излишки по сторонам, пока через миг он не разомкнул кончики мечей. И когда нижний меч вновь повернул остриём в небо — разряд уже фиолетовой молнии вышел от предплечья учителя и стал распространяться по небу так, словно корень длинного сорняка врастал в небо, взмывая так высоко, как не могли взбираться ни облака, ни птицы.
«Удар явно должен был спалить тут всё, а не просто задеть верх дерева, — рассуждал Юдж. — Учитель нас спас, но… Как он это сделал?»
То, что произошло ещё до первого удара молнии, было невозможно уловить взглядом. Ещё пока оба мечника сидели у доски, Шторм незамедлительно среагировал на изменения разрядов в воздухе. Каким-то образом он смог предугадать момент удара стихии и схватился за оба сёнгена. Юдж даже не почувствовал порыва ветра от движений учителя, а тот уже стоял у края веранды, заняв дуалистическую стойку.
После поток электронов в атмосфере заискрился, как будто небо само искало проводник. В этот момент Шторм поднял меч, уже насыщенный элементарными зарядами. Он не просто держал металл — он замыкал цепь между небом и землёй.
Сначала — мягкий шелест ионов, струящихся вверх по лезвию. Затем — на другом мече, притянутом второй рукой, возник противоток: он создавал путь для обратного разряда.
Молния ударила, но не в землю — она вошла в замкнутую дугу, прошла через тело Шторма, как по сечению катушки, и вышла сквозь второй клинок, разрядившись обратно в облака. Только второй удар, который оказался затяжным, был замечен Юджем.
Когда ослепительный заряд покинул тело Шторма, он тяжело впитывал грудью воздух. В глазах отражался свет, словно он знал молнию лично и проделывал с ней это не впервые. Таков был его алийцур — не подчинить стихию, но стать её зеркалом.
Края его одежды почернели. Отозвав удар, он убрал меч в ножны, а меч Юджа молча передал тому, отряхнул с себя пепел и взглядом вернул внимание на окончившуюся игру. Юдж вспомнил, что проиграл.
Они не разбирали доску: камни остывали в равнодушии, и даже алый знак Намерения выглядел лишь серым пеплом на камне.
— Завтра зареном переходим степь, — сказал учитель, смотря в янтарные глаза Юджа. — Ты поведёшь передовой клин.
Юдж кивнул — он всё ещё был поражён случившимся. Молния звенела в рёбрах; слова резанули холоднее дождя. Никаких «почему?», никаких «но» — лишь покорный взгляд под ноги учителя. Конечно, предводительствовать отрядом — честь, но ему почудилось в этом приказе недовольство, которое он связал со своим поражением.
На деле Шторм просто выдохся: плечи едва осели, дыхание стало короче, по кромкам плаща темнели подпалины. Да и старость брала своё; сейчас ему было не до игры — это был сухой приказ, без подтекста. Но Юдж этого не увидел: он был целиком занят собой, как это бывает в минуты позора.
На фоне величия учителя, проявленного теперь во всей красе, ему казалось, что он недостоин больше командирской позиции, тем более сейчас, после очередного проигрыша. Кто он, чтобы тягаться со столь могущественным мастером?
Тут вдруг Юдж было поймал себя на мысли, что прежде позволял себе соревноваться со Штормом, иногда даже ставя себя на один уровень с ним. И от такой мысли теперь почему-то хотелось отстраниться, покаяться и не возвращаться к ней, а лишь напиться благоговения и возвышать того на пьедестале собственного разума.
Выбора не было: у Шторма не выигрывал никто и никогда, а Юдж — единственный, кто стабильно загонял хотя бы три жетона в его Врата. В казарме об этом шептались как о чём-то невозможном, и, конечно, выставляли как похвалу; перед Штормом же любое «почти» не считалось.
Глава 12. Железные стражи
Лес оборвался внезапно, и передо мной открылось провинциальное селение. Что я сделал в лесу — повторить будет трудно: я пробрался через стык двух границ, не попавшись на глаза патрулям с Портица, с которым мы, мягко говоря, — на ножах, и смог удержаться в движении по болоту вдоль границы, пока не оказался в Райбзенкрули. Здесь-то и была моя цель.
Несколько десятков домов, крытых серой соломой. Зарено уже покрепчало. Свет озарял улицы или скорее тропы, утоптанные грязью. Костры у дверей домов чадили дымом: женщины готовили еду, и дым пах не хлебом, а сырым торфом.
Жители сидели прямо у порогов. Старики грелись над углями, старухи чинили одежду, дети смотрели в пустоту, вместо того чтобы сновать по сторонам. В их глазах не было ни страха, ни радости — только привычка к тяжести. Казалось, здесь и само солнце, даже когда оно поднималось, светило через какой-то фильтр серого, оставляя на лицах тени.
Я шагал мимо и видел: мужик с худым лицом рубил полусухие дрова, и каждый удар топора звучал так, будто он карает сам себя. Женщина в потёртом платке таскала воду из колодца, но вёдра были почти пустые, и она не спешила — словно знала, что всё равно не хватит. Мальчик с впалыми щеками сидел на камне и стучал палкой по земле, отбивая какой-то ритм, которому никто не внимал.
Эти люди будто уже смирились, что живут в голоде и нужде. И воздух был такой же: сдержанный, вязкий, полный непроизнесённых слов.
Я тут не ради них, поэтому не стал даже останавливаться и шёл дальше, к центру поселения, где должен был быть караул или хоть какой-то пост шотеров, от которого смог бы уже направиться к Селизалу.
Где-то в глубине меня держала мысль: если бено-шел действительно ступит сюда, то это болото с домами станет ареной куда большей битвы, чем просто переход через границу. И уж тем более — реши Манакра всё же расширять Республику в этом направлении.
А может быть, это и есть шанс? Шанс разорвать чужие игры — и построить свои.
Надел Райбзенкрули тянулся мёртвым пятном. Когда-то тут был шум: паровозные пути, склады, сторожки. Теперь же это ходячая ржавчина, травой заросшие шпалы, чёрные остовы сараев. Окна пустые, как выбитые глазницы. Даже птицы не садились на карнизы, будто знали, что это место выдохлось. Большая часть населения мигрировала в Республику, а кто не успел, тех и в Портице приняли. Во всяком случае — везде казалось лучше, чем здесь.
Я шёл по этим руинам, и каждый шаг отзывался в груди ненавистью. Вот она — «слава» семейства, державшего железо Запада. Вот она — Республика, пожравшая всё, что не сумело уцелеть. Казалось, я был недоволен обоими политическими строями. Да вообще возможно ли создать идеальное государство, которое бы отвечало идеалам каждого?
«Грёзель его знает!» — осенило меня раздражение после долгих попыток думать о политике. Пошло оно всё!
На земле валялся выцветший герб: паровоз с крыльями. Я пнул его, и пыль с полотна осыпалась хлопьями.
— Стой, кто идёт! — раздалось вдруг.
Из-за рухнувшего ангара вышли трое. Старые бордовые мундиры, которые ещё оставались приличными в своём скромном дизайне, латные налокотники, кожаные ремни — шотеры Западной Республики. Они были здесь. Это шотеры железнодорожного патруля. Железные. Неудивительно, что сенат выставил сюда стражей для охраны якобы союзных территорий. Вот только статуса такого у Райбзенкрули не было, как не было и никакого другого статуса. Вероятно, Манакре просто нужна эта территория в перспективе, и поэтому сюда стягиваются силы Республики мелкими частями. А быть может, Райбзенкрули призвана стать буфером в надвигающемся противостоянии фракций.
Поэтому, видать, и в Портице усилили границу.
Если бы был путь в обход, если бы была прямая граница — уверен, Манакра давно бы уже захапал себе половину Северо-Западной Земли.
А теперь, скорее всего, готовится к эскалации. И начал он с железнодорожных сил?
А почему бы и нет — если восстановить железную дорогу, связать её с Западом — победа уже будет наполовину наша… Если работяги уже возобновляют дорогу, а железные шотеры тут, наверное, что-то в этом есть.
Да и по большему счёту вся история железнодорожной шотерии брала начало здесь, на родине железных дорог.
Здесь, на территории, некогда принадлежавшей роду монархов семьи Райбзенкрули. Паршивая семейка. Хоть они уже давно не монархи — нос задран у отпрысков — слишком уж высоко.
Вообще эти земли территориально никогда не относили к Западу, ни при правлении Джустизий, ни за время Манакры. Северо-Запад — был самостоятельным Континенталем, включающим в себя лишь два больших надела: Портиц и Райбзенкрули. Именно дукэс Райбзенкрули, Памад Первый возглавлял нассихство континента, однако, когда он покинул этот мир сотню соб назад — ни один из его потомков не остался у руля. И поэтому по сей момент Северо-Запад — центр анархии.
Вот, пожалуй, единственный статус, который этот надел заслуживает.
Розенну Портица всё мерещится, будто он теперь нассих перемешек — но таких правил в Иурисе — их халуфаидной книге, что они так чтут, — точно нет. И случай их — уникальный, никогда прежде не бывало подобных историй. А потому уже порядка ста соб никто так и не может определить, что же делать с наделом, потерявшим целую династию.
За время, пока Западная Республика укреплялась на новых территориях, освобождённых от монархов, все светлые умы покинули эти края. Что ж, всё же всех перетянуть не получилось, остались и те, кто решил хорониться в родной земле и выращивать детей, сидя в пепле.
Лица шотеров были закрыты шарфами, только глаза поблёскивали — такая вот своевольность вдали от регламента. Да что уж там о регламенте, когда вообще-то даже униформа на них была надета старого образца. Это своего рода протест такой?
— Ты из какого лагеря? — спросил старший шотер.
Я не ответил сразу. В его голосе слышалось не любопытство, а проверка. Да не, там было прямо вот то, что меня бесило — надменность. Я бы его пришил за такой тон, будь при исполнении.
— Гром Юдж. Прибыл по особому распоряжению сенатора.
Старший шотер неожиданно для себя округлил глаза.
— Где Селизал? Мне надо принять от его людей командование, — небрежно кинул я, надеясь создать впечатление, что моё звание выше, чем на самом деле.
— Ах это… Нас предупреждали о таком.
А ведь он даже не лейтенант, — подумалось мне, когда вскользь я прошёлся по его униформе. Нагрудник ефрейтора.
Ну и манеры у ефрейторов нынче.
— Следуйте за мной.
Ангар тот, что повален, — оказался штабом этих железных, и, пройдя сквозь него, те стражники, что сопровождали меня, — косились, отвечая другим на мысленные вопросы:
— Он к фельдшеру?
— Это тот самый?
Шотер в кресле с капитанским нагрудником махнул рукой, и его рожа с ухмылкой вдруг решила разинуть пасть.
— Только гляди, сам Цепной Пёс пожаловал.
Не понял, — это у них так принято, что ли, разговаривать?
— С кем имею честь… — начал я учтиво, вопреки тому, что на самом же деле хотелось послать его к хейлелю. — Я должен увидеть Селизала.
— Ничего себе, — усмехнулся капитан, обрызгав слюнями стол. — Селизала? Фельдшера нашего?
— Да, — коротко ответил я.
Он чуть-чуть посмаковал паузу, волоча подбородком влево-вправо.
— Сказали, ты от сенатора по личному распоряжению.
Я кивнул. О, святые архилы, как же меня вымораживала его рожа.
— А бумажка соответственная имеется?
Бумажка… Точно, она же была у Райни. Вероятно, сейчас её даже на дне болота не сыскать.
— Брось эти игры. Ефрейтор уже обозначил, что вас оповестили о моём прибытии.
Капитан громко цокнул.
— Так и сказал?
Это он сейчас со мной играет или здесь так принято?
Я промолчал, надеясь, что моя угроза будет прочитана во взгляде. Но, похоже, его мысли были слишком заняты чем-то своим, чтобы уловить чужое намерение между строк.
— Просто без бумажки — ты тут нелегал — сам понимаешь.
— Вам был отдан приказ. Письмо сената мы потеряли.
— А кто это — мы? Был разве ещё кто?
— Был. Да только не справился с границей.
Капитан наигранно покачал головой, воротя носом.
— Ну, кто же знает, как выглядит Цепной Пёс сенатора. Мы же не можем тут всех подряд пропускать, кто назовёт себя Громом Юджем. Так ведь? — Он деловито изогнул брови и сомкнул пальцы у рта. Выждал паузу, а потом продолжил. — Однако мы можем уладить вопрос иначе… Понимаешь, о чем я?
Этот недоносок вытянул руку, потирая указательный палец о большой. В намеке на… Взятку?
Да они тут совсем ума лишились!
Я решил отбросить бывшие со мной до сих пор выдержку и терпение. За долю секунды рукоять Осаё уже нашла мою ладонь, а его лезвие — горло этого несносного капитана. Его лицо вспыхнуло ужасом, когда он нашёл мою ногу у себя на груди, а лезвие у шеи.
— Мразь, я от тебя не оставлю живого места.
— Тише, тише… — с дрожью заскулил он.
— Мне до тебя нет дела. В моём распоряжении сказано, что я получу здесь дальнейшие указания.
Он дёрнул рукой под столом, и я вдавил его в спинку кресла сильнее.
— Даже и не думай.
— Да, хейлель бы тебя побрал… Мы отведём тебя к фельдшеру. Я просто пошутил.
— Нет, — пригрозил я ему. — Ты просто разошёлся.
— Да, я разошёлся… — сдался он.
— Ты оскорбление не только своей родины, но и всего рода материалистов… Из-за тебя нас считают кусками говна.
— Это всё? — Он посмотрел на меня исподлобья.
— Всё — будет, когда я получу дальнейшие распоряжения, как мне и было велено.
— Ага… Уберёшь теперь эту штуку?
Как-то само по себе у меня вырвалось, что я фыркнул, хоть злости никакой и не испытывал. Может ли быть такое, что у меня просто не осталось сил, чтобы тратить их на промежуточных персонажей?
Я вернул сёнген в ножны. Железные быстро обступили капитана.
— Пацаны тебя проводят к Селизалу. — Он почесал шею и заметил, как на пальцах остался мазок крови. — И это… Не суйся к нему без надобности. Он человек чокнутый.
Я прошёл мимо. Их взгляды сверлили спину, но стрелы не последовало. Им было всё равно: ещё один изгнанник, ещё один наёмник, ещё одна тень в этой земле. В земле хаоса.
Со мной пошёл молодой рядовой.
К нуарету дорога вывела к окраине. И там, среди низких домов стояло здание, которое я искал. Оно не выделялось — два этажа, тесовые стены, узкие окна. Но именно в этой неприметности чувствовалось самое мерзкое. Дом Селизала не был похож на жилище лекаря. Он больше напоминал склад для чего-то, что не должно было храниться рядом с людьми.
Из трубы тянулся дым — не древесный, а резкий, с примесью чего-то горького. Доски у крыльца были пропитаны пятнами, похожими на старую кровь. Дверь скрипела от ветра. Дом больше напоминал небольшой двухэтажный дворец без дворецкого.
Я остановился и почувствовал, как внутри всё скрутило.
Лекарь Селизал…
Он торговал органами монархов. Разбирал тела, как мясник туши. С ним мне предстояло говорить.
В груди поднялась волна отвращения. Я уже ненавидел его — ещё не видя лица, ещё не переступив порог.
Воспоминание 12. О пробуждении силы
Шторм держал Юджа близко к себе, ближе, чем остальных своих людей. В свободные от вылазки солсмены он проводил с ним нуареты за шим-шимом, а позарену пил чай, наблюдая со второго этажа своего поместья за построением и тренировками фасовщиков, плавно переходящих в спарринги.
Это был ритуал. Испытание духа и воли. И если шим-шим был важнейшей частью ментального обучения воина, то физические упражнения и бои — являлись неотъемлемой частью рутины каждого мечника.
Вступление в бой происходило в тех закоулках материи, где клинками были не руки, а сердце и выдержка, и продолжалось уже там, где текут пот и кровь.
Шторм говорил, что шим-шим — это как фехтование, только для внутреннего фронта.
«Ты не движешься по доске — ты движешься по себе. И уже, когда ты способен к аналитическому мышлению, приученному отвечать быстро и резко, в пределах трёх шимов, тогда уже и клинок не стыдно взять в руку», — говорил Шторм ученикам.
Пыль уже ложилась тонким слоем на камни, когда первые лучи зарена прорезали стены базы. Внутренний двор, похожий на выжженное кольцо, медленно наполнялся людьми. Фасовщики появлялись один за другим — без масок, кто с голым торсом, кто в чёрных тренировочных одеждах без бронезнаков.
Они не болтали. Каждый знал, зачем пришёл. Заренние спарринги были почти единственным временем, когда воины могли столкнуться лицом к лицу без приказа, без миссии — просто чтобы напомнить себе, кто они.
Юдж стоял у края, держа сёнген, опущенный лезвием вниз. В этот раз он не колебался.
Роль командующего построением всегда была сменной, и сегодняшний командующий чуть дрожал при объявлении предстоящего поединка. Он вызвал Юджа на поле. Бой был желанным толпе, это стало ясно сразу, по выкрикам и свистам. Против него — Кашем, старший из тех, кто носит серебряную полосу на ключице, — командир первого отряда. Не так давно Юдж отвоевал эту метку и себе, однако он командовал вторым отрядом, что, в сущности, ничего не значило.
Традиционный поклон — и почти сразу же тупые тренировочные клинки взлетели. Первый удар был пробным — звук металла о воздух, как щелчок по пустой чаше. Второй — уже с силой. Кашем бил резко, под углом, пытаясь поймать момент между дыханием и движением. Но Юдж был быстрее. Он не шагал — он скользил, будто песок сам расступался перед ним. Первый контакт отведён. Второй заблокирован. На третьем Юдж перешёл в нападение.
— Быстро, — пробормотал кто-то сбоку.
— Он прибавил!
Они двигались в круге, следя за тенью друг друга. Кашем пытался прорвать оборону, но Юдж уже думал в три хода вперёд. Один удар — в живот. Второй — в плечо. Кашем упал на колено. Юдж остановился, занеся клинок для завершающего удара, но не опустил его. Это был знак. Победа.
Он не улыбнулся, но всё в его теле говорило: он знал, что стал сильнее. Знал, что теперь он — выше. Кашем протянул ему руку, прося поднять его, но Юдж тыльной стороной меча стукнул по ней, что согласно этике спаррингов означало жест пренебрежения. И разразился горделивым смехом.
— Ты мне больше не ровня, командир! Никто из вас больше не ровня! — Его оскал был ехидным, наполненным упоением и простодушным тщеславием. — Давайте двое! Ю Ма, Кашем — нападайте вместе! — крикнул он двум командирам, унизив их тем самым перед всем взводом фасовщиков.
И именно в этот момент из тени раздался голос.
— Ты горд собой?
Юдж обернулся. Шторм стоял у края круга. Без доспеха, без клинков, но с тем самым взглядом, от которого у новобранцев пересыхало в горле.
— Думаешь, достаточно силён стал? Думаешь, умеешь махать мечом?
Он вошёл в круг и остановился в двух шагах от Юджа.
— Бери свой сёнген и возвращайся, — сказал учитель, не желая биться на тренировочных, тупых мечах. — Я твой следующий противник. Покажешь, на что способен.
Юдж подчинился, но прежде упрямо фыркнул, недостаточно явно, чтобы старый учитель смог это заметить.
Заренний свет струился через прорези верхних стен, вычерчивая длинные полосы на пыльном дворе базы.
Юдж успел возвратиться из казармы с ножнами, расписанными древними мастерами, и ступил на поле для поединка. Каждый шаг был выверен. Уже десятки глаз следили за ним и мастером в противоположной части круга. Поединка ждали, как ждут бедуины из Ринан-Омоэ напиться из оазиса после долгого пустынного путешествия.
Юдж стоял наготове: высокий, с пламенными глазами и прядями, широкоплечий, выше любого зорца в этих краях, да и вовсе не такой, как все: другой разрез глаз, оттенок кожи, цветные волосы… Он смотрелся экзотично, легко опирая ладонь на гарду зорецкого меча — сёнгена, привычного лишь рукам кавианцев или ситхирионцам.
Осаё висел у бедра, как знак титула, как смычок от виолончели, уже став продолжением Юджа, или, по крайней мере, Юдж в это верил, опираясь на свою раскрепощённость.
Двое остановились в центре круга, обменялись поклонами. Ученик поклонился: чётко, точно, низко, но не сердцем, а только телом — для вида. Учитель же последовал за ним, слегка наклонив голову в ответ: он не вызывал оваций и не выглядел взволнованным. Напротив, был спокойным, как старое оружие, отточенное временем, или просохшая за сотню соб скрипка. Его шаг был мягким, как у тигра, и голос ему был ни к чему. Он просто посмотрел — и Юдж уже почувствовал, что кланяться надо бы ещё раз.
Шторм встал напротив. Повисло какое-то глупое молчание, которое не прерывали даже ветра. Только пыль, медленно вьющаяся между ними, пыталась рассорить взгляды наблюдателей — но и у той ничего не вышло.
Ученик и учитель смотрели друг другу в глаза, пока вдруг ученик не сжал рукоять. В голове он вырисовывал себе схему поединка.
Слева — удар «Поющими лилиями», с плавным переходом в стойку Старца. Справа — оборот «Косым Зайцем». Отход по «Ядру центра». Подсечка. Главное — вовремя отвести удар и наладить дистанцию, на случай если учитель воспользуется этой паузой…
Теперь он вспоминал всё, что оттачивал лунями, пока остальные спали. Всё, что выстрадал за эти собы, — весь тот ритм, который уловил, наблюдая за оркестром, что недавно довелось услышать во время одного из заданий.
В одну солсмену, ещё до зенита, Юдж был отправлен в один из приграничных городков — на задание по сопровождению груза для одного манхига при монаршем дворе, что тайно служил Равенству. Пыльные улицы и закопчённые дома мало чем отличались от прочих пограничных поселений, но кое-что всё же привлекло его внимание. У ратуши, под навесом из алых полотнищ, играл оркестр. Настоящий. Из живых музыкантов, в парадных рубашках и с блестящими медными и деревянными инструментами.
Их было двенадцать: барабаны, флейты, трубы, литавры, скрипки, виолончель и нечто странное, похожее на арфу, но с двойной декой. Юдж остановился. Он мог не слушать, мог пройти мимо, но что-то в этих звуках держало его — как копьём приковало к земле посреди площади.
Это был не марш, не боевой напев. Это было... ожидание смычка. Композиция — именно что композиция, а не какая-то там баллада. Она была такой, в которой струны играли на грани волнения, как будто город сам затаивал дыхание.
Музыканты играли по приказу кабальеро, манхига города, подготавливая толпу к предстоящему визиту розенна — одного из монархов, отделившегося от семейства. Весть о его прибытии висела в воздухе, как гроза. Город суетился.
Юдж стоял в тени, прислонившись к стене. Он был в своей дорожной одежде, с кинжалом под накидкой, отчётливо понимая, что тут он чужой, среди мирных лиц. И всё же он присоединился к тем, став частью толпы слушателей.
Казалось, что такую игру надо запомнить, а не просто слушать, поэтому он стоял и впитывал. Не мелодию, не ритм, а именно что удары, касания струн смычком, трещины и заметки между выдохом и вдохом у духовых и их паузы. Виолы тянули, как порой завывают женщины на площади. Литавры били, как шаги палача. И вдруг в сердце что-то дрогнуло — как будто его собственный бой был когда-то сыгран настолько же искусно.
Он ушёл до окончания, но звуки остались. Они шли с ним, когда он возвращался, и не смолкали — их хранил его нэфэш.
Теперь же, стоя напротив Шторма, в спарринге, Юдж слышал снова те самые паузы и дрожания между ними. Они были в движениях двух мечников.
Шаг вперёд — и сёнген взмыл, резанул воздух первым. И будто бы с ним первой возопила виола.
Шторм не сдвинулся, только чуть повернул корпус. Удар Юджа прошёл мимо — как виолончельное глиссандо по пустоте.
— Ты не меч, — тихо сказал Шторм. — Ты его изображаешь.
Юдж зарычал. Второй удар — резче, с разворота. Это была труба — громкая, требовательная, медная. Но Шторм вновь растворился — как бы уплывая за такт.
— Ты слишком любуешься собой, — сказал он. — А меч не любит, когда на него смотрят, он любит, когда его слышат.
Юдж пошёл в серию, и зазвучали инструменты: виолончель, тяжёлая труба, литавра — вся тесситура боя. Он бил так, будто весь оркестр звучал в его мускулах. Манёвры складывались в единую связку, и вот из Поющих лилий он переходил в стойку Старца: спина согнута, сёнген выставлен вперёд, взгляд сосредоточен — поза, в которой одинаково удобно и нападать, и мгновенно отступать быстрым скачком назад. Затем — Косой Заяц: уворот в сторону, который теперь казался бессмысленным, ведь учитель так и не вынул свой сёнген. Юдж попятился, испугавшись этой спокойной, уверенной ауры вокруг соперника. В тишине было что-то тревожное, словно бы он сам упустил нечто важное.
Но Шторм даже не думал дрогнуть — он был выше этого. Он был дирижёром, который знает, когда остановить духовые, когда начать припев или сделать паузу.
И в этой самой паузе он нанёс первый удар. Не мечом, а скорее какой-то пустотой, в которую провалился противник. Это была подсечка и толчок из-за спины. Сжав зубы, Юдж вернул себе равновесие, отплясав на одной ноге, и вновь пустился в атаку, залитый румянцем от стыда.
«Сколько можно играть в тени?» — негодовал Шторм.
— Не играй, — прозвучал его голос вслух. — Зажигай, если ты огонь. Туши — если вода. И сдайся — если слабак.
И вот тут Юдж пошёл в крещендо. Удары — как контрабасы. Напор — как трубы. Пальцы сжимали рукоять до белых костяшек. Он вёл партию до самого конца, пока его собственная кровь не стала звучать громче всех инструментов.
Он вновь сделал выпад и тут же отступил, будто виолончелист, широко отводящий смычок, чтобы задать новую долю. Уклонения Шторма теперь звучали, как барабаны — низко, глухо, точно, тогда как движения Юджа были уже не просто отработанными — они были лиричными. Он вспоминал, как виолончелист в городском оркестре сгибался над своим инструментом, словно сливаясь с ним — так и он теперь наклонялся к земле, проводя ногой дугу по пыли, будто рисуя в ней партию своего следующего движения.
В том городке, среди пёстрых флагов и стен из светлого песчаника, он стоял в толпе, не зная, зачем задержался. Уличные музыканты выстроились в полукруге, и среди суеты солсмены их звуки казались чуждыми — слишком чистыми. Флейты, ударные, струнные. Они звучали, как что-то с другого мира — точно так же, как и давно уже забытые слова Масахи. Чисто, наивно, непрактично. Сентиментально.
Песок под ногами сбивался, тело двигалось по памяти. Он бил, бил, бил — но пустота всё не кончалась. В Шторме не было сопротивления. Не было защиты. Было… невидимое течение, которое отодвигало клинок в сторону, да и всё, пожалуй.
Когда Шторм всё же вынул свой меч, это движение читалось не как угроза, а как начало грядущего наказания.
— Достаточно.
Он блокировал один удар тыльной стороной — тихо и как бы невзначай.
Юдж отлетел назад, отброшенный собственными инстинктами.
Он помнил, как скрипач, седой, но с быстрыми пальцами, вдруг выдал тремоло — и толпа стихла, как перед бурей. Он тогда поймал себя на мысли: если бы удары в бою могли звучать так же — быть может, тогда и сам бой стал бы искусством на разряд выше. Теперь, наблюдая за новыми движениями Шторма, Юдж осознавал: Шторм двигался именно так. И каждый его шаг, выпад, разворот — был в унисон той забытой композиции. Не оставалось теперь ничего другого, кроме как признать этот бой тем самым недостижимым искусством.
Юдж вновь отпрянул, его навыков еле хватило, чтобы уклониться от серии колющих и рубящих ударов. Он прочертил линию спереди. Пыль на губах. Сердце билось слишком громко. И вдруг он решил поклониться вновь — уже иначе, глубже и с уважением.
Шторм слегка наклонил голову в ответ.
— Ну что? Начинаем по-настоящему, — сказал он.
Бой продолжился.
Юдж не стал выжидать, а пошёл на сближение. Один выпад, второй, третий — в серию Солёного Родника: комбинация из пяти ударов крестом по диагонали, затем в корпус, в бок, с разворотом и в стойку Стража: в полуприседе с готовностью на пиковый замах снизу вверх. Он не просто бил, он кричал ударами. Он хотел, чтобы учитель наконец отбил всерьёз. Хотел, чтобы Шторм признал: он уже не мальчик, а вполне себе воин.
Но Шторм всё ещё был тишиной. Его клинок, тонкий и прямой, двигался, как тень от ветки на стене. И каждый раз Юдж понимал: он промахивается не потому, что слаб, а потому что в одном шаге от него — другой мир, и туда не добраться клинком.
Воистину, единственный удар мастера меча стоил сотни ударов его ученика. Это Шторм и доказал следующим выпадом. Когда Юдж уже отступал, чтобы передохнуть, Шторм вспорхнул рукой: плавно развернул свой клинок тупой стороной к противнику и точным ударом выбил Осаё из его руки. Остриё своего же меча чиркнуло по левому предплечью Юджа, рассекло его вдоль: кожу, мышечные ткани… Небрежный напор горячей крови запульсировал наружу, и рука вспыхнула болью.
«А ведь учитель даже не запятнал свой сёнген», — восхищался Ю Ма, глядя на бой. Его совсем не беспокоило положение Юджа, который стал терять много крови. Северянин всегда был ему противен. «Гром сам виноват в своём поражении — не удержал собственный меч. По крайней мере, учитель всё так выставил».
— Ах ты… — прошипел Юдж, обозлясь на соперника, но вовремя прикусил язык, осознав, на кого хотел выругаться.
Пальцы дрожали, он сжал их, вновь схватившись за клинок. Кровь падала на пыль, разрываясь, как зёрна.
«Неужели он его убьёт?» — затаилась безмолвная мысль среди фасовщиков.
«Если так подумать, то Шторм слишком долго терпел его бахвальство», — подумал Кашем.
Юдж рычал, стиснув зубы. Кровь струилась по предплечью и стекала с кончиков пальцев. Он был вынужден оставить меч на полу, чтобы хоть немного остановить поток.
Шторм не стал давать тому преимуществ, а лишь ринулся с рубящим ударом.
— Это конец, — вырвалось у кого-то из фасовщиков.
Остальные замерли.
Сёнген Юджа был отброшен, а чёрная кровь сгущалась у раны. Ещё потеряет немного — и он труп. Не поднимет клинок — труп.
«Что же делать?»
И тогда случилось то, что навсегда изменило его жизнь. Вдруг один из людей Кашема закричал, тыча пальцем на Юджа:
— Что с его рукой, смотрите, там!
Струя крови, сходившая вниз, вдруг перестала вытекать, а стала собираться в один большой пузырь на руке.
— Разве рана не открытая? — засомневался Кашем. Он продолжил рассуждать вслух: «Такой надрыв предполагает подкожное или внутрителесное ранение».
— Угу, — быстро подтвердил кто-то из фасовщиков.
— Что же это за хейлельщина…
Осаё тихо лежал в пыли, словно не был выброшен кем-то, а сам выбрал это место. А кровь в песке, она… шевелилась.
— Она ожила? — заметил Кашем.
Юдж стоял, не дыша. Всё тело горело болью, которой нельзя было покоряться, отчего и гнев сдавил грудь, утяжеляя вдох железным обручем. Вместе с болью в груди затаилось и нечто иное: что-то тяжёлое, горькое и едкое, как свинец — чувство брошенности, что преследовало его с самого рождения. Осознание, что он недостоин блага, недостоин семьи, недостоин звания командира, звания ученика, воздуха, а теперь и всей жизни, которую он по какой-то счастливой случайности до сих пор живёт. Ненависть — вот что питало его последние собы, она ему и мать и отец, ею он и завтракал, и обедал, и ужинал в компании других снедающих его страстей. Ненависть ко всем: ко Шторму, к отцу с матерью, к мальчишкам в поместье, что задирали его всякий раз. И в конце концов — к самому себе.
В голове звенел гам собственных мнений:
«Всё же я ничтожество».
«Я опять — лишний?»
Где-то в глубине разума, в темноте, где раньше жила совесть, теперь звучали другие голоса. Не крики, а тонкий шёпот. И этот голос был таким… знакомым.
«Ты же знал с самого начала, всё это — не для тебя. Ни семья, ни честь, ни место в этом мире. Тебе вообще не полагалось быть живым. Но ты выжил. Ты выживал всегда. Сломанный. Голодный. Неуместный. И теперь — у тебя есть то, чего нет у них. Гнев и боль — они сила, которая сформировала тебя».
«Тебя — это меня, — сам себе пояснил Юдж. — Это ведь и есть — я».
Он дрогнул, а в голове одна за другой проносились вспышки воспоминаний:
…Как отец отводит взгляд в поместье, когда мать говорит, что он позор их семье… Он вспоминал: в глазах было влажно, а дрожащее дыхание в груди было почти не сдержать… Зал поместья пах известью в ту солсмену. И почему-то теперь это было настолько важно…
…Вспоминал он и как, когда он уже находился в Хромном Городе, старуха кричала: «Вор! Отрубить руку!», а он, не успев убежать, получает хлыстом по спине… Кисти рук тогда свело судорогой, потому что он сжимал кулаки так сильно, словно это могло ускорить его побег.
…А потом вспомнил, как в трактире его не взяли даже на подносы. «…Ты же грязный, неблагополучный — сразу видно», — отвечал татуированный мужчина с длинной косой на бороде.
…Вспоминал все исходы, которых было много, но приводили они лишь к единственному — к одиночеству. Он остался один, и никто не сможет у него забрать эту боль… Эту силу.
И вдруг… меч. Его меч — Осаё, тот самый, что валялся теперь в пыли, начал дрожать. Вибрация пошла по его поверхности. Не от ветра или земельной тряски, а изнутри. Лезвие медленно повернулось, как будто кровь на нём сама тянулась к Юджу.
И в этой пыли, крови, боли мечник услышал, как сквозь всю страсть обид и шрамов, что теперь горели в нём, вдруг зазвучала чужая воля. Её невозможно было объяснить через призму его собственных мотивов или желаний — она исходила именно из тех самых дыр в сердце, что оставили прошлые раны. Там, внутри, притаилась бездна, она растягивала старые шрамы, пытаясь пролиться наружу густой, чёрной тенью — туда, где обитало собственное «Я» Юджа.
В сердце оказался пустующий тронный зал, в центре которого лежали пыльные лента, подвеска и лебединое перо. Блевотная жижа — так Юдж её ощущал — ворвалась и заполонила зал, прорываясь сквозь крупные и мелкие прорези в стенах.
Разум зашатался, словно бы его раскручивают на качелях, и центробежная сила необратимо возрастает до предела. Страсти обострились и начали разъедать то самое «Я», что пыталось усидеть на троне. На троне великом, в разы превосходящем миниатюрное «Я».
Физически Юдж словно бы ощущал, как склизкое нечто обволокло его, а затем рой зубов вонзился в плоть отовсюду и выпрыснул яд, что вмиг лишил его контроля над собственным телом.
Это уже было больше, чем порез на руке.
«Почему же теперь всё это происходит со мной?! — спрашивал он сам себя. — Хотя почему бы и не происходить? Если кто и достоин мучений, Эметовой кары или других репрессий, то — никто иной, кроме меня!»
«Я не избран монархами, не отмечен особыми знаменами. Но зато я предрешён. Мой хаптамфу неизменен. И он верно вёл меня сюда — в этот самый момент. Он записан. Он был всегда».
«Так какого же, извините меня, грёзеля, всё ещё существуют те, кто меня осуждает? Разве я изгой? Разве я сам выбрал такую жизнь? Разве я не старался жить как все? Не пытался быть честным? Порядочным? Как много из этих лицемеров поддержало меня? Я не нуждаюсь ни в каком одобрении, вот поэтому я и предпочитаю свои шрамы покорности. Они меня соткали. В них моя сила».
Вокруг его нэфэша закружилась вязкая паутина хейлеля, паутина хаоса. Чёрные липкие смолистые нити стали виться невидимой рукой над его фигурой. Никто здесь не мог этого разглядеть, кроме Шторма — ему-то было известно, что так открываются врата неофитов. И это было именно тем самым, что когда-то однажды и самому кавианцу пришлось пережить.
Вектор Грёз проникал в Грома по венам паутины хейлеля. Сам Юдж ощущал это как сковывающую боль, что ковыряет старые раны, и как силу, безмерно великую.
Он не знал происходящих процессов и не слыхал ни о чем подобном прежде, но теперь, когда его янтарные глаза прошли сквозь всю боль разом и сумели преодолеть её, он вдруг осознал, что стал каналом могущественной силы. Силы, что теплилась повсюду, вокруг него, а он её никогда прежде и не замечал.
Лёгкие жадно глотали воздух, потому что в нём теперь стали различимы нотки того, чего так сильно жаждало его сердце. Он ощущал жизнь, как не ощущал её никогда прежде. В ветрах неслись потоки прелестного сладкого аромата — словно бы мягкого мёда, который можно пить литрами и не захотеть после него воды. Он не был ни терпким, ни приторным, каким иногда бывает мёд. У этого аромата стояла безупречная гармония вкусов: он был и сладок, и лёгок, им можно было набить брюхо и им же утолить жажду.
Внимание Юджа вдруг направилось на цветы и растения в саду Шторма, что отсюда скрывал низенький забор.
«Нет», — сказал сам себе он, словно бы было что-то ещё в округе, что так же сильно благоухало. Став глядеть под ноги, Юдж заметил, как вверх из земли тянулось сплошное пламя: прозрачное, едва заметное, но всё же — то же самое благоухание, что и в цветах, пусть и с большей прозрачностью. «И не это», — отмахнулся он, как волк отдёргивает оскалившуюся морду. Он и дальше ворочил голову, цепляясь теперь взглядом за головы людей.
«Вот оно!» — сказал он с какой-то безумной манией, чем сам себя перепугал.
От людей исходил такой сильный жар, такой концентрат этой мощи, что всё прочее словно бы меркло на контрасте. Позже он заметил эту силу и в ветре, и в небе, и в светиле над ним, но ничто так его теперь не манило, как сила, что теплилась в нэфэше человеческом.
«Люди являются носителями лийцура», — вдруг вспомнил Юдж и сам вдруг удивился, что отыскал Своё «Я» в чёрной тине. «Что же я собрался с ними делать…»
На людях он видел самый большой отпечаток этого золотистого аромата. По сравнению с цветами и прочим люди казались особенно сладкой мишенью.
По мере нарастания голода стал возвращаться рассудок, который с ужасом заглядывал теперь внутрь. Его пугало, что он вдруг стал видеть обед и ужин в людях, которые были ему товарищами. Ему нравился и кодекс чести мечника, и кодекс фасовщиков, где были перекликающиеся строки: «Один за всех и все за одного». Да и сама природа человека, сообщающая ему извне о потребности принадлежать к роду, к стае — тоже теперь шептала ему что-то, упрекая.
На другой же стороне была жажда силы, которая не просто манила его к людям, словно бы голод — к еде, но создавала помехи в самой сути сознания. Эти помехи вызывали на его лице признаки безумия, которые пугали и окружающих, и его самого.
— Мне нужна их сила! Это всё может быть использовано мной! — твердил безумец из затворов сознания.
— Я не стану есть людей! — испугался Юдж. Он отпрянул от этой мысли так же быстро, как любой другой отодвинул бы от себя тарелку с червями.
Он вдруг задумался над тем, что же значит всё это. Пока он размышлял, безумец одержал над ним верх, и состояние «поглотить» стало обрисовываться само собой. Это была не физическая нужда в плоти или крови, а самая что ни на есть жажда энергии, что теплится в формах. И формы, обволакивающие нэфэш человеческий — были лишь лишней обёрткой, которая его словно бы и не интересовала совсем.
— В них так много силы… — подумал Юдж, а быть может, и тот безумец, что стал пробуждаться.
— И что я собираюсь с этим делать? — спросил здравый смысл.
— Забрать себе! — отвечал безумец с такой уверенностью, с какой звучат приказы.
— Я хочу силу, но я не понимаю, как это — забрать… — вдруг признался Юдж сам себе. Он вовсе не хотел быть частью биполярного диалога. Не хотел общаться ни сам с собой, ни с чем бы то ни было другим.
Осознание само собой стало его наполнять. Ни голоса, ни структуры. В разум вливалась лишь пронизывающая ностальгия — отголосок прежних касаний Великого Потока.
Он не видел ни руки, ни чего другого, что могло бы его навести на то, что это был он, и именно его «касание», однако он это знал и осознавал.
Выстроился образ, который невозможно нарисовать или описать подлинно.
Это было ощущение, похожее на касание струящегося потока родника в лютый мороз. Родник и свеж, и тёпел. Его бы зачерпнуть руками и пить, пить, пить, пока не напьёшься, пока уставшие, замёрзшие внутренности не станут оттаивать — пока не согреешься. Зима отступила, и тот же самый родник вдруг стал холоден — но от этого его привлекательность лишь возросла, потому что он спасал теперь от перегрева и жары. Он его пил, пил, пил…
Вдруг безумие отошло, и Гром Юдж на мгновение вновь задался вопросом о том, когда же ему приходилось переживать подобное. Это было опытом, явно выходящим за пределы его существования. Это была навязанная реальность. Не его, а чужая.
Но образ родника, который был вовсе не родником и не образом, вновь потёк, словно бы туда, где в засушливой пустыне у человека образовывается жажда: не к горлу, а к самой сути жажды, к сути вожделения воды, что сковывает заблудившегося бедуина, странствующего в песках.
«И вот, напившись, Я могу продолжить свой путь и не пасть замертво. Я могу…» — мысль прервалась, и вновь мигнул здравый смысл, пытаясь овладеть зрением. Вокруг Юджа были видны его товарищи, они смотрели на него не спуская глаз.
Они — люди. Я не могу переступить через… Через кодекс… Пусть даже и не кодекс, но через саму природу свою я не переступлю. Я — человек, а не… Не зверь…
Но от людей слишком хорошо пахло. Они были не просто напуганы, но сломлены и подавлены волей Шторма — это Юдж мигом осознал, когда проследил за всей чернотой, сковывающей плац: паутина хаоса во многом сводилась ко Шторму и захватывала собой нэфэш каждого из фасовщиков.
Сейчас же ему было глубоко наплевать, кому именно принадлежат эти загнанные жертвы. Куда больше его интерес цепляло само наличие таких уязвимых жертв. Он мог без труда оборвать всю мириаду связей, образованных между Штормом и фасовщиками, между ними и кем-то ещё, до кого взор не дотягивался, но куда шли нити грёз. Юджу хотелось лишь одного: схватить всю черноту, эту проклятую черноту, и жадно её поглощать, стягивая обеими руками ко рту.
— Вот что значит «поглотить», — рассудил он, когда здравый смысл вновь мигнул на долю секунды.
Паутина, что царила вокруг, уже насадила все мишени на мушку, всё, что ему оставалось, — это спустить теперь курок — и добыча — его.
— Вектор Грёз — вот что это такое, — понял вдруг юноша. — И я канал для Грёз. Я канал для силы, что они несут по всему миру. Моей силы и силы Его…
Когда он услышал это самое «Его», по спине прошёл мёрзлый холодок.
«Кого это „Его“?» — ужаснулся Юдж.
На мгновение показалось: за всей мощью Вектора Грёз скрывается некая личность, управляющая ими всеми — включая и его самого, так же как теперь он сам управляет всеми, кто оказался на этом плаце... Этот контроль проявлялся в виде множества черных поводьев, сходящихся к Шторму, и Юджу казалось, что он вполне мог бы легко оборвать эти узлы и направить их к себе, подчинив чужие воли.
Вдруг, словно молния, его пронзила ошеломляющая мысль: оказывается, он и сам — лишь один из завитков, вплетённых в гигантскую паутину. Но вот пауком был не он. Это осознание болезненно сжало его изнутри. Не он. Над ним есть кто-то ещё, кто держит сеть.
«Значит, в этой игре кто-то один стоит за всей многослойной структурой… и без его дозволения ни Я, ни Шторм, ни один другой — не может стягивать нити нижних узоров сети».
Сила и власть, которые казались ему безграничными, — никуда не ушли, а наоборот, стали манить его всё сильнее и больше. Однако страх и трепет перед тем самым пауком, которого он не видит, но знает, что тот стоит и над ним, — заставляли его медлить и пресмыкаться. Он — завиток, подвластный прихоти паука. Паук дёрнет за ниточку, и он, Гром, сделает то, что ему велено. Паук не дёрнет — Гром не осмелится ослушаться.
Был ли Паук таким же человеком, как и он сам — Юдж не знал. Но казалось, будто бы обычный человек не способен был контролировать столь могущественную систему, в которую его теперь засосало. Быть может, паутина сама по себе имела личность и волю? А быть может, множество судеб, изъеденных страстями, — отдавали некоему Ничто собственную волю, обменивая её на похоти и пороки. И каждая крупица потерянной воли складывалась в паутине в одну большую, составную личность, что вопреки здравому смыслу — обретала «Я», хоть и не являлась кем-либо.
Ничто, пронизывающее всё. Что-то живущее, как Ничто. Личность, способная править человечеством, но которую никогда для этого не создавали.
«Как бы то ни было, — говорил Юдж сам себе, с трудом пробиваясь сквозь парализующий ил. — Я не стану выпивать людей… Не стану их есть… Или как бы вы это ни называли!»
Он кричал в своём нэфэше, потому что знал, что Ничто его теперь слышит. Он сопротивлялся, но ничего не мог поделать с жаждой силы, так сильно манящей к себе. Он уже был открыт для того, чтобы стать каналом этой всемирной паутины, что стягивала жизнь к центру: его раны и та боль, что он причинил многим другим, кого погубил или продал в рабство, — были прорехами в стенах крепости, обособлявшей его волю.
«Я уже стал каналом, — опомнился он. — Не теперь принимается решение. Скорее то, куда я теперь пришёл — лишь неизбежный результат многих отдельных шагов. Многих прежде принятых решений. Стать каналом для силы, что грёзели выкачивают из Эметового творения. Стать каналом, передающим украденные жизненные потенциалы… Это и был мой хаптамфу. И сопротивляться сейчас — всё равно что звать на помощь, лавируя посреди океана на хрупком плоту… А ведь когда меня выбросило за борт этого корабля, я сам решил плыть в другую сторону. И солсмену за солсменой я грёб, грёб, грёб… полагая, что выбора у меня нет… Я надеялся, что всё сложится как-то само собой, и там, на горизонте, всё же покажется из тумана островок, другой. Островка не последовало. И теперь я вдруг решаю оглянуться? Неужели я настолько жалок, что полагал, будто бы корабль всё ещё ожидает позади? Я грёб целый десяток соб вместе с людьми, которые лишают людей свободы, которые расхищают то, что им не принадлежит, и убивают тех, кого не знают… А теперь вдруг решил отпираться от последствий? Мой нэфэш превратился в то, во что он и мог превратиться от такой жизни».
«Но даже и так… Я не стану поглощать людей!»
Выбор уже был сделан за него. В нём уже жила сущность Вектора Грёз, и теперь, по воле Паука, он был обязан действовать, подначиваемый страхом. Но если в нём и оставалась крупица свободной воли, он твёрдо поклялся себе: никогда не станет пить чужую кровь. Пусть его решения больше не принадлежат ему самому, но в этом — последняя граница, которую он не позволит себе переступить, даже если придётся навредить самому себе.
«Я стану каналом для собственной силы».
— Каналом для собственной силы… — хрипло вырвалось у Юджа с губ.
Так он и обозначил свои пределы — скормить паутине собственную кровь, собственную жизнь. И с этим компромиссом его вернуло в реальность.
Фасовщики с ужасом переглядывались, вопрошая друг друга, что же тот сказал, но никто не расслышал его хриплых всхлипываний.
Округлый пузырь крови на запястье — тяжёлый, тугой, неестественный — не позволял больше крови стекать, но будто бы собирался сам в себя. А потом… дрогнул. И кровь, вдохнув, потянулась ввысь. Сначала она стала взмывать, словно бы капли дождя, восходящие к небу. Очень скоро их консистенция стала напоминать нити, из которых образовались спирали. И уже спирали сплелись в подобие хлыста.
— Его кровь, она — живая, — сказал Ю Ма — командующий третьим отрядом.
Юдж встал. Плечи дрожали, рука наливалась тяжестью. Хлыст из крови извивался, как уж, готовый напасть. Он будто пристально смотрел на Ю Ма.
Юдж хотел крикнуть командиру третьего отряда, чтобы тот отошёл в сторону. Но вместо этого только успел поднять руку, и как только открыл рот, кровь вжалась обратно, обвила запястье и задрожала, как трясётся рука стрелка, оттягивающего тетиву.
Всё тело пронзила дрожь. Хлыст стрелой бросился в сторону, сбивая одного из фасовщиков с ног. Кровь хлестнула по щеке другого.
Вокруг крики. Шёпоты. Кто-то попятился назад, не в силах оторвать глаз от происходящего. Кто-то выронил ножны — что-то разрезало его ремень. Но всё это было фоном.
Внутри Юджа начал возрастать неконтролируемый гнев. На учителя. На родителей. На судьбу. На стражников. На звёзды. На Эмета, если он вообще существует.
Гнев пришёл на место безумия и так же точно затмил рассудок. Он тянул вглубь, но не только он, с ним был и страх. Страх умереть. Страх исчезнуть, не оставив после себя даже пятна. И эта квинтэссенция, тёмная, вязкая, горячая, — и была тем, что теперь сгустилось в алийцур.
«Я не буду питаться никем! Не стану кровопийцей!!!» — твердил он сам себе, сопротивляясь названному вожделению.
Это стало его мантрой, которую он всё повторял и повторял. Он ощущал, как узел паутины стягивается всё туже и туже… Ещё немножко, и его самого эта нить рассечёт пополам.
— Если вокруг и есть лийцур, если вам так нужна сила, подонки, берите мою! — закричал Юдж горловым, неестественным голосом, которым разодрал горло до крови. Он знал, что те, кто сейчас тянут за нити, слышат его. Паук, или Сама Паутина — если она представляет из себя личность.
Сжимая зубы до треска, он противостоял всему разом. Он был готов умереть и не оставить от себя ничего для тех жалких манипуляторов в тени, что теперь склоняли его стать зверем.
— Жрите мою кровь, мрази! А не нравится — уходите ни с чем!
Так и случилось, что собственная кровь стала его главным оружием. Она не смела поглощать кровь других людей, хоть и пыталась нападать на них.
Красный хлыст, что тянулся из недр тела, снова дёрнулся и замер, подрагивая. А сам Юдж стоял, безоружный, но с такой силой в груди, что мир казался ему хрупким, как фарфор.
Он взглянул на клинок, лежащий в пыли, — тот самый, который только что рассёк его плоть. В этот момент до него дошло: Осаё был рядом с ним на протяжении долгого времени. Этот меч был и свидетелем, и судьёй — он как будто впитывал все его эмоции, наблюдал за каждым поступком и, наконец, вынес свой вердикт, поддавшись самым тёмным его желаниям. В отличие от Осаё, второй свидетель, тоже неизменно присутствовавший рядом, вёл себя иначе. Им был Шторм — учитель, который сейчас всё так же спокойно и уверенно приближался к своему ученику. Его глаза сузились, и Юдж почувствовал на себе этот внимательный, проницательный взгляд.
Фасовщики стихли, не решаясь приблизиться — даже Кашем с Ю Ма остались в стороне. В центре круга Юдж поднял взгляд: кровь, вырывающаяся из раны, уже не просто текла — она становилась мечом, распадаясь на алые лоскуты, тянущиеся за ним, как живые нити. Хлыст крови, вырастающий из глубины, казался невозможным, но он был здесь, и Юдж не мог поверить в происходящее. Внутри всё смешалось: гнев, растерянность, мутная тяжесть, но с каждым мгновением реальность прояснялась. Что-то чужое, дикое и точное, красное и текучее, жило теперь в нём, вырываясь наружу сквозь плоть и страх.
— Что это… — выдохнул он, поднимая взгляд.
Рука дрогнула, хлыст из крови вырвался вновь, и словно живой ударил в сторону, по щеке ближайшего фасовщика, рассекая плоть. В круге прошла череда вздохов: один из наблюдающих отшатнулся, остальные напряглись и отступали.
Шторм всё так же стоял в самом сердце плаца, неподвижный, словно высеченный из камня. Его взгляд стал другим, теперь в нём мерцала настороженность. Учитель вглядывался в Юджа уже не просто как в ученика, которому он собирался преподнести урок, а как в противника, равного себе, или даже как в силу, что грозит нарушить хрупкое равновесие. В этом взгляде таилась и уважительная оценка, и сдержанная угроза, будто он разгадывал, не явился ли перед ним тот, кого теперь придётся останавливать любой ценой.
«Есть ли шанс теперь укротить Грома, не уничтожая его?» — было главным вопросом этого взгляда.
Юдж обернулся. Кровяной хлыст дрожал рядом, словно змея, ожидающая его приказа. Он глубоко выдохнул. Сердце колотилось, как на поле боя. Но это чувство было не страхом. Это была... власть.
— Я могу управлять им… — прошептал он, пытаясь убедить себя в этом.
— Нет, — спокойно сказал Шторм, медленно сокращая дистанцию между ними. — Это не ты ведёшь её. Это она — идёт за тобой. Этой силой не каждый может управлять, Гром.
«Она идёт за мной?» — Юдж не сразу понял, в чем тут разница. Но взгляд учителя настораживал.
— Я справлюсь…
— Тогда отпусти её. — Шторм шагнул ближе.
— Я не знаю как… Мне нужно время…
— Сила, что просыпается раньше воли, — сожрёт тебя.
Хлыст заметался: бил по земле, расслаивался, срезал куски домов и рассекал деревья. Он не был велик в размерах, но даже тоненькая струя, отслоившаяся от общего хвоста, — могла разрезать материю, словно бы острейший сёнген. Замахи крови и инерция, с которой хлысты скручивались перед ударом, заставляли их набирать большие скорости. Но все же никто так и не мог понять, как же жидкая кровь — могла быть столь остра.
— Я… Я… — лихорадочно Юдж стал постукивать зубами в попытках взять контроль над силой. — Я пытаюсь… Но ничего не выходит.
Казалось, его паника придавала хлысту только больше движений.
— Тогда держи меч крепче, — с сожалением сказал Шторм и моментально сблизился с ним, словно бы его осторожные шаги прежде были всего лишь показной игрой. Вспышка света возникла на том месте, где стоял учитель, и она не успела даже исчезнуть, как он уже оказался рядом.
Юдж пришёл в смятение, и хвост, тянущийся из его раны на предплечье, мигом среагировал на опасность: кровь стала сжиматься, и из корня раны показался новый поток крови, который, словно бы пружина, попытался выскочить штыком в грудь Шторма. Но учитель вновь засиял вспышкой, и никто даже не успел ничего разглядеть.
Алийцур учителя электричеством прокатился по лезвию его клинка — белая сухая молния пронзила сёнген, прошла по рукояти и вонзилась в тело Грома, заставив его вскрикнуть от шока. Мышцы сжались, зрение потемнело, колени подогнулись, и он упал на песок. Вместе с тем исчез и хлыст крови, распавшись на тёмные капли.
По телу прошла боль — резкая, сквозная, она пробегала по сухожилиям, как если бы молния оставила там узор, какой рисует и мороз на стёклах.
Воспоминание 13. Про беседы об алийцуре
Когда он очнулся, Шторм стоял всё там же. Тот же силуэт. Та же тишина. Тепло подушки из песка ещё держалось на щеке, в ушах звенело — будто тонкий обод из металла стягивал череп. Юдж моргнул: белёсая пыль, ломота в пальцах, привкус крови, что застрял где-то между языком и горлом. Шторм будто не менялся — спокойный, неподвижный, как старое дерево на краю двора.
Учитель подошёл ближе. Смотрел не сверху вниз, а в глаза, глазами, наполненными сочувствием и где-то в отдалении скрывающими сдержанную строгость.
— Встань, — спокойно бросил он, видя, что ученик приоткрыл глаза.
Юдж сжал дрожащие пальцы в кулак.
Кулак вышел неровным: большой палец предательски вздрагивал, бинт на предплечье прилип к коже, оставляя на тканях влажные тёмные отпечатки. Он вдохнул глубже, как учил Шторм на спаррингах — через нос, задержка, выдох до пустоты, — и только тогда почувствовал, что ноги его выдержат. Горло по-прежнему было сухим, но спина выпрямилась сама собой, словно позвонки вспомнили состояние строя.
Штурвал воли — был вновь в его руках целиком и полностью.
Пыльный круг опустел. Фасовщики разошлись, переговариваясь шёпотом, и лишь редкие взгляды ещё прятались из-за стен. Юдж стоял посреди двора, сжимая перебинтованную руку, а его дыхание было тяжёлым, словно каждый вдох всё ещё отдавался эхом прошедшей молнии. Шторм коротко посмотрел на него и, не говоря ни слова, жестом позвал за собой.
Они двинулись вдвоём по переходам базы. Каменные ступени сменились настилами из тёмного дерева, стены украшали простые росписи — угольные линии в виде волн и летящих птиц. Двери сдвигались в сторону бесшумно, словно сами уступали дорогу хозяину.
Хоромы Шторма возвышались над внутренним садом. Здесь журчала узкая струя воды, перетекающая в каменный пруд с лотосами. На бамбуковых шестах покачивались бумажные фонари, отбрасывая мягкий свет, и ветер шуршал в листве клёнов. Обычно нуаретами они садились на веранде и играли в шим-шим, но сегодня Шторм повёл его дальше, в другое крыло.
Там была особая комната: строгая, почти пустая. Пол устлан татами, в углу низкий стол с набором для чая, над ним висела бумажная лампа, рассеянно заливавшая светом стены. Сквозь раздвижную перегородку просвечивал бамбуковый сад, и каждый вздох казался частью тишины.
Шторм сел первым, прямо и спокойно, словно участвовал в ритуале. Юдж, всё ещё не до конца понимая, что с ним произошло, опустился напротив. Было ясно одно — солнце уже прошло путь от зенита и катилось ближе к горизонту, затягивая небо оранжевым. Боль в руке гудела, и сердце билось сильнее, чем обычно. В этом биении было что-то новое, пугающее и влекущее.
Пауза длилась несколько ударов сердца. Затем Шторм заговорил, его голос был низким и ровным, однако спрашивал он о чем-то вроде того, нравится ли тому сегодняшний чай.
Движения учителя — крышечка чайника, пар, тонкий кивок — складывались в знакомый «медленный ход», тот самый, которым Шторм всегда сбивал с Юджа излишнюю резкость. Но сегодня даже этот ход не смог остановить вопрос, поднявшийся к горлу так же срочно, как и тошнота. Вся эта посредственность крайне быстро привела юношу в замешательство, которое в свою очередь вынудило его перейти к настоящим вопросам:
— Что это было, учитель… — прохрипел Юдж, опираясь на колено. — Кровь… А ваша молния? Это было… как удар неба, как тогда за шим-шимом.
Слова выходили хрипло, с шероховатой кромкой. Ладонь сама собой легла на бинт; кожа там отзывалась сухим жаром.
— Алийцур, — произнёс Шторм, коротко решив ничего не пояснять более.
Ответ лёг в центр комнаты, как плоский камень на гладь воды. Вопреки ожиданиям круги пошли внутрь центра, стягивая воду в глубь себя, там, где все эти вопросы уже давно имели пояснения. Только вот Юджу больше не хотелось вести диалогов с собой.
— Мы — не монархи. Мы не владеем истоками. У нас нет рождения воли…
Он уловил в голосе Шторма ту редкую тональность, которая возникала лишь после самых жёстких тренировок: не холод, а сдержанная забота.
«О чем это он?» — спрашивал Юдж себя.
— …Только эфемерные остатки от того, что не досталось Гармонии. Наша сила — это воля человеческая, чужая, воля краденая. Ты получил доступ к этим остаткам воли. Доступ к алийцуру. Так это называли до нас… А уж как ты будешь это называть, — твое право. Каждый волен давать свои названия тем силам, которыми он владеет.
— Я не понимаю… — сказал Юдж. Он из уважения к традициям провёл все необходимые обряды с фарфоровой чашечкой чая и завершил, отхлебнув из неё. Вытер губы, после того как почувствовал, как кипяток смешался с кровью во рту. А когда поставил чашку на стол, то вновь заговорил, по-прежнему растерянный. — Вы говорите и о моей силе тоже?
Шторм кивнул.
— Если ваши молнии — это тоже такой же дар, как и тот, что проявился у меня, то почему же вы не учили меня этому и раньше?
— Потому что ты не был готов. — Шторм посмотрел на него, и глаза его были ясны, наполнены очевидностью. — Потому что пока ты думал, что твоя сила в клинке, — ты был слеп. Слепой ученик — опаснее врага.
Фраза ударила по самолюбию Юджа. Он едва заметно кивнул, принимая эту боль как часть лечения, и позволил лопаткам опуститься, хоть спина всё ещё пребывала в напряжении.
— А то, что вышло из меня… — Он замялся, глядя на то место на предплечье, где ещё недавно дрожал хлыст. Теперь там красовались почерневшие бинты. — Это не я. Я не звал этого. — Он испуганно замотал головой.
Страх, произнесённый вслух, оказался компактнее, чем казался в голове. На миг даже показалось, что бинт под пальцами шевельнулся.
— Но ты открылся для этого, — ответил Шторм.
— Я не понимаю. Это то, что зовут монархи? Это и есть их прославленная Песнь?
— Никакая это не Песнь. — Шторм осёкся, бросив осуждающий взгляд на внешний сад. Уж кому он предназначался — было неясно. — И не дар… Гром, я знал, что нечто подобное однажды произойдёт, но не был уверен, готов ли принять это.
Учитель был неспокоен. В таком состоянии, подумал Юдж, ему, может быть, даже и удалось бы обыграть того в шим-шим.
Неуверенность Шторма была незаметной со стороны — мелькнула и спряталась, — но Юдж уловил её по еле заметному сбою в ритме движений: пальцы учителя на миг задержались над носиком чайника, а взгляд дольше нужного задержался внизу.
— У некоторых из нас — у очень немногих — есть особая энергетика. Я могу сказать, что каким-то образом такие парни, вроде тебя… и меня… — добавил он нехотя, — изгибают пространство сути вокруг себя, что очень сильно привлекает силу. Но эта сила не дар, повторюсь. Даром является вся другая сила, данная творению… Как вроде самого наличия моей или твоей жизни.
Юдж слушал, не отрывая взгляда от огня в бумажной лампе.
— Наша же сила откликается на боль, на ненависть, на страх. Или на месть. Ты слышишь? Ну какой же дар… Наша сила — это лишать других того, что дано им в дар. А то, что сделал ты… — учитель чуть помедлил, подыскивая формулировку. — Ты променял собственные дары и блага на силу. Так долго ты не продержишься. Однажды тебе покажется малой суть, стоящая за тобой, и ты возжелаешь большего.
— Возможно, я не прав… Я об этом малосведущ… Разве что только остаточные знания того, как нас учили в детстве… Но, как мне известно, Гармония — это единственный источник сути, — говорил Юдж. Он выкладывал эти фразы аккуратно, будто мостил переправу через собственные сомнения: камень — проверка веса — следующий камень. — Нам говорили, что Жизнь существует лишь в её лучах и что ничего без Неё не начало быть. Что ей весь мир движется и существует. Что монархи способны творить чудеса именно потому, что взывают к этому Источнику. Они называют её и Песней, и даром, и ещё много как… Если вы говорите не об этом, то о чем вообще идёт речь?
Шторм налил в две чаши зелёный чай, и аромат пара вновь заполнил комнату. Тонкие узоры на татами казались линиями пути, и Юдж вдруг почувствовал себя не просто в тюрьме собственного тела, а в коридоре, ведущем куда-то дальше.
— Ты прав. И мы тоже обращаемся к Великому Источнику Жизни, — ответил Шторм, секундами продержав паузу для ритуала перед глотком чая.
— Но это не дар? — уточнил Юдж, словно бы испытывая мнение учителя на прочность.
— Нет… Гармония, или Великий Источник, — действительно единственный в своём роде… — казалось, Шторм подбирал слова. — Знаешь, в чем мы разошлись во мнениях с Императором? — Юдж подчеркнул, что Шторм использовал именно кавианское — Император, говоря о Короле Небоземья. — Он пытался убедить всех людей в существовании лишь единственного Вектора, тянущегося от Источника. А это не так.
— Источник один, а векторов два? — уточнил Юдж.
— Не два. Их гораздо больше. Их мириады, Гром. Сколько человек видят грёзы каждую лунь, столько же и Векторов мы имеем.
— Ничего не понимаю, — рявкнул он.
— Императору выгоден лишь один-единственный вектор. Он не в состоянии контролировать что-то более того. Поэтому все прочие попытки притронуться к могущественной консистенции энергии — пресекаются.
— Но монархи — рождены от первородных. Сила, о которой говорите вы, учитель, разве не должна быть доступна лишь по рождению?
Вопрос повис в воздухе, как будто сам искал подтверждения. Юдж чувствовал сухость во рту, а в груди — колотящийся азарт: «Что, если ответ окажется утешительным?»
Но в глазах Шторма не было облегчения. Его лёгкий, почти ленивый жест отрицания показался куда тяжелее любого слова.
— Тут дело куда глубже. Есть монархи, которые транслируют силу из Источника. А есть кабальеро, которые способны принимать трансляцию. Также и у нас. Есть те, кто транслирует, и те, кто принимают.
— На нашей стороне есть монархи? — спросил Юдж.
— Не торопись.
Голос учителя оборвал порыв нетерпения, и Юдж впервые за долгие минуты откинулся чуть назад.
— Монархов на нашей стороне нет. Как только монарх переступает волю Императора, — его тут же лишают доступа к Источнику. Все его будущие поколения — становятся смертными. Это очень высокая ставка, потому если бы нам и удалось привлечь к себе даже одного монарха, его способности быстро сошли бы на нет, пусть он бы и успел одним-двумя созиданиями нам подсобить.
Его ладони непроизвольно сжались, ногти впились в кожу, пока он выдавливал следующий вопрос.
— Кто же транслирует силу вам? Кто транслировал её мне сегодня?
— Вот тут всё и начинается.
Тон учителя стал ниже, и Юдж уловил, как в нём появилась тень личной усталости. Шторм перевёл взгляд в сад — туда, где бамбуковые стебли мерцали под луной. Казалось, он говорил уже не ученику, а самому пространству. Это делало признание только страшнее.
— Человек — это уникальное создание. Он не просто сотворён жить в материальном мире. Он сотворён жить в двух мирах одновременно.
— В двух мирах…
— В обычном случае все, что живёт в хале, — оно определяет материю, а не наоборот.
— Хал — первичная суть бытия. Суть рождает материю, — Юдж произнёс это, как заученное наизусть стихотворение из детства. Такие мантры, дающие определения мирозданию, — монархи заставляли читать детей ещё с малых соб.
— Да. Но в случае с человеком — оно работает в обе стороны. Человек и принимает энергию, и способен её отдавать. Одни творят и созидают гармонию в мире.
— Монархи, — догадался Юдж.
— Монархи и их приспешники, — пояснил учитель.
— Материалисты тоже способны лийцурить? — перебил его Юдж.
— Воспитанные в монаршей семье много тайн хранят… Кабальеро, а бывают и совсем уникальные кадры… Одним словом, есть люди, кто лийцурит, созидает гармонию, плетёт из нитей сути. И эти портные мироздания могут из машиома менять хал. Такого нигде больше в природе нет. Обычно всё наоборот.
— То есть вы хотите сказать, — начал было Юдж, но словил на себе строгий взгляд.
— Дослушай, — упрекнул его учитель. — А есть те, кто не способен пользоваться тканью мироздания и кому не достать до пряжи… Нитей Гармонии. Такой человек обладает лишь теми пряжами, что поддерживают его существование. Их-то мы и называем жизнью. Или иначе — сахра.
«Сахра», — Юдж подметил, что учителю свойственно говорить о тех медовых ароматах, что он видел в состоянии безумия, как о ткани или же составляющей её пряже.
«Пряжа и паутина — действительно точно подмечено», — подумал Гром.
Шторм продолжал.
— Этими людьми является большая часть нашего мира. Они получают ровно столько, сколько и отдают. Поэтому для нас… — Шторм помешкал. — Для таких, как мы с тобой, именно эта группа людей и является — наилучшим решением в выборе сырья. Их жизнь становится нашей возможностью — зачерпнуть силу. Мы третья группа людей, в этом смысле. Наш вид ещё более редок, нежели первые. Когда пряжа исходит напрямую из Лозы, то она сияет и пахнет. Ты словно бы ощущаешь себя пчелой, которую манит нектар цветка.
«Сахра — вот как называется этот аромат. Аромат жизненной силы», — подчеркнул Юдж в своей голове.
— Но когда ты выдавливаешь жизнь из творения, то сияние сахры теряется, она становится чернотой, втягивающей в себя свет. Такие пряжи — не подчинены монархам, и они не знают ничего о том, как такими распоряжаться. Мы создали собственный Вектор, собственную Королевскую Лозу, которая не может быть отнята у нас запретами или намерениями императорского дома. И как только не обзывали наши пряди: и паутиной хейлеля, и потоками хаоса, и грязным вектором… Но, в сущности своей, и наши, и монаршие нити — одинаковы. Разница лишь в том, что им по несправедливой случайности дозволено пить из бесконечного Источника, а нам приходится охотиться за силой, ища её в творении. Действия золотой или чёрной пряжи — схожи. И лийцур, и алийцур — способны манипулировать мирозданием, вмешиваясь в хал из машиома. Но мы предпочли разрушение привычного строя Императора, нежели его созидание. Мы разбираем мир по кирпичикам, для того чтобы составить собственные крепости для сопротивления, это мы и называем алийцуром.
Вопросы рождались у Юджа быстрее, чем он успевал их облечь в слова. Он чувствовал себя ребёнком, стоящим на берегу реки, где течение уносит каждую мысль прочь.
— Я не понимаю… Проводники — это обычные материалисты?
— Да, — пояснил Шторм, кивая.
— Я тоже был проводником для вашей силы? — В глазах Юджа заблестело возмущение.
Шторм не посмотрел в глаза, а тихо начал что-то объяснять:
— Стебли жизни, которыми каждый человек присоединён к Лозе, делятся сахрой с каждой деталью в машиоме, будь то цветок, бабочка, солнце или живой человек. Они дают жизнь, которую творение в свою очередь распыляет по Горизонту Машиома, а мы — можем всю её черпать.
Внутри Юджа всё бурлило от невозможности ухватиться за то, что ускользало, как вода сквозь пальцы.
— Значит, вы говорите, что для ваших молний было достаточно энергии солнца и бабочек? То есть вы не прибегали к тому, чтобы поглощать… нас?
Юдж говорил со свойственной ему пылкостью, но в момент, когда он подошёл к последнему глаголу «поглощать», все в нем словно бы перевернулось. Отвращение к самому себе вдруг всплыло в памяти. Он всё еще помнил, как дикий голод объял его и принуждал «выпить» своих товарищей. Кажется, произнеся это, Гром уже и забыл о своём вопросе, а лишь ещё больше погрузился в себя.
— Оглянись вокруг, — сказал Шторм, выждав паузу. Юдж упрямо бросил взгляд на сад по ту сторону окна. Струящийся родник, гармоничные сочетания камней и растений. Порядок, текущий своим чередом. — Я старался жить в природной энергии… Цветочки и бабочки — если тебе так угодно. Возможно, благодаря этим попыткам я по сию солсмену и не безумен… Но… Если ты однажды прикоснулся к пряже, ты больше не сможешь перестать прясть… Конечно же, страх и подчинение — это основа пряжи грёз. Как и все прочие неофиты, я тоже подчинён этим зависимостям.
— Значит, — говорил Юдж, и в его голосе возрастал гнев, — фасовщики — это ваша чаша, из которой вы пьёте жизнь?
— Ты всё ещё не понял… Заставлять людей пресмыкаться — начнёт входить и в твою привычку, Гром. Но создать общество, в котором кто-то станет тебя уважать, — вот что по-настоящему сложно в нашей ситуации и за что однажды ты начнёшь меня уважать…
— Вы… — начал было Юдж, щурясь, но был перебит.
— Я не считаю вас — своей пряжей. Рабы и наши мишени — это та граница, которую я выставил наружу. Все для того, чтобы сохранить человечность. Я разграничил вторую группу людей на своих и чужих… Таким образом, в свои обороты жизни я всё еще сохраняю рассудок. Да, я зверь, но не бешеный пёс. У бешеных зверей есть только неутолимая жажда, у меня же есть стая со своими законами и порядками. Это сейчас может показаться тебе абсурдом, но совсем скоро ты меня и сам поймёшь.
Юдж поднял глаза, и впервые за долгое время в них мелькнула не ненависть, будто его предали, а искреннее стремление понять учителя.
— Когда мы говорим про лийцур как про монарший дар, то речь идёт о созидании творения в согласии с волей Императора. И монархи направили свои вектора туда как один, лишившись права выбора. Так и появилась байка о единственном Векторе, — Шторм потёр пальцами тонкие усики и продолжил. — Я задам тебе вопрос. Если стебли жизни питают и материалистов, которые не вкладывают волю в Вектор Императора, куда тогда уходит их энергия со стебля? Ты когда-нибудь об этом задумывался?
— Я… Я думал, материалисты не связаны с Гармонией совсем…
— Всё творение так или иначе с ней связано, покуда живо. Так куда?
— Я не знаю.
Признание вышло тяжёлым, но честным. И странным образом оно принесло облегчение: не надо больше притворяться, что он понимает. Шторм же, напротив, говорил всё яснее, словно слова складывались в незримую диаграмму, что прорастала прямо в воздухе между ними.
— Она распыляется по ветру. Становится испражнением человеческого нэфэша. Да, его можно использовать как удобрение для прочих потоков энергии, движущихся по природе, равно как и фекалиями можно облагородить грядку. Но так ли это мудро — позволить людям тратить столь великие потенциалы сахры на бессмысленные и цикличные… Суетные и такие примитивные — существования. Что думаешь?
Ветер тронул бумажные перегородки, сад за ними наполнился мягким звоном воды, и эта тишина будто придавила сердце Юджа, заставив слушать внимательнее.
«Я не знаю», — признался он сам себе.
Шторм продолжил.
— Если бы ты знал, что в королевстве есть монархи, купающиеся в богатстве и растрачивающие свои сокровища бездумно, тогда как твои собратья голодают… Если бы ты был тем придворным, через чьи руки ежесменно проходят потоки золота мерзкого правителя, разве не стал бы ты припрятывать часть того, что касается твоих рук каждую солсмену? Чтобы нуаретами потом сносить излишки, о которых, я уверен, монарх даже не заподозрит, — для своих собратьев?
— Я никогда не думал об этом в таком ключе… — ответил Юдж, нахмурив брови.
Он старался ловить смысл в словах учителя, но что-то ему мешало понять картину целиком.
— Мы часть механизма, и за всем этим стоит великий план по перестройке нашего мира. Наша роль — быть теми, кто станет добывать золото нечестным путём. Нам попросту не оставили путей к честному заработку. У нас меняется природа. Мы больше не те люди, которые руководствовались жалостью и бегали за пряником, подвешенным на верёвочку у самого носа. Наши естественные потребности преобразуются. Я уже говорил о них: помыкать, запугивать, убивать, воровать… Отнимать. Но не так, чтобы истребить всех. Наша работа — тонка. Нам всегда нужны выжившие, кто будет так напуган, что невольно станет нашим же приспешником. Мы называем таких своими адептами — пусть они и не посвящены в то, к чему примкнули. Страх делает их самих носителями страха. Боль, причинённая им, делает их самих людьми, причиняющими боль. Там, где брошен факел, загорится дом. И адепты являются нашими факелами. Они могут быть даже приспешниками монархов: по рождению или глубоко убеждёнными верующими в монаршее учение — и это никак не отгородит их от того, что они — наши. Они будут заражать страхом других. Причинять боль — другим. Так работает Вектор Грёз, и так мы собираем урожай, позволяющий нам управлять мирозданием.
Шторм напряжённо смотрел в пустоту, перебирая пальцами пиалу. Он искал в закоулках памяти мысль, за которую хотел зацепиться, которую, казалось, он утерял. И когда нашёл, то, не поднимая взора, продолжил:
— Не подумай, что платят цену лишь адепты. Мы тоже платим огромную цену: наши собственные умы растворяются под давлением транспортировки этих ресурсов.
— Что является тем самым ресурсом в практическом смысле? — попросил Юдж пояснений. — Страх? Страх — способен прясть? Алийцурить?
— Вовсе не страх — тот ресурс, который мы вытягиваем из адептов, — отвечал Шторм. — Страх — это наша манипуляция, наше оружие, которым мы сами владеем, и мы научились его направлять так, чтобы с его помощью заставлять людей открыться, ослабить их защиту, за которой прячутся нужные нам ресурсы.
— Тогда какие такие ресурсы? — Юдж начинал злиться от того, что не понимал этого.
— Жизнь, теплящаяся в людях.
— Жизнь? — недоумевал Юдж.
— Да, Гром, жизнь — это та сила, ради которой ты в безумстве решился напасть на своих товарищей. Её не вырвать из человека просто так: она скрыта за барьером. Но ведь, когда открыл врата, ты почувствовал, как в ладони скапливается власть, будто способная прорвать эти стены и завладеть самой сутью?
Юдж помешкал. «Открыл врата?» — спросил он себя. Ему были незнакомы эти термины, однако то, что Шторм описал как кажущуюся власть над всем живым вокруг, — это чувство Юдж прекрасно помнил в момент своего безумствования, пусть оно и вызывало теперь в нём лишь стыд.
Шторм не обратил внимания на замешательство ученика, он был удовлетворён коротким кивком, который юноша выдал.
— Это и есть сила того, что даёт нам страх и боль, — подытожил учитель. — Сами по себе они не могут сотворить ничего. Стебли жизни, питающие человека из хала, очень хрупки. Они стремятся из Королевской Лозы тонкой ниточкой, пробираясь к парадному входу сердца человеческого. Там, где восседает «Я» и обитает неприступность свободной воли, там же есть и врата, которые дано открывать только лишь этому самому «Я». К ним и подведено питание Гармонии.
— Стебель жизни тянется к человеку, и через него в нас попадает жизнь?
— Именно так.
— Значит, если Эмет обрежет стебель — человек умрёт?
— Теоретически — да. Но на практике — это попросту невозможно, потому что Он сам наложил на себя этот запрет.
— Что ещё за запрет? — с интересом спрашивал Юдж. Он почувствовал, как зашитая рука начинает ныть под бинтами.
— Стебли предназначены питать любой нэфэш, любое сердце, будь то верующий в Эмета материалист или проклятый изгой. Этим наш «чудный» Творец якобы одарил своё «лучшее» творение.
Юдж заёрзал. Впервые, спустя много соб, после того как он покинул монарший дворец, он вновь общается с кем-то о таких высоких материях. Да даже слышать имя Творца в речах больших, нежели жалобы или проклятья — было столь забытым для него, что теперь его всего покрыло холодным потом. Всё это казалось страшным и побуждало в нём неподдельный интерес. Он хотел задать теперь самый животрепещущий вопрос, который мучал его на протяжении всей жизни. Он не знал, кому этот вопрос задать, ведь тут не бывало ни монархов, ни гармонистов, знающих толк в Иурисе…
Но теперь, когда общение само привело его в эту точку… И если Шторм действительно так много знает… Если он действительно прежде служил при хаэллэёне…
— Что это за дар? — с трепетом спросил Юдж. Спина покрылась гусиной кожей. Он догадывался, что будет ответом, но хотел лично это услышать от учителя.
Пока тот разливал чай по пиалам, Юдж всё больше прогибался вперёд, словно бы мог не услышать, если последует ответ теперь, когда плещется струя.
— Свободная воля, — вдруг выговорил Шторм и принялся пояснять что-то дальше, на что уже Юдж не обратил никакого внимания.
«Свободная воля… Воля…»
Ответ был тем самым, который Юдж и ожидал. И страх объял его.
«А как же предопределяющая сила хаптамфу?»
— Вы думаете — это правда? — робко перебил он учителя.
— Что именно? — встревоженно поднял взор тот.
— Ну… Вы думаете, что свободная воля действительно существует?
Учитель с опаской стал всматриваться ему в глаза и рассматривать черты лица, словно бы пытаясь увидеть невидимое значение в столь поверхностном вопросе. Казалось, от его ответа теперь зависела вся судьба юноши.
Они сделали всё как положено: поводили пиалами по воздуху, отпили, соблюли прочие традиции. И вот обе пиалы вновь стоят на столе.
— Она есть, и это наша главная брешь в Эметовом творении.
«Она есть…» — прокручивал Юдж вновь и вновь у себя в голове.
«Свободная воля — есть».
Даже его губы стали чуть складываться в слоги этих слов на северянском.
Шторма смутило происходящее.
— Это не настолько здорово, как тебе кажется, Гром, — вдруг пресёк он его остолбенение.
— Что… Что вы имеете в виду?
— Через эти врата в сердце, где теплится независимость свободной воли, может прокрасться тьма векторов, которые быстрым штурмом опустошат трон, и выстроят собственные твердыни, делая из человека собственную марионетку.
— Если свободная воля — есть, — начал Юдж, с какой-то фанатичной искрой безумия в глазах. Его руки дрожали, и он не переставал передвигать пиалу с места на место. — То значит даже Творец… — он тяжело сглотнул, не осмелясь поднимать взор. Выдавить имя Творца стоило ему сейчас больших усилий. Он чувствовал себя грязным, запятнанным множеством преступлений, а посему и ощущал какое-то благоговение или даже страх перед Названным. — …Если Эмет запретил себе переступать эту черту… А вы говорите, что запретил… то что уж говорить о ком-либо из нас… Значит, мы можем определять наше будущее, вопреки каким бы то ни было обстоятельствам извне?
Шторма раздражало состояние Юджа. Он достаточно владел собой, чтобы не выдать этого и суметь перенаправить теперь взгляд юноши с того, чтобы восторгаться их Врагом, на то, чтобы увидеть в Его работе несостоятельность.
— Никому не подвластно открыть врата сердца кого бы то ни было, кроме своих собственных. Ты прав. Но здесь и покоится наша миссия.
— Наша миссия? — удивился Юдж, его словно бы выбило из благоговейных размышлений, пахнущих надеждами.
Шторму льстила эта перемена, и он с харизмой, не свойственной ему прежде, стал уводить Юджа за собой.
— Мы должны ослабить и вынудить людей — сдаться, пользуясь множеством манипуляций, что есть в нашем арсенале. Капитулировать и отворить врата.
— Монархи и люди их домов — научились открывать врата для стеблей, — рассуждал Юдж вслух. — Как же тогда поток сахры не вытекает наружу?
Сам себе Юдж продолжил мысли: «Если им подвластно впускать во врата одни вектора и при этом не допускать, чтобы туда ворвалась чернота, то значит ли это, будто бы и хаптамфу не пройдёт внутрь, если ты обучен… И свободная воля, и тот самый лийцур, о котором твердила мне альбиноска, — смогут выровнять путь…»
— Ты же понимаешь, что ты теперь не обычный человек, — обратился к нему Шторм дружеским тоном, каким хлопают по плечу в сложный момент.
Невысказанная буря эмоций в Юдже вновь прервалась.
— Не обычный?.. — Юдж не спрашивал, а возвращался назад, из своих переживаний — в реальный мир.
— Сам подумай: ты стал причиной смертей… Ты убивал людей, которые не сделали тебе ничего плохого. Ты хоть знаешь количество, сколькими судьбами ты выкопал себе эту яму?
«Точно… Я ведь ворую людей, для того чтобы потом их отдавать на продажу».
Если Эмет и не вмешивается в тронный зал человека, где он сам себе на уме правит и распоряжается собственной жизнью, — это вовсе не означало, что тот же самый Эмет не вмешается в ход судьбы своей внезапной карой. Какие бывали в историях у монархов.
— Скажите, если мы с вами переступили черту… Эмет теперь всех нас покарает?
Юдж удивил Шторма этим вопросом и даже заставил того задуматься.
— Бойся монархов, а не Эмета. Эмет не вмешивается в игры людей. Ты ведь сам сказал, что у него есть черта, за которую собственно лично Он не пойдёт.
— Алийцур — опасен, — сказал Юдж, поднимая голову. Он, казалось, соотнёс множество фактов и сделал вывод, столь лёгкий и поверхностный, что Шторму пришлось заново пройтись по основам того, о чем они толкуют.
— Лийцур — это не просто искусство монархов, — говорил Шторм. — Это вера, что тянет свет Гармонии сначала по стеблям жизни, а уже когда этот свет попадает в руки «Я», то свет наливает силой руки его обладателя, если, конечно, не лишен первородства — монаршего дара, позволяющего ткать материю. И таким образом в их руках происходят манипуляции пространством, разные чудеса… Это вовсе не сильно отличается от того, что есть алийцур, Гром. Страх — тоже вера, только повёрнутая вспять: он врастает в сердце, как корень сорняка, и обездвиживает «Я», позволяя тьме в это время распоряжаться тронным залом и всем тем благом, которое доходит туда через стебли. Свет Гармонии, сахра или потоки жизни — называй, как вздумается — но это и есть ресурсы, о которых мы толкуем. Именно эта энергия нам и нужна. Именно от стеблей жизни, той их части, которая обвита вокруг тронного зала, — мы начинаем прокладывать вектора наших Грёз. Они уводят из парализованной комнаты тепло и свет, которые там больше ни к чему.
Люди сами открывают свои ворота, пока сами заняты: стыдом, жаждой, похотями, собственными ранами — все это вера, тянущая к себе пустышки грёз, которыми мы добиваемся результатов. И чем глубже шрамы, тем легче алийцур вплетает свои нити в плоть и нэфэш. Так вера становится оковами: либо она держит нас на Лозе, либо превращается в цепь, что ведёт к бездне. Страх и боль — позволяют нам создавать брешь одну за другой в стенах барьера, как кирка — долбит по породе в погоне за золотом. А лийцур или алийцур — средства полностью идентичные. Наш алийцур — полностью основан на той же энергии, на которой строят и монархи. Чем же тогда это опасно? Разный способ добычи. И всего-то.
— Что за барьер? — спросил Юдж. — Какой такой барьер удерживает волю?
— Мы до конца не знаем. Но по природе своей человеческая суть, определяющая его «Я» — прячется за барьером. Мы так его называем. Когда ты безумствовал, то, возможно, видел полотно или завесу, в которой образовались прорехи, или стену с дырами в кладке.
Юдж тихо кивнул и добавил:
— Я словно бы видел открывшиеся шрамы в стенах из плоти… И через неё внутрь зала вливалась какая-то мерзкая жидкость…
— Всё так, — понимающе качнул головой Шторм, радуясь, что их диалог следует и дальше по его замыслу. — Это был твой барьер. Он был надломлен и прежде старыми шрамами, обидами… И в последний момент, когда он уже готов был полностью повалиться… Как ты говоришь: «Когда туда залилась мерзкая жидкость», — твой барьер пал, и ворота в твоё «Я» стали открытыми настежь. Когда барьер падает и происходит открытие врат, человек либо верно приходит к безумию, либо становится прядильщиком — если одолевает натиск.
— Тогда страх — это никакая не кирка… — сказал Юдж. Шторм не понял сказанного и хотел было упрекнуть ученика за то, что тот невнимателен. Однако последующее пояснение его весьма впечатлило. — Это больше похоже на то, когда ты кидаешь в стакан, наполненный водой, камни, для того чтобы вытеснить из него воду.
— Это весьма точный пример. Да, именно так мы и работаем: закидываем в людей камни и выдавливаем из них воду жизни.
Беззвучно они сидели какое-то время и рассматривали листки вываренного чая, что выглядывали из общей пиалы. Пока Шторм не продолжил.
— Мы называем нашу лозу Вектором Грёз, потому что именно намерения людей и их жертвы создают эту энергию. Грёзы сковывают и лишают нас всех права выбора — как тех, кто станет пряжей, так и нас — кто отозвался прясть — но зато производят движение собственной воли, которая спасёт человечество в глобальном плане.
— Какие критерии для выбора прядильщиков? Или, может, каждый материалист способен пользоваться Векторами Грёз? — спросил Юдж, явно размышлявший над чем-то своим.
— Вовсе не каждый, — отвечал Шторм. — Я сказал, что каждый материалист лишь является составным прутиком Векторов, но пользоваться им… Такое подвластно лишь избранным. Тем, кто не только силён вместить в себя свои собственные страсти, обиды и боль, но и сумеет удержать зияющую дыру, которая бы стала центром притяжения для остальных Грёз, окружающих нас. Я уже говорил, что суть нашей пряжи — это людская боль и чернота. Чтобы быть прядильщиком, тебе для начала нужно бы совладать со своей собственной тьмой и страхами, иначе, только коснувшись волокон Грёз, — ты потеряешь себя. Вектору не нужны пустышки, ему нужны вполне себе запуганные, боящиеся и долго живущие в страхе — люди. И среди них одного из сотни тысяч Он выбирает на роль жнеца… Собирать себе урожай, — от этих слов стало чуть жутковато, но за последние собы в жизни Юджа «жутковатым» казалось уже все и вся.
«Зачем он рассказывает мне всё это?» — мелькнуло у Юджа, когда он осознал: комната заперта, лишних ушей нет и не было поблизости. Разговор был конфиденциальным, и теперь, казалось, к чему-то обязывал. Это была не просто партия в шим-шим нуаретом или нотация после тренировки — это была настоящая тайна, в которую Шторм решил его посвятить.
— У нас есть структура и подотчётность, равно как и в королевстве есть начальники сотен лохеев, отдельные начальники у тысячи и другие у десятка тысяч. Прядильщики — это сотники, через них поток движется выше по званию, и в награду за это они получают часть этой силы. Таким человеком, способным алийцурить, и стал ты.
Шторм выпрямился и пристально впился взором в собеседника, прежде чем торжественно заявил следующее:
— С великой радостью я приглашаю тебя принять сан неофита, Гром.
Юдж почувствовал, как по телу пробежала дрожь — и не от боли в руке, хоть та и ныла, а от осознания: его жизнь только что раз и навсегда сменила траекторию. Слово «неофит» прозвучало торжественно и угрожающе одновременно, так что сердце отозвалось резким толчком.
— Вы зовёте меня в верхние круги ордена Равенство? — догадался Юдж.
— Я лишь приглашаю принять эстафету, которую перед тобой развернула судьба. Ты избранный, Гром.
— Избранный кем? — ужаснулся Юдж, сглотнув. — Если есть неофиты, значит, выше стоят и минервалы? Это они стоят за выбором носителей силы?
— Люди не в силах решать подобное.
Ответ разорвал воздух, как удар клинка, и Юдж ощутил, как кожа на затылке покрывается мурашками. Он наклонился чуть вперёд, надеясь не упустить ни одного оттенка в голосе учителя.
— Не люди?
Короткая пауза заставила их обоих дышать тише, а в глубине нэфэша Юдж начинал и сам понимать значение этих слов.
— Грёзели?.. — неуверенно переспросил он. Шторм коротко кивнул, протянув руку, чтобы тот поднялся. — Грёзель…
Само слово будто обожгло язык. Юдж повторил его шёпотом, будто пробуя запретное имя, и в груди отозвалось не любопытство, а тревожное эхо — словно чьи-то шаги прошли у него за спиной.
— Да. Они те, кто способен касаться границ. Они пограничники в нашем мире. Проводники, открыв врата для которых не все выживают. Зияющая дыра в тебе — она не может пустовать, там либо будет твоя корона, либо ты её уступишь черноте, что уже и произошло…
Кто-то из фасовщиков сметал листья в саду, этот шорох обозначил молчаливую передышку.
— Моя зияющая дыра, так вы сказали… Она живая? — заговорил Юдж, когда дворник ушёл.
— Многие поколения людей до нас оживили её, и ты лишь стал следующим этапом её эволюции.
— Дыра и есть грёзель?
— И да, и нет.
— И что теперь? Я стану кем-то вроде монарха, но в обратном направлении?
— Согласно кодексу Времени, теперь я должен посвятить тебя в то, ради чего мы сражаемся. Но прежде позволь предостеречь. Я уже открыл тебе немало, но сейчас обязан идти по кодексу. Ты принимаешь сан?
— А разве остались пути назад?
— Нет. Но ты можешь принять смерть, — сухо отчеканил Шторм.
— Тогда принимаю, — усмехнулся Юдж, в его улыбке не было ничего от радости.
— Сила Грёз имеет свою плату…
Уже темнело. Солнце в эту пору собы садилось быстро. Лампа качнулась от ветра, и свет дрогнул, подчеркнув тень под глазами Шторма. Юдж почувствовал, что с каждой фразой разговор становится всё ближе к пропасти.
— Мы используем пустоту — как врата к Источнику. Транспортировка энергии происходит посредством чего-то, что выходит за рамки Императорского Вектора, в котором движется Гармония. Я говорю о векторе Королевской Лозы. Наш вектор — отличен от неё. Мы плетём свой собственный, способный однажды противостать монополии Императора. Из-за их коллективизма большая часть чистой энергии сегодня находится в их руках. А нам же приходится, словно каторжникам, по крупице добывать каждый её грамм с неимоверным усилием. Потому так уж вышло, что чем чаще мы обращаемся к алийцуру, тем больше утопаем в пустоте.
— Это звучит неприятно… Особенно, если вы говорите, что пустота и есть грёзель.
Юдж провёл пальцами по бинтам на предплечье. Там ещё теплилась боль — не острая, а вязкая, тянущаяся. Его воображение нарисовало, как эта пустота расползается в голове, вытесняя мысли. Стало холодно, хотя комната оставалась наполненной тёплым светом лампы.
— Так и есть. Чем больше неофит обращается к силе, тем глубже бездна поглощает его разум. В итоге всё доходит до того, что таких, как мы, узнают больше по безумию в глазах, нежели по величию в руках. Запомни, что силу алийцура стоит принимать в крайних случаях. И не стоит ей злоупотреблять. Если ты заиграешься с ней, она пожрёт тебя.
Предостережение прозвучало не как совет, а скорее как приговор.
— И запомни, что никакой другой член Равенства не стал бы тебе об этом рассказывать так много. Так что цени это и никому больше не разбалтывай. За такое можно попасть в неприятности.
Юдж всмотрелся в лицо Шторма, ища там хоть крупицу надежды, но наткнулся лишь на суровую правду. Вопрос сорвался сам собой, сдавленным шёпотом, будто губы не успевали за сердцем:
— Я могу умереть?
— Если скажешь, что я предупредил тебя о плате? Вовсе нет, мы обязаны сказать об этом, следуя кодексу.
— Нет же, я о том, если часто пользоваться алийцуром… В сущности, вы мне рекомендуете избегать этого.
Учитель понимающе кивнул.
— Да, этого говорить не положено… Смерть не настигнет тебя в том смысле, в каком ты её ожидаешь. Физически сила может сделать из нас даже бессмертных существ. Однако твоё «Я» — будет пожрано твоими же страстями. И страстями тех людей, чьи потоки ты собираешь по горизонту машиома. Те, от кого ты транслируешь силу — их страсти будут усиливать твои собственные, и это медленно будет уничтожать в тебе тебя.
Сердце Юджа сжалось, будто ему напомнили о давней боли. Он вспомнил свои вспышки ярости, унижения, жгучую обиду — всё то, чем он жил прежде. Мысль о том, что именно это может стать его концом, заставила затылок похолодеть.
— Поэтому вы сказали, что дыра обрела личность ещё многие поколения тому назад и продолжает эволюционировать? Потому что страсти материалистов и есть воплощение сути алийцура?
— Да.
— То есть люди оживили пустоту, и теперь мы же призваны ей подчиняться? — возмутился Юдж.
— У нас нет иного выхода. Только так мы сможем достичь Равенства.
Это признание не показалось оправданием — больше горькой констатацией. Оттого и вопрос вырвался резким, почти обвиняющим.
— Разве мы не воруем энергию других людей? О каком же равенстве речь?
— Наши цели — равенство фракций. Мы хотим раз и навсегда избавиться от монархов.
— Почему?
— Они слишком отличаются от нас. Они сильны и способны даже по одному склонять пред собою целые народы.
Голос учителя прозвучал устало. Юдж заметил, как его плечи на миг осели, словно тяжесть чужих жизней легла на них разом.
— Что представляет из себя орден? Как вы достигаете цели? — спросил Юдж.
— Мы имеем глаза и уши повсюду. Имеем раздробленную, децентрализованную систему, с помощью которой более чем на двухстах фронтах одновременно ведём бесшумные бои. И когда мы одержим победу, то откажемся от силы и сами во имя равенства. Тогда мир воистину обретёт равновесие.
Слова о равенстве напоминали пафосные байки идущих на фронт лохеев, но взгляд Шторма оставался слишком тяжёлым, чтобы думать обо всём сказанном как о пустых лозунгах. Юдж ощущал, что за этой идеей скрыто не только стремление к справедливости, но и глубокая, упрямая рана кого-то в верхах ордена.
Лунь медленно входила в права. Луна скользила по саду, освещая бамбуковые стебли, и казалось, что сама тьма склоняется слушать их беседу.
— Подумай над тем, что я сказал, — завершил Шторм пригласительную речь.
— И что будет дальше? Что изменится?
— Ничего. Ты продолжишь быть моим учеником и примешь эту школу после моей кончины.
— Разве вы не сказали, что Равенство борется на более чем двухстах фронтовых линиях? Не стоит ли нам присоединиться к чему-то подобному?
Шторм развёл руками, окидывая комнату взглядом.
— Наша школа — это уже один из этих двухсот фронтов, Гром. Мы не бьём в лоб, иначе бы нас уже очень давно не существовало. В Равенстве у каждого своя роль. И мы с тобой — работорговцы. Мы поставляем рабочую силу для фронтовиков, а также ослабляем врага, сея панику. Страх — это отличная ткань, из неё получаются прекрасные Грёзы.
Юдж скользнул взглядом по комнате — простые стены, татами, чайник на низком столике. Ничего не напоминало о войне. И всё же Шторм говорил о панике и страхе так, будто они были куда прочнее, чем любые мечи. Это пугало сильнее, чем сама угроза сражений.
«Пути назад у меня нет… Всё кончено».
— Научите меня силе, учитель, — сказал Юдж, падая в поклон, сложив руки в покорном жесте кулака в ладони.
— Силе я тебя учить не буду, — отмахнулся от него Шторм жестом, которым напомнил и о своей старости. — Она тебя сама научит.
— Чему же вы тогда меня будете обучать, если не силе?
— Как не стать её рабом.
Учительская фраза прозвучала твёрдо, без блеска, но именно в ней Юдж уловил обещание. Его ответ был тише, чем хотелось, но в нём дрожала клятва, пусть ещё не произнесённая вслух.
— Понятно, — сказал он почти шёпотом.
Шторм не ответил, а просто протянул руку, и Юдж пожал её.
Тепло ладони учителя оказалось неожиданным. Не жёстким, не ледяным, а человеческим. Гром впервые за весь разговор ощутил, что между ними возникла связь не только силы и страха, но и доверия.
Глава 13. Отвратительный доктор
Лаборатория Селизала пахла всем сразу: гнилью, железом, травами, жиром, гарью от ламп. Здесь не было ни одного чистого угла. На столах — банки с мутной жидкостью, в которых плавали куски чего-то человеческого, издалека нельзя было сказать точно: кожа ли это, сухожилия ли или просто мясо. Всё это было выстроено так, будто не для науки, а для торговли.
Я прошёл по помещению, стараясь не прикасаться ни к чему в этом гнилом месте.
«И его они называют „фельдшером“? — прошептал я сам себе. — Да это настоящий мясник».
Селизал был сутул, кожа его блестела от пота, глаза ввалились. И всё же в движениях была какая-то хищная аккуратность, не свойственная ни лекарю, ни торговцу. Его пальцы блуждали по столу с лёгкостью, и я вдруг уловил в них знакомый оттенок: нити алийцура. Этот ублюдок тоже был неофитом. Он стоял на кухне, где царил настоящий бардак, и что-то приготовлял. Кажется, какой-то салат резал.
— Манакра велел тебя принять, — сказал Селизал, не поворачивая головы. — Значит, приму. Но я не люблю подобные визиты. Знай это.
— Зачем я здесь? — резко бросил я.
— Сначала еда, потом разговор.
Я осмотрел стол, за который он меня приглашал. До сих пор вспоминать тошно. Там было какое-то мясо, по всей видимости, куриное — что не могло не радовать. Почему-то на миг показалось, что будет что-то из тех банок на входе.
«Всё равно что-то с мясом на столе было не так, оно не только воняло протухшим, но и было обгоревшим с обеих сторон», — заметил я, приблизившись. Два алюминиевых бокала — даже знать не хочу, с чем. И чёрствая буханка хлеба.
Кухня Селизала была неопрятной, пусть ничем другим и не отличалась от любой другой кухни: вдоль стены теснились низкие лавки и грубые полки, уставленные банками и посудой — едва ли чистой. Вместо привычных шкафов в стороне — открытые ниши, где среди пучков засохших трав и ржавых ножей валялись какие-то железки и склянки. Справа ото входа гудел холодильный шкаф на мехаке, а в дальнем углу, на метровом мангале, коптилась жаровня, от которой по комнате тянуло густым дымом и запахом гари. Сам обеденный стол, что ж, он был на удивление свежим, из цельного дерева, как и многая другая мебель, но пятна и грязная посуда на нём вот-вот начнут гнить, как мне показалось.
— Я не голоден, — сказал я, не сумев сдержать презрение.
Селизал чуть потупился, глядя то на еду, то на меня с явным осуждением.
— Как хочешь. Я сначала позавтракаю.
— Я сюда пришёл не для того, чтобы мы завтракали, — процедил я между зубов. — Просто передай мне то, что нужно принести сенатору.
— Разве я ему что-то должен передать?
Я не стал отвечать. Пусть продолжает — и это поскорее кончится.
— Манакра сказал подлатать тебя. Твои лёгкие… Ты и так знаешь, что в тебе живёт смерть.
Что-то зубы у меня заболели, наверное, опять челюсть сдавило. Так часто бывает от злости.
— Мои лёгкие — не твоё дело, — ответил я.
Доктор ухмыльнулся.
— Удивительно, что ты так думаешь. Сколько раз твой кашель выдавал тебя в бою? Сколько ещё раз он тебя подведёт? А сенатору непредсказуемость не нужна.
Он вытянул из ящика пачку писем, перевязанную потемневшей верёвкой.
— Манакра задержал кое-что. Это тебе, — сказал он, кинув письма на стол, а сам отодвинул стул, рухнул на него с каким-то бессилием и с аппетитом принялся отпиливать куриную ногу.
Письма, мне? От кого?
Я вскрыл конверт и заметил, что бумага на стыке была склеена дважды, а печати и вовсе не было. «Уроды, мало того, что скрывали от меня почту, так ещё и прочли всё», — подумалось мне.
— Это не я. Крайники обязаны всё извне цензурить. Ты должен и сам это знать, — пояснил фельдшер-мясник.
Худощав только он для мясника.
Он был безумным неофитом, судя по глубине ям для его глаз и самому тому факту, что в двух шагах от обеденного стола находились части людских тел в баночках. Но, когда он разговаривал, казался весьма образованным и, возможно, даже дающим себе отчёт человеком.
Всё же возможно сохранить рассудок, даже будучи неофитом? Хотя неизвестно, как давно он это празднует. Да и во всяком случае — этот отброс — не лучший пример для подражания.
В письме были иероглифы, какими пользовались в ВЦО, но, читая первые строки, я никак не мог уловить смысла. И только потом до меня дошло, что иероглифами пользуются для обозначения корней и слогов, а не слов целиком — так писали только кавианцы, имеющие устную речь, но заимствовавшие ситхирионскую письменность.
Такой подход к письму был мне знаком только от одного человека. И ещё до того, как я прочёл имя отправителя, — уже знал, кто так писал…
Шторм.
Первая строка ударила, как лезвие:
«Я болен. Смертельно…»
Что?!
Шторм болен? Учитель умирает? Если так подумать, он прожил дольше любого другого материалиста. Однако он же был и неофитом. Не должна ли его жизнь продлиться до тех пор, пока кто-то его не убьёт?
В письме следовали перечни сожалений, в которые мне не хотелось вчитываться, то ли из-за боли, то ли из-за осознания предательства со стороны учителя, когда он отрёкся от меня. Во всяком случае, самое удивительное находилось в конце:
«Жду тебя, чтобы передать школу. Всё, что я строил, — в твоих руках».
Пальцы дрогнули. Я разорвал верёвку, схватил второе письмо.
«Са Гима пророчит мне пару соб, не больше…
Я знаю, что ты был отлучён от школы, но ты по-прежнему остаёшься сильнейшим среди всех моих учеников…»
Бред какой-то… Почерк Шторма, но что за манера? Не могло это быть подставой? Точно нет, кто бы смог так точно передать кавианскую письменность в Ситхирионе? Почти каллиграфия — за исключением только лишь дрожи, которая в этом письме читалась отчётливее.
«Две собы?» — спросил я сам себя. Сколько прошло между письмами? Когда он это писал!?
Было ещё одно, которое я поторопился вскрыть… Оно отличалось не только почерком, но и письменностью, теперь уж иероглифы были применимы на ситхирионском… От кого же это?
Я прочёл подпись: «Ю Ма». Командующий третьим отрядом фасовщиков. Он был единственный из сильнейших, кто выжил тогда, после мясорубки. Мясорубки, за которую я в ответе. И было несложно догадаться, что Ю Ма должен был меня ненавидеть.
Моя челюсть отвалилась, как только я осмелился развернуть белый лист бумаги.
«Учитель мёртв. И если ты теперь появишься здесь — умрёшь, я тебе это гарантирую. Осаё достался тебе по счастливой случайности. А вот Шторм теперь мой. Так что твоей крови я больше не боюсь: молнии учителя теперь в моём сёнгене. Я взыщу с тебя за товарищей. Ты — труп».
Я застыл. В ушах стоял звон. Я видел не строки, а прошлое: лица, кровь, гул тренировок, удары клинков в последователей сёнганаё. Ю Ма — товарищ, брат по оружию — а теперь враг, несущий в себе молнии Шторма.
Селизал, с насмешкой, наблюдал за мной, будто я был не человеком, а очередным куском мяса в его банках. В уголках рта у него блеснул звериный оскал.
— Видишь, я был прав, — сказал он, подталкивая к себе алюминиевый кубок. — Ты пришёл не за товаром. Ты пришёл, чтобы узнать, что у тебя больше нет учителя.
Я медленно сжал письмо. Бумага заскрипела в пальцах. Горло сжало так, что слова еле вырвались наружу:
— Что за чушь?.. Откуда у вас это? — спросил я, уже не поднимая глаз.
— Тут граница, — пожал он плечами, как будто говорил о чём-то самом обыденном. — Много чего здесь застревает.
Я поднял голову. Внутри всё перевернулось: страх сцепился с яростью, а снаружи осталась только маска холода.
— Зачем вы мне это показали?
— А вот это уже правильный вопрос, — ответил он, медленно поднося кубок к губам. От вина шёл сухой, терпкий запах.
Я видел, как он отпивает, как его кадык ходит вверх-вниз, и ещё сильнее захотел переломить ему глотку.
— Кое-кто попросил меня об одолжении. Вот я его и исполнил.
— Ничего не понимаю, — сказал я сквозь зубы.
Он поставил кубок на стол, и металл противно звякнул о дерево.
— Мне велено передать только то, что у тебя теперь нету дома.
Моё дыхание стало резким. Слова вышли, как нож, вырванный из ножен:
— Что это значит?
Селизал чуть склонил голову, разглядывая меня с любопытством, словно ему было приятно тянуть меня на дно.
Я стиснул скулы так, что челюсть заболела, и процедил:
— Кто попросил? Отвечай!
— Ты только не кипятись. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько мерзкой услады, что хотелось разбить ему лицо о край стола. — То, что у тебя нет дома, должно значить, что судьба Республики теперь не может тебя не волновать.
— Что за загадки? — рыкнул я, сдвигая плечо вперёд. Рука уже тянулась к Осаё.
— Я больше тебе не скажу, — он говорил спокойно, будто заранее готовился к моим рывкам. — Говорят, Манакра перестроил имение Джустизий под новую столицу.
— Столица из Жезэ переносится… куда?
— В бывшее имение нассихов.
— Дворец Джустизий? Там же остались одни руины. Я сам лично их оставил…
— Ну, эти три собы мир не стоял на месте, Гром Юдж.
— И что будет на инаугурации?
— Глупый вопрос. Там ты получишь ответы, которых так жаждешь.
— От кого?
— От того, кто просил передать тебе эти письма.
— Я ради этого пёрся в такую даль?!
— Нет же. Манакра искренне попросил тебя подлечить. А то, что я лично передаю тебе письма, — это всего лишь приятное дополнение.
— Манакра знал о письмах?
— Конечно. — Доктор довольно кивнул.
— А о том, что ты мне их передаёшь, он знал?
— А вот это уже тебе решать. Хочешь, сохрани это в секрете, хочешь — поделись. Во всяком случае, письма уже ничего не значат. Ни письма, ни что-либо ещё.
— Кто это всё затеял?
Сердце стукнуло так, что в ушах зазвенело. Я резко шагнул вперёд:
— Говори, живо!
Селизал чуть откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе.
— Знаешь генерал-майора железных?
В мгновение всё вокруг поблекло. В голове вспыхнул сон, что мучил меня последние луни: шипение окурка, брошенного под ноги, и холодный смех, рвущий лёгкие.
Я сжал зубы.
— Коллапс… Это был этот ублюдок. Рэт… — сказал я, вспоминая детали сна.
Окурок, шипение… Что ещё там было?
— Да, — скрипуче кивнул Селизал. — Это он меня и попросил.
Я поднял глаза, но смотрел уже не на него, а куда-то сквозь пространство. У меня засосало под ложечкой.
Не может быть. Только мне приснился сон с этим ублюдком, как он вдруг появляется на горизонте… Это точно не случайность.
Однажды у меня уже случались вещие грёзы. Тогда это ничем хорошим не кончилось. Если тот сон, что преследует меня теперь, окажется вещим, то…
Поместье Джустизий опять будет пожрано пламенем. И грядёт война.
Воспоминание 14. О кровавом древе
С тех самых пор, как в нём пробудилась сила, Гром стал видеть всё больше кошмаров, пока не дошло до того, что каждый его сон становился встречей с безликим существом, скрывавшимся в облике Шторма, а иногда и его отца. Юдж полагал, что его сознание само выстроилось в этот образ, и чем больше времени шло, тем естественнее образ во снах напоминал ему самого себя.
Несколько раз он просыпался среди луни в холодном поту, после того как видел себя или кого-то ещё истекающим кровью.
Самые же частые сны были какими-то незапоминающимися. Было очень сложно сказать, снилось ли ему вообще что-то этой лунью или нет. Впрочем, на момент самого сна происходило то, что сознание Юджа утопало в потоках знания. Оттуда было невозможно вытащить воспоминания по своей воле, да и вообще проснуться, захватив с собою хоть что-либо… Однако остаточная память была, она залегла на уровне зыблемом, рефлекторном.
Прошло не больше одной собы, как Юдж получил силу, и перед ним расстелилась роковая солсмена, что легла ему в память ещё до того, как он проснулся. Всё было слишком знакомым и предрешенным.
Тогда они были на вылазке в пограничных землях между Верхним и Нижним Центральным Остовом, между НЦО и ВЦО. Чахлый портовый городишка, вдали от монарших владений… И вот по склону дороги поднимался маленький мальчик. Это всё выглядело как масляная картина, потому что происходило уже в поздний градус на фоне розового заката. Увидав мальчика и все эти краски, Юдж пришёл в исступление. Он уже видел всё это и был здесь. А страшнее всего то, что, как ему теперь казалось, даже мог предсказать дальнейшие события. Их он стал бормотать себе под нос.
— Белая упряжка… — шептал он, не отрывая взгляда от мальчика на склоне. Шёпот рвался с губ сам собой. Он не думал, не решал — слова шли, как будто кто-то заучил их в нём задолго до этой встречи. — Следом женщина с вёдрами… — продолжал он, чувствуя, как нутро сжимается от этой предсказанной картины. — Потом… звук гонга на пристани.
И всё сбывалось. Как во сне, который вспоминаешь не глазами, а кожей.
Рядом кто-то из фасовщиков заметил странность.
— Что ты бормочешь, командир? — спросил Са Пё, тот самый зорец, что когда-то вытащил Юджа из западни. Они были близки, насколько это можно было сказать хоть про кого-то в окружении Грома.
Он не ответил, потому что знал, что каждое произнесённое слово, каждая предсказанная деталь теперь — словно узел, что туже затягивает верёвку на его шее. Но язык не слушался.
Вдруг показалась повозка, женщина, гонг. Согласно сну, последующие события предвещали потери в их лунной вылазке, где должен был погибнуть его товарищ, который вот прямо сейчас пытался различить пугающий взгляд своего командира.
— Капитан?.. Всё в порядке?
— Да-да, — отмахнулся Юдж и зашагал в сторону.
«Это не я. Я не хочу этого знать», — повторял он про себя, но голос внутри был другим. Не шёпотом, не криком. Просто присутствием. Тот же голос, что стоял во снах. Тот, что не звал, не предлагал, не требовал. Он просто был. Был рядом с мечом. С мечом, который Юдж получил от учителя однажды, завоевал вместе с одобрением величайшего мечника, как оберег, как единственное, что останется у него потом.
Но сейчас он знал: это не был просто меч. Этот клинок носил имя. Его не говорили вслух, но оно звучало в каждом сне, в каждом шорохе крови в венах. Дама. Так звался меч на самом деле. Или тот, кто через него смотрел на Юджа, тот самый безумец, что пробовал отбирать его сознание тогда, собу назад, в смену открытия врат.
Никаких сделок, никаких словесных заветов между ними не было. Но грёзель уже жил в нём, словно бы чужой нэфэш, притаившийся прежде в клинке, а теперь и делящий с ним и тело напополам.
Безумец вплетался корнями в его сознание всё глубже солсмену от солсмены, и Юдж не мог этому противостоять. Шторм говорил, что у каждой пустоты есть имя, что человечество за всё время своего существования заставило пустоту эволюционировать до тех пор, пока она не обрела собственный нэфэш. Собственные имена…
В легендах, баснях и других народных источниках их называли грёзелями. Гром же предпочитал никак их не называть и всеми силами — игнорировать само существование этих тварей. Ведь если всё это правда, то значит и он теперь лишь сосуд, управляемый стоящим за ним кукловодом. Это его злило.
Грёзель не обещал силы, не называл себя, не рисовал картин. Но его имя было Дама, и на этом информация о нём заканчивалась ровно так же, как и начиналась. О грёзеле с таким именем ходили сказания. Во всех этих сказаниях говорилось об одном: о сильнейших неофитах, сошедших с ума от собственной силы.
«Значит, безумцы теперь мои предшественники…»
— Меч зовут Дама? — спросил Юдж у Шторма, рассказав ему о своих снах.
Глаза Шторма распахнулись в удивлении.
— Дама? — переспросил зорец, распахнув глаза так широко, что сошел бы теперь за обычного континентальца. — Он так себя назвал?
— Мне снятся сны. Я слышу это имя, оно словно вплетается в мою собственную волю. Не знаю про что это, но я слышал о грёзеле с таким именем.
Ветер тихо пронёсся между ними. Шторм пребывал в исступлении, как-то странно вглядываясь в черты лица Юджа. Изучающе, словно вымеряя риски и преимущества данного расклада.
— Дама…
Он просто существовал там, во снах, в тенях. И всякий раз, когда Юдж пытался сказать себе: «Это плод моего воображения», меч дрожал в руке чуть сильней. Как будто опровергая это.
Иногда Юдж думал, что это он сам играет с собой. Что выдумал грёзеля, чтобы не видеть собственное лицо в зеркале. Иногда — что меч живёт своей жизнью. Иногда — что меч и есть он сам. И каждую лунь, когда сон затягивал его, он оказывался в той же пустоте. В пустоте, где был только клинок, воткнутый в выжженную землю. И тень. Без лица. Без слов. Она ждала.
Юдж подходил к мечу. Каждый раз ближе. Каждый раз протягивал руку. И просыпался с этим движением, с этим холодом в ладони, будто действительно коснулся железа.
— Белая упряжка… женщина… гонг… — повторял он теперь, когда закат стал вплетать их в свою картину. Он косо поглядывал на Са Пё, что виднелся ему во сне залитым кровью.
В груди что-то дрогнуло. Он убедил себя в том, что это не предсказание. Это просто такое ощущение, будто бы он видел схожий сон, однако, в сущности, всего лишь выдумка. Лишь фантазия.
Однако настойчивое дежавю всё продавливало границы. Он уже видел это. В другом сне. В другой жизни. В той, что связана с мечом. Шальная мысль посетила его, словно бы он сможет спасти товарища, которому во сне было суждено умереть на его руках… Мысль, будто бы он сможет перекроить чужой хаптамфу или даже саму судьбу, если это она пытается им управлять…
И снова голос внутри напомнил о том, что всё переплетено, и нет больше своей и чужой судьбы, а только одна общая, предопределённая, которую кроет Паук. Вектор Грёз.
Юдж стиснул зубы. Он хотел выбросить меч, но знал, что не сможет. Не потому, что боялся остаться без оружия. А потому что меч — это он сам, это его идентичность. Это единственное, что у него останется, когда он пройдет сквозь огонь. И выбросить его — значило бы выбросить и себя.
«Да и глупой вообще была идея. Меч не мог быть одушевлённым», — подсказывал ему здравый смысл, затаившийся неподалеку.
Нуарет сменился лунью, и город остался позади. Шаги фасовщиков были беззвучны, утонув в тишине. Только сердце стучало в груди у каждого, кто шёл с ним бок о бок. Порядка пяти десятков фасовщиков было на задании — это два отряда из трех. Последний остался на базе. Сегодня без Шторма, поэтому предводительствовал Юдж собственной персоной.
Лес был глух. Ветви нависали, как крыши, закрывая луну. Юдж шагал впереди; сёнген висел у бедра, но напряжённая рука не касалась его. Он вёл людей — почти полсотни — и каждый знал своё место.
— Первый отряд делится на два фланга, один по правой стороне, — коротко бросил Юдж. — Второй — сзади. Второй отряд — два фланга, первый — в лес слева, а мы, второй, будем держать периметр, — он бесшумно хлопнул ладонями, плотно обмотанными в черную кожу. — По позициям.
Са Пё сделал шаг, чуть отставая. По плану он должен был вести связку второго отряда по первому флангу, но Юдж вдруг замедлил шаг и, не оборачиваясь, сказал:
— Са Пё, останься. Будешь со мной.
Фасовщики переглянулись. Это выбивалось из порядка. Са Пё тоже замер, не сразу поверив.
— Капитан? — тихо переспросил он.
— Ты нужен мне рядом для прикрытия. — Голос Юджа был твёрд, как сталь клинка. — У кого-то есть вопросы? — обернулся он к фасовщикам.
— Есть, командир, — послышался ответ, звучащий врассыпную. Было заметно, как в голосах скользнула тень удивления.
Са Пё без слов шагнул ближе, встал с ним плечом к плечу. И где-то внутри Юдж почувствовал, что этот шаг изменил всё.
Тени ломались под ногами, шорохи жили своей жизнью. Юдж шёл первым, Са Пё — рядом, как он и приказал. И каждый шаг отзывался в нём страхом — не за себя, а за своего друга.
В голове билось одно и то же: «Ты знаешь, что будет. Ты это видел. Ты это проживал неоднократно».
Он пытался гнать мысли прочь, но сны и память теснили, как сужающиеся в комнате стены. Хаптамфу стучал в виски, напоминая, что ничего уже не изменить. Но он всё же шёл. Всё же держал руку на рукояти. Всё же смотрел на Са Пё.
«Это был просто сон», — пытался он убедить себя.
Прозвучал первый выстрел. Первый крик. Порох посолил воздух — это чувство въелось в память Юджа на всю жизнь. Он оглянулся: никто не ранен.
Враг выскочил из-за поваленной ели — Юдж среагировал, успел среагировать. Взмах сёнгена — и тот пал. Второй выглянул из-за куста. Юдж рванулся вперёд, заслоняя Са Пё собой, клинок звенел в воздухе, как нота забытой песни. Удар. Второй враг пал.
«Я изменю. Я смогу. Это не должно повториться».
Са Пё дышал сбоку. Он не понимал, что нашло на товарища и почему вдруг такая опека… Это приносило некоторый дискомфорт.
— Всё в порядке, капитан… — шепнул он, тряся своим сёнгеном над головой. — Я не безоружен.
— Я знаю, — бросил Юдж, возобновляя движение в лагерь. — Просто хочу быть уверен, что ты сегодня останешься жив.
— Ну уж за себя я постоять точно смогу.
Но лес решил иначе.
Са Пё держался рядом, чуть позади, ловя ритм шага Юджа. В глазах мелькала тень непонимания — что происходит с его капитаном, почему тот всё время оглядывается, прикрывает его, словно ожидал спланированной засады, о которой не рассказал ни одному из них?
Ветки хлестали по лицу, лес сжимался, становился теснее. Каждый шорох казался эхом опасности.
Са Пё пытался сохранять ровное дыхание, но сердце колотилось сильнее с каждым шагом. Он разглядел впереди просвет — значит, место, где лагерь врага должен был быть уже совсем близко. Ещё немного — и они войдут в бой.
Са едва открыл рот, он хотел что-то сказать, но не успел.
Корень дерева — тёмный, скользкий. Он не заметил его и споткнулся. Взмахнул руками, чтобы удержаться. Юдж бросился к нему, схватил за плечо.
И тогда — удар из тени, откуда не ждали.
Нож вошёл в спину Са Пё и вышел наружу из груди — оттуда, где сходятся дыхание и жизнь.
«Не может быть…»
Время будто сжалось в комок. Юдж чувствовал тепло плеча Са Пё под своей рукой, слышал, как тот ещё дышит — но это дыхание уже рвалось в пустоту, выплескивая кровь наружу.
Юдж смотрел, не веря. Смотрел на клинок, погружённый в плоть друга. На руку, что держала этот нож — дрожащую, испачканную в засохшей крови. И на лицо врага.
Это был почти мертвец. Тот, что уже должен был лежать там, в лесу, с рассечённым боком, с вывернутой рукой. Которого кто-то из их фасовщиков, опередивших их, — уже убил. Но он встал. Он вышел из кустов, затаившись, мокрый от крови, будто не человек, а сам лес, что поднялся с корнями. Глаза его горели безумием, губы кривились в беззвучном крике. Он шёл за ними, шёл, пока не догнал. Пока не ударил.
Юдж не сразу поднял меч. Он смотрел — миг, вечность — в эти пустые глаза, как в зеркало.
И только когда Са Пё осел, как будто лес взял его обратно, только тогда рука Юджа подняла сёнген. Удар был одним. Точным. Голова врага упала первой, тело — за ней.
Юдж стоял над трупом врага и дрожал от ненависти. Он рассёк тело тремя перекрестиями. И бездумно продолжал вонзать в его грудь острие Осаё. Скоро он осознал, что тот уже давно мёртв, что никакой местью или отвагой он уже не сможет восполнить пропущенное им нападение — и тогда вернулся к товарищу, чья жизнь теперь висела на волоске.
— Нет… нет… — вырвалось у него. — Нет, Са Пё… не так…
Юдж упал рядом, обнял его, прижимая к себе, как брата, как потерянного сына. Приподнял его голову, держа спину и шею своей мощной рукой.
— Са Пё… Са Пё, смотри на меня. Слышишь? Держись. Это не… Это не конец. Слышишь?
Губы Са Пё дрогнули, изо рта повалила красная слюна. Глаза ещё видели. Он пытался что-то сказать.
— Де… Дерево… — задыхаясь, дрожащим голосом говорил Са Пё.
— Что? — спросил Юдж, приставив ухо к губам товарища.
— Посади за меня дерево… — было последним желанием самоотверженного напарника.
Посадить дерево. Он говорил ему об этом и раньше, но тогда это казалось глупостью, а теперь — священнодействием.
Это было в одну из тех редких луней, когда они не гнались за добычей, не прятались от стражи, не строили новых планов. Просто сидели у тлеющего костра, грея руки, и молчали.
Са Пё присел рядом с Юджем, подтянув колени и обхватив их руками. Пламя играло на его лице, высветляя уставшие, но ясные глаза.
— Знаешь, капитан… — негромко начал он. — Если бы можно было выбрать жизнь, я бы выбрал совсем другую. Не такую, как у нас.
Юдж повернул голову, не отвечая.
Са Пё улыбнулся, чуть смущённо, будто сам удивился своим словам.
— Я бы хотел свой дом. Маленький. И чтобы дерево перед ним. Не купленное, не посаженное кем-то другим — а вот, знаешь… Своё. Сам бы его вырастил. Саженец нашёл бы где-нибудь в лесу. Посадил. Поливал бы. И каждую солсмену смотрел бы, как оно растёт. Как корни уходят в землю, как ствол крепнет.
Он замолчал. Костёр потрескивал, искры взлетали вверх и гасли.
— А потом? — всё же спросил Юдж, борясь с нежеланием становиться частью сопливых бесед.
— Потом… Ничего. — Его лицо, прикованное к пламени костра, вдруг налилось каким-то добродушием и улыбкой, каких среди фасовщиков не было видно уже очень давно. — Жил бы. Смотрел бы, как растёт. Может быть, качели повесил бы для детей. Своих, если бы повезло повстречать любовь всей жизни… Больше мне ничего не надо.
Юдж отвёл взгляд.
— Мы, мечники, не для того рождены. Нам без крови не обойтись.
Са Пё пожал плечами.
— Может, и не для того. Но мечтать-то можно.
Он тогда долго смотрел в огонь. И Юдж запомнил этот взгляд — как будто Са Пё видел там свой дом, своё дерево.
Кровь друга теплом растекалась по ладоням Грома. Лес молчал. Только сердца их били последние такты этой луни.
Юдж шептал, не понимая сам, кому он шепчет — ему, себе, лесу, небу… Грёзелю…
— Прости… прости… я думал, что смогу… думал, что изменю.
Слёзы резали мир на размытые осколки. Только безумец в нём смеялся где-то в глубине нэфэша, напоминая, что всё уже предопределено, что ничего уже не изменить.
Во сне, в том самом — вещем, липком, который и определил смерть Са Пё, был момент, что Юдж ненавидел больше всего. Там он видел себя, как в бреду: как сёнген его входит в тело друга; в тела других товарищей. Не чтобы защитить. Не чтобы спасти. А чтобы выпить их. Чтобы срезать себе побольше их крови. Чтобы накормить меч, накормить Даму, жившего в мече. Накормить грёзеля.
«Жнец, — подумалось вдруг Юджу. — Учитель говорил, что мы жнецы… Прядильщики-жнецы… Уворачиваться от этого безумия можно только лишь научившись проводить чёткую границу между своими и чужими…»
Но во сне он поглощал не только чужих. Его безумец опустошал всех без разбора, одного за другим.
Во сне меч сам тянулся к телу Са Пё, сам пронзал плоть, чтобы напиться. И кровь тогда шла не по земле — она шла за клинком, тянулась, липла, как будто меч и был её пастырем.
Он стоял над телом Са Пё, кровь которого растекалась по корням: тёмная, густая, живая. Руки дрожали, далеко не от усталости — кровь товарища будто испытывала его на прочность. Она ждала его ответной реакции и словно бы взывала к нему, тянулась к безумцу в нём.
Где-то вдалеке зазвучал колокол: глухой, рваный звук, будто схватили за горло орущего попугая. Юдж замер, напрягая каждую клеточку своего уха, чтобы попытаться уловить детали происходящего.
Лагерь был за деревьями, но фасовщики ещё не подошли и близко. Их рассекретили задолго до того… Кто-то прознал об их планах.
Юдж вглядывался в просвет между стволами. Он стоял на холме, а вся прочая беготня творилась неподалёку в низине. Из большого шатра на окраине лагеря высыпали люди. Не купцы. Не местные. Не зорцы. Воины — в тёмных масках с металлическими патрубками у рта. Блестящие пластины на груди, броня, обтягивающая руки и ноги. И в каждом из них — внутренний, чужой жест. Они двигались иначе. Они держали оружие иначе. Оружие было иным.
И даже сквозь маски… даже издали… Юдж знал: это не отсюда. Не из Центрального Остова.
Один сорвал маску, чтобы отдышаться.
Светлая кожа. Высокие скулы. Тонкие губы. Уверенный прищур. Западец.
— Контрабандисты… — прошептал Юдж.
Он оглянулся. Караван выглядел, как и должен был: люди с востока, зорцы, повозки, вьючные звери, мешки с травами и тюки.
Но вот кто их охранял — об этом Юдж не знал.
Взгляд упал на одно из оружий в руках нападавших. Харов. Но не пороховой. Возле дула оружия воздух всхлипывал и сжимался, как самоцвет, как алмаз, как плавящееся стекло.
На спине у каждого — рюкзак, откуда шли трубки, уходящие вглубь, а в нём: реактор, питание, словно бы целая лаборатория помещалась прямо у них за спиной.
Юдж прищурился. Его взгляд скользил по изгибам труб, по вспышкам на дулах. Рюкзаки вырабатывали в себе энергию, сжатую до предела, и по трубкам передавали потенциалы в харовы. Юдж понял это слишком поздно.
Шорох. Шаги. Тени.
Фасовщики пошли врассыпную. Без команды. Без сигнала. Без капитана. Без него… А чего им ждать его? План действий был оговорен задолго, и при задержке сигнала Кашем должен был брать командование. Кто знает, что может приключиться с кем бы то ни было из них, и капитаны тоже умирали до начала схватки.
Фасовщики перешли в нападение, окружив шатёр с двух флангов. В них кипела уверенность в победе. Каждый — мечник. Каждый прошёл обучение. Они знали, как нападать, как защищаться и выигрывать, но только вот не имели представления о том, с кем теперь имеют дело.
Слева — двое бросились в атаку. Один метнулся через овраг. Второй — скользнул между деревьев. Справа — ещё трое шли, прикрывая друг друга.
Но никто не дошёл.
Всё произошло быстро. Один фасовщик успел лишь взмахнуть клинком, и его спина лопнула изнутри, будто кости сами оттолкнули плоть. Он рухнул, так и не поняв, что мёртв.
Второму раздуло грудь. А потом она лопнула, как мешок — кровь и лёгкие брызнули вперёд, будто изнутри его сдавило между молотом и наковальней.
Третий — просто исчез. Рёв, свет — и на его месте осталась только опалённая трава с разбросанными в стороны лучами крови.
Пространственные харовы. Они стреляли не порохом, да это была даже и не пуля, не ядро, а сама смерть, настигающая того, кто встал под прицел. Контрабандисты своими залпами сжимали что-то в теле, не оставляя шансов на выживание.
Юдж смотрел стеклянными глазами и не мог поверить, что всё это наяву. Мир перед ним крошился, как стекло. Фасовщики гибли один за другим. Воины в медных масках даже не двигались быстро — просто стреляли, для этого ума много не надо было. Один хлопок — один мёртвый.
Он видел, как Хан Тзун, из первого отряда, пытался пробраться в слепую зону — и рухнул, держась за голову, словно в черепе у него зазвенело что-то инородное. Миг спустя голова лопнула…
Как Кашем — командир первого отряда — бежал, неся на себе двоих раненых, — и вспыхнул изнутри, обрушившись на землю, как кусок дерева.
«Кашем…»
Он был главным претендентом на следующий меч учителя. Он был тем, кто отдавал себя фасовщикам безвозмездно, став в казарме кем-то сродни старшему брату почти для всех.
Теперь он был мёртв. В это было сложно поверить.
Атчо, последний из левого фланга, добрался почти до палатки и нанёс было удар — Почти! — но был подброшен вверх точно кукла, от снаряда, что пришёлся ему под ноги. Приземлившись на землю, он сломался в трёх местах и не успел и пальцем пошевелить, как с двух сторон в разнобой три призмы пространства настигли его, оставив там лишь груду мяса в центре красного пятна.
Кай Ма, Сан До — из Ситхириона. Браштым, Ашба, Сывуй Хан — из Алдынсай. Близнецы из Ардакаты. Парнишка из Гарта, что вечно пытался задирать ситхирионцев за их акцент, якобы портивший язык, зародившийся в их наделе. Один за другим — все умирали, лопаясь, как раздутые мясные пузыри.
Юдж не кричал. Он не мог.
Он стоял, скрестив взгляд с одним из западцев — и тот, не скрываясь, смотрел в ответ. Медленно повернул харов в сторону леса. В его сторону.
Юдж опустился на одно колено.
Дышал.
Лес шумел. Кровь капала с веток. Тела фасовщиков шевелились в грязи.
Он знал, что сейчас — его очередь. Что смерть уже целится.
Но вместе со страхом в нём росло другое.
Не голос.
Не крик.
А Тишина.
Пустота.
Та самая, что приходит, когда всё кончено, и осталась лишь одна истина.
Он посмотрел на кровь Са Пё на руках, на корнях дерева, где лежал теперь его друг. На тела тех, кого он звал товарищами, — вдалеке. Они были мертвы. Но их кровь оставалась. И она звала его.
Над головой прозвучал оглушительный хлопок, крону дерева разорвало. Листы и щепки посыпались на него.
— Там ещё один! — крикнул стрелявший на своём языке.
Юдж оставался на одном колене и медленно положил ладонь на землю. Пальцы скользнули в густую жижу, смешанную со мхом и пеплом. Тело не дрожало. Всё было предельно ясно. Он знал, что делает, и в то же время — не знал вовсе.
Знал то, что так было положено. Так было во сне. А не знал того, что именно нужно делать. И к чему всё это приведёт.
Кровь друга откликнулась. Поначалу — почти незаметно, лишь еле различимый импульс, будто мурашки пробежали по пальцам. Но за этим последовало другое — течение, набирающее форму, тянущееся к нему, как к центру. Как к водоёму, в который стекаются потоки рек.
Он стоял на коленях. Новый выстрел потревожил кусты и деревья, но этого было недостаточно, чтобы по нему попасть, на его стороне работал природный рельеф.
Кровь Са Пё растекалась по земле — целеустремлённо, будто искала что-то под землёй. Уходила вглубь, туда, где растут корни. Корни того самого дерева, что он так и не посадил.
«Посади дерево… за меня», — вот и всё, что осталось. Всё, что отозвалось в последний миг.
Небо молчало. Земля стонала. В груди Юджа стучала тишина. Он не чувствовал страха. Не чувствовал ни ярости, ни боли — только тяжёлое, как ржавый металл, сожаление.
— Почему ты шёл за мной… — прошептал он. — Я же знал, что так будет. Я ведь знал…
Он прижал руку к груди Са Пё. Горячая. Слишком горячая. Но уже ускользающая.
— Я думал, что смогу изменить. Я думал, что справлюсь…
Но, как ему казалось, хаптамфу давно предсказывало эту роковую солсмену. Будто она была определена чуть ли не сразу, как он родился. Дама смеялся. Он был безумен, и теперь стал искусительно тянуться к рукам Грома, чтобы взять над ними контроль.
Словно во сне, Юдж потянулся к сёнгену. Клинок дрогнул в ладони — как живой. Как будто сам знал, что должно быть сделано.
— Нет… — выдохнул Юдж, осознавая, что его «Я» вновь осталось парализованным.
Но рука уже двигалась. Лезвие вошло в грудь Са Пё — легко, как в воду. Как в тот раз во сне. А когда он выдернул его — кровь хлынула, потянулась за сталью, как тень, как нить.
И в тот миг — она ожила.
Первый хлыст.
Кровь Са Пё сорвалась с земли — изломанная, тугая, как кнут. И рванулась вперёд. Словно знала, куда.
— В него! Быстро! — донеслось из лагеря.
Выстрел.
Пространственный харов заревел, воздух сжался у дула в хрустальную призму. Затем — хлопок. Вспышка. Призма, вывернувшись, ударила в воздух, рассекла пространство и взревела.
Но удар был перехвачен. Кровь Са Пё — как живая плеть — сбила заряд в сторону.
И тогда всё началось.
Юдж поднялся. Медленно. В тишине.
Он не чувствовал тяжести тела. Только холод разума. Спокойствие. Он не отдавал приказы. Он не двигался по расчёту. Он просто знал, что делать.
В разуме покачался узелок, в который была вплетена целая группа переживаний и эмоций. Это было далеко от того, что чувствовал Юдж, но это было в его разуме. Чужая боль, чужие чувства. Он вдруг осознал, что, касаясь чужой крови, делая её частью своей, он объединяется и с сутью человека, носившего эту кровь.
«В крови — нэфэш человека», — вдруг наполнило его это осознание. В нём жила теперь память и остаток нерастраченной воли Са Пё. Это заставляло его ненавидеть самого себя, но больше этого — тех западцев, что столь жестоко расправлялись с его друзьями. За несколько градусов Юдж буквально лишился своей семьи. Своей стаи, в которой находил идентичность. И если уж придётся драться с бешеными зверями, то и ему незачем сдерживаться.
Он встал. Сёнген дрогнул сам по себе, отзываясь на эту внутреннюю перекличку, Юдж не убирал его в ножны. Не спешил, а просто позволил идти тому потоку крови Са Пё, что всасывался на поверхность клинка. Позволил всему произойти.
Тогда Юдж вдруг ощутил, что потенциал чужой крови — куда более велик, нежели свой собственный. Тогда, когда его сила впервые проснулась, он был захвачен испугом, что навредит товарищам, и ограничен количеством крови, которую бы мог использовать, чтобы и самому не лишиться сил. Теперь же в его запасе была жидкость тела массой более шестидесяти килограммов.
Он вскинул Осаё над головой, и закручивающаяся вокруг него красная пелена вдруг взмыла в воздух тремя хвостами, что словно живые ленты стали гулять по ветру. «Необъяснимые, неуправляемые, но в то же время — точные движения», — заметил за ними Юдж. Когда он лишь думал о чем-то — кровь тут же выполняла это.
Контроль над кровью уже был вшит в его разум. Это была грань, так же ощутимая, как и грань между телом и мыслью. Ты не задумываешься о движениях, как об отдельной категории мыслительного процесса, а просто знаешь, что есть рука, и поднимаешь её. Есть язык, и при выделении слюны — он сам помогает сглотнуть.
Грому не приходилось управлять каждым движением крови, где-то в уголках его разума — уже была пустота, способная выполнять навигацию вместо него. От него требовались только самые большие триггеры: обозначения собственных намерений, целей. Это было что-то вроде приказов в лохейском мире: кровь в этом случае приказы выполняла, казалось бы, даже думая своей головой для того чтобы простроить подробный план действий.
Кровяные хлысты переплетались в воздухе, как змеи. Они впивались в стволы, разрывали мхи, разлетались в стороны, — ища цель, на которую была направлена ненависть их хозяина.
И цели были найдены. Хлысты взметнулись с утёса вниз, увлекая и самого Юджа за собой.
Первая цель — шея контрабандиста в броне — той твари, что прежде взяла его на мушку и выстрелила в Хан Тзуна. В одно мгновение его голова отделилась от тела — только всплеск, только звук обрубленной трубы.
Вторая — торс, что прятался за поклажей. Он сразу же лишился головы, не успев даже набрать потенциал для выстрела. Вся вылившаяся наружу кровь — вакуумом впиталась в кровяной хлыст, увеличивая его в размере.
Третья цель — лицо, обёрнутое маской, из которой вырвался крик, ставший хрипом прежде, чем был разрезан.
Медленно и точно Юдж двигался вперёд, а его хлысты судили всех.
Он ничего не чувствовал. Не в том смысле, что стал безразличен, а скорее в том, что был исполнен новой приоритетной эмоцией, которая склонила все прочие ощущения — в смиренное ожидание.
Следующий хлыст поднялся, когда клинок Юджа коснулся плеча нового павшего. Почему-то Грому казалось, что все те трупы, да и бесповоротно покалеченные павшие, являются сладостными ресурсами, которые собрать — не наложит на него моральной вины. Их уже не спасти. А кровь манила, тянула его ноздри за собой. Меч голодал, хотел вонзаться в каждую плоть.
Тело ещё одного контрабандиста пало, и ещё одного, и ещё. Потом Юдж воткнул клинок в новое, и кровь из трупа по привычке потянулась от клинка, к его рукам, обволакивая всё тело. И только в конце, когда те литры крови стали единым целым с плотью хлыстов, вьющихся из-за его спины, — он с ужасом осознал, что тем трупом был Кашем.
С каждым новым попаданием кровь мертвецов поднималась, вставала, словно бы пробуждалась. Она, подобная птице, вращающей головой по сторонам, искала свою мать, а когда её находила, рвалась вперёд — чтобы слиться с большими потоками крови. Формировались хлысты, спирали, кнуты. Они росли вокруг Юджа, как корни. Как дерево. Одно большое дерево. Дерево, в которое превратилась смерть Са Пё.
— Он же просто хотел посадить дерево… — прошептал Юдж. — И стал корнем.
— Что он делает?! — суетились враги.
— Он… он использует их кровь!
— Он добивает своих?
Страх. Паника. Крики среди западных стражей.
Воины в чёрных масках с патрубками у рта, в металлической броне — чужаки. Контрабандисты с Запада. Чужаки.
— Уничтожьте его! — взревел их лидер.
Новые выстрелы. Пространственные харовы сжимали воздух в иглы. Трещали вспышки, всасывая пространство в точки, а затем разрывая всё живое, во что успевали вонзиться эти снаряды. Кровь, плоть, камни — всё взрывалось в хлопках.
Но не он. Не тот, в кого они целились.
Хлысты крови секли пространство. Один — отбивал заряд. Другой — ловил и сам разрывался на красный дождь, окропляющий всё вокруг. Третий — отражал призму, провертев по оси. И каждый был новой ветвью. Корнем. Садом, выросшим из смерти.
— Это алийцур! — закричал один из контрабандистов. — Это древнее колдовство!
Юдж шагал дальше вопреки всему. Каждый его шаг сопровождался новым взмахом. Он не бежал, не рвался вперёд, а просто шёл мимо тел фасовщиков, и клинок каждый раз гладко проходил по ним, собирая кровь, питая себя. И каждый, кто пал из-за него, теперь своей же кровью вставал за него.
Молчаливый караван крови.
Один из хлыстов вонзился во врага — и там, где упало тело, вздрогнула земля. Кровь нового врага поднялась вверх, подчиняясь той же воле, а тело моментально высохло, словно человек был мёртвым на протяжении долгих соб.
— Его не остановить!
— Он один так нас всех и перебьёт! Нужно действовать!
Юдж не слышал. Он был не здесь, его рассудок абстрагировался.
Он убил Са Пё, добил Кашема. Подвёл всех, — это довело его до открытого диалога с собой, которого прежде он избегал.
Он не мог справиться со всем этим грузом. Зато внутри царил покой. Он шагал уже не по запятнанной кровью земле, а по глади серой воды. Штиль и прострация очищали разум. Туман рассеивался перед каждым новым шагом, а вода отвечала множеством кругов по глади.
«Почему я не смог остановить его…»
«Почему он шёл за мной…»
«Я же знал…»
«Я же знал, что хаптамфу не изменить…»
Его всё ещё беспокоила смерть Са Пё. Когда он сосредоточился только лишь на ней, казалось, что остальные проблемы меркли. Са Пё мёртв из-за него. В этом знании — таилось отчаяние. Он чувствовал, как всё, от неба до земли, говорит одно и то же: «Это уже было. Это было написано. Ты лишь исполняешь то, что должен».
Он приближался к шатру.
Между ним и тканевыми стенами полыхало месиво: тела, сломанные доспехи, следы от рваных взрывов, капли испарившейся крови, вонзившиеся в землю, как семена. Шатёр возвышался, как храм, и ветер рвал его полотнища, будто сам воздух пытался сбежать от того, что пришло.
— Всё на земле подчинено хаптамфу, — произнёс Юдж, глядя на шатёр. — А дерево… оно всегда тянется к небу.
Его глаза были распахнуты так широко, что казались глазами безумца, оскал, нет… улыбка — лишь подтверждала это.
Хлысты, рождённые из крови его товарищей и врагов, росли, тянулись, извивались по земле и в воздухе, как корни дерева, которое никогда не сажали. Каждое движение его клинка оставляло новые следы — не только раны на врагах, но и печати на земле. Он шёл, и с каждым шагом становился тише.
Где-то между телами, пропитанными болью, кто-то ещё пытался ползти. Какой-то северо-западец, перемешка в маске. Он тянул руку к харову, едва живой. Юдж даже не посмотрел в его сторону — одна из ветвей крови сама извилась, как змея, сомкнулась на запястье и, не торопясь, вогнала его обратно в грязь.
Где-то левее захрипел другой. Кровь зашла в рот — не его собственная. Чужая. Та, что подчинилась Юджу. Та, что теперь текла по чужим венам, только чтобы их разорвать изнутри.
Паника не утихала. За шатром ещё были звуки — крики, приказы, скрежет тех самых харовов с пространственными призмами. Но теперь в этих голосах было не командование, а страх. Животный, рвущийся вглубь. Там скопились все в надежде, что удастся атаковать залпом, как только Гром войдёт.
— Отступить!
— Это… это уже не человек!
— Он собирает кровь… всех. Он собирает их… — бормотал кто-то, сообщая о происходящем снаружи прячущимся внутри.
Юдж сделал ещё шаг. И ещё. Его тень тянулась по земле, как ствол дерева. А хлысты вокруг — кружили, оплетали воздух, будто ленты. Они пульсировали. Шептали на ветру.
Юдж подошёл к очередному телу фасовщика, кажется, звали его Кай Ма — это был самый младший товарищ, что только недавно вступил в их ряды. Гром остановился. Смотрел на него глазами, не способными увидеть ничего, кроме силы, зовущей его. Тот лежал на боку, глаза открыты, губы дрожат, а изо рта — пена. Его туловище было оторвано от ног, и он мучился в судорогах.
Юдж не сразу протянул ему руку. Он колебался. Но потом всё же провёл сёнгеном по запястью товарища. Кровь тонкой струйкой поднялась, как дыхание, как пар. И слилась с кровавыми ветвями, нависающими над Юджем.
— Прости, — прошептал он, не зная, кому это предназначалось, самому себе или тому товарищу, чьё сознание теперь покинуло этот мир.
Шатёр был уже рядом. Оттуда выскочили двое — в масках, с харовами.
Воздух рванул, и сжимающийся невидимый луч сжатого пространства полетел прямо в грудь Юджу.
Но не долетел.
Десятки хлыстов, как живые, ударили навстречу — пересеклись, скрутились, с брызгами развернули снаряд, и в ту же секунду кровь врага хлестнула вверх, поднялась и вошла в строй остальных. Тот, кто стрелял, уже падал, прежде чем понял, что промахнулся.
Хлысты начали менять ритм. Становились длиннее, злее. Они не просто били — они начали ловить. Хватать. Втягивать. И там, где раньше были всплески паники, теперь возникало ощущение полной, безысходной тишины. Как в лесу после урагана.
Юдж чувствовал, как эта сила росла. Не подчинялась ему, но отзывалась в нём. Как назойливое желание. Как эхо собственной воли. Как память Са Пё, что теперь жила в каждом изгибе хлыста, в каждом кнуте, пробивающем воздух.
Вся земля перед ним пульсировала. Не по-настоящему, нет — но он видел это: гладь воды рябила из-под тумана. Видел он, как корни дерева расползались под водой. А кровь брала то, что хотела. И в этом хаосе, в этой бойне, только одно было живо.
Дерево. То, что Са Пё так хотел посадить.
— Посадил, брат, — сказал Юдж, уже не голосом, а дыханием. — Оно здесь.
Он сделал последний шаг — и ткань шатра вздрогнула от его тени.
Хлысты, порождённые памятью павших, вились по воздуху, как языки пламени, но не обжигали, а резали и дырявили. Стены шатра рвались на клочья, ткань отлетала, уносимая вихрями. Деревья позади гнулись, будто склонялись перед тем, что вырвалось наружу. Пространство дрожало от плотности того, что происходило.
Один за другим падали те, кто пытался скрыться, выстрелить, добежать. Даже не убежать — просто пробежать подольше. До угла, до густых зарослей леса, до надежды. Никто не успевал.
Словно вся караванная точка, вся земля, впитала в себя их страх и теперь возвращала его с процентами.
Весь шатёр уже был изрезан и изорван. Поляна дышала кровью.
Юдж стоял в центре. Не скомандовав, не направив. Он был центром. Как ствол, вокруг которого вращались ветви. И этих ветвей были сотни, тысячи. Они били, вились, ударяли, оплетали шатёр, касались неба, рвались вниз, как молнии, и каждый их хлёст обрывал дыхание у тех, кто остался жив.
И в этом — красота.
Страшная. Тишайшая. Красота, которую оценят только грёзели.
Погибло множество людей.
Юдж рассмеялся, ему это казалось таким забавным. Он поднял голову. Вдохнул. Лес остановился. Хлысты повисли в воздухе — как тетивы, натянутые, как нервы, застывшие в последней судороге. Шатёр дрожал, но уже не от битвы, а от ожидания.
Он торжественно раскинул руки в стороны.
И тогда — все хлысты, каждая капля крови, каждая воля, что ещё шептала сквозь смерть, слились в единое целое.
Кровавое древо.
Оно поднялось из середины поля. Там, где ещё недавно была грязь. Там, где лежал Са Пё. Поднималось, как солнце сквозь чёрный рассвет. Ствол — из крови. Ветви — из боли. Листья — из памяти. Крона дрожала от силы, уходящей в небо, и ни один звук не прервал тишины, когда дерево окончательно встало. Оно встало, как памятник. Как знак. Как… прощение.
И вот — Юдж опустил руки. Крона зашевелилась и рассыпалась.
Кровавый дождь. Молчаливый. Без ветра. Без звука.
Он падал медленно. Прямо. Как приговор. Как покров.
Те, кто остался, — стражи с Северо-Запада, беглецы, раненые, прячущиеся, — не успели понять, а просто замерли, после чего и сгинули вместе с предшественниками. Капля за каплей плоть разрезалась, доспехи крошились, маски падали, глаза пустели. Дождь изрезал всё на своём пути. И остался только он.
Юдж стоял. Окружённый телами. В лужах крови. Под тенью более несуществующего дерева.
Дышал.
Плечи дрожали. Но не от усталости. Он вдруг снова был — собой. Не чудовищем. Не сосудом. Не отголоском сна. А человеком.
Он посмотрел на ладони. На руки. На меч.
— Что… я сделал… — прошептал он.
И этот шёпот впервые не отозвался.
Дама молчал.
Меч и лес — тоже молчали.
— Нет… Это был не я…
Глава 14. Зря
Пошёл этот доктор к хейлелю! Разумеется, я ни в жизни не позволю его грязным рукам притронуться к себе. Будь он проклят.
Я покинул его, не дождавшись даже зенита. Нет смысла теперь тратить своё время.
Перед уходом двое шотеров проводили меня до лесополосы, а дальше шёл уже один, скрываясь между деревьями. К тому времени, когда я добрался до лесополосы, уже наступил нуарет. Солнце бы выдало меня, если бы я не умел скрываться в лесу. Мне хотелось достичь нашей стороны и провести лунь в Пограничном Вале, а никак не в этом призрачном городе. Уж тем более не было и речи о том, чтобы затаиться в лесу у болота, полного не только гвардейцев-крайников, но и отвратительных пресмыкающихся и земноводных.
Я шёл осторожно, но пару раз чуть ли не попался. Один раз фонарь патруля вспыхнул так близко, что я почувствовал запах их дешёвого вина. Другой раз собака сорвалась с цепи, я едва успел вдавиться в ствол дерева, стоя на высокой ветке. Овчарку оттянули, и гвардейцы ушли, насмехаясь над псом, который оказался умнее их всех.
«Отсутствия» Райни уже не было рядом, и я вспоминал вновь, как нужно подкрадываться и когда необходимо затаиться. Мир дышал шумно, но терпеливо, пока я прорывался через эти границы.
На нэфэше воцарился редкий покой. С его смертью будто рассеялось то гнетущее отсутствие, что он приносил своим алийцуром. Казалось, на этот миг вместе с Райни ушли и кошмары, сгущённые им, и теперь я впервые за долгие смены мог вдохнуть полной грудью.
Мне вновь захотелось жить. Жить эту жизнь. Не такую уж и прекрасную, как казалось в глубоком детстве, но и не совсем дрянную, как, бывало, когда к тебе палача приставляют.
На Пограничном Вале меня встретили те же лица. Грубые, уставшие, но свои. Те, кто привык молча читать рапорты и успевать одновременно смотреть в глаза исподлобья. Я продохнул.
Зарено.
И впервые за долгое время я проснулся без ожидания порки. Без этого липкого страха — когда ты попросту пресмыкаешься и испытываешь ненависть от самого осознания, что началась новая солсмена. В груди было пусто, но пустота эта не резала — она дышала. Я поймал себя на том, что боюсь начала новой смены. Как это глупо и бесчеловечно было со стороны Манакры.
Я думал о том, зачем он приставил ко мне Райни, если считает своим сыном.
Да, «секретное задание», «страховка», «наблюдать» — всё это ясно. Но зачем именно он? Скорее всего, чтобы сдерживать мои силы. Он меня боится? С чего бы это? Он же знает, что я его никогда не предам.
А Райни… Он был хуже любого врага. Если бы сенатор ценил мои умения, стал бы держать меня в такой узде? Райни ведь был абсолютным «отсутствием» в человеческой оболочке. Силой своей он выжигал всё живое вокруг, и от него пахло трупным холодом. Такой отвратительный человек, как он, служил сенатору равно как и я. Это наводило на нелестные мысли и обо мне.
Я рад, что болото его проглотило. Пусть там сгниёт.
Но с каждой мыслью о нём я видел больше себя.
Я такой же. Я забирал людей в рабство. Уводил отцов от детей, мужей от жён. Я не хуже — я хуже вдвойне. Я преступник, достойный самого жестокого наказания. А Райни хоть и одержимый идиот, всё же навряд ли он сломал столько же жизней, сколько и я… И всё же я живу. Иду дальше. А он нет. Я не лишился рассудка, а он ещё задолго до гибели — был пожран своей же силой.
Почему я всё ещё не безумен?
Быть может, редко пользовался своим алийцуром. Быть может, смог разделить мир на «своих» и «чужих». А может, и редкие попытки пряжи из природной энергии… Учителю именно это и помогало. Это, должно быть, и меня спасло.
Шторм когда-то сказал, что каждый раз, когда мы погружаемся в Вектор Грёз, грёзели становятся ближе. Я видел это на других — таких, как Райни. Проклятый псих — Селизал. И некоторые другие, в том числе и Тозгайк — внук начальника каторжной тюрьмы. Все неофиты, что попадались мне, были безумны, кровожадны, как звери, с которых содрали кожу. Беспощадны.
И если я хотя бы еще раз дам слабину — стану точно таким же… Наверное. Никто наверняка не знал, где проходит эта грань.
Хотя для окружающих я и без того был чудовищем. А стать ещё и чудовищем, пожранным собственными страстями… Я не должен этого себе позволить.
Дорога назад заняла семь солсмен. Я не таился всё время — уже было ни к чему.
Поезд, предназначенный для политических особ, нёс меня, грохоча и дымя, будто сам мир хотел забыться в этом шуме. Никто не отъезжал с Северо-Западной границы. Кому из высших кругов понадобится отъезжать с болот накануне праздника?
Вагоны были пустые, и только я смотрел в окно, на бесконечные поля и серые селения, которые мы проезжали. Я размышлял о бесполезности этого путешествия. Оно взяло почти три декады без малого, а цель — дать одержимому человеку, торгующему органами, — покопаться в моих лёгких. Что бы он сделал, заменил бы их на новые? Скорее всего… Северянин, служащий альбиноске, даже используя врачебный лийцур, не смог их исправить. Видать, план был — заменить на новые.
Это вызывало не только тошноту, но и раздражение. Неужели такой план был изначально? Манакра поэтому решил не говорить, что цель операции в этом? Поэтому отправил со мной Райни? Чтобы заставить меня? Сломать и принудить сделать так, как он хочет?
Что же, в таком случае я ещё раз порадуюсь гибели напарника и запью это остывшим травником, который уже вязал во рту. Передержал. Я открыл окошко и вылил содержимое своей побеленной металлической кружки.
По луням я засыпал — не спать совсем — было невозможным, но хотя бы я мог это делать в уютной постели, а не в сырой камере. Сны уводили меня все дальше от реальности, пытаясь внушить какое-то вязкое наваждение. Что бы там ни было, и как бы тяжело я ни дышал, при пробуждении — всё же никак не мог вспомнить ничего из того, что видел. Готов поспорить лишь, что сильным разнообразием сновидение одно от другого — не отличалось.
Позарену я читал газеты, которые удавалось подбирать на ближайших станциях, на которых мы останавливались по техническим причинам, а когда и для того, чтобы забрать-высадить редких пассажиров.
Моё купе было выкуплено за счёт государства — за что спасибо Яну, который очень быстро среагировал на телеграфный запрос из Пограничного Вала и вписал моё имя в реестр железнодорожных служб. Ну и тому капитану-крайнику за печать на документе, подтверждающем личность…
Теперь, видите ли, у всех паспорта должны быть… Без них и на поезд, говорят, — не пропустят. Ну по временному документу хоть разрешили поездить.
Не только с документами была беда, у меня ещё и денег не было ни гроша. А то, что было — потонуло вместе с Райни. Ведь именно его, доверенное лицо, сенатор решил снабдить как информацией, так и остальным.
Непримечательная проводница пару раз постучала и, кажется, попыталась со мной флиртовать. Это, конечно, мне польстило, учитывая, что уже очень долгое время никакие девушки ко мне и близко не подходили.
Она зашла поменять постельное бельё, на что я возразил, что моё старое всё ещё в порядке — но намёк был не воспринят.
— Да бросьте, — отмахнулась она и залепетала о чём-то настолько неважном, что моё терпение завывало в ушах. По её словам, её отец тоже шотер, но ниже чином. Только вот я не как её отец. Я лишь оружие, которое замаскировано под шотера. Я не из этого строя. Не из этой системы классификации. Только лишь для того, чтобы не перестраивать всю Республику под мою роль, — меня и причислили в лохейские чины. На деле же я не кто иной, как — убийца, оружие, принадлежащее лично сенатору.
Паршивое сравнение.
Как только её рот наконец-таки закрылся, я попросил её заняться своими делами и отстать от меня. Надеюсь, я был достаточно убедителен.
У её комнаты в конце вагона стоял самовар, который работал на пару, производимом в локомотиве, как и большая часть энергии здесь. Оттого, что делать ничего не оставалось, я то и дело пил травник и читал газету.
Бывало так, что мне надоедало всё, и уже к нуарету, когда открывался вагон-ресторан, — я проводил своё время там. Это было спасение от такой размеренной рутины, которая успела меня разозлить.
Бархатные скатерти — занавеси у небольшого подиума в центре — а там молодая пара музыкантов. По большему счёту их репертуар меня вымораживал. Оттого, что включал в себя только патриотические песни: слишком одинаковые, слишком приторные и искусственные. Цензура… Да и был он, честно сказать, не сильно-то разнообразным. Но вот редкие гости, как, например, мужчина с усиками и в смокинге в другом конце — были в невероятном восторге. По завершении одной из композиций, названных как-то вроде «Сильное Государство» или «Государство для сильных», он стоя аплодировал:
— Браво! Браво!
Дуэт скромно поклонился, девушка перелистнула папку с нотами, а парень принялся выкручивать ручку своего музыкального инструмента, заводя пружину для следующего градуса композиции.
Тонкоусый в смокинге что-то начал частенько поглядывать в мою сторону. Как же он раздражал.
Ещё двое других пожилых людей подоспели к новой песне. Старик и пожилая дама с сиреневым мехом на голых плечах. Они хлебали вино и пытались всем своим жестикулированием и мимикой показать свою утончённую натуру, якобы ноты и голос так сильно трогают их нэфэши.
Уверен, что если бы они слушали эту шарманку, как и я, четвертую смену подряд, — то так бы не думали.
Чего вообще они тут все забыли? Три смены я наслаждался одиночеством здесь, был единственным гостем. И вчера мне даже показалось на миг, будто бы я соскучился по социуму… Сейчас же эти твари меня выводят из себя. Какие же люди — лицемеры.
Мой ужин закончился, и я бросил приборы на стол, сам же, не сумев держать себя в руках, подошёл к тонкоусому и схватил его за шиворот.
— Ты чего на меня пялишься? — спросил его я, на что собственно получил невнятный ответ, расплывшийся паникой по его лицу.
Навряд ли он шпион.
— Эй! Отпусти его… — крикнула спутница тонкоуса, которая возвращалась из туалета.
Не слишком ли молоденькая девица для такого взрослого мужика?
— Что вы делаете, молодой человек? Немедленно отпустите губернатора! — педантично приказала старуха.
— Губернатор? Он? — удивился я.
С каких это пор у нас появились губернаторы?
Во всяком случае — не шпион, и то хорошо. Я бросил его обратно на стул и зашагал прочь.
— Какой невоспитанный молодой человек.
— Да кто он такой?!
— Это личный… Эмм… — замялась официантка.
Что-то ей явно мешало назвать моё имя. И откуда ей оно было бы вообще известно? Хотя я тут наверняка был популярным гостем. Единственным пассажиром. Несложно было знать, кто я.
— Эм, кто?! — высоким голоском поторопил её сам губернатор, придя в себя.
— Личный Пёс товарища Сенатора…
Да, теперь стало ясно, почему она так мялась. Вот так вот меня и знают в нашем благородном государстве. Вот какую репутацию я заслужил.
Да пошли они…
Сны этой лунью меня не мучали. Даже, наверное, и вовсе обошли стороной.
Позарену мне как всегда захотелось заварить себе трав, но горячей воды не было. Я крутился у самовара, ища рычажок для подачи пара — где он был — я не знал, обычно вода всегда была горячей. Казалось, это было на ответственности проводницы.
В надежде отыскать хоть какой-то рычажок или винтик я осматривал медные трубки, и под тумбой было видно, как они уходили в стенку. Замечательно…
Кажется, там было техническое помещение, и дверь неподалеку, если она вела в него, была уже открыта.
Сплетения труб вились по всей комнате, и какой-то механик сидел внизу, пытаясь устранить пар, сочившийся из толстой трубы.
— Эй! — окликнул я работника в толстом противопожарном комбезе и с раздражением постучал по трубе.
Скорее всего, звон отозвался у него в ушах через тугие трубы.
Когда работник обернулся ко мне и стянул со рта маску, — вместо ожидаемого пропитого лица работяги, предо мной оказалась рыжая девица в рабочих одеждах и с гаечным ключом в руках, покрытых толстыми перчатками.
— Извините, — обратился к ней я, удивляясь собственным манерам.
«Извините?» — спросил я сам у себя. Что ещё за «извините»?
Девушка уже как миг, а то и два оставила свою работу и ждала, когда я наконец-таки созрею договорить.
— Там нет горячей воды… В самоваре.
Она ничего не ответила, а лишь изучала мои тупые глаза с каким-то нетерпением.
— Я просто…
— Вы думаете, я тут чем, по-вашему, занимаюсь? — Она вскинула руки.
Меня как льдом окатило. Ну да… Если учесть, что какие-то из этих труб питают самовар, а она сейчас в паровом техническом отсеке, крутит какие-то гайки… Должно быть, я выглядел как полный идиот.
— Я просто хотел узнать, когда появится…
— Молодой человек, чуть-чуть терпения — и всё будет.
Её волосы были точно такими же, как мои, только она носила покороче стрижку — края были по плечи — мои же локоны, как подобает мечнику, — были завязаны в пучок на макушке. По её щекам были разбросаны веснушки, словно дикие цветы, высаженные на поле, — у меня никогда не бывало веснушек. «Кто она?» — спросил я себя, когда вернулся в купе. Дверь закрывать я не стал, чтобы вовремя понять, когда самовар уже будет готов.
Работница встала в дверях, спустила со рта маску и постучала в открытую дверь. Я сделал вид, что только тогда её и заметил, словно бы боковым зрением и не пользовался во время чтения газеты.
— Товарищ, если вам надо кипяток, я могу предложить вам сходить в соседний вагон… С этим придётся ещё повозиться.
Она выдохнула, и в этом читалась усталость, которая настигает, когда кропотливая работа над какой-то непредвиденной мелочью берет слишком много сил.
— Давайте мне вашу чашку, я сама схожу, принесу.
Должно быть, ей показалось, что моя затянувшаяся пауза была проявлением недовольства, однако это была неверная интерпретация. Почему же тогда я словно воды набрал в рот?
Она подошла к столу и попыталась выхватить у меня кружку из рук.
— Нет, — грубо ответил я, не выпуская кружку.
Её лицо предстало предо мной так близко. Казалось, что сейчас был самый лучший момент для того чтобы рассмотреть его. Жёлтые янтарные глаза, полные какого-то знакомого мне раздражения, узкие брови, лишённый горбинки нос. И такие блестящие губы.
— Тогда идите сами! — вспылила она, после того как её попытки проявить себя потерпели неудачу.
Она зашагала прочь. Должно быть, продолжила свои попытки привести трубопровод в порядок.
Что ж… Не думаю, что у нас бы сложились хоть какие-то отношения. Навряд ли её впечатлит бродяга.
А что если бы она узнала, кто я такой? Как бы отреагировала?
Я дочитал вчерашнюю газету и принялся за сегодняшнюю.
Заголовок был внушительным: «Извержение вулкана уничтожило Аль-Засафат». Это вроде бы гора на Приокеанском Хребте — если память мне не изменяет.
Всё началось с провокации вроде той, что жителям Винта пришлось экстренно эвакуироваться, когда кипящая магма стала распространяться в границах гор… И много-много другого, на что пресса очень даже способна привлечь внимание обывателей.
Засафат… Почему мне так знакома эта гора? Думай… Почему оно так отзывается?
А разве не там находятся залежи мехака?
Меня вдруг осенило: Коллапс! Именно что там!
Я поймал себя на том, что последние пару минут хоть и читал текст, всё же пропустил смысл мимо. Решил перечитать с особым интересом.
Я развернул зареннюю газету. Чёрная шапка шрифта давила на глаза.
ИЗВЕРЖЕНИЕ УНИЧТОЖИЛО АЛЬ-ЗАСАФАТ. ЭВАКУАЦИЯ.
ВИНТ. Поздним зареном на склонах Аль-Засафат началось извержение. По словам местных, священная гора «проснулась»; огонь, камни и раскалённый пепел обрушились на прилегающие ущелья и станции. Жителям предписано покинуть опасные районы; организованы временные посты помощи. Счёт пострадавших «уточняется». Священные места объявили семь солсмен молчаливых служб. Старейшины говорят о «гневе горы» и «осквернённых браках», совершённых у ныне не существующих алтарей. Власти просят сохранять спокойствие и следить за официальными сводками…
Я провёл пальцем по строке «счёт пострадавших уточняется». Значит, много. Когда пресса так пишет — значит, очень много.
Ниже — вставка в рамке.
СЛОВО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ВЛАСТИ
Генерал-майор железнодорожной шотерии Рэт (по требованию редакции — инициалы не используются):
— Мы были на ближних постах. Удар пришёл внезапно. Сотни людей — машинисты, стрелки, связисты — все действовали отважно. Мы сразу выдвинулись наверх, вытаскивали ребят из-под обвала, переносили раненых к составам. Сейчас главная задача — расчистить пути, восстановить сообщение и не допустить паники.
Очевидцы рассказывали о бинтах на глазу генерала. Сам же Рэт подтвердил травму, но воздержался от подробностей:
— С моим глазом? Пустяки, осколок, бывает на извержениях. Важно другое: мы держим периметр, и работа будет продолжена без промедления. Наши шотеры — герои. Это наш общий дом, и мы его не бросим.
Я усмехнулся. «Осколок, бывает на извержениях». Врёт чисто, ровно, без пауз. И без единого конкретного слова о том, что действительно важно. Маар. Она так и останется засекреченной. Пусть её теперь и нет. «Да уж, крепкий вышел секретик», — усмехнулся я.
Много другой бесполезной писанины ещё было напечатано об этом. Пожалуй, одна из запомнившихся мне была полоска:
Голос винтийцев:
«Аль-Засафат — не просто гора. Здесь соединяли пары, здесь шептали имена на ветру, здесь хоронили тех, кого любили. Так что произошедшее сегодня с нами — это кара. Мы прогневали дух горы — брали слишком много, отдавали слишком мало…»
«Брали слишком много». Неплохо сказано для тех, кто не знает, что именно мы брали. Я сложил газету и посмотрел в окно.
Считанные солсмены до инаугурации.
И сердце Республики — под пеплом.
В прессе про Маар не напишут. Но я-то знаю, что значит эта пустота в тексте. Если внутри горы встало то, что всегда гудело, — каторжный труд по добыче наиважнейшего минерала — встанет всё остальное. Рельсы. Порты. Пушечные стволы, стволы пространственных харовов, свет на площадях — вся энергетика Республики, что пьёт мехак, как воду. Встанет лохеия, шотерия, да что там — и крайники присядут. Телеграф — накроется. Накроется транспорт. Встанет этот их новый город, который строят для показухи величия сената.
Если поставки мехака схлопнутся, полстраны превратится в красивую декорацию с пустыми котлами. Даже их новенькая столица — с башнями, шторами и медными табличками — будет только картинкой.
Я отложил газету. На столе осталась лишь чашка травника и мокрый след от её дна, размазанный рукавом.
Если это правда, Манакра подтянет всех «своих» к инаугурации — не ради аплодисментов. А ради контроля. Ради зубов, которые будут держать, пока мир кашляет пеплом.
— Ну и что дальше? — спросил я себя, глядя в стекло, в своё тусклое отражение.
Окно, как всегда, не ответило.
Я допил холодный травник. Вкус железа на языке чуть позднее вернулся — вместе с мыслью, что дорога теперь только одна: в новую столицу, крутиться на поводке распоряжений сенатора. Посмотреть в лицо Рэту, который потерял свой глаз якобы от неудачного выстрела магмы. Кто вообще поверит в такую чушь? Наверняка есть другая история… А что будут делать все эти члены сената, как в преддверии праздника объяснят, что так сильно обосрались с потерей шахт в Засафат? Чем всё обернётся?
Поезд дёрнулся, вздохнул паром и покатил дальше. А я — вместе с ним. Где-то впереди меня ждали башни, лохеи, шотеры и пустые площади, готовые к празднику. И Манакра — с расспросами о том, где Райни, который наконец-то перестал дышать мне в ухо.
Три солсмены осталось до моего прибытия в новую столицу. А плохие новости — сегодняшние. Хороший срок, чтобы переждать гнев Манакры и подоспеть к нему, когда он остынет. Да уж… Кто-то явно потеряет голову за эти три солсмены. Хорошо, что не я.
Воспоминание 15. О стыде
Зарено.
Песок у ворот базы хрустел глухо, будто жаловался на чужие шаги. Воздух был ещё прохладен, но не до конца пропитан зенитной жарой. Юдж шёл, не спеша. В чёрном плаще, без опознавательных знаков, без слова, без взгляда в сторону. Только шаги. Тяжёлые. Прямые. Алые волосы развевались на ветру, небрежно закрывая лицо.
Он не был ранен, но казался разрушенным. Не телом, а духом, словно был лишен воли. Будто всё, чем он был раньше, оставлено в лесу, где всё не только началось, но и закончилось.
Сторож у ворот — молодой зорец — не узнал его сразу, когда он только показался на горизонте шатающимся силуэтом. Только потом, всмотревшись, попятился, как будто увидел призрак. За ним последовал второй, потом третий. И вот уже фасовщики, заметив тень под навесом, начали сходиться взглядами, перешёптываться:
— Почему он один?
— А где… где остальные?
— Где пленные?
— Что с его одеждами?
Его одежды были запятнаны кровью, под глазами синие мешки, обрамляющие усталый взгляд, готовый рухнуть на первую встречную циновку.
Юдж не отвечал. Лишь прошёл сквозь строй, оставляя за собой острый неприятный запах пота и блевотины, будто и не было этих взглядов и никакого другого повода для того, чтобы встать и объясниться.
Каждый, кто стоял по сторонам, видел эту обессиленную походку и пустой взгляд. Создавалось впечатление, будто мечника несёт его плащ, тёмный, как сама тьма, окружившая теперь их товарища. Запекшаяся, прилипшая, несмываемая тьма.
Шторм уже стоял на верхнем ярусе штаба, на балконе, откуда открывался вид на всю базу. Каменные пролёты сдвигались уступами, как террасы, и каждое зарено по ним расходились фасовщики, а к нуарету — возвращались обратно, наполняя этот бастион звоном голосов и клинков. Постройка тянулась вверх, будто стрела, пытающаяся попасть в солнце, как в мишень. Она была сложена из деревянных рам и железных связок; узкие пролёты соединяли её этажи, а под основанием раскидывалось поле для спаррингов — ровная площадка из утрамбованного песка, где обычно собирались фасовщики. Именно сюда выходили те, кто проходил ворота. И первым, что они видели, пройдя сквозь плац, был штаб и балкон Шторма — место, где стоял их учитель, наблюдающий за каждым, кто ступал на базу.
С зарена воздух ещё не пропитался жарой, но уже был густ, и лёгкий дымок от очагов стелился у земли, превращая двор в мерцающее море. В этом сизом мареве Шторм различил тёмный силуэт, что приближался от ворот, — тяжёлый, чуть покачивающийся, с волосами, подобными пламени, носимому ветром.
Старец остановился, не сразу веря глазам.
— Не может быть, — едва шепнул он себе под нос, сжимая перила, но в ту же секунду обрёл прежнюю выправку, выровнял плечи и обернулся в сторону лестницы. Его лицо вновь стало непроницаемым, как выточенное из обсидиана.
Он спускался медленно, но шаг его был размерен, выверен — каждый удар каблука о дерево отдавался по всему двору. Лестница шла вдоль внутренней стены, отбрасывая резкую тень, и эта тень двигалась вместе с ним — строго, уверенно. На каждом пролёте он проходил мимо бойцов, застывших не то чтобы в строю, а скорее в толпе зевак. Все они пялились на пришедшего Юджа с таким интересом, какой присущ гостям театра, не способным продохнуть от интриги.
Пока Шторм пробивался сквозь фасовщиков, мысли уже мелькали, как ударные ноты: «Если он один — значит, отряд мёртв. Если отряд мёртв, скорее всего, и миссия провалена. Рабов не схвачено, а значит, те разбежались или…»
Всё внутри него требовало дисциплины, но под этой бронёй он чувствовал, как в груди медленно сжимается что-то живое.
Он вспомнил того мальчишку, что когда-то стоял напротив него на плацу — в первую солсмену, когда тот ещё едва мог удержать меч. Рыжий, упорный, с глазами, где жила надежда. И теперь тот же мальчишка шёл к нему — в крови, с пустыми глазами, но уже с небрежной щетиной на линии подбородка и глазами, полными разочарования.
В этот миг сердце Шторма дрогнуло, но он заставил его смолкнуть.
Он сошёл с последнего пролёта. Между ними осталась лишь пыльная дорожка от тренировочного поля. Шторм остановился, спина прямая, взгляд — холодный, как лезвие клинка. Он смотрел, как Юдж приближается, и в его лице больше не было ни сомнений, ни сострадания. Только обязанность.
Когда расстояние сократилось до нескольких шагов, он не подал виду, что внутри что-либо изменилось. Лишь позволил пальцам чуть дрогнуть, прежде чем сжал их за спиной.
— Один? — спросил он, глухо, как выстрел исподтишка.
Юдж медленно поднял голову и сожалеюще кивнул своим исхудавшим лицом.
— Все мертвы?
Снова кивок в ответ. Такой же глухой. Как будто кивал не живой человек, а глиняная статуя, потерявшая голос.
— И… где рабы?
— Умерли, — тихо сказал Юдж, и только теперь стало слышно, как охрип его голос. Как будто внутри всё высохло.
Шторм выдохнул. Глубоко. Почти с размаху. Он не смотрел на ученика — только в сторону, поверх голов, в туманный край базы, туда, где, быть может, в эти минуты уже выгорают поля, где должно было завершиться задание.
— Значит, ты вернулся с пустыми руками, — сказал он наконец. Юдж ничего не ответил. — Тогда зачем ты вообще пришёл? — Голос Шторма обострился, как лезвие. Но на этот раз он не кричал.
— Не знаю, — тихо прозвучал ответ. Почти детский. Почти беззащитный.
Шторм приблизился. И теперь — не как наставник. Не как командующий, а как его судья. Юдж уже знал, на что его обрекут, и знал, что возвращаться сюда изначально было плохой идеей. Однажды его учитель уже напомнил ему кодекс чести мечника. Сегодня же, по всей видимости, ему придётся следовать.
— По законам сёнганаё, если ты остался один… — старый мечник вздохнул сквозь сжатые зубы, — тебе надлежит сампоку. Ради чести. Ради памяти павших.
Юдж впервые поднял взгляд. Глаза были неумолимы. Не пусты, но словно бы лишены объяснений. В них не было ни раскаяния, ни дерзости. Только один вопрос, который он не произнёс вслух: «А если я не знаю, за что умирать? Ради чего? И ради чего я вообще жил?»
— Скажи, это ты их всех убил? — бросил Шторм, как бы невзначай. Только спустя пару секунд до слышавших дошёл истинный смысл этого вопроса.
— Он всех убил? — удивился кто-то громким шёпотом, и после этого по толпе покатился гам.
— Что это значит?
— Как, он?
Но вместо ответа ученик лишь коротко кивнул стеклянными глазами. За ними Шторм видел своего любимого ученика не просто крепким юношей, коим тот был здесь и сейчас, но слабым отроком, в нэфэше которого творится смятение.
Фасовщики всё ещё стояли неподалёку. Теперь в их перешёптываниях слышались отголоски непонимания и тревоги. Этим зареном они впервые почувствовали: иногда товарищ оказывается страшнее врага. И это наводило на самые скандальные мысли. Кто-то впился в Юджа, вопрошая, кто-то, ненавидя его теперь, а кто-то и вовсе отступил в сторону из-за страха.
— Ясно… — протянул Шторм с такой манерой, с какой обычно цокают от недовольства.
Взгляд Юджа ни на секунду не поднимался, а тщательно изучал пустоту где-то там среди пыли и песка под ногами.
Шторм молча развернулся, не расцепив пальцев из-за спины. За ним последовал один из фасовщиков, вопрошая, что теперь им делать, на что Шторм коротко бросил:
— Заприте его в яме.
Темнота ямы была вязкой. Воздух — сырой, пахнущий глиной и железом. Когда-то сюда бросали рабов. Теперь — его. Он сидел, скрестив ноги, в углу, где вода сочилась по камню. Оковы на запястьях звенели редко — он почти не двигался. Даже не думал. Потому что мысли — они как свет. А он не хотел ничего видеть. Во рту пересохло. Его тело, немытое и засаленное, увязло в предсмертном издохе за три солсмены, пока он ждал церемонии, на которой ему предстояло вспороть свой живот. На такой глупой и безобразной церемонии, от которой его мог спасти обычный побег. Такой незатейливый и доступный для него, имеющего теперь сверхсилы — побег, о котором всерьёз ему даже и не приходилось размышлять. Отчасти из-за того, что он по-настоящему ощущал на себе груз вины за смерти товарищей, а отчасти из-за сковывающего его разум кодекса чести.
На третью солсмену никто за ним не пришёл. И на четвёртую тоже. Только спустя семь смен сверху, над скромной решеткой в люке, раздались шаги. Тихие. Безоружные. И кто-то вдруг остановился, ссыпав горстку песка сквозь решётку.
Шторм.
Он не спустился сразу. Сначала стоял наверху. Смотрел. Потом поставил пиалу с чаем на край и прошептал:
— Возьми.
Юдж неуверенно поднял взгляд, как будто не верил, что кто-то пришёл его навестить.
— Это чай, — сказал Шторм. — Или то, что от него осталось.
Пусть Шторму было не разглядеть этого движения во тьме, но Юдж, прежде чем приблизиться к решётке, низко поклонился в пол. Протянул руку и вытянул пиалу с тёплым напитком. Его пальцы тряслись, и от этого чай разливался, стекая по предплечью.
Шторм остался сидеть у люка сверху. Между ними была решётка.
— Ты ведь сам не знаешь, как это произошло, да? — пробился старческий безразличный тембр.
Юдж молчал.
— Я видел тела, — продолжал Шторм. — Видел, как они лежали. Что-то их раскромсало. Выжало, словно бы сок из тростника. И кое-кого… разорвало. Изнутри. Так не воюют ни мечники, ни наёмники, никто другой. Только неофиты.
Молчание. Только звук чайного глотка. Юдж отпил. Медленно. Это был первый тёплый глоток с того самого леса.
— Я больше не знаю, кто ты, — сказал Шторм. — И знаешь, это страшно. Потому что ты был лучшим моим учеником. Ты был тем, кому я отдал клинок своего мастера. Тот… который не должен был быть поднят на своих товарищей.
— Я не поднимал, — прошептал Юдж. — Он сам… будто бы сам.
— Это ты дал ему волю, — спокойно сказал Шторм. — Это меч. Он не может сам.
— Я… не помню, — заговорил Юдж, хватаясь за ниточки памяти, как за спасательный круг. — Я помню только, как все лежали. А потом — всё. Кровь. Она… слушалась. Но я не хотел. Я хотел их спасти.
Молодой мечник не отрывал взгляда от пола. Его лицо было занавешено грязными локонами, ниспадающими со всех сторон. Он говорил обрывисто, пытаясь выверить всё. А потом замолчал. Шторм долго смотрел на него, и в его лице шло сражение — между болью, стыдом и надеждой.
— Грёзель… — пробормотал Юдж. — Он сам сказал мне, что всё это произойдёт. Во сне. Это вещий сон… Он преследовал меня… Я не мог от него отделаться… Са Пё лежал у меня на руках в крови. И прочие — их кровь тянулась ко мне…
Юдж бегал от одного предложения к другому, ни разу не закончив начатое. Он был взбудоражен, но отнюдь не ожиданием чудес или прочей сентиментальщиной. В его глазах теплился ужас.
Шторм вздрогнул. Лицо его изменилось, по нему пробежал испуг — едва заметный, но настоящий.
— Тебе открылось будущее в грёзах?
— Да. Я слышал это. Не как слово… Как пульс стучал… Он во мне. Живой… Я не понимаю, что это, но, как вы и говорили, пустота, снедающая изнутри. Она вырывается на свободу, и удерживать её было не так просто…
Шторм вскочил. Осушил свою чашу и остаток вылил под ноги.
— Потому что ты боялся. Если бы ты смог держать себя в руках, ничего бы этого не случилось.
— Боялся… — пробормотал Юдж.
Даже сейчас, когда Юдж рассказывал всё это, в его обертонах таилась дрожь.
— Всё ясно, — сказал Шторм. — Слишком ясно.
Он начал уходить.
— Мне назначали явиться на совет Тридцати. Это верховный орган Равенства… Полагаю, минервалам стало известно о тебе и сейчас будет решаться твоя дальнейшая служба в ордене. Я больше не смогу держать тебя здесь. Ты нужен тем, кто знает, как сдерживать таких, как ты. Мне… мне уже не по силам. Ты не мой ученик. Больше не мой…
— Учитель… Вы не можете, — жалостливо шепнул Юдж. — Я приму церемонию сампоку.
Шторм помотал головой.
— Не валяй дурака… В тебе пробудилась сила, которая понадобится на других фронтах. Я свяжусь с начальством и очень скоро тебе найдут применение.
— Вы отрекаетесь от меня?
— Когда попадёшь в руки минервала, молчи про вещие сны, — бросил он, уже скрывшись за пределами, обозреваемыми из люка. — Если хочешь жить.
И Юдж остался один, взирая на мерцающие за решёткой звёзды. Той лунью ему приснился один сон, который потом возвращался к нему вновь и вновь. В том сне он виделся с другими лидерами ордена, и те решали его судьбу.
Он не знал, был ли тот сон связан с реальностью или то была чистой воды фантазия. Как бы то ни было, во сне том его не должно было быть, по крайней мере, так высказывались сами минервалы — хозяева фронтов.
Через несколько солсмен люди Шторма принудили Грома вымыться в тазу и выйти наружу. Совсем скоро он уже стоял у ворот базы, всё ещё в кандалах. Со стопкой новых вещей ему подсунули и свежий плащ — плотный, сшитый из дорогой, тяжёлой ткани, с подкладкой из мягкой шерсти, с широкими рукавами и глубоким запахом, напоминающий плащ древних мечников. Материал был гладким, с лёгким блеском, и на ощупь казался почти живым — ткань держала форму, но мягко ложилась по плечам. Такой плащ носил и сам Шторм: его был тёмно-синий, с глубоким отливом ночного неба. Юджу достался такой же, но алый, цвета крови и заката, с вышитым на спине знаком, где перо разрезало меч, а над ним крупной росписью шли кавианские иероглифы: «Третий Сёнганаец Осаё». Этот плащ, скорее всего, должен был стать подарком от Шторма в грядущую смену инаугурации, в честь посвящения Грома в сан преемника…
Но теперь, когда они разлучились, Юджу оставалось об этом лишь гадать: так ли это должно было быть, или нет. Плащ достался ему без слов. Наверняка, если бы среди фасовщиков нашёлся хоть кто-то такой же комплекции, Шторм бы просто передал плащ такому мечнику. Вещь-то была дорогая. И наверняка пошив был эксклюзивный, импортный, доставляли тоже, скорее всего, с границ Каваэ…
Юдж с большой горечью продевал руки в рукава плаща. Он чувствовал унижение — дорогой подарок, вручённый без торжественного ритуала и без единого объяснения. Кодекс обязывал его принять дар учителя, отказаться он просто не имел права. Однако этот жест означал не просто подарок: согласно кодексу мечника, такой поступок был знаком изгнания, призывом больше никогда не возвращаться. Мол, тебе вручили всё, что ты мог заработать за собы обучения, а значит, больше нет повода искать сопричастности.
Для мечника сёнганаё честь была превыше всего, и смерть на церемонии сампоку — со вспоротым собственноручно животом — считалась прославленной участью. Но даже этого Шторм ему не позволил. Теперь фасовщики, наблюдая за ним, презрительно кривили губы, словно подтверждая его новое положение.
Алые волосы были собраны, лицо опущено. Руки вновь скованы, как только плащ оказался на нём, но дыхание — свободное. Первое такое дыхание за много солсмен. И всё же оно не приносило облегчения. Не здесь. Не теперь.
Небо разгоралось. Зарено входило в свою силу, и свет падал на песок под ногами Юджа. Он вгляделся в этот свет — и увидел не солнце, а снег. Белый, искрящийся, звонкий. И вместе с ним — стены. Камень. Замок. Голос отца. Шёпот матери. Слёзы, спрятанные в уголках глаз младших братьев и сестёр, из которых ни у кого больше не было алых волос. Как же так получилось? Может быть, он действительно был помечен проклятьем? Всё это звучало, как приговор.
«Ты — единственный, кто не такой… Все мои дети — гордость моего рода. Кроме тебя», — говорил отец. И этот голос не исчез. Он был с ним все собы. И на этом фундаменте презрения и брошенности Юдж и строил себя, свою личность. Фундамент оказался не только подспорьем для мести или топливом для движения к мечте, с надеждой кому-то что-то доказать, но ещё и ядовитой иглой, притаившейся в стоге сена. И когда он наконец-таки схватил голыми руками пучок такого сена, тонкий, но такой пронзительный укол прогудел вопиющим резонансом по всему телу.
Это его хаптамфу. Это то, кто он такой. Проклятый…
Когда Шторм принял его, когда дал ему клинок, когда впервые назвал его учеником — всё это казалось шансом стать кем-то, кроме отпрыска стыда… кем-то нужным, полезным. Кем-то, в кого верят и на кого готовы тратить своё время. Признание и уж тем более уважение подчинённых — было чем-то, о чём ему и думать не пришлось бы. Ни тогда, когда он замерзал в дупле старого дербя, ни тогда, когда скитался по окраине Северных Земель. Его выгнали из места, которое прежде он считал своим домом. И никто даже не провожал…
И вот от него вновь решили избавиться, однако теперь его провожали. Без слов. Без знаков. Без обещаний вернуться, но толпа и Шторм были там, у входа на их территорию, когда загадочная повозка со скрипом притормозила по ту сторону ворот.
Гром обернулся и увидел Шторма. Тот стоял у ворот базы. Его спина была уже не такой прямой, как тогда, когда Юдж увидел его в первый раз. Волосы — почти полностью покрылись сединой. В лице оставалась та же власть, но круги под глазами и морщины — отдавали старостью.
Учитель не смотрел на Юджа. Он смотрел вдаль, туда, где пыль стелилась по горизонту.
— Ты готов? — спросил он наконец.
— Учитель… Я не приму вашего отречения, — тихо ответил Юдж.
Шторм кивнул.
— Тем лучше.
— Что? — Глаза Юджа зацепились за маленький огонёк надежды.
— Я не смогу отнять у тебя Осаё… Он выбрал тебя. Быть может, однажды я пожалею об этом, но я бы ни за что не простил тебя, если ты забудешь обо всём, чему я тебя учил.
В уголках глаз у Юджа заблестело. Он быстро отвернулся, в сторону ворот, где пока ещё никого не было.
— Считай этот плащ моим подарком… — обронил Шторм, словно бы случайно.
По толпе фасовщиков прокатилась волна удивления, они переглядывались с возмущением и непониманием: «Как учитель мог это сказать в преддверии изгнания того, кто даже не заслужил раскаяния в сампоку?»
— Учитель… — тихо обронил Юдж, не смея поднять взгляд. По его щеке прокатилась детская слеза.
Он ее вытер и набрался смелости взглянуть поверх голов тех, кто теперь его ненавидел за столь предвзятое отношение учителя.
— Спасибо… — вымолвил он, сжимая скулы. Его покрасневшие уголки глаз быстро обрели достойный вид, несмотря на то, что так и не встретились со взглядом учителя.
Из калитки вышел человек. Высокий. Широкоплечий. Его силуэт застилал свет, как глыба, отбрасывающая тень на всё вокруг. Лицо — в шрамах, глаза — почти без зрачков: пустые и жестокие. В них жила привычка.
— Это Райни, — сказал Шторм. — Теневой гард одного из минервалов, рассеянных по Небоземью. Ты поедешь с ним.
Райни не поздоровался. Не спросил имени. Просто подошёл. Молча посмотрел сверху вниз. И только тогда произнёс:
— Шевельнёшься — я поглощу тебя. Целиком.
Голос был как камень, скатившийся с горы. Медленный. Неумолимый.
— Мой алийцур — подавление жизненных потоков. Грёзель, не грёзель — всё глохнет рядом со мной. Так что молчи. И не дёргайся до тех пор, пока начальство не разрешит.
Юдж ничего не ответил, даже не кивнул, а просто подчинился, как бывает, когда воля сломлена и нет никаких добрых ожиданий от своего будущего.
Они подошли к повозке. Вожак сидел тихо, почти сонно. Его руки были тонкие, лицо — здешнее: зорец из зорцев, но губы… Когда он шептал приветствия, губы двигались совсем не так, как у местных зорцев с ВЦО, а скорее как у тех контрабандистов той лунью, вероятно, это выдавало его происхождение. Глаза холодные, как у Шторма, а акцент — западный.
Юдж уловил эти звуки. Ритм. Слова. И всё понял.
Враги той лунью — были союзниками нового зарена.
Он обернулся. В последний раз.
— Куда меня везут? — спросил он не у Райни, а у Шторма, который остался позади.
И тот, наконец, взглянул ему в глаза.
— По кодексу Равенства, ты должен отправляться на Восток, в долину Смертной Тени, там, где совет определит твоё будущее… Но совет прошёл ещё декаду назад, и ты уже приглянулся кое-кому на Западе… Ты ведь и сам об этом знаешь, — бросил Шторм с каким-то пугающим взглядом.
«Сам знаю?» — удивился Юдж, но быстро осознал, к чему тот это сказал.
— Ты же был там, не так ведь? — отозвался Шторм.
— Не понимаю, о чем вы… — Отвёл взгляд в сторону Юдж.
Шторм покивал, как кивают, когда соглашаются с выдуманной историей.
— Неужели тот сон… Собрание — это все было по-настоящему? Вы тоже были в моём сне…
— Как и ты. Все мы были в одном вещем сне. Так Вектор Грёз собирает хозяев фронтов для обсуждения планов… — отвечал ему Шторм привычным учительским тоном. — Так мы можем знать, что происходит в разных точках мира. Собираемся в грёзах… — Удивление повисло вдруг на его лице и даже пробралось в голос, когда он, чуть потупившись, вновь заговорил. — Но вот как туда попал ты?
Юдж жевал губу. Внутри него прокатился раскат адреналина, поведший за собой страх.
— Тот человек… Он лидер Западного государства… Он меня выбрал? Я отправлюсь на Запад? — спросил Юдж. До него теперь стали доходить обрывки этого самого сна, о котором толковал Шторм.
— Именно. Манакра. Считай, что он твой спаситель. Тебя отвезут прямиком в его обители.
— И что со мной… — недоговорил Гром.
— У тебя будет новый хозяин. Новый дом. Новая миссия, — сказал Шторм.
— Почему я понадобился ему? Как он связан с контрабандистами, которым мы противостояли декаду назад? — испуганно выпалил Юдж, опасаясь нарваться на обозленного врага.
Шторм холодно кивнул.
— Сенатор хочет лично увидеть того, кто истребил его людей. Я не смог тебя наказать за своих людей, но он накажет за нас обоих.
На этом беседа оборвалась. Учитель молча развернулся и скомандовал фасовщикам закрыть ворота.
Повозка тронулась. Колёса заскрипели по камням. Юдж больше не смотрел назад.
Теперь он был грузом, который везли в неизвестность вновь.
Глава 15. Город Уравнитель
Поезд прибыл. Уже нужно было выходить, а ту красноволосую девушку, что чинила оборудование, я больше так и не увидел.
Всё по-старому.
И вот новый город, отстроенный на руинах замка Джустизий. Три собы — и на этом месте вырос целый центр. Красивый, чёткий, с прямыми улицами и новыми башнями, однако пустой. До сих пор я увидел не так много гражданских на улицах, только лохеи и шотеры в каждом переулке и на каждом углу. Все были заняты, каждый своей работой, своим ремеслом. Всё готовилось к скорому торжеству. К инаугурации.
Я шёл по этим улицам и чувствовал, как что-то внутри воротило меня, словно бы от нашатыря: город был красивым, но в его пустоте звенела правда, читающаяся между строк. Его строили не для людей, а для власти. Для показухи.
На Пограничном Вале мне передали распоряжение от сенатора: после лечения у Селизала я обязан показаться в новой столице. И явиться на парад в числе его офицеров. В числе охраны, когда вся республика будет стоять у новых врат в ожидании процессии к Центральной площади.
Я сжал кулак.
Я знаю, зачем Манакра тянул меня сюда.
Он хочет, чтобы я продолжил быть его псом. Он даже вложил в меня свои медяки, отправил без всякого знания на север подлатать раны, а всё для того, чтобы я теперь мог снова идти сторожить его шкуру. Славно…
Город пах известью и горячей смолой. Пар подземных ходов шипел из решёток под ногами. Мехаковые фонари подрагивали ровным дыханием, отливая бурым стеклом. А ведь солнце уже достаточно высоко, к чему сейчас это? Фасады были новы и свежи, как плакаты, — белые, с латунными табличками: «Проспект Равных», «Переулок Труда», «Сад Единого Закона». Пальцы невольно тянулись стереть воображаемую пыль с плоскостей поребриков или выступающих гипсовых элементов на фасадах, чтобы хоть немножко повозмущаться империей Запада — но тут нечему было пылиться. Слишком новое. Слишком правильное. И поскольку обругать наше государство, на чём свет стоит, сейчас было позывом натуральным, исходящим из самих недр зависти, то я и пошёл у него на поводу, принявшись в своём сердце принижать всё вокруг до «бесполезной траты дани гражданских». Хотя, в сущности, город меня воистину впечатлил.
Купол, фронтон, колонны; в воображении на миг вспух жар, и по лицу будто прошёлся горячий воздух. Я резко моргнул. Пустая площадь, словно бы из сна, стояла чистая, и казалось, что тут что-то изменилось с тех пор, как я видел эту площадь в последних снах. Теперь она была без огня.
«Я уже видел это», — поймал я себя на мысли.
По прямой, как шомпол, аллее открылся Дворец Справедливости, эдакое местное здание Администрации, какие были в любом другом городе, однако здесь его так не называли. Дворец. Непривычно для строя Республики. Дворцы были у монархов. Разве что в сочетании со «Справедливости» оно оправдано.
Как бы то ни было, купол дворца давил небеса, портик распрямлял плечи городу навстречу, а широкая лестница просилась под сапог маршевой колонны.
Возможно, это всё же больше дворец, чем что-то ещё — и, о, небоземские архилы, всё это было слишком жирно для тех, кто болтает о справедливости.
На карнизе к празднику свисали свежие венки. А на шпилях — флаги Западной Республики: густо-алые, с чёрным зубчатым колесом, обхватывающим чёрный ромб в центре — знак мехака. Под ним и над ним — по одной узкой перекладине; вместе они как бы вмещали мехак внутрь математического символа равенства. По широким плечам фасада тянулись ритмичные ряды преимущественно вертикальных сечений, среди которых также строго были расположены длинные полотна с тем же флагом. Они казались тяжёлыми, и, признаюсь, впечатление, которое они производили, не могло не окупить этот блеск.
Ну, ничего так, эффектные узоры: брезент с вшитыми по кромке свинцовыми нитями.
Я остановился у подножия. Руины, кости, пепел — три с половиной собы назад здесь всё было другим. Тогда я вёл взвод лохеев по этим камням, и мы помогали крепостным материалистам избавиться от их монархов. Ветер облизал лицо холодом. Дворец молчал, смотрел на меня, словно бы я выставка пороков человеческих. Неужели моя совесть теперь меня осуждает?
Три клоуна в красном стояли на страже, точно бы на бал-маскарад собрались, а не в вооружённых силах республики состоят. Я фыркнул, пройдя между ними.
— Стоять! — отрезал голос.
На меня легли три ствола разом.
Я окинул молодых служебных крыс быстрым взглядом в надежде, что они поймут, где их место.
И всё же эта новая униформа… Как же она смешна и ужасна одновременно: ярко-алые мундиры, будто кто-то варил мехак и вылил его на ткань. А эти белые кресты портупей — такие же удобные для прицела, как мишень на груди. Высокие чёрные шапки, лакированные, с латунной эмблемой колеса и ромба — голова в такой кажется длиннее, но навряд ли оно прибавляет ума. Чего ради? Пуговицы — в палец, блестят. Сапоги — как зеркала. Шумят каблуками, скрипят ремнями, позвякивают крючьями. Про скрытность тут и речи нет. Сенатор теперь, видать, театром увлёкся?
Я поймал себя на том, что рад быть не при исполнении теперь. Всё же в гражданке люди куда приличнее выглядят.
— Удостоверение! Цель прибытия! — средний поднёс штык и щёлкнул затвором. По стволам бежал масляный блеск.
— Опустите, — сказал кто-то сзади. — Он свой. Это Гром Юдж. Личный сотрудник товарища сенатора.
Стволы неохотно ушли в сторону; левый, правда, продолжал целиться взглядом.
— Да плевать, кто он. Был ли приказ впускать? — не унимался он.
«Этот особо ревностен», — заметил я.
— Я с этим разберусь, — ответил лохей, что меня опознал. Он шагнул ближе и кивнул мне. — Пойдёшь со мной.
Поднимаясь по ступеням, я заметил, что дворец шумел как котёл: сновали то здесь, то там гонцы, связисты, чиновники с папками, лохеи в парадных кителях. Мы ступали по широкой парадной лестнице, прошли по антресоли, глядя на зал сверху вниз, мне почему-то вновь опротивело это место. Они, кажется, постарались восстановить здание на фундаменте бывшего монаршего дворца… По крайней мере, это единственное объяснение того, зачем здесь был этот танцевальный стадион, с непрактично распластавшимся лестничным маршем. «Неужели Манакра плясать с девицами тут собирается?» — это показалось мне забавным. Лепнины, как полагается такому стилю, я не наблюдал, а жаль, так как хотелось и этой деталью повозмущаться. Она ведь пуще прочего была бесполезной.
Стиль в общем был яростной попыткой взять Западное монаршее возрождение и поставить его в строгость республики. Я так заключил потому, что виднелось смешение с медными и металлическими абажурами — словно взятыми из идей архитекторов Винтийской провинции, с монаршим возрождением в его сдержанной форме. Как же сам Манакра назовёт этот стиль? Материалистическое возрождение? Стилёк Народа? Почему-то даже смеяться не хотелось. Правда в том, что как раз такими дурацкими словами республика пополнялась всё больше, солсмену от солсмены.
Мы подошли к двустворчатой двери.
Ну конечно, куда же там одной створке, кто вообще из членов сената способен пройти через такую узкую щель. Я считаю, надо было вообще три делать. Да чего уж там… Четыре створки. А почему бы и нет? Золота награбили мы уже достаточно у монархов, пора бы и растрачивать начать.
Лохей, сопровождавший меня, тихо толкнул одну створку двери… Ну, вот просто предположение: хоть кто-нибудь две хоть раз открывал для того, чтобы пройти? Я имею в виду, тут и одной достаточно, чтобы прошёл внутрь я, тот лохей и ещё кто-то мясистый, вроде Райни, поместились.
Как бы то ни было, своих возмущений мне бы не довелось выразить никому и никогда. И уж тем более теперь, когда изнутри послышался голос сенатора, отражаемый гулким эхом, какое бывает в больших залах. Сдвинутые столы держали карту процессии: стрелки, точки, нитки маршрутов; красные фишки шотерии, синие — лохеев, медные — музыкантов и белые — важных гостей.
Воздух был набит бумагой и дорогим дымом сигар марки «Пепел», запах которой мне был известен очень хорошо, потому как Манакра всегда выбирал только их. Вначале я думал, что это был такой ход, чтобы помочь в продвижении новой марки своему другу, офицеру лохеийского флота, с чьими родственниками он давно знался. Однако ещё соб пять назад стало ясно, что сигары по-настоящему легли сенатору на сердце. Или на лёгкие.
Манакра стоял у стола с огромной картой и слушал чьё-то объяснение. В зубах была сигара, откуда валил дым. В мою сторону он не смотрел. Седое, упрямо живучее лицо старика с чёткими чертами, которому, казалось, ещё век отпущен; шрам на скуле, стянутый грубой ниткой; мундир рабочий, не парадный.
Интересно, что он себе на парад приберёг? Обтягивающее трико? Я еле заметно тряхнул головой. В эту сторону фантазировать совершенно не хотелось.
Сенатор коротко кивал, словно подбородком рубил воздух. Лохей, приведший меня, кашлянул, но Манакра не обернулся.
— Отставить, — сказал он, не поднимая глаз. — Я вижу.
Лохей приставил свой оттопыренный большой палец правой руки к шее, на сонную артерию слева, и я последовал его примеру, пусть и нехотя, но отдав честь.
Манакра пробежал по мне взглядом, окинув с ног до головы, и отпустил стража, приведшего меня.
— Продолжайте работу, — кинул он тем, кто сидел за картой, разрабатывая какую-то стратегию. — Мне не нравится, что у северных врат не будет никого из моей личной охраны. И подумайте, как из железных попытаться убрать половину, чтобы выкроить добрую сотню на посты к каждой из приграничных станций. Всё же их надо перемешать с лохеями.
— Так точно, — принял мужчина в рубашке, затянутой лямками на плечах.
Значит они готовятся к завтрашней процессии.
Сенатор подошёл ко мне, и в поджилках затряслось. Не знаю почему, но его присутствие уменьшало меня, хотя физически я был явно крупнее этого пожилого человека.
— Гром Юдж… Рад видеть тебя в добром здравии… — Он не протянул мне руку, к чему обязывал столь внезапный дружелюбный тон, а лишь тихо бросил: «Вольно», и прошёл мимо, скомандовав идти за ним.
Всё это молчаливое следование по многочисленным ступеням и коридорам увеличивало недосказанность, которая заставляла меня рисовать самые болезненные сценарии того, куда мы идём — и, самое главное, для чего.
Всё оказалось не так жутко, мы лишь вышли на балкон третьего этажа. Ветер из-за колонн вкатился внутрь и притянул табачный жар мне в лицо. Зарено раскатывалось над площадью — свет ложился слоями, как свежая известь.
Внизу репетировали. Барабаны выстукивали: шаг — раз, два, три, четыре; трубы ставили фразу, ломали её на стыке и тут же собирали. Колонны запинались на повороте и снова находили ритм. Сквозь звуки маршировки пробивался тонкий механический скрип — где-то под досками настраивали катушки паровой сирены для завтрашнего сигнала.
Ветер тёрся о чугунные перила, оставляя на ладонях шершавую прохладу.
— Этот город во всём превзойдёт Жезэ, — сказал вдруг Манакра, когда положил ладони на перила так, будто опирался не на чугун, а на весь город. — Столица должна идти ровно. А люди должны уважать закон. — Сигара тихо шипнула. — Помнишь, как ещё три собы тому назад ты встречался здесь с тем дворецким, который саботировал поджог в замке Вэнто?
Я нехотя кивнул, зная, что если проигнорирую вброс, то, возможно, разговор не дойдёт до того, ради чего Манакра меня сюда позвал на самом деле.
— Теперь тут наша новая столица, а дворецкий теперь её губернатор.
«Губер… Кто?» — удивился я, но на деле не думаю, что с моего лица можно было считать хоть что-либо. Хотелось бы узнать, к какому именно режиму сейчас устремлена эта держава, потому что губерниями республика ранее уж точно не обладала.
— Рувим? — не удержался я, вспоминая того вымазанного в золе бедолагу, который тряс передо мной поддельным контрактом три с половиной собы назад.
Вокруг нас утихало пламя, и были всё ещё горячие камни. А этот идиот пришёл клянчить свои условия, тыча в лицо сфабрикованным контрактом. Он, конечно же, несказанно мне помог, когда принял весь тот порох и мастерски распределил бочки у очагов и сетей газовых труб, снабжающих поместье. Без его помощи мы, разумеется, не смогли бы ничего подобного провернуть и одолеть самую могущественную семью монархов на Западе. Однако… У меня вновь не укладывается в голове: как он мог потерять свою часть договора? И как так получилось, что отпрыску Джустизии удалось уцелеть? И уж ещё более у меня никак не вязалось, как оба этих фактора могли пересечься… Как свиток попал в руки молодому монарху?
Если кто-то попытается мне внушить, что то было совпадение, — я в это ни за что не поверю.
Разумеется, я обещал Рувиму хорошее положение в обществе, но что его поставят губернатором новой столицы… Такого уж точно не ожидал.
— Да, Рувим. Теперь его фамилия созвучна с именем новой столицы. Я так решил, — говорил сенатор. — Теперь он Рувим Нивелир. Хорошо звучит в контексте его подвигов, правда ведь?
Город прозвали в честь геодезического устройства? Странно, что меня не удивило то, что оно ещё и фамилией стало.
— Ты разве не встречался с ним? — спросил Манакра и посмотрел в мою сторону.
— Полагаю, что нет…
— Я слышал, что вы с ним прибудете одним рейсом. Ну не суть важно…
Вдруг вспомнил того самого усача в смокинге, что разглядывал меня в вагоне-ресторане три солсмены назад. Тогда кто-то выкрикнул что-то про губернатора… Вот почему он так пялился. Это был Рувим. Я просто не узнал его — выбритый, приглаженный, с новыми усиками, без вонючего тряпья и сажи на лице.
Теперь, когда я перебираю в памяти черты, картинка сходится: те впалые щёки, тонкий, слишком большой нос — положи рядом портреты, и выйдет одно лицо. Похож.
— Почему вы поставили его на эту должность?
— Он смышлёный, раз бывший нассих доверил ему управлять всеми делами в поместье. К тому же его легко контролировать. Это редкая комбинация, — договаривая это, Манакра неоднозначно посмотрел на меня. — Тебя вот тоже получалось сдерживать до тех пор, пока ты совсем от рук не отбился. — Голос опустился на полтона, словно говорил не сенатор, а отец за кухонным столом. Его глаза вновь облетели меня с ног до головы. — А ты похудел. Я когда услышал, что ты от еды отказался в темнице, сначала подумал, будто бы это забавы ради. Говорил, что пройдет вскоре. Но потом мне ещё доложили о новой болезни. Так уж совпало, что твой срок вот-вот должен был закончиться, вот я и решил тебя подлатать, прежде чем восстановить в строю. Ну как там Селизал, помог?
— Дышу уже лучше. Спасибо вам. — Я проговорил это вынужденно, зная наизусть правила игры.
— Хорошо, — кивнул он. — Изоляция пошла тебе на пользу. Остудила голову. Это похвально.
Слово «изоляция» ударило тонким свистом плети, таким болезненным, что я чуть было не стёр свои зубы в порошок от злобы. На миг я почувствовал под пальцами сырость металла, как будто перила обросли влажной солью темницы. Я отпустил металл — и сцепил руки за спиной, как и полагалось офицеру в присутствии начальства.
— Ох уж этот Шторм, проклятый… Если бы не я, тебя бы уже давно нашли где-нибудь в лесу со вспоротым брюхом.
— Учитель сделал меня тем, кто я есть, — сказал я ровно, прочертив границу там, куда я бы очень не хотел больше допускать кого-либо.
Я не дам никому порочить имя Шторма. Не теперь, когда узнал о его смерти.
— Знаю. Но порой не все обычаи и культуры настолько важны, как жизнь столь могущественного неофита, как ты, Юдж.
Он улыбнулся краешком губ — не тепло, а так, будто отметил моё упрямство в ведомости, после чего сделал затяжку. Пепел упал на гранит балкона круглой серой монеткой.
— Завтра парад, — проговорил он деловым тоном, сдвигая разговор на нужные рельсы. — Рядом пойдёт Ян. Твоя позиция на крыше. Левый фланг, второй блок, начнёшь у истока церемонии, и с людьми Жана проследите сверху, чтобы не было беспорядков. Вести цепных я тебе не позволю, но следить, чтобы горожане не рыпались, — задача как раз под стать тебе. Что думаешь? Оправдаешь мои ожидания?
— Так точно, — сухо ответил я.
— Перед приготовлениями рано позарену — явишься на построение. Генералы проведут их. Я прибуду позже.
— Принял.
— Шествие губернатора и меня будет начинаться с северных ворот, и уже на главной площади произойдёт торжественное сжигание флага нассихов и поднятие нашего. Я не хочу видеть тебя на центральной площади, у входа во дворец. Если ты окажешься там — это будет для нас знаком, что все покатилось к хейлелевой бабушке. Процессия пройдет от Северных врат ко Дворцу, а после с вот этого балкона я произнесу торжественную речь. И флаг. После надо будет идти в караулку на лунь. Пьянчуги заполонят улицы — кому как не тебе следить за порядком в луннем городе… Надеюсь, ты не сильно устал?
— Никак нет.
Он кивнул сам себе — коротко, как печать, и затянулся вновь. Перед сигары заискрился.
— Слышал о Винте? — спросил он, глядя поверх крыш. — Аль-Засафат. Маар. Понимаешь, что произошло?
— Так точно.
В горле поднялся знакомый привкус железа — как у слишком крепко заваренного травника.
— И что думаешь? — Манакра покосился на меня.
— Думаю, в газетах не напишут важного, — сказал я. — Шотеры хорошо удерживают прессу.
— Верно. — Он втянул дым, как будто хотел вытравить раздражение. — «Осколок в глаз»… — усмехнулся Манакра коротко. — Читал? Про Рэта?
Я кивнул, но сухо и беспристрастно. Всё же не хотелось делать вид, будто мы с ним сплетничаем, словно бы старые друзья.
— У каждого осколка есть своя настоящая история.
— Рапорт, полагаю, отличался от статей в газете? — равнодушно поддержал я беседу. Хотя на самом деле этот вопрос меня действительно интересовал.
— Рапорта, мальчик мой, так и не последовало.
Не последовало? Прошло уже достаточно времени, чтобы составить грамотную телеграмму. Почему же генерал-майор…
Мы помолчали. Снизу сбился барабан, дирижёр всплеснул руками — и строй снова пошёл, вытягивая ошибку, как нитку из ткани.
— Хейлель с ним, — сказал Манакра, выплеснув облако дыма, — интересно то, что в лунь до извержения пришла прямая телеграмма из Маар, от Гасэя. — Он опёрся сильнее, и чугун тихо простонал.
От начальника тюрьмы? Интересно.
— Он сказал, что в тюрьму явился монарх. Тот самый отпрыск Джустизий, которого мы упустили.
Сухость поднялась из горла и продвинулась выше, к языку.
Перед глазами на миг вспыхнул лес и тот кабальеро-северянин — насмешливый, живучий, со свитком в рукаве. Элео Джустизия с его компашкой, что они делали в том лесу на пограничной земле? И как, хейлель бы его побрал, чуть менее чем за пару декад они попались в руки Гасэя?
Я слышал, как внизу, на площади, люверсы у большого флага звякнули в такт сердцу — раз, два.
— Гасэй просил разрешения на переговоры с ним. И уже на зарено — гора взорвалась. Как тебе такая арифметика?
В словах Манакры было всё, что я не хотел складывать в одну кучку: вулкан, уничтожение Маар, прибытие Джустизии, и всё в одно и то же время. Слишком чистая линия.
— Я не верю в совпадения, — сказал сенатор. — И не верю в вулканы, которые сами по себе просыпаются.
Стало быть, Гасэй решил допрашивать Джустизию, и тот прибег к лийцуру… Но кто же поверит, что тот сопляк, которого я видел три собы назад, окажется настолько силен, чтобы разбудить вулкан в месте, где никто его даже и не подозревал…
— Как Гасэю удалось поймать его? — спросил я, чувствуя, как перила под ладонями отдают холодом и жиром полировочного масла.
Манакра стряхнул пепел в латунную чашу — он упал ровным кружком, как отметка на карте, и сенатор принялся нервно перекатывать сигару от одного уголка рта в другой.
— Вот это самый главный вопрос, — сказал он негромко. — Ради него я и жду прибытия генерал-майора.
Где-то внизу скользнула фальшивая нота трубы, дирижёр тонко резанул воздух палочкой, строй собрался. Ветер подтолкнул алые полотнища — люверсы тихо позвякали, будто кто-то постукивал ложкой по стеклу.
— Какое он имеет отношение к произошедшему в Маар? — я повернул голову; дым от «Пепла» обжёг переносицу, и на миг в груди снова заскрипело.
— Так уж вышло, — он сделал короткую затяжку, на «уж» в голосе скользнула усталость, — что в телеграмме Гасэй дал знать: монарха к нему в стены привёл именно Рэт. А вот начальник каторжки, как и все прочие, — мёртв, как нетрудно догадаться.
— А что с монаршим отпрыском? — спросил я.
— Если вулкан был его рук делом… — Манакра слегка наклонился вперёд, будто хотел рассмотреть что-то внизу, я проследил за его взглядом, но так ничего особенного там и не нашёл. — Полагаю, ему удалось и самому скрыться. Наверняка в план входило «официально» погибнуть в потоке магмы, но… Некоторые очевидцы говорят о поезде, что съезжал с Засафат накануне извержения.
Несанкционированное движение по рельсам.
Я представил пустые рты депо, чернеющие арки, рельсы, уходящие в белый пар.
— Кто был внутри? — спросил я.
— Рэт с его командой. Пресса заявила, что это был спасательный рейд, — уголок губ дрогнул. — Так сам Рэт утверждал. Но спаслись только его шотеры. Поезд продолжил следовать в неизвестном направлении, расписания не нарушил, встречных составов не задел… Очевидно, это саботаж.
Я провёл пальцем по кромке перил — шероховатый чугун царапнул кожу.
— Вы подозреваете Рэта?
— Я подозреваю всех и всегда, — ответил он и наградил меня тем самым быстрым, косым взглядом, которым вынимают занозу из пальца. — А иначе почему, скажи, тот призрачный рейс мог добраться до другой части берега и спрятаться в пустыре — на кладбище поездов, не столкнувшись с другими?
— Поезд скинули, — сказал я. — На нём явно уехал монарх.
— Именно, — кивнул он. — И кто-то, у кого есть расписание рейсов, ему помогал.
— Поэтому Рэт и не выходит на связь, — догадался я. — Но какая ему выгода помогать монарху?
Манакра выдохнул — тяжело, с песком. Пепел на чаше размазался серым пятном.
— Думаю, разберусь в этом сам, — сказал он, как будто закрывая папку на три застёжки.
По краю площади, сбоку от строя, пронеслись двое мальчишек в коротких куртках. Один махал маленьким флажком, который путался у него в ногах; дирижёр, не оборачиваясь, отогнал их словно бы мух: лёгким взмахом палочки.
— Как твоя командировка? Селизал должен был имплантировать новые лёгкие. Получилось? — спросил сенатор будто невзначай, но пальцы его уже подравнивали складку на манжете, как линейкой по карте. Голос был ровный, «служебный», а взгляд — прищуренный и тяжёлый. Он не просто спрашивал, а, сказать честно, фиксировал этот вопрос, словно бы не было никакого иного ответа, чем согласие.
Ну вот, самая нежелательная тема всё же схватила меня за горло. Воздух у перил стал гуще; «Пепел» жёг ноздри. А сенатор не моргал. Всё говорило о том, что отмолчаться уже не удастся.
— Я не воспользовался его услугами, — коротко бросил я, готовясь к обороне.
Тишина треснула, как тонкий лёд под ногами. У Манакры на скуле дёрнулась жилка; зрачки сузились. Сигара остановилась на полпути к губам.
— Ты… Что? — с негодованием вымолвил он, как будто бы не веря в услышанное.
— Я не стал ложиться на операционный стол.
— Почему? — спросил он тем уплощённым, «родительским» тоном, в котором ласка — как наждачная бумага.
— Мне вовсе не нужна его помощь.
— Не нужна?.. — повторил Манакра вполголоса и отвернулся к площади, будто проверял, идёт ли марш в ногу. На самом же деле я знал, что всё это означает не что иное, как его скорый гнев.
Серый снег скатился с сигары ровным ободком; старик резанул его большим пальцем, как лишнюю кромку на документе.
— Ты знаешь, сколько ушло на твою командировку в Райбзенкрули?
— Нет, — коротко произнёс я, и каждое его последующее слово легло на меня, как вердикт, прибиваемый на здание под снос.
— Когда мне доложат, я передам тебе квитанцию. Вернёшь всё в казну.
— Хорошо.
Он резко повернулся. В лице — ни вспышки, ни гримасы; только челюсть встала на замок, а голос охладел до металла.
— Нет, Юдж, не хорошо. Я помиловал тебя, проявил жест доброй воли, а ты, как неблагодарная шавка без рода и клички, — продолжаешь кататься в грязи и жрать с пола?
Этот тон. Холодный, жгучий; от него в поджилках шла лёгкая дрожь. Перила под ладонями стали сырыми, как камень в темнице. Ну вот, опять я за них держусь, вместо того чтобы стоять смирно. Что на меня нашло?
Хотелось провалиться под плиту.
— Я не просил вас об этом.
— Не просил? — Он вскинул руку — тыльной стороной, размашисто — и замер, как дирижёр над ударом. Кисть медленно опустилась, пальцы сомкнулись в кулак, костяшки побелели. — Ты мой цепной лохей, который обязан выполнять приказы. Думаешь, что можешь делать что-то по собственной воле? Вздумал умереть? Пока я не разрешу, даже этого тебе не позволено. Ясно?!
Ошейник, которого не было, впился в горло. «Да пошёл он!» — сказал я про себя. Лицо не дрогнуло.
— Как только мы завершим инаугурацию Нивелира, — он говорил уже ровно, но в каждом слоге скрипел тормоз, — отправишься к Селизалу снова. И упаси тебя Эмет, если ты вернёшься без новых лёгких. Всё понял?
— Так точно, — выдавил я, проглатывая сухой жар в груди.
— Видишь, как мозг работает, когда голова остужена от лишней храбрости? — Манакра бросил сигару в латунную чашу; тлеющий кончик вспыхнул и тут же осел. Он провёл ладонью по перилам — словно стирал чьи-то отпечатки. — Мне нужны головы, способные принимать самостоятельные решения, а то уже приходится, как няньке, ходить за вами и сторожить каждый шаг.
— Я справляюсь с принятием подобных решений, — сказал я так, чтобы утешить собственную гордыню и не перейти черту. — Моя голова на плечах.
Манакра приблизился, отсекая мне путь к отступлению. Когда он встал вплотную, его холодный и расчётливый взгляд впился в меня так, будто стрела, летящая с возвышения. В нём не было физического превосходства — выше был я, а не он, но вся поза, тон, пауза в дыхании говорили о том, что власть тут за ним.
— Вот и прекрасно, — произнёс сенатор ласково, что на самом деле должно было стать угрозой. — Тогда не усложняй мне жизнь — и пользуйся ею.
Я перевёл взгляд на площадь. На дальнем углу ветер поколебал флаги на здании с редкими пилястрами. Внизу взвод шотерии с чёрными трубами харовов шёл как по линейке — создавая впечатление отряда красных кукол. Манакра постучал ногтем по перилам — раз, два — и марш снизу сам подстроился под его счёт.
— Гром, — он повернул голову, впервые прямо глядя на меня. — Я не вижу с тобою Райни, где он?
Ветер ударил в купол. На миг стало так тихо, как в моём сне — тот самый кадр, где золото фронтона уже горит, а звук ещё не догнал свет.
Надо отвечать. Отвечать, как есть, ведь неизбежный риск сам связал петлю на шее Райни.
— Болото на границе, — сказал я. — Оно забрало его.
Сенатор промолчал. На его лице ничего не шевельнулось — только ноздря чуть дрогнула, как у охотничьей собаки, учуявшей след. Дым в чаше с песком тлел, и тонкая струйка отрезала соседнюю колонну от света.
— Он тебе всегда не нравился.
— Прошу меня простить, товарищ сенатор, но в моём ответе не было подтекста, — решил я срочно оправдаться.
Как же несправедливо! Я столько раз хотел прикончить этого сумасшедшего палача, но держался. И только судьба подвернулась, омыв мои руки, как клевета вновь порочит моё имя!
— А ты, конечно же, рвался ему помочь и сожалел, когда не получилось? — как-то болезненно ухмыльнулся Манакра.
Тут уже было всё не так благородно. Я промолчал, дав понять, что на это сказать мне было нечего.
— Что ж… С остальным я разберусь, — произнёс он под конец. — Кстати, твой плащ здесь, говорят, ты его оставил на улице лежать… Но я-то знаю, как он тебе дорог. В любом случае тебе полагается новая форма, пропуск, маршрут… И где твой паспорт? Почему меня тревожат офицеры с границ, для того чтобы опознать своего лохея? Как бы то ни было, займись этим вопросом, когда всё закончится. Иди, отдыхай до завтра. Завтра — чуть солнце — как штык чтоб у меня был.
Он разжал пальцы и выпрямился. Складки на его мундире легли идеально — вот тебе и качественный пошив.
Внизу снова ударили барабаны — чуть громче, чем нужно; дирижёр тормознул ладонью воздух, и звук сел, как птица на жердь.
Я кивнул. На секунду захотелось протереть ладонью поручень — как будто так можно было стереть отпечатки чужих приказов с моего нэфэша.
Мы повернули к дверям и вернулись к тому месту, где Манакра поворачивал в сторону, возвращаясь в зал с планёркой, а мне предстояло продолжить спуск по лестнице.
В зале приоткрылась дверь, одна из двух створок была оттопырена Манакрой, но так совпало, что ту же самую створку, с другой стороны, толкали ещё люди. Вот же ирония, что там створок было две, а оба решили толкнуть именно эту. Из зала метнулись курьеры, поддавшись инерции двери, они еле удержали равновесие, и кто-то из них уронил коробку с картой и белыми фишками — «музыканты» катились по полу, подпрыгивая на стыках мрамора. Один белый кружок докатился до моих сапог, ударился и замер. Я поднял его, положил в руку неуклюжему работнику, получив в ответ полупоклон и извинения.
Глава 16. Против кого ты?
После Дворца я снял комнату в квартале для служебных, цена вышла красивой, заплатил двумя ребристыми медяками с одной стороны с гравированными единицами, а с другой — обновлёнными портретами сенатора.
Если Манакра и правда решил заставить меня выплатить всю стоимость командировки, то нужно будет начать экономить те нередкие ресурсы, что мне выплатят с жалованием за последующие три декады. Хорошо, что хоть сегодняшние авансы им не пришло в голову трогать, а то я и без того с голой задницей сижу. С самого выхода из темницы, между прочим.
Гостиница была не тем, чем себя называла, а всего лишь трёхэтажной казармой, за которую ещё и нужно было платить. При том, что никто, кроме лохеев, не мог тут останавливаться, — какой же это постоялый дом? Только лохеям можно? — Тогда это должно быть казармой! Как же так, сенат не предусмотрел жилья для своих служак, в таком-то «великом» городе?
Коммерсанты, а не государство.
Если они налепили поребриков по углам здания, это никак не делает из общежития для лохеев — гостиницу. А переплачивать за красоту не очень-то и хотелось.
Перед тем как прилечь в кровати своего номера, я всё же спустился в подвальное отделение — там, где у них располагалась «банная купальня». На деле это была длинная комната с трубами, вбитая в камень. Пар сочился из всех щелей; в стенах гудели насосы, в потолке шипели тонкие струи пара. Ряды медных душевых труб торчали из стены, каждая с вентилем, который скрипел так, будто его не трогали десятки оборотосмен — хотя место, как и город, — должно быть новым. Вместо вёдер и тазов сверху были подвешены обожжённые резервуары, в которых мехаковый котёл грел воду. Дешёвое мыло — воняло, но я вонял больше, так что жонглировать смыслами не пришлось.
Я сбросил одежду, повернул вентиль и встал под поток. Горячая вода резко ударила, смывая следы долгого пути: пот, грязь, тугую усталость плеч. Тяжёлые струи стекали по коже, и я чувствовал, будто перерезал верёвку, тянувшуюся за мной с самого начала этого путешествия. Когда я набрал воды под душевой струёй, мои ладони застыли у лица, не в силах отодраться до тех пор, пока дыхание не пришло в норму.
Потом я набрал в широкий таз горячей воды и выстирал свои одежды. Полотно пропиталось потом, и, когда я отжимал его, с рук стекали мутные струи. Ткань была тяжёлой — сохнуть будет долго. Благо у котла натянуты верёвки для таких, как я, — там вещи пусть и сушатся.
Пришлось надеть то, что здесь выдавали лохеям в качестве гражданской униформы: простую рубаху и штаны на подтяжках. Рубаха оказалась широкой в плечах, с длинными рукавами, стянутыми пуговицами у запястья. Я застегнул их, чувствуя непривычность. После просторного кимоно ткань сидела тесно, хоть на самом деле не была узкой. На бёдрах она выглядела чужой, а в груди слишком гладкой. Штаны натянул кое-как. Они спадали без лямок, поэтому я подвязал их тканым ремнём и накинул свои белые ленты, к которым обычно крепил ножны и карманчики. Всё это выглядело не по регламенту: подвязал наспех, складки торчали как попало, но я и не собирался щеголять — не при исполнении же.
Обувь, которую предлагали, я даже не тронул — вся эта вонючая мазутная кожа — мне оно не по сердцу от слова совсем. А вместо того отмыл свои старые сандалии с ремешками, те самые, что таскал повсюду, и белые ленты к ним, что носил вместо носков. Пока они сохли, я пошёл босиком, с сандалиями в руках, возвращаясь в номер. Каменный пол был холодный, но это только бодрило.
Я вошёл обратно, чувствуя себя обновлённым: тело чистое, одежда хоть и чужая, но свежая. Номер встретил меня гулом, пробивающимся сквозь тонкие стены, и запахом хозяйственного мыла, который теперь уже казался родным. Я положил Осаё у стола и лёг.
Слушал, как чужие шаги растворялись в новых кварталах, и понял простую вещь: тишина здесь дело редкое. Они что из картона делали стены? Повозка прокатилась, раздражающе стуча колёсами об каждый, хейлель его побери, тротуарный камешек!
Некоторое время мне понадобилось для того, чтобы свыкнуться с такой тишиной, и очень скоро даже удалось вздремнуть. Снов не помню, но проснулся, как всегда, в холодном поту. За окном уже стянулась тьма. Удивительно то, что, несмотря на чёрное небо, света в комнату вливалось достаточно для того, чтобы и отчётливо видеть столик у моей кровати, и удостовериться, что Осаё по-прежнему лежит на месте, и ручку двери — поблескивающую — не проглядеть. Всему виной уличные фонари, которые щедро потребляли мехак, а также соседские здания — практически каждое окно сияло — значит, люди ещё не спят. Полагаю, не так долго я спал, раз ещё нуарет.
Ко мне возвращались мысли о Манакре, о его железной руке, в которой он меня держал, и о том, что раз Шторм теперь мёртв, то мне по-настоящему больше некуда возвратиться. Эти мысли спокойно вплетались в рассуждения о ближайшем будущем, становясь твёрдой поддержкой, на которую можно опереться, как на прямой, не прогибающийся брус. Наверное, пора бы уже отдаться службе Республике — на сто процентов. В такие минуты я находил в своём лохейском долге не только обязанность, но и утешение. Пусть так, пусть тут теперь мой дом. С правилами игры я знаком, а там, как и раньше, — подстроюсь, с горем пополам — впишусь. Чуть ли не декаду оборотных уже тут выслуживаюсь, разве плохо вписался?
Всё это было слишком тревожно, и я перелёг на другой бок, уткнувшись в стену.
Я слышал, что генерал-майор Рэт уже побывал у сенатора, кто-то в коридоре болтал об этом. Речь была нечленораздельна, но я уловил в говоривших самих железнодорожных шотеров: это читалось в том, с каким подчинением они высказывались о генерал-майоре, и даже казалось, что с неким презрением — о сенаторе. А ещё было ясно, что их патруль присоединится завтра к шествию вместе со всеми остальными вооружёнными силами. Интересно, закрыл ли Манакра свои глаза на подозрения Рэта в саботаже, да и как вообще второй объяснил все эти странности с пропавшим поездом и вулканом… Очевидно, всё было против него. Однако железные шептались, что все девять генералов будут стоять у лестничного марша, когда завтра Манакра поднимется на балкон, чтобы произнести свою речь. А девять — означает, что Рэт уже включён в эту цифру, иначе бы было восемь.
Хоть я и не видел этого диалога между двумя гигантами, но могу точно сказать, что беседовали они не в такой же манере, как оно бывает со мной у Манакры. А полагаю, более сдержанно, более откровенно, и с уважением и даже обоюдной опаской. А ещё готов поспорить: там была, по меньшей мере, одна пепельница на двоих — или же у каждого своя, а туман складывался из дымков обоих курильщиков.
Таких встреч у сенатора было множество, с каждым из цепных генералов, и других важных шишек. В большинстве случаев для такого имелись особенные кабинеты для переговоров с элитой.
Пустая чаша пепельницы встретила Рэта, Манакра сидел за столом, и наверняка даже встал, чтобы пожать руку этому несносному генералу. Рэт вплетал свои дурацкие шутки в настоящую историю, а Манакра стоял, молчал, кивал, где других уже давно бы попытался перебить… Или даже пресечь на корню.
Я представлял пальцы Манакры — с пеплом на суставах, без запаха — запах было сейчас не представить. Он наверняка раскрыл свой металлический футляр и предложил одну сигару Рэту. Рэт закурил — наверняка в верхах Республики все, как водится, тянули «Пепел». Других премиальных изделий я и не знал, да, по правде сказать, и не интересовался: осуждал саму привычку. С лёгкими у меня и без того хватало забот. А вот пригубить стопку чего-нибудь крепкого на лунь глядя — совсем другое дело.
К луни номер стал тесен, словно бы сдавливал горло тот клоунский манжет, что Манакра приказал надеть завтра на построение, и от этого было как-то не по себе. Я сел на кровать и прикинул, что в таком-то городе наверняка должна быть одна-две приличные таверны. После чего нацепил меч, стянул волосы в тугой хвост и спустился во двор.
Из-под решёток, что были врезаны в тротуары, тянуло холодным паром; мехаковые фонари дышали ровно, будто кто-то поставил городу аппарат искусственного дыхания.
Где-то вдали протяжно промчался поезд, от которого фонарь над вывеской таверны через дорогу легонько моргнул и вновь разросся в тёплый оазис света, привлекая моё внимание. Я направился к этому островку — чтобы освежить голову, расставить мысли по местам и вернуть дыханию спокойную, ровную поступь.
Таверна была почти пуста. Бармен — толстый дед со штанами на подтяжках — протирал мокрой тряпкой одну и ту же царапину на стойке; у окна двое мужчин говорили вполголоса, ловя в мутном стекле отражение улицы; в дальнем углу тень вытянула ноги и ставила каблук в один и тот же след на полу, как-то нервно и раздражающе. Я попытался отмахнуть от себя сухой воздух, отдающий пересушенным деревом, но он настолько крепко въелся в поверхности, что пришлось перестать ему противиться.
Я сел спиной ко входу, чтобы видеть стеклянный арсенал за спиной дедули с лямками. Ладонь положил на стол так, чтобы кость большого пальца касалась щербинки: мелочь, но пальцы запоминали эту выемку, и от этого становилось ровнее.
Бармен понял без слов и поставил кружку. Верно, для чего бы ещё в такой градус кто-либо заявился сюда?
— Чего покрепче, — вымолвил я.
— Никаких крепких напитков сегодня, — недовольно объявил бармен. — Распоряжение Губернатора. Одуванчиковые настойки, брод из ягод и другая кислятина… Что наливать?
— Одуванчиковый эликсир, — ответил я, недолго думая, на что дедок понятливо кивнул и с хлопком вынул пробку из тёмно-зелёной бутылки. Тут вдруг я заметил, что этикетка на бутылке начинается не с 19хх, а с 20хх — это меня нисколько не радовало. — Это ещё что? — возмутился я, когда он уже разливал мне в кружку. — Есть что постарше?
— Город новый, откуда бы тут взялось что-то подобное? Это ещё ничего, знаешь, это хоть пару соб держали. Ты отпей, если совсем дрянь — платы не возьму.
Вино было светлым, как снятая шкура лимона, горчило в первый же глоток. Я не морщился — просто вдохнул глубже — и пошло… Горечь заняла своё место: это был хороший порядок.
— Одуванчик нынче с полей восточней, — сказал бармен в пустоту. — Там ветер суше.
— Пусть будет суше, — ответил я и допил до половины.
Вот чего мне так долго не хватало — притупить свои эмоции и расслабить разум.
За стеной коротко звякнуло — открылась дверь. Двое у окна разом смолкли. Я не обернулся, смотрел в свою кружку. «В дверном проёме задержалась тёмная фигура — как будто примеряла размер комнаты ко мне», — подумал я, не оборачиваясь, а лишь чувствуя кожей на затылке ветерок от её движения. Кто-то пришёл за мной? Однако какая уж там угроза могла меня тут преследовать, в городе, где вроде бы как я был своим. Тень сдвинулась, закрыв фонарь, и вошла. Не успел я даже опознать идущего в мою сторону лохея в отражении бутылки, как у моего уха уже прозвучал голос:
— Дорогая леди, можем ли мы познакомиться?
Я не шевельнулся. Глоток остановился между горлом и нёбом.
— Что такая девушка со столь очаровательными локонами забыла здесь в столь поздний градус, да ещё в таком шумном месте? — вновь объявил чей-то знакомый, надменный голосок.
Девушек в заведении точно не было. Разве что это был вызов, предназначавшийся мне.
Я поставил кружку и повернулся. Передо мной стоял Рэт. Он был выше любого другого человека, что мне доводилось встречать в своей жизни, сухой и жилистый, словно каждая мышца натянута ради силы. Некогда жёлтый правый глаз скрывала чёрная повязка, тянувшаяся от виска к скуле; на коже под ней угадывался рубец. Левый же смотрел жёстко и прямо, сверкал, как раскалённое железо. И этот один-единственный глаз держал меня сильнее, чем иной другой смог бы удержать двумя. В груди поднимался холод — не страх, а хладнокровие, которое вернуло меня на место, как клинок в ножны.
На его мундире, у груди, сверкнул красный аксельбант. Я подумал, что зря не захватил с собой свой — золотой. Так бы не пришлось ничего объяснять. Ведь я никому, кроме сенатора, не обязан услуживать, и даже этот генеральский шут вне поля моей подотчётности.
— Пёс, следи за языком, — сказал я.
— Пёс? — Он наклонился к спинке соседнего стула, не садясь. — Мне льстит твоя кинология, но в данном случае признаюсь — обознался… — Он сел на стул и уткнулся локтями в деревянную столешницу. — Думал, увижу тут очаровательную красотку. Мы полюбим друг друга с первого… А то и со второго — взгляда. И убежим от всех! А это вон, оказывается, — Капитан Гром Юдж — кто бы мог подумать, что вы будете растить волосы ниже пупка.
Это была откровенная издёвка, и моя злость была тут неуместной. Человек справа от меня был профессиональным провокатором. Сейчас, очевидно, он прощупывал мои границы. Я лишь ухватился за свой стакан, приняв то, что никакие оправдания мне не помогут, да и не стоит эта свинья того, — и отглотнул эликсира с горчинкой.
Рэт бросил бармену короткий заказ и наступил на те же грабли, что и я, узнав, что крепкого сегодня не подадут.
— Вот коллапс! Тогда того же, что у этой принцессы, — сказал он, косясь на меня.
— Ещё слово — и попробуешь на вкус мой клинок, — сказал я, не в силах не защитить собственную гордость.
— Прошу прощения. — Он улыбнулся так, будто считал мои удары сердца. — А вообще, я крайне люблю честных молодых людей. Да и сам я весьма честен с ними. Вот и пытаюсь сказать тебе то, что другие стесняются. Эта шевелюра… Зачем мужчине растить волосы? Что за бабские манеры.
— Это хвост мастера меча. Ты бы знал, если бы имел хоть чуточку мозгов.
Рэту моё высказывание не понравилось, это было написано на его переменившемся лице. Но мне, честно сказать, до этого было глубоко наплевать. Разве что в бой полезет, тогда уже надо было хватку и самому не растерять.
— Подстригись уже наконец. Ты лохей или клоун? — бросил он.
— Уж не знаю, в чём теперь разница. После этих реформ с униформой, — увёл я наш диалог в сторону.
Рэт широко и глухо рассмеялся.
— Это точно. Я почему-то думал, что тебе как никому другому придётся по нраву такая петушья раскраска.
Было бесполезно что-либо говорить, всё равно язык как помело у этого провокатора. Что ему вообще от меня вдруг понадобилось?
— Моим пацанам я сказал, что первого, кого увижу в этом тряпье, — заставлю с обезьяной целоваться и по канатам ходить. Куда катится эта Республика… Цирк!
Пробормотав это, он синхронно со мной поднял свою кружку и осушил её. Только вот моя была наполовину пустой, а его осушилась с полного состояния до пустого — за раз.
— Давай снизим градус, — объявил он, сунув руку за пазуху. «Очевидно, за металлической коробочкой с гравировкой прерывистого шрифта с надписью „Пепел“», — подумал я, однако он вынул лишь узкий футляр и достал оттуда самокрутку — одну из трёх оставшихся.
Бармен поставил пепельницу — ровно между нами — и молча поднёс горящий фитиль к краю свёртка с травой, зажатого между пальцев генерала.
— Я думал, люди вашего с Манакрой положения не должны курить самоделки, — пряча искреннее любопытство, поинтересовался я.
— В этой Республике нет ничего, что было бы достойно того, чтобы его курили, капитан. Вы не из курящих, я посмотрю.
— Нет.
— И правильно. Целее останетесь.
Тень в углу перестала выбивать каблуком нервный ритм. Двое у окна одновременно взяли кружки. Всё это я отметил краем зрения — как на учениях: каждый микрожест вставал в схему. И всё же я не отвёл взгляд от генерала.
— Манакра своих родственников продвигает… Этот «Пепел» — дрянь собачья. По всей республике — коробками продают, куда ни плюнь. Из принципа не притронусь к нему, — говорил Рэт. — А оставшаяся доля рынка просто снесена несправедливой конкуренцией с государством.
— Чего ты хочешь? — спросил я наконец.
Рэт протяжно выдохнул дым, сложив губы трубочкой.
— Воздуха. Продохнуть не могу, с самого Винта…
Очевидно, его жалостливая манера, так резко возникшая на этом нахальном лице, — должна была меня задеть и расположить к нему. Но, опять же — пошёл он…
— Иди проветрись, раз в поисках воздуха.
— Не только его… — спохватился он, заметив, что я вовсе не клюнул. — Но и ответов, — сказал он и посмотрел в зеркальную стойку, где в отражении дрожала дверь. — Здесь хорошая тяга. А я был сторонником того, что старые вытяжки честнее новых. Оно вон как…
— Сядь в другом месте, если не ко мне пришёл.
— Тише, тише, Капитан, — мягко сказал он. — Глаз у тебя наточен — вижу.
«Глаз…» — повторил я про себя, словно пробуя это слово на вкус. И тут же я поймал себя на том, что рассматриваю повязку на правом глазу генерал-майора с неприкрытым интересом. Спиртное, должно быть, уже отсекло добрую часть моей бдительности…
— Заметил, всё-таки? — с издёвкой сказал он и повернулся в профиль, чтобы я не смог больше пялиться на правую часть лица.
— Как ты поймал монарха? — вдруг открыл я беседу, по-настоящему волнующую меня.
— А я смотрю, ты уже с хозяином своим поговорить успел.
Хозяином?! Эта сволочь совсем не умеет подбирать слова.
— Что же он тебе такого рассказал? — спросил Рэт и придвинулся ко мне поближе.
Я не ответил, а лишь ногой отодвинул его стул обратно.
Горечь вина легла на язык тонким слоем; рука на столе осталась неподвижной. Я вдруг понял, что мне спокойно. Не потому, что собеседник оказался безобиден, а потому что всё становилось на свои места: я знал, где стол, где стул, где стена, где выход. Я знал, кто я. Это было чувство ясности, какое мне долго не доводилось испытывать.
— Лишь то, что получил телеграмму от начальника Маар незадолго до извержения Засафат, — ответил я.
— Ту самую телеграмму? — Рэт рассмеялся, притворно сложив брови домиком. — Не надо делать выводов на пустом месте, капитан. Ту телеграмму я и приказал ему отправить. Так почему вы вдруг решили меня подозревать?
Последнее предложение выбилось из общего насмехательства и обрело тон требовательный, словно бы я был привлечённым к ответственности, а вовсе не он — подозреваем.
Ловко он переворачивает всё с ног на голову.
— Никто не говорил, что тебя подозревают.
— И всё же Манакра действительно считал, будто я был как-то замешан в том, что этот хейлельский вулкан уничтожил каторжную тюрьму. Но как вы это обосновывать будете? Сам же знаешь, что подобные догадки могут подорвать сам устой того, как наша держава функционирует. Сенат — стержень, а генералы — фундамент, на который стержень опирается. Выдерни из колеса спицу — далеко уже не поедешь.
— Что с поездом, на котором вы выехали из Маар? — сказал я с твёрдым напором, давая ему понять, что нисколечко ему не верю.
Он нахмурился, смотря мне в глаза, и выждал паузу, достаточную для того, чтобы я посчитал себя идиотом, задавшим странный вопрос.
— А ты сам-то как думаешь?
Я не отвёл глаз.
— Ты знаешь, что Манакра думает, — сказал я, полагая, что их беседа с сенатором коснулась этой темы.
Он чуть качнул головой, словно учитель, которому нравится, что ученик дошёл до предмета, который ему десятки градусов вбивали в голову.
— Ну, Манакра теперь знает всю правду и больше не думает.
Дым от его самокрутки стекал тонкой ниткой вверх.
— Если сенатор удовлетворён твоей байкой, то мне нет никакого дела до этого, — ответил я, не сводя взгляда с его единственного глаза.
— О, поверь, удовлетворять начальство — моя лучшая способность. — Он усмехнулся, обнажив зубы, и щёлкнул пальцами, подозвав деда, чтобы тот налил ему ещё вина.
Бармен подскочил, будто только этого и ждал, и дрожащей рукой потянулся к бутылке. Рэт, как назло, опять начал возмущаться вслух, что крепких напитков нет. Словно специально — громко, с нажимом на каждое слово, так что в углу кто-то перестал царапать каблуком пол. Даже вступил в спор с барменом, а тот словно язык проглотил, только твердил одно и то же: «Губернатор приказал», «Прошу прощения». Я видел, как у него под тряпкой дрожали пальцы.
— Там мехак был. Дюжину-другую спасли, — бросил Рэт, словно вскользь, но глаза его при этом метнули короткую искру.
— Что? — спросил я, потому что не понял контекста, и отставил кружку, чтобы лучше видеть его лицо.
— В вагонах того поезда были бочки, твёрдые минералы, баллоны с газовым мехаком, с жидким. Гасэй так боялся потерять расположение сенатора, когда стало известно о скором пробуждении вулкана, что попросил меня спасти ресурсы на том поезде, что оставался в Маар.
— Там был единственный поезд? — недоверчиво поинтересовался я, стараясь поймать малейшую дрожь в его голосе.
— Там был самый длинный, грузовой поезд. И он был один. Ещё на двух других, пассажирских, — планировали тикать стражи с Гасэем. Но магма успела их пожрать, а нам, по воле благой случайности, удалось свалить оттуда живыми.
Он говорил спокойно, но пальцы на кружке сжались так, что костяшки побелели.
— Вагоны поезда, на котором вы свалили, были запятнаны кровью и изуродованы перестрелкой, — сказал я тихо, но отчётливо.
— А ты думаешь, мне удалось поймать монарха, поманив его кусочком сыра на верёвочке? — Он рассмеялся, но смех был сухой, как гравий под ногами. — Конечно, была стычка, Капитан. Вы как будто вчера родились.
— Стычка с кем?
— С монархом, конечно же! — ответил он с напором.
— Там крови было по меньшей мере от десяти трупов, — не отступал я.
— Это были приспешники монарха. Вы думаете, он в одиночку расхаживает? Ничего подобного! У него команда из более чем шестидесяти молокососов вроде него.
— И сколько же человек вы потеряли в стычке с монархом? — Я подался вперёд. — Я слышал, вы гордились тем, что железным удалось довезти весь состав до Винта в целости и сохранности. Значит, потери понёс только монарх, правильно я должен понимать вашу историю?
Рэт рассмеялся снова. На этот раз дольше, чуть наклонив голову. Смех отдавался в его груди, но глаза оставались холодными, неулыбчивыми. Очевидно, его увороты найдут и тут объяснения, но мне было интересно — какие.
— Ты умнее, чем кажешься, — сказал он наконец и вытянул руку к пепельнице, сдавив окурок так, что пошёл резкий запах палёной бумаги. — Но я ничего тебе доказывать не буду. Манакра знает, что случилось. Иначе бы мне завтра не дали встать у портала Дворца во время шествия.
Логично. Но неубедительно. Логика у него всегда была как рельсы — прямая и холодная, но ехать по ней я не собирался, заведёт ещё в дебри.
Опять же, если сенатор был удовлетворён, мои вопросы становились пустым звуком. Никого они уже не интересовали. Даже меня самого. Особенно сейчас.
— Давай лучше о тебе поговорим, — произнёс Рэт, и его голос вдруг стал мягким и прошёлся по мне, как бритва по сухой коже. — Ты же такой могучий неофит, да? Мне довелось встречать ваших братков… — Он провёл пальцем по повязке на зашитом глазу, словно проверяя, не расползлась ли ткань, и добавил с притворной заботой: — Вы же одержимые ублюдки.
Алкоголь затмил мой разум, и я то и дело пытался удержать себя в руках, чтобы не наброситься на этого пса с грязным ртом. Попал бы он в подмастерья кому-либо в Верхних Центральных Землях, из него давно бы уже выбили такую надменную манеру.
— Ну, ты, честно сказать, отличаешься… Не пойми неправильно… — Он сделал паузу, чтобы я почувствовал, что сейчас последует сладкая подколка.
Я уже был готов вырубить его на месте, но всё сидел и выжидал, что же такого дрянного он скажет на этот раз.
— В хорошем смысле — отличаешься.
Я допил кружку и отставил её, не глядя на него. Слова Рэта шуршали в воздухе, как старая бумага, и я пытался взять паузу, чтобы не рвануть раньше времени. Но он уже выкрутил замок провокации, хоть и отмалчивался теперь.
— Полагаю, я должен поблагодарить за комплимент? — вынужденно бросил я.
Он усмехнулся и, как будто с особой лёгкостью, сказал:
— Ну, если мама успела тебя этому научить.
Это было не просто словом — это было плевком в прошлое, в ту щель, куда меня загнали к десяти собам. Я почувствовал, как по позвоночнику пустились гвозди; кровь в висках загудела. Руки сами по себе потянулись к эфесу. В голове щёлкнуло — как защёлка. Память открылась, и там, в зубчатой темнице, стояла та дверь, через которую меня выгнали из поместья родные мать и отец.
Мне не нужно было думать. Рука уже лежала на Осаё. Свист клинка порезал воздух; ножны с глухим звуком упали на пол. Стул рядом с генералом рухнул от моего удара — я не промахнулся, но и не намеревался ломать кости через деревянную спинку. Рэт не растерялся: встал мгновенно, так что лезвие прошло по дереву, а не по нему.
— Ты смерти ищешь, генерал? Ты её найдёшь!
Его лицо не дрогнуло; в повязке, под которой прятался правый глаз, что-то моргнуло, и он сделал шаг назад, не теряя улыбки.
— Я тебя не боюсь, сосунок, — отмахнулся он.
— А стоило бы… Сам же сказал, что знаешь о силе неофитов.
В этот миг комната ожила. Двое у окна вскочили с мест, тень в дальнем углу сделала технический манёвр каблуком — готовность, как у охотника. Бармен, большой дед, уже тянулся к нижней полке, где лежала дубинка, и я видел, как у него по лицу пробежала тень страха. Люди вокруг как будто готовились вмешаться, но их взгляды метнулись на Рэта — один только жест от него, и рука за дубинкой остановилась: он показал пальцем, не агрессивно, а скорее как дирижёр: «Ждите», — и все прочие словно бы подчинились.
Рэт встал прямо, распрямил плечи и спокойно вытер о штаны ладонь, влипшую в разлитую выпивку. Его голос был тихим, но в нём прозвучало что-то, что заставило всех замереть:
«Если бы ты был настолько силён, как и раньше, то давно бы выбрался из той темницы».
Я слышал в этих словах упрёк и угрозу одновременно. Он хотел дёрнуть меня за ниточку, заставить рвать старые шрамы. Моя ладонь сжалась вокруг эфеса до появления белых вен. В голове промелькнули сцены: холодный голод в заснеженных улочках Хромного города, крики в коридорах поместья, оттолкнутая дверью мать, ругань отца и запах известки, стоящий в том зале с высокими потолками. Эти образы выжигали мой разум.
— Моей силы хватит, чтобы заткнуть тебя раз и навсегда, — вырвалось у меня. Слова шли не из горла, а из расплющенного комка в груди, обострённого от доброго процента алкоголя.
— И за убийство генерала тебя упекут ещё на добрые сроки за стены, — быстро нашёл что сказать Рэт.
Он усмехнулся. Вновь усмехнулся. Как же это раздражает.
— И пусть, — сказал я, словно соглашаясь с приговором, — зато я избавлю этот мир от паразита.
Я не позволил ему повернуть слова в шутку. Накатом сунулся импульс — и он нанес удар кулаком. Я успел отбить его эфесом; металл со стуком встретился с кулаком, и вибрация пронеслась по предплечью. Удар был не силён — больше постановочный, как у того, кто привык ударять для вида, — но он хотел проверить, на что я готов. Я ответил движением, быстрым и отточенным: не пытался убить, но заставил сделать шаг назад.
— Очнись, капитан Гром! — сорвался с его губ новый выпад. — Ты — чистая сила, пульсирующая в человеческом обличии, а подчиняешься уязвимой блохе!
В его голосе звучало презрение к подчинению, к тому, что я осознанно поставил себя под закон. Я видел, как его слова проникают в воздух, как плесень — нешумно, но верно. В ответ мне хотелось крикнуть, вывернуть мир вверх дном, чтобы показать, что сила — не просто мускул и клинок. Но в этот же миг я увидел, как вокруг собирается шторм: руки его людей медленно вынули ручные харовы и направили их на меня. И только у бармена дёрнулась губа со страха.
Я сжал эфес крепче, почувствовал запах железа и дыма пепельницы. Сердце работало ровно, дыхание — на счёт. Я не был наивен: удар, который я мог нанести сейчас, приведёт к кровавой лавине. Мне не нужны были мёртвые люди здесь, не для того я вышел из темницы. Я прижал клинок, сделал шаг назад и отвёл взгляд, чтобы никто не решил, что я сдался.
Комната замерла. Рэт взглянул по сторонам, заметил, что руки его людей всё ещё на местах, и чуть кивнул — мол, оставьте. Он повернулся ко мне, глаз его сиял — не яростью, а хищным вниманием.
— Ты думаешь, почему ты не вышел за три собы? — спросил он тихо, почти шёпотом, но так, чтобы я слышал каждый звук. — Тебя держали не стены и не дверь.
Я держал клинок у пояса, пальцы дрожали не от страха. Что он может знать обо мне…
Ответ мой был ровным, ровнее стали сёнгена.
— Меня держал закон, — сказал я. — Я ему подчиняюсь всецело.
Его губы сомкнулись. На мгновение лицо сжалось, но не от радости. Люди в комнате медленно осели по местам, кто-то выдохнул, как будто только что перенёс бурю.
Я опустил руку. Внутри меня что-то вернулось на место — не победа, не поражение, а порядок, который я сам себе выстраивал из обломков жизни.
— Не смеши. Конституцию нашу каждую смену переписывают. Для тебя закон — это не что, а кто? И хочешь, я назову тебе его имя? Имя твоего Закона?
Его улыбка истончилась. В пепельницу упала спичка, и новая самокрутка уже была во рту генерал-майора.
Внутри меня поднялась горячая волна — и тут же ушла. Такое я умел: пусть первая реакция горяча, вторая обязана быть холодной.
— Манакра, не так ли? — сказал Рэт после тугой затяжки.
— Не неси чепуху. — Сказав это, я поднял стул и сел на своё прежнее место.
— Ты умный парень, — сказал он. — Почему же следуешь за тем, кто об тебя ноги вытирает?
— А разве твои люди не на ошейнике сидят? Сам же говорил.
Рэт еле заметно улыбнулся.
— Это другое. У нас есть устав, и парни меня уважают. Что насчёт тебя?
Я вновь промолчал.
— Так ли ты уважаешь своего хозяина, что готов даже собственное «Я» с говном на завтрак жрать?
— Ты не знаешь, что меня держит с ним.
— Неужели? Просвети же…
Я не собирался говорить ему ровным счётом ничего, что могло бы оголить мой нэфэш. Собственно, как и перед любым другим человеком в этом дрянном мире.
— Я так и думал: тебе самому стыдно… Стыдно за собственную слабость.
— Что ты несёшь? — оскалившись, возмутился я.
Он кивнул так, будто получил подтверждение своей записи в тетради. Пальцами провёл по кромке столешницы, по серому мазку пепла, и стуком пальца скинул в пепельницу отгоревший пепел.
— Не будем повышать голос, леди. — Он всё ещё называл меня «леди». — Вдруг здесь кто-то плохо переносит громкие звуки.
Видно, что-то во мне всё же едва качнулось. За стеной прошли широким шагом — дежурная патрулька. Дальняя тень снова поставила каблук в старый след, ритмично дёргая ногой. Двое у окна склонились над пустыми кружками. Всё в этой комнате было тренировкой, и вся тренировка — для меня.
— Слышал, ты был в Райбзенкрули, — продолжил он негромко. — Как там Селизал?
Я шумно отхлебнул вина. Вот же заноза в заднице этот генерал-майор…
— Этот мерзкий сын хейлеля?
— Я думал, вы с ним одного поля ягоды? — усмехнулся Рэт.
— Ошибочно думал, — сказал я, стукнув пустым стаканом о столешницу, и, скрипя стулом, встал из-за стола.
— Во всяком случае, полагаю, вы письма получили, капитан.
Точно… Селизал говорил, что именно Рэт передал ему письма.
Генерал прочувствовал смущение, таящееся внутри меня, и наклонился ближе, его тень легла поперёк стола. Внутри меня стало пусто и ясно — как перед новым ударом. Я понял, что не сдвинусь с места. Понял, что не уйду. Мне был нужен его следующий шаг — не для сделки, а чтобы увидеть, куда он ведёт.
— Значит, получили, — заключил он, видя, как я встал столбом.
— Почему? — лишь это мог я вымолвить.
— Почему скрывали от тебя письма с Центра или почему я решил их наконец доставить?
Я промолчал.
— Что ж… Я не почтальон, и даже не крайник, и тем более не шпион… Манакра запретил доставлять тебе письма от твоих товарищей. А кое-кто, мой хороший друг в таможке, — свистнул мне об этих письменах. Я и решил, что сейчас самое доброе время передать их тебе. Мне они в руки только-только попали, сам не пойми неправильно, я и не пытался от тебя скрывать смерть твоего учителя, или как вы там его называете…
— Самое доброе время? — переспросил я.
— Ну да.
— Как давно нет Шторма?
— Мне почём знать. А доброе потому — отвечаю на пропущенный тобою вопрос — что теперь самое время определиться, Юдж, — на чьей ты стороне?
Я поднял взгляд. Румяное расслабление от вина исчезло, осталась только горечь в конце языка. Рэт продолжил:
— Больше нет иллюзии дома, где-то там, за границей, куда бы ты мог вернуться, когда тут всё покатится коту в лоток… Я тебе только одно условие дам: ничего не делай. И мы тебя не тронем. Завтра. Будь умнее, чем сегодня, и прими наконец-таки то, что союзники не издеваются друг над другом. Не истязают плетью. Не держат на коротком поводке. Союзники — это те, кто протягивает руку и подставляет плечо. Ты толковый парень, и поэтому моё плечо рядом. Одно условие определит то, союзник ли ты нам или нет. Помни.
В пепельнице тонко треснула глина, фонарь над окном моргнул зеленью бутылочного стекла.
В это мгновение я ясно почувствовал предел. Что он затевает?
— Что это значит? — спросил я.
Он улыбнулся скулами и отошёл от стола. Остановившись в проёме двери, он о чём-то задумался, глядя в пустоту. А время в комнате сделало шаг, выдержало паузу и сделало ещё один. Я чувствовал каждую долю этой паузы — как дыхание перед рывком. И мне было отнюдь не спокойно.
— Завтрашняя процессия проведёт черту. До и После станут сражаться, и После — навсегда изменит ход событий.
Я заметил, как он бросил взгляд не на меня, а на тех двоих у окна. Они оставили кружки, кинули на стол медяки и поторопились к выходу. Даже тот в тени, что дёргал ногой, — вслед за другими нырнул к выходу, пока я и Рэт не остались единственными посетителями.
Мысли встали в ряд: одинаковая стрижка, одинаковая обувь, слишком ровные плечи, слова без настоящего содержания в разговоре. Шотеры. Железные. В гражданке. В этой таверне не было случайных людей. Это было место Рэта, подготовленное им изначально для разговора со мной — теперь в этом не было никакого сомнения.
— Если бы ты знал, что — раб, а не какой-нибудь любимчик, как Манакра пытается тебе внушить… Ты бы выбрал верную сторону. Я надеюсь на твоё благоразумие, Генерал Гром Юдж.
Генерал?
— Оставайся в шавках или примерь новый титул, что предлагают.
Такой титул мне никто не предлагал… Можно ли расценивать его болтовню как угрозу национального масштаба, или это была одна из тех пустых бесед, которыми было полно пространство, что я делил с ним?
Я вдруг понял, что он говорил вслух то, за что любого другого уже бы связали и потащили в подвал — и неважно, что на самом деле подразумевалось под тем, что он говорил. Трактовка двоилась, и то, что услышал я, — звучало как госизмена. И понял ещё — что он не боялся. Здесь и сейчас он мог себе позволить эти фразы, потому что все вокруг — его люди. Это была крайне продуманная беседа. Всё до мелочей. А его шутки и провокации — лишь послужили оружием для ослабления моей бдительности.
Я смотрел на него, и во мне холодом встал вопрос: что он хочет показать именно мне? Почему именно я?
— Ты смелый, — сказал я. — Говорить такое лично цепному псу товарища сенатора. Не должен ли я прикончить тебя здесь и сейчас?
— Ты не просто пёс, ты волкодав, Гром. И позволяешь держать себя на ниточке для сушки белья, — ответил он легко, почти лениво.
— И это всё?
Я ждал, что он дёрнется, ударит, хотя бы даст знак своим, которые поджидали его снаружи, мол, будьте наготове. Но Рэт лишь усмехнулся — так, будто я сказал ровно то, что он хотел услышать.
— Ты хочешь переступить через Закон? Ты к этому клонишь?
— Закон? — усмехнулся он. — Манакра, что ли?
Я молчал. Внутри что-то дрогнуло, но я удержал. Я знал, чего он добивается.
— Рано или поздно, — сказал он тихо, почти доверительно, — тебе придётся выбрать, кто ты: его пёс или тот, кто идёт сам. Даже и без моих предложений рано или поздно выбор предстанет перед тобой. Свобода — штука такая — кайфовая, Юдж. Лучше один раз попробовать, чем десять услышать.
Я смотрел ему прямо в глаза, и что-то внутри заставило меня промолчать, хотя ответ был очевиден и напрашивался сам по себе: «Генерал-майора надо схватить, пока есть такая возможность, пока он не натворил терактов, и отдать под трибунал». Но вновь что-то внутри давило по тормозам, и я никак не мог понять — что.
Он кивнул — будто именно эту тишину и хотел услышать. Затем подошёл ко мне и оставил на столе маленькое перо, коричнево-белой расцветки, по всей видимости, оно было выдёрнуто из голубиного крыла. Я не притронулся. Он наклонился ближе, и я почувствовал запах пепла и холодного железа.
— Забери на память, если захочешь, — сказал он.
Я поставил кружку рядом и подвинул её так, чтобы перо оказалось в её тени. Жест был прост: я не беру, но и не отбрасываю.
— Что это?
— Это? Да так, подарок для тех, кто с нами.
Внутри меня всё кипело. Я знал, что должен был встать, уйти, отрезать, обрушить на него презрение. Но что-то внутри заставило остаться. Не слабость, нет. Скорее, жажда понять, что он делает, куда ведёт. И почему это касается именно меня.
— Сегодня ты ошибся дверью, железный, — сказал я.
Он улыбнулся скулами. И не сел. Стоял надо мной, как будто даже воздух в этом заведении был его.
Я сделал последний глоток. Горечь вина теперь казалась крепче, чем его слова.
Он больше не сказал ни слова. Просто оставил крошечный предмет на столе, так и не убрав руку, будто проверял, выдержу ли я этот знак. Потом выпрямился и пошёл к двери. Его шаги не спешили, они были размеренные, как удары молота, который никогда не промахнётся.
Я смотрел ему вслед. Бармен неслышно налил мне ещё вина. Сделав глоток, я почувствовал, что горечь теперь была терпкой, как сухая трава. И вдруг все эти мысли закружили у меня в голове.
Что он имеет в виду? Какая сторона? Что он замышляет?
Я немедленно встал и поспешил за ним, торопясь догнать его, если вдруг он уже скрылся за одним из поворотов. Мне нужно было знать, зачем он пришёл.
Улица встретила меня густым влажным воздухом, и вопреки моим ожиданиям мне не пришлось мчаться вдогонку, потому как он стоял сразу же за углом, прислонившись к стене, и докуривал самокрутку. Дым был горьким, с примесью жжёной бумаги. Я остановился, не подходя слишком близко.
— Почему ты решил рассказать мне всё это? Почему решил именно меня посвятить в свои грязные дела?
— Ты умеешь молчать, — сказал он, не оборачиваясь. — Это редкое качество.
Я сжал зубы. Мне хотелось ответить, но слова застряли. Я чувствовал, как внутри нарастает всё то же ощущение из сна: чужая власть над временем, над паузой, над самой интонацией.
Он бросил окурок на землю и сразу раздавил его ботинком. Глухой звук, как если бы хрустнула кость, впился в мой разум, будто бы я уже был здесь, словно бы эта беседа состоялась не один и не два раза в прошлом. Это пугало.
— Ну что, понравилась эта показуха? — произнёс он, глядя куда-то в тень. Голос был тот же. Тот самый. — Вся эта мраморная архитектура, пейзажи роскоши… Дворец! — Он сделал саркастичный выпад на последнем слове. — То ли это, ради чего ты переезжал на Запад?
Я не сказал ни слова. Просто стоял, пока тень его плеч растворялась в темноте.
— Ну, бывай, Гром Юдж.
Я застыл. Внутри всё оборвалось. Так вот чей это был голос во сне.
Глава 17. Шествие
Зарено в Нивелире начиналось не с обычного гула рынка и шумных повозок, а с тяжёлого звона труб. Улицы были вычищены до каменного блеска, брусчатку поливали водой ещё до рассвета, и теперь солнце отражалось в ней, словно в зеркале. Вдоль площадей висели полотнища с гербом Республики, алыми прямоугольниками они закрывали серость стен, превращая город в декорацию к спектаклю.
Толпы людей собрались со всех концов Западных земель. Кто-то — по приказу, кто-то — из любопытства. На лицах читалось разное: ожидание, гордость, страх. На крышах сидели мальчишки, карабкаясь повыше, чтобы разглядеть процессию, а по периметру площади стояли шотеры, вытянувшись в одинаковых позах. Их алые мундиры казались слишком яркими, почти клоунскими, но именно это зрелище должно было внушать порядок.
Арка Северных ворот дрожала от гулкого марша. Проспект, ведущий к Дворцовой площади, кипел людской массой. На балконах махали лентами, с крыш летели цветы, а кто-то, наоборот, стоял молча, сжав губы. Воздух был густой — шум, запах пота и едва уловимый привкус чего-то масляного, что ещё с зарена беспокоило некоторых.
У портала Дворца Справедливости, где широкая лестница поднималась к мраморной площадке, стояла шеренга из девяти генералов. Красные аксельбанты на их мундирах сияли так ярко, будто каждый сам себе был символом власти. Девятеро стояли не как одна большая скала, а как камни, случайно свалившиеся в кучу: каждый держался особняком.
Середину занимал Гаваон — генерал лохеии — самый старший по званию и возрасту. Седой, но коренастый, с плечами, как булыжники, и руками, которые и в свои семьдесят могли бы сломить молодого шотера. Его лоб рассечён старыми шрамами, и он дышал тяжело, но уверенно, словно гора, которой всё нипочём. Остальные подсознательно оставляли ему полшага пространства — и не столько из уважения, сколько из страха, что случайное движение этого «дедка» может кого угодно опрокинуть.
Рядом с ним — генерал-полковник крайников — Заха. В её волосах уже проступала серебряная пыль, и краска уходила в тусклость, но лицо оставалось удивительно живым: морщины были не слабостью, а резьбой власти. Единственная женщина в этой компании. Она держала подбородок высоко и смотрела на толпу как хозяйка, что привыкла считать каждый мешок зерна на таможне своим. Ей принадлежала власть над всеми крайниками и таможенниками.
Чуть левее стоял адмирал флота Данзан — высокий, осанка прямая, взгляд уходит туда, за город, будто и сейчас он высматривает море. Флотский, сухой, с привычкой молчать и презирать сухопутных. Он держался от остальных с краю, ровно и холодно.
Пирс, генерал-полковник шотерии, переминался с ноги на ногу. Его тело единственное показывало неспортивный образ жизни: пусть там не было откровенных округлостей — каким-то образом их он умудрился спрятать под мундиром, и, скорее всего, корсетом, одним или даже двумя, — всё же намёки на начальное ожирение вполне можно было уловить невооружённым взглядом. Лицо у него было красное, как у человека, привыкшего командовать строем и орать до охриплости. Его недовольство чувствовалось в каждом движении. Он не был в восторге от того, что Рэт стоит рядом с ним, и не скрывал этого.
Сам Рэт, генерал-майор железнодорожного патруля, держался чуть изолированней остальных. Лицо спокойное, почти равнодушное, но в этом равнодушии была скрытая острота. Он не глядел на Пирса напрямую, но Пирс всё равно чувствовал этот взгляд, как нож под рёбрами.
Далос, генерал-майор ММС — мехаковых машинных сил, — низкий, плечистый, с грубым шрамом через щёку, был единственным, кто чувствовал себя спокойно в присутствии Рэта. Он тихо усмехался в бороду, будто предвкушая, как всё это торжество может обернуться бойней.
Жан Венирис — генерал-майор легиона разведки и шпионажа — держался правой стороны от Гаваона и во многом подобно деду хранил спокойствие, хоть был молод и статен.
Ещё один генерал заведовал воздушной авиацией — лётчиками и десантниками, передвигающимися на громоздких дирижаблях. Его имя никто не запомнит… Но звали его Рабан.
И ещё один генерал, чьё имя обязательно нужно было знать каждому, — Ксавье. Ксавье командовал ревизионным специальным отделением, в чью компетенцию входили как отряды по специальной обороне членов сената, так и тайная слежка за прочими отделениями вооруженных сил, через свои кадры изнутри, а также, как полагается по протоколу, через инспекции. Он был непримечательного роста, с тёмно-русыми волосами, распущенными по сторонам в две шторки. Его сторонились все генералы, хотя формально он не превосходил ни одного из них ни рангом, ни званием.
И только генерала стражей сегодня не было. Человека, в чьих полигонах тренировали квалифицированных стражей, способных охранять посты, пленников и многое другое. Уже долгое время стражами командует не единый генерал, как прежде, а отдельные местные структуры. Прежде, ещё до того, как покойный ныне Гасэй стал начальником тюремно-каторжного комплекса Маар, он должен был стать генералом всех стражей Республики, однако этого не произошло по его личному отказу. С тех пор генералов девять, хотя многие до сих пор зовут их «десяткой» по привычке.
Разговор генералов был негромким, но слова звучали как удары молота:
— Народ шумный, — проворчал генерал шотерии Пирс, морщась на рёв толпы. Его толстые пальцы нервно теребили рукоять сабли, будто он боялся, что шум перейдёт в нечто большее. — В таком крике легко спрятать выстрел.
— Шумный — значит живой, — отозвался генерал мехаковых сил Далос. Он стоял, сложив руки за спиной, и усмехался в бороду, словно всё происходящее было для него забавным зрелищем. — Мёртвые тихи. А эти ещё дерутся за жизнь.
— Живой? — усмехнулся своим добрым баритоном адмирал Данзан, скосив глаза на улицу. — На флоте шум — признак паники. Этим людям стоит быть более предсказуемыми, если мы не хотим беспорядков.
Заха, генерал-полковник крайников, приподняла подбородок. Серебро в её волосах сверкнуло в лучах солнца, и она бросила тяжёлый взгляд на толпу.
— На границе шум означает, что твой противник уже рядом. Крик — это предвестие крови. Я жду лишь, когда это представление кончится, — сказала она сухо, и в её голосе слышался вызов.
Пирс хмыкнул.
— Женщинам всегда хочется, чтобы кончилось поскорей. Не терпится вернуться в свои конторы?
Его слова повисли, как грязь, брошенная в лицо. Несколько генералов переменились в лице, но Заха лишь чуть прищурилась, уголки губ дрогнули.
— Забавно, — сказала она спокойно, но в её голосе звенел металл. — Кто тебе задницу подтирает, когда твои прокуроры без улик перебежчиков судят?
Далос фыркнул, едва не расхохотавшись.
— Ох, Пирс, с ней лучше не спорить. Она тебя зажарит в собственном соку, пока твои шотеры будут бегать за таможенными печатями.
Пирс скривился и уже хотел возразить, но тут Гаваон, седой генерал лохеии, наконец поднял голову. Его тяжёлый взгляд прошёлся по ряду. Морщины на лице старика были глубже, чем шрамы, они стягивали мешки под столь тусклыми, но живыми глазами. Он не сказал ни слова, но одного этого взгляда хватило, чтобы разговор оборвался.
Он был слишком стар, чтобы доказывать силу речами. И слишком опасен, чтобы игнорировать его молчание.
Внизу тем временем раздался первый гул труб, и через арку показалась процессия. Толпа взревела, как буря, и головы генералов обернулись к северному концу проспекта. В этот миг Рэт мельком посмотрел в сторону — туда, где на крыше у ворот стоял Юдж. Одна из чёрных точек среди моря блеска, что волнами бегал по черепицам. Взгляд задержался всего миг, но хватило, чтобы Пирс это заметил и зло прикусил губу.
Шествие началось.
Звон труб усилился, и из арки Северных ворот выехал вороной конь. На нём сидел сам Манакра — сутулый от мантии, прижавшей его плечи, но с лицом, будто высеченным из камня, тяжёлым и непреклонным. Его мундир сиял золотыми пуговицами, а глаза — холодом.
По правую руку от него ехал Ян Гурсус — свежий, ещё молодой, в красной форме и с золотым аксельбантом телохранителя. Взгляд прямой, уверенный: он держался так, словно вся Республика теперь стояла за его спиной. Тот самый пост, который некогда занимал Юдж, теперь принадлежал ему.
За ними шагал Рувим — предатель, служивший дому Джустизий, бывший монарший прихвостень, ныне губернатор Нивелира. Толпа встречала его с тем же рёвом, что и сенатора, хотя в глазах некоторых мелькали ненависть и сомнение. Но аплодисменты заглушали всё.
Генералы на площадке у Портала всматривались в шествие каждый по-своему.
— Гляди на мальчишку, — проворчал Пирс, кивая на Гурсуса. — Ещё молоко на губах не обсохло, а уже рядом с самим сенатором.
— Молодость опасна тем, — сухо заметил адмирал Данзан, — что мнит себя бессмертной. На море таких волной смывает.
— Ха, — усмехнулся Далос, почесав короткую бородёнку о плечо. — В бою такие первыми гибнут. Только шумят красиво.
Заха не сводила глаз с Рувима.
— А губернатор? — бросила она так, что в голосе слышался яд. — Предатель, да ещё и в парадном строю. Манакра сам роет яму, ставя его так открыто.
— Предатели всегда полезны, — впервые заговорил Ксавье — генерал ревизоров. Его голос был низкий, как грохот барабана.
— Пока служат, они, может, и выгодны. Но служба кончается нередко из-за того, что головы начальства слетают с плеч, — ответила ему Заха.
Рэт молчал. Он не комментировал ни Гурсуса, ни Рувима. Лишь слегка скосил глаза на Манакру и на толпу, которая рвалась от восторга. Взгляд у него был тяжёлый, проникающий насквозь.
— Ты слишком тих сегодня, Рэт, — заметил генерал-полковник Пирс. — Неужели сам согласен с ревизором?
— Ревизор иногда прав, — спокойно ответил он, не глядя в сторону того. — Но головы летят не только у начальства, иногда и у предателей.
Эти слова повисли над строем, и даже шум толпы на миг не заглушил их. Пирс сжал губы, а Далос тихо фыркнул, будто ждал от Рэта чего-то подобного. Заха не отвела взгляда от шествия, но её пальцы сжались на эфесе сабли.
Народ тем временем взревел сильнее: Манакра поднял руку, приветствуя площадь. Ленты взлетели в воздух, и весь проспект загудел от восторга.
Но между генералами гудел другой ток — напряжение, что ни криками, ни трубами заглушить было невозможно.
Юдж стоял на крыше трёхэтажного палаццо, держа руку на рукояти своего сёнгена, и щурился от яркого солнца. Его поставили на самую северную точку проспекта — далеко от трибуны и ещё дальше от самого сенатора — на крышу. Вместе с ним, словно зубцы короны, скат усеивали и другие служивые — это были легионеры, люди Жана Венириса. В их строю и был распределён сегодня Юдж, как и многие другие цепные.
И на тех, и на других красовалась элитная боевая униформа легиона разведки: плотная ткань, туго облегающая тело, словно вторая кожа, не сковывала движений и защищала от холода и порезов. Поверх неё — многослойные элементы доспехов: кожаные пластины, усиленные тёмным металлом, собранные в строгую, угловатую форму. Глубокие капюшоны и закрытые маски скрывали лица, оставляя видимыми лишь глаза. На предплечьях крепились усиленные наручи, а на поясе — снаряжение, закреплённое ремнями и заклёпками.
Вооружены легионеры были лёгкими пороховыми автоматами типа Л5 — компактными, с короткими стволами и механическими узлами, скрытыми под кожухами. Их ещё называли ласточками. В дополнение каждый носил при себе короткий ручной харов — для ближнего боя и последнего выстрела.
У Грома же на поясе висел только Осаё — привычный его руке меч, с которым он чувствовал себя по-настоящему уверенно. Все прочие элементы инвентаря он предпочёл бы не брать, да только по уставу было не разрешено даже и меча с собой иметь. С горем пополам на него закрыли глаза, и Жан попустил это, учитывая глубокую связь Юджа с сенатором.
Он уже было думал, что сегодня его вынудят разодеться в те красные наряды, что все активно осмеивают за излишнюю вычурность, однако позарену был приятно удивлён, когда узнал о своём временном распределении в легион.
В этом облачении он ощущал себя удивительно привычно: память возвращала к временам, когда он служил фасовщиком в рядах Шторма. Тогда они носили схожие комплекты — плотная ткань, кожаные подкладки, маски, скрывающие лица, но их форма была более лёгкой и непримечательной, а также позволяла больше свободы в движениях.
Крыши между переулками и через проспект были соединены натянутыми канатами, что служили верёвочными мостами для легионеров. Дорога в воздухе была сделана для того, чтобы лохеи могли молниеносно перебрасываться с дома на дом, а также с крыши — вниз, спускаясь в бой или прикрывая шествие сверху. По этим канатам уже скользили силуэты, зацепленные за шарнирный карабин: одни проверяли узлы, другие кивали. Сеть смотрелась как паутина, и если глядеть на неё сверху вниз, то в её центре был сам Манакра.
Юдж чувствовал себя пешкой, глядя на сенатора, что теперь привиделся ему пауком среди чёрной сети. Очень быстро наваждение ушло, но гнобящее чувство оскоминой легло на зубах.
Ещё недавно он стоял при сенаторе, всегда рядом, а теперь же его место занял Ян Гурсус. «Новый любимец», — подумал он с горечью. Теперь его отодвинули на крышу, в роли пехотинца быстрого реагирования, но по факту, если ничего не случится, то — всё же в роли обычного наблюдателя.
Толпа ревела, руки тянулись вверх. Но Юджу не до восторга — он заметил вдруг то, что другим показалось мелочью. Несколько человек слишком уверенно пробирались сквозь толпу, встречаясь взглядами, кивали друг другу. Это были не случайные прохожие. Он уловил их ритм и соотнёс со вчерашним вбросом Рэта. Его слова всё ещё звенели в голове.
— Что-то готовится, — пробормотал он себе под нос. После чего скользнул взглядом по крышам дальше — легионеры и цепные — на позициях, но кто-то из них зевал, кто-то лениво поправлял оружие. Они ждали врага извне, но враг мог быть уже внизу, среди толпы. Отсюда было проще всего спуститься в любую точку на земле, так как канаты и троса доставали повсюду.
«Если что-то начнёт происходить — мы должны успеть, где бы это что-то ни началось», — подумал Юдж.
Пока он размышлял, процессия Манакры достигла портала. Толпа взревела. Сенатор спешился — движение было тяжёлым, и он скинул мантию, так что спина на глазах выпрямилась. Теперь он держал осанку. Его чёрный конь фыркнул, копыта звякнули по камням.
На мраморных ступенях его встречала шеренга генералов. Они сделали нечто большее, чем формальный поклон: трое из них шагнули вперёд и образовали треугольник, все вместе они встали на колено и подняли сабли, ударив клинками о камень. Звук раскатился по площади, как гром. Это был акт признания власти сенатора. Толпа загудела, словно видела не церемонию, а чудо.
Манакра медленно поднял руки, и гул стих. Он наклонился к Яну Гурсусу, что шагал рядом, и сказал коротко, так, чтобы слова уловил только он:
— Всё идёт по плану?
— Да, товарищ сенатор, — ответил Ян, ловя каждое движение толпы глазами.
Рувим шагал позади, улыбаясь, будто город уже принадлежал ему.
Генералы расступились, давая дорогу. Манакра начал подниматься по лестнице, к порталу. Там, наверху, его ждал балкон. Он знал, что выйдет на него, скажет свои слова, и народ проглотит их, как пилюлю. После они подожгут полотно каштанового цвета с выкроенным на нём гербом Джустизий и начнётся парад. Всё шло по сценарию.
Но Юдж, глядя сверху вниз, видел другое. Подозрительные фигуры уже заняли позиции ближе к площади. И запах — этот странный масляный дух, витавший с зарена, теперь резал ноздри сильнее.
Он сжал зубы. Что-то начинало трескаться под парадной позолотой.
С площади разносился гулкий голос Манакры, усиленный акустикой площади. Он стоял под широким навесом, словно на троне из камня, окружённый свитой и офицерами. Его слова звучали с каждым вздохом мощнее, будто он алийцурил воздух.
— Республиканцы! Сегодня мы открываем новую эпоху! — Голос взмыл над площадью, как удар барабана. — С этой солсмены Нивелир становится столицей, сердцем наших земель! Из его стен будет исходить свет свободы и равенства!
Каждая фраза сопровождалась отрепетированными аплодисментами. Толпа подхватывала их неуверенно, словно боялась не хлопать.
Но Юдж слышал другое. Его ухо цепляло холод в голосе, едва заметные паузы между словами. Сенатор говорил не о свободе, он говорил о власти. Своей власти над всеми этими обделёнными гражданами.
Внизу по рядам толпы прокатывались волны движения. Кто-то прыгал, махал руками, кричал лозунги, а кто-то, наоборот, стоял слишком неподвижно, переглядывался, ждал. На крышах чёрные фигуры легионеров двигались по натянутым канатам, перелетая по карабинам, как по воздушным тропам.
Юдж был среди них, но его шаги отличались. Он не цеплялся карабином, он балансировал на канате. Лёгкий, уверенный, словно канат был продолжением его земли. Его глаза выискивали внизу каждое подозрительное движение.
Он заметил нескольких людей в козырьках. Их руки едва заметно давали знаки друг другу, движения были слишком отлажены. «Это не случайность», — подумал Гром. Он переместился на соседний дом, легко пробежав по тросу, чем вызвал удивление парочки легионеров, застывших столбом.
Импульсатия вспыхнула, и мысли Юджа направились в разум Яна.
«Ян, — коротко сообщил он. — Внизу есть группы. Переглядываются. Двигаются, как будто ждут сигнала. На всех жилетки и козырьки».
Ответ пришёл с задержкой: Ян Гурсус стоял на балконе по правую руку от Манакры, и каждое его движение было под сотнями глаз.
«И что? Будешь мне теперь доносить о том, во что одеты гражданские? Займись делом!» — раздражение пронеслось через импульсатию.
«Моё дело предупредить тебя… Дальше на своё усмотрение, — жёстко ответил Юдж. — Но я думаю, что-то готовится».
Манакра тем временем возвысил голос, и он звучал, как колокол:
— Ранее на этом месте был центр монаршего мира, из которого эти диктаторы, планирующие править тут вечно, контролировали Западную Землю. Но три собы назад… — он выждал паузу, и его голос округлился в голос ярого поклонника. — Последняя веха старой фракции обрушилась, и состав земель нашей республики стал зеркально отражать все наделы, какие за Западным Континенталем числились ещё при Джустизии. А это значит, что наша Республика стала полноправным органом, заведующим Западной Землёй.
Головы генералов у портала едва заметно качнулись. Заха сжала губы, Данзан повёл плечом, Пирс бросил косой взгляд на Рэта. Даже Гаваон, седой, как скала, чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к шуму в толпе.
— В честь такого события, — гремел Манакра, — мы отстроили этот город на развалинах бывшего имения нассихов. Чтобы показать всему миру, что смогли преодолеть зависимость от монарших сил. Долгое время наши отцы и отцы их отцов жили в страхе остаться без летающих платформ или газоснабжения для нагревания жилищ в зимнюю пору. Боялись того, что анархия может погубить поселения, не будь монархов у руля. Но наша Республика — это образец нового строя общества, на которое должны взглянуть остальные наделы мира и научиться! Научиться и последовать нашему примеру!
Толпа ревела, но Юдж, шагая по тросу, видел лица внизу: не все кричали. Некоторые молча перемещались ближе к площади. Один прижал руку к груди, другой слегка качнул головой — знаки, которые случайный человек не заметил бы.
«Они занимают позиции», — импульсировал Юдж.
«Я не могу отвлечь сенатора, — сухо бросил Гурсус. — Они вооружены?»
«Не вижу никакого оружия», — откликнулся Юдж, наблюдая за людьми в козырьках.
«Тогда лучше не отвлекать сенатора. Я сообщу ему, когда он закончит речь. Держи их в поле зрения».
Манакра поднял руку, его голос звенел, как сталь:
— В честь этого я заключаю, что сей город, для которого сенат выбрал имя — Нивелир, — станет воистину городом, проводящим линию для выравнивания ландшафта. Мы торжественно заявляем, что столица Западной Республики с сегодняшней солсмены переезжает сюда!
Толпа на мгновение затаила дыхание, а затем разразилась рёвом. Кто-то срывал голос, выкрикивая лозунги, кто-то махал лентами, но лица были разные: у одних — восторг, у других — каменная маска, и в этих неподвижных чертах чувствовалась настороженность.
У портала дворца, ровно под балконом сенатора, генералы, замершие как статуи, чуть подались вперёд.
Данзан втянул воздух и чуть сощурился, подняв голову: солёный запах моря, которого здесь не было, как будто привиделся ему сквозь запах толпы и какого-то приторного масла, которое почти наверняка ему показалось.
Пирс вдруг расстегнул верхнюю пуговицу мундира и шумно выдохнул — жест не облегчения, а раздражения, будто сама жара и шум были личным оскорблением.
Ксавье поправил рукоять сабли так, словно она мешала опираться на неё, и это движение вызвало короткое дрожание шеренги: рядом стоящие генералы отступили на полшага, не желая случайно задеть его локоть.
А Рэт… он лишь слегка наклонил голову, будто прислушиваясь не к речи сенатора, а к отдалённому звону в земле, к гулу, который пока никто, кроме него, не слышал.
Высоко над проспектом Юдж перебегал с крыши на крышу по натянутым тросам. Его глаза выхватывали внизу всё новые подозрительные группы: люди в козырьках переглядывались, перемещались по толпе в такт, словно ждали общего сигнала.
«Ян, они собираются в узлы, — предупредил он. — Я вижу как минимум три группы».
Ответ был коротким и напряжённым, Ян говорил из-под самого взгляда сенатора:
«Тише. Я рядом с ним. Не могу отвести глаз».
«Вчера Рэт сказал мне, что готовится восстание», — бросил Юдж.
«И только сейчас ты решил сообщить об этом?! — Ян едва не сорвался, но тут же погасил эмоцию. — Мы должны дать речи завершиться. А после… Я сообщу генералу Пирсу».
«Почему не легионерам? Они с нами».
«Шотеры лучше прочих справятся в толпе, не поднимая шумихи».
«Легионеры тоже».
«Коллапс, Гром! — взорвался Ян, и Юдж почувствовал, как поджилки собеседника трясутся от всей этой неразберихи. — Тогда и с Жаном свяжи, — гневно заключил Гурсус».
Манакра не прерывал своей речи и продолжал вливать полуправду в свободные уши:
— А главный соучастник, помогший нам в избавлении от нассихов, — он жестом пригласил Рувима пройти вперед, и тот поравнялся с ним у чугунных перил. — Этот очаровательный молодой человек, что стоит сейчас перед вами, — не кто иной, как нынешний губернатор Нивелира!
В это время кто-то из цепных сбросил с перил свёрток с флагом Джустизий. Рулон упал вниз, расправившись. Знамя было узким и вытянутым, из тёмно-каштановой ткани. В его центре расположился щит, на котором красовались разные элементы: из строгого пьедестала поднималась роза, слева от неё проступали символы монархов, вроде короны, скипетра и книги с цветком; справа — сквозь инструменты для труда и пучок сена прослеживался мир материалистов, а внизу, над тремя волнами, две руки — богатая и простая — сжимались в тяжёлом, немом договоре. Над всем этим, как печать судьбы, висела вытянутая спираль, являющаяся личной печатью дома Джустизии.
— Вместе мы заставим колесо прогресса крутиться! И никто нас не остановит! — Последними словами сенатора был лозунг Республики, которым все в государстве встречали друг друга или желали успехов на прощание.
— Колесо прогресса будет крутиться! И никто нас не остановит! — скандировала толпа.
Некоторые группы из людей Жана спускались с крыш, съезжая по тросам прямо в самую гущу толпы. Они валили со всех домов одновременно, но народ практически не заметил этого движения. А вот группа людей, за которой Юдж пристально следил, — двинулась врассыпную.
Коричневое знамя подожгли. Огонь вспыхнул под бурные аплодисменты толпы.
В этот миг оркестр заиграл гимн Республики, и когда трубная секция уже уходила на последний аккорд, — что-то пошло наперекосяк. Вместо победного звучания одна громадная труба рванула фальшивой нотой, как будто сама музыка споткнулась о ступени. Барабанщики сбились, звук рассыпался, и на краткий миг над площадью повисла странная пустота.
«Ещё один сообщник сейчас в оркестре», — уловил Юдж, пытаясь отыскать того трубача, чья нота сбила игру. В груди кольнуло то самое чувство, которое он знал с юности, — предчувствие, будто мир уже качнулся и вот-вот покатится в пропасть. Ещё ничего не произошло, но воздух густел, как перед грозой.
Он перебежал по тросу ещё дальше, не сводя глаз с подозрительных фигур, перебирая всю сотню музыкантов. Его тело двигалось с грацией, но в глазах горела тревога.
«Кто же?» — торопился он.
Кроме того, чтобы молниеносно передать мысль капитану личной охраны сенатора, ничего другого ему теперь не оставалось.
«Ян, берегись! — импульсировал он за миг до первого выстрела. — Стрелок в оркестре!»
И в этот миг всё сорвалось.
Выстрел пронёсся, просвистев у самого уха сенатора. Камень за его спиной разлетелся на крошки, размазав по пробоине небрежный силуэт крови. Манакра упал, и толпа взорвалась криком.
Глава 18. Огонь на площадях
Повисшая доселе тишина лопнула щелчком выстрела.
Ян дёрнулся первым: его плечо заслонило сенатора, а золотые цепные сомкнулись стеной, прикрывая трибуну живыми щитами.
С балкона открывался вид на площадь, и теперь она кипела. Люди завизжали, бросились врассыпную, словно море, разом отхлынувшее от берега. Красные шотеры пытались удержать кордоны, но их смяло паникой, ноги и руки вмиг сплелись в неподвижный узел.
Где-то внизу, у подножия оркестрового помоста, мелькнула тень: музыкант в мундире ронял трубу, слишком быстро и неестественно для простого испуга. Он оставил её на полу и исчез в толпе.
Только теперь генерал Гаваон, впившийся взглядом в помост, разглядел, что в глубине трубы скрывается оружие. Дуло пространственного харова почти не отличалось от раструба — да и в целом любой харов и любая труба имели одну и ту же воронкообразную форму на концах.
Но этот харов был иным. Он был настоящей трубой — закрученной вокруг тела трубача, вплетённой в инструмент так органично, что до последнего мгновения повторял каждую ноту, не выдавая себя ни звуком, ни движением.
И всё же именно из этой трубы вырвалась сжатая призма — на глазах у всей толпы, устремившись к сенатору, чтобы прикончить его одним ударом.
«Очевидно, что орудие было изготовлено на заказ и, должно быть, покушение такое планировалось задолго до этой смены», — пронеслись рассуждения в голове Гаваона, когда он, словно скала над лесом, пытался отследить трубача, что скрылся в толпе. Генерал решился немедленно броситься вниз, раскидывая мечущихся людей по сторонам. Он видел, как молодой лохей в праздничном синем мундире срывал с себя униформу на бегу, и заметил, что на его груди была балаклава, которую тот вскоре и натянул.
«Найти человека с такой примечательной побрякушкой — будет проще простого», — подумал Генерал Лохеии и пустился вдогонку.
На крышах, среди натянутых тросов, Юдж почувствовал, как в груди кольнуло. Жажда крови. Неконтролируемая воля грёзеля. Она всегда пробуждалась в подобные моменты.
Внизу что-то распадалось: группы людей, стоявшие неподвижно, вдруг начали действовать — целенаправленно, слаженно, будто только этого момента и ждали. Его взгляд зацепил несколько чёрных козырьков, блеск масок, и сердце ухнуло вниз.
Площадь, ещё минуту назад украшенная алыми полотнищами и ритмом труб, теперь трещала криком и рвалась в клочья.
«Ян… Их много. Внизу собираются группы. Все, кто бегут к площади, — враги», — отозвалась его импульсатия, короткая, как удар током.
Золотые сомкнулись мгновенно. Шесть фигур в одинаковых аксельбантах окружили сенатора плотным кольцом: двое спереди, двое за спиной, двое прикрыли фланги. Их движения были выверены так, словно каждая тренировка была ради этого единственного мгновения.
— Внутрь! — Ян хрипло скомандовал, и люди почти подняли Манакру с земли, волоком утягивая его в арочный проход за трибуной — внутрь Дворца.
Толпа ревела, ломилась к переулкам, и красные шотеры не могли удержать порядок. В проёмах между домами прятались женщины и старики, одни роняли корзины, другие пытались схватить детей, но в центре уже кипела слепая мясорубка.
Импульсатия транслировалась в голове каждого служащего от малого до великого, по её каналу катились команды генералов, не способных согласованно действовать. От этого мозг кипел, как перегретая жила:
«Нижний кордон! Держать три линии обороны! Остальные у южного крыла — сюда, к порталу!» — гнала команду генеральша Заха.
«Две хватит! — гаркнул Пирс, и в его голосе звенела неуверенность. — Мои шотеры не смогут удержать этот гам в одиночку! Им нужно подкрепление!»
«Оркестровый помост я беру под контроль!» — метнул Гаваон, пытаясь сосредоточить мысли так, чтобы среди клоунских красных мундиров выследить своих лохеев и взять их в оборот для помощи.
«Уже чисто», — сухо отрезал ревизор, чем заставил остальных задаться вопросом о том, к чему же то вообще было сказано… Но никто ничего не успел импульсировать в ответ, так как на том конце связь оборвалась, и импульсатия у всех вмиг заблокировалась.
Юдж решил остановить транслирование алийцура, так как было неясно, кто из всего спектра вооружённых мог оказаться революционером.
— Всё происходит слишком быстро, — скрипнул зубами Манакра.
Его левое ухо было напрочь отстрелено, словно бы прогрызено, и кровь залила пол-лица. А в глазах пылала ненависть, подкрепляемая гордыней, об которую на виду тысяч людей — вытерли ноги какие-то жалкие заговорщики… «Которые даже не смогли попасть в голову», — добавил он сам себе, в попытке уменьшить опасность происходящего.
«Разведка, доложить обстановку!» — бросил он Жану, восстановив импульсатию с ним через собственный канал.
«Мои легионеры спускаются с крыш. Встанут цепью к северу от площади через пару минут», — донёсся уверенный ответ.
«Никого чтобы не пропустили! Сжать всех в кольцо и держать до тех пор, пока каждого лично не допросите!» — взорвался Манакра, пока его уводили в глубь дворца.
Ян видел, как по тросам соскальзывают десятки фигур в форме легиона. Их сапоги гулко ударяли о камень, строем они выдвигались к площади. Толпа рассасывалась, освобождая им пространство — и это казалось почти облегчением: наконец-то порядок.
«Я передал команду ещё градуса два тому назад!» — донёсся импульсат Юджа до Яна с каким-то глубоким обвинением, которое бы звучало как крик, будь оно речью.
«Никто не знал, что угроза серьёзная», — отмахнулся Гурсус и обрубил связь.
Юдж выругался проклятьем на капитана, на лохеев, на ситуацию… Он бежал по натянутому тросу, чтобы подоспеть к ближайшему к площади спуску, потому как спустись он вниз сейчас, у центра проспекта, — пробираться через толпу пришлось бы долго.
Люди с козырьками мелькали меж толпы, перемигивались короткими жестами. Все они бежали с проспекта прочь, теряясь по двум сторонам, кто нырял в переулки, кто забегал в подъезды и лавки зданий.
«Навряд ли они прячутся из-за страха… Что они сделали?»
«Жан… — обратился Юдж к генералу легиона разведки. — И Ян тоже… Похоже, что ваши лохеи заходят прямо в ловушку».
«Какая ещё ловушка?» — раздражённо рванулся Ян, удерживая сенатора за плечо.
«Я… Я не знаю…» — ответил Юдж.
Внизу спустившиеся легионеры быстро занимали позиции. Их строй был плотный, выверенный, как уставная картина, и даже паника толпы казалась не способной разрушить их порядок.
Юдж уже было накинул свой пояс на трос, тянущийся вниз, и уже был готов спуститься на землю, рвануться по площади на подмогу Яну и остальным цепным, но что-то в нём заставило его помедлить. Он вновь осмотрел проспект от Северных Ворот до Площади Свободы.
Множество гражданских уже покинуло улицу, и между плитками вырисовывались узоры нитей, тянущихся хаотичной сетью по всему проспекту. На вид простые верёвки, не натянуты, но образуют множество перекрестий, чем и заслуживают свою маскировку среди мощёной плитки. Толщиной непримечательны, да и не выглядели подозрительно с высоты пешехода. Однако с крыши эти верёвки вызывали множество вопросов. Это напоминало рыболовную сеть с неравномерными — очень неаккуратными сечениями.
Юдж всё ещё не решался спускаться, он метался взглядом, пытаясь отследить, куда ведут концы этой сетки. И именно тогда попрятанные по переулкам люди в козырьках синхронно сели и подожгли фитили на концах.
«Вот зачем они бегали по толпе! — осознал Юдж. — Но что им даст, даже если вся сетка сгорит? Люди могут обжечь ступни об неё — не более…»
Но воздух над площадью уже пах маслом. Он не просто запах в этот момент, а стоял тут с самого начала парада. Все уже успели свыкнуться с ним и не замечали.
Сначала показалось, что это просто ветер. Сквозняк проскользнул между домами, подхватил запах и протащил его через площадь. Кто-то из горожан морщил нос, кто-то из лохеев прикрывал рот ладонью, но сейчас всё стало ясно, хоть и было уже слишком поздно.
«Жан! — импульсировал Юдж в голос. — Убирай своих людей с проспекта, живо!»
Оранжевая искра, что сползала с краёв верёвок, доползла до проспекта — плиты брусчатки подле неё вспыхнули, словно этот маленький оранжевый огонёк был властен полностью пожрать и бетон, и камень.
Секундой после и по другим швам дороги, как по заранее проложенным бороздам, побежали нити пламени. Они брели с разных сторон. Сначала тонкие, жёлтые, будто свечи, а потом огонь взвился выше человеческого роста, вцепился в полотнища и разом окрасил проспект в цвета переливающегося кошмара.
Крики слились в гул. Толпа, ещё минуту назад давившаяся у портала, разлетелась веером к переулкам, сбивая детей и стариков с ног. Все были напуганы и пытались спастись. Вот только далеко не всем это удалось.
Красные шотеры Манакры пытались держать линии, но огонь разрезал их построения, и ряды рассыпались, как бумажные. Ни у кого не было времени на реагирование — дорога зажглась одновременно по всей своей площади. И в её самом центре остались легионеры Жана. Они только что спустились с крыш, выстроились в правильный строй, но теперь оказались в огненном котле.
Огонь сомкнулся вокруг них, так что каждый шаг назад или вперёд, влево или вправо — безысходно заводил их прямо в пламя. Несколько человек бросились на прорыв сквозь плазму, пытаясь достичь переулка. Пусть им и удалось это, но огонь выходил из реки пламени вместе с ними, подобно прилипшей к телу воде. Такие лохеи с гортанными криками метались по переулку, кидаясь на землю в попытках затушить себя. Но все как один кончали одинаково, лежа на земле, обугленными куклами. Остальные становились факелами и прощались с жизнью изнутри геенны огненной. Среди них большая часть была из легионеров разведки, цепных сенатора, и какая-то доля, пожалуй, сотни полторы, — гражданских.
С крыши Юдж увидел, как строй ломается. То, что должно было стать опорой порядка, превратилось в костёр.
— Они горят! Все горят живьём, — рванулся голос одного из подчинённых Яна, который шёл позади всех, замыкая клин.
— Что?! — Ян остановился в проёме, всё ещё держа Манакру за локоть. — Это невозможно…
Но через гул к нему донёсся треск огня и запах палёного металла вперемешку с человеческим криком.
«Это не случайность, — Юдж послал объяснения по импульсатии. — Это было спланировано».
По периметру, огибая зарево пламени, уже шли фигуры в разных одеждах: кто в бордовых мундирах железных шотеров, кто в коричневых — мехаковых сил, кто в гражданке с потрёпанным видом, но всех их объединяло наличие двух деталей: лицо каждого скрывалось за чёрной балаклавой, и над каждым царил ореол уверенности, словно бы кричащий о том, что они были теми, кто всё это спланировал. Они двигались сквозь дым, как тени, и добивали тех, кто сумел вырваться из огненного мешка, пытаясь укрыться в здании.
Главная сила Жана была уничтожена за несколько минут. Ян потерял тех цепных, что некогда караулили с крыш. Но большая часть тех, кто все ещё сторожил дворец или стоял на крыльце дворца — остались невредимыми.
Рэт сжал рукоять сабли, и впервые в этом хаосе его лицо дрогнуло. Манакра остался жив. Сценарий рушился: всё, что должно было быть быстрым — выстрел, смерть сенатора, пожар как прикрытие к отступлению и мгновенной узурпации власти — превратилось в вязкую неразбериху. Если он не войдёт во дворец сейчас, всё обернётся против него.
Он шагнул вперёд. Линия генералов качнулась. Заха прищурилась, Пирс вспотел и отшатнулся, а Рабан даже не успел осознать: одно движение — и его горло рассекло лезвие. Авиация лишилась генерала. Тело рухнуло на мрамор портала, заливая его кровью.
— Предатель! — взвизгнул Пирс, но слова его потонули в рёве пламени.
Тогда Далос быстрым движением руки вынул из своего кармана ручной харов и выстрелил тому в живот. В надежде, что этого будет достаточно, чтобы задержать генерала шотерии. Он повернул харов в сторону генеральши крайников, но та почти успела скрыться за ближайшей колонной — выстрел все же стал попаданием. Заха схватилась за своё раненое плечо, и к ней тут же подбежал один из её людей, пытаясь привести её в чувство. Она быстро его отрезвила:
— Идиот! Не дай им пройти внутрь! — и крайник, преодолевая страх, ринулся в бой против Рэта. Опершись о стереобат колонны, он выскользнул из укрытия и нанёс череду выстрелов из своего харова. Все мимо. Рэт же спрятался за телом мёртвого Рабана и нанёс четыре ответных выстрела, один из которых попал крайнику в голову и убил его.
Над толпой тянулся дым — проспект и площадь полыхали, и там, у оркестровой сцены, в огне барабанов и смятых инструментов, выживший Гаваон взобрался на подиум. Его седая голова возвышалась над пламенем. Он дышал тяжело, но взгляд его оставался ясным.
Огонь жёг плитку так, как будто она и была его дровами. Но генерал понимал: камень гореть не может. Он провёл ладонью по паркету сцены и увидел блестящий маслянистый след, остро двинувший в нос.
— Смесь… — пробормотал он, кашляя дымом. — Зареном дорогу мыли не водой… Хейлельская дрянь. Масляная основа, держится на камне, пока не выгорит дотла. Всё было подготовлено заранее…
Огненное кольцо ревело, пока топливо питало его. Постепенно языки пламени оседали, тонкая дымка осталась стелиться по площади. Гладкая брусчатка проспекта угасала, а вот тела горели дольше — люди, повозки, деревянные прилавки — словно бы подхватившие вирус — продолжали гореть.
Гаваон поднял голову. В дыму мелькали десятки одинаковых фигур в балаклавах. Искать стрелка теперь не имело смысла, он наверняка растворился в массе… В массе других врагов. Враг больше не был точкой — он стал армией.
Генерал Лохеии сжал рукоять своей сабли и пробормотал проклятия в адрес этикета, что руководствовал комплектацией его парадной экипировки, которая не позволила ему сейчас иметь при себе ничего, кроме ручного харова в футляре на ноге и этой никчёмной сабли. Он видел, как Рэт перерезал горло генералу авиации, как теперь встал в перестрелку с другими служащими — и сожалел о том, что ушёл от них.
— Надо было сразу размазать этого Рэта по стене, — хрипло сказал он сам себе. — Старость, видать, подталкивает к глупым решениям.
И когда огонь на плитке угас окончательно, генерал Лохеии сошёл со сцены, массивно шагая обратно к порталу, чтобы вступить в бой.
У портала в это время кипела схватка.
Рэт отдал знак — и вокруг него балаклавы легли на лица. С ним были Ксавье и Далос — во что сложно было поверить, ведь это значило, что предателями оказалась одна треть вооружённых сил Республики.
— Внутрь! — рявкнул Рэт.
Мехаковые бойцы Далоса, отсидевшиеся в тени колоннады, двинулись первым клином, проламывая кордон. Ксавье молча следовал за ними.
Тогда из дворца выбежали цепные лохеи, а с лестничного марша стали взбираться все те шотеры, кому удалось сохранить свои жизни в зареве пламени. Они встали напротив выживших генералов.
— Держать строй! — крикнула Заха, и крайники пошли в лоб, прикрывая её раненое тело.
Гаваон вернулся именно в этот момент: из дыма он врубился в ряды красных, его клинок разил с силой, которой не ждали от воина семидесяти соб. Его громоздкое тело было лёгкой мишенью, однако вблизи это не имело никакого смысла, ведь у него были не только сабля и ручной харов, но и прожжённая временем — школа войны, лежащая на плечах опытом настоящих боёв.
Пирс всё ещё визжал, пытаясь донести через импульсатию команды своим людям, однако Юдж уже давно прекратил транслировать алийцур, лишив всех связи. Он не знал до конца, кто на чьей стороне, а потому обрубил его для всех. Других неофитов, как он полагал, здесь не было.
Жан стоял побледневший: его легионеры сгорели. Никого из прибывшего с ним отряда — не осталось. Теперь он понимал, что заговор среди генералов был реальностью, и с безумием во взгляде царапал собственное лицо. Адмирал Данзан скрылся из виду, никто даже не видел, как он пропал.
Рэт с сообщниками двигались холодно и быстро, как люди, играющие в шахматы живыми фигурами.
Всё больше лохеев из самых разных подразделений сбегалось к входной лестнице дворца. И пока одни спешили на помощь генералам, другие, их товарищи, внезапно начинали атаковать друг друга.
Первый такой удар в спину сделал молодой лейтенант шотерии, что спешил по лестнице в первых рядах. Он быстро вынул саблю и вонзил её в бегущего спереди младшего офицера. Затем левее — лохей Гаваона выставил харов с длинным дулом и чуть ли не впритык стал палить по всем вокруг. Его быстро сняли другие лохеи. Этот момент ознаменовал резню. Вскоре на предателях появились чёрные маски, которыми они отличали себя от других. И только редкие кадры подоспели к генералам на помощь.
— Уже нет времени! — выкрикнул Рэт. — Далос, какого хейлеля ты творишь?!
— Иду, иду… Тут просто проблемы возникли… — ответил он.
Проход во Дворец был заграждён цепными Манакры, которые расположились изнутри, прячась за проёмом дверей и держа на мушке всех отступников, которым хватало решимости подойти ближе.
— Ксавье, отойди, — выкрикнул Далос.
Ксавье, казалось, был зажат с одной стороны Захой, а с другой парой её крайников, которые палили по нему из харова пулемётного типа. Два патрона пролетело перед его глазами перед тем, как стереобат колонны скрыл его от врагов.
Портик у входа во дворец поделился на четыре стороны: из Дворца палили цепные Манакры, — мешая кому-либо прорваться внутрь. Слева притаились Рэт и чуть ближе к дверям — Ксавье, на данный момент они лишь могли укрываться от обстрела. Справа — Заха с целым отрядом вооружённых крайников, которых она во время всей процессии держала недалеко от себя. И наконец, сзади, на лестничном марше — широком и таком высоком — вёлся самостоятельный фронт, в котором сражались лохеи между собой.
Низкий генерал мехаковых сил, с коричневой бородкой и зажатыми плечами, нервно теребил в руках радиоуправляемое устройство. Его движения были резкими, а пальцы сжимали прибор так, будто он пытался унять дрожь — плечи оставались напряжёнными, выдавая внутреннюю неуверенность. С занятым видом Далос тянул рычажки большими пальцами то на себя, то против, словно бы управляя какой-то машиной. На его глазу был трёхсложный медный монокль, очевидно натянутый для того, чтобы наладить какую-то мехаковую машину. Вот только никому не удавалось видеть здесь чего-то подобного. Вдруг позади него послышалось тяжёлое обрывистое дыхание.
Цепные с переднего фронта не стреляли по генералу мехаковых сил. В их глазах мелькало сомнение — каждый чувствовал ответственность за ошибку. Они подоспели позже и не знали, как генерал мехаковых сил расправился с Пирсом или почему он наводил ствол на Заху. Далос не проявлял паники, не создавал впечатления предателя, поэтому не казался угрозой, лишь усиливая их внутреннюю растерянность и осторожность.
Он по-прежнему стоял, уткнувшись в свой пульт, и это так его увлекло, что он не заметил ни того, что остался один без укрытия, ни того, что Гаваон уже добрался до него, гудя ноздрями позади него, словно буйвол.
В отличие от прочих, Гаваон прекрасно видел атаки Далоса и понимал его сторону.
Тень, крупная как скала, вынудила этого мелкого, напоминающего крота по своей сноровке и манере, — генерала обернуться.
— Генерал Лохеии… Тут творится полный кавардак! — вдруг выпалил Далос, скрипя глоткой.
Гаваон схватил генерала за бороду и оторвал от земли.
— Не играй со мной, мехакер… Я видел, как ты подстрелил Пирса.
Далос побледнел. И дед повалил его навзничь, стянув за бороду так, как выдёргивают сорняки с грядки. От столкновения с мрамором пара костей в теле Далоса хрустнули, напоминая треск падающего дерева, и он разразился диким воплем.
— Проклятье… — осёкся Рэт, вынужденно оставив убежище с таким рывком, каким мог оторваться от земли тигр, преследующий добычу.
«Отсюда их не достать».
Он пролетел обозреваемый стрелками участок, попутно обстреливая тех в ответ. Пропустив мимо ушей порядка тридцати выстрелов, он ухитрился остаться почти невредимым, не считая подбитых ног, рёбер и кисти, в которую чётко по центру влетела расширяющаяся пространственная призма. Благо, что потенциал расширяемого пространства был невелик. Будь обстрел не таким частым и не из пулемётных харовов, призмы пространства могли бы напрочь разорвать кисть изнутри. Пулемётные же модели меняли масштаб расширяемого в месте столкновения пространства на частоту сжатия и скорость метания.
Униформа Рэта порвалась в семи частях, в пяти из которых сочилась кровь, но никакие ссадины и срывы — не заставили его ничуть замедлиться. Он подоспел к центральному побоищу ещё прежде, чем Гаваон успел сделать из груди Далоса дуршлаг. И пока указательный палец деда только ложился на спусковой механизм ручного харова — он врезался в того и на лету сбил его с ног.
— Что ты творишь, кретин! — крикнул Рэт Далосу. — Хватай пульт!
Гаваон немедленно попытался встать, но генерал-майор Рэт размашисто вдарил тому под рёбра и напрыгнул на него, пытаясь задушить. Гаваон небрежно скинул того с себя и попытался встать.
Их физические данные казались идентичными — оба рослые — жилистые… Вот только всё же преимущество в возрасте было на стороне Рэта, и тому быстро удалось перебороть старика, скрутив ему руки за спину.
Над его головой пролетела череда выстрелов, несущихся из Дворца. По всей видимости, недолгая задержка прежде была вызвана суматохой его с Гаваоном сражения, а теперь же, когда он сидел на генерале сверху, — попадание в генерала лохеии становилось маловероятным.
Два снаряда из сжатого пространства пролетели мимо, а ещё два попали по Далосу, пройдя по его лежачей оси в плечо: порвав связки и мышцы от дельты до подмышки. Шея вспыхнула еще большей болью, чем переломанные кости.
Теперь он был ослаблен как никогда. Какая-то немощь не позволяла ему отлепить свою спину от пола, но, ощупывая пол рукой, ему удалось найти своё устройство и притянуть его пальцами.
— Ещё не все датчики поймали сигнал… — ответил он, видя, как пять из семи индикаторов горят оранжевым.
— Насрать! Запускай хоть как!
Рэт пытался удержать руки генерала Лохеии у него за спиной, пока тот рыпался лежа на животе.
— Почему ты это делаешь? — спросил он.
На его шее вздулись вены, а лицо стало красным, как помидор. Очевидно, что репликой он лишь пытался ослабить хватку генерал-майора, сам же рыпался, пытаясь сбросить с себя предателя.
— Деда, — обратился к нему Рэт. — Я вообще против тебя ничего не имею…
— Зачем тебе это всё? — спросил генерал лохеев, выворачивая шею так, чтобы хотя бы боковым зрением взглянуть на врага.
Но вместо ответа послышалась череда выстрелов. Туша Гаваона под Рэтом всколыхнулась, и тот остался лежать замертво. Три пули вылетели из ручного харова Рэта, и его барабан остался окончательно пуст, сообщая об этом всему миру семью новыми предательскими щелчками.
— Взрывай!!! — приказал генерал железных Далосу, когда покончил с Гаваоном.
Он незамедлительно лёг рядом с истекающей кровью тушей и накрыл себя ей, словно бы щитом.
Шотеры в переулках и на лестнице продолжали своё смертельное противостояние.
По лестнице стекала кровь, собираясь в длинные ручьи. Они срывались от самого крыльца — от покойного генерала лохеии, от Пирса и генерала авиации — и неслись вниз, к ступеням, где смешивались с кровью павших шотеров, в балаклавах и без.
Чья-то разбитая голова всё ещё пульсировала, подкармливая поток. Чем ниже спускалась эта живая струя, тем больше ответвлений вливалось в неё, пока по площади не разлилась настоящая кровавая река.
Она заполняла швы между плитами, быстро находила ливнёвку и исчезала в её чёрноте, уходя вглубь канализации вместе с редкими каплями начавшегося дождя.
Мраморная площадка перед порталом превратилась в арену: одни генералы падали, другие, понимая всё, пытались удержать проход. А Манакра тем временем находился внутри дворца. С окровавленным ухом он прислушивался к гулу сражения, укрывшись в зале совета на третьем этаже. Это было ближайшее к балкону помещение, где можно было чувствовать себя относительно защищённым от возможных снайперов на крышах соседних зданий.
Центр зала находился слишком далеко от окон: даже если стрелок занял бы самую высокую точку на проспекте и целился точно, угол прострела не позволил бы снаряду достичь середины помещения.
— В подвале есть бункер! Нам следует отнести вас туда! — настоял Ян Гурсус.
— Проклятье! — выругался Манакра с искажённым от злости лицом.
У его уха уже лежали бинты, и трое фельдшеров крутились над ним.
— Какого хейлеля! — отчитывал он Яна. — Я не пойду вниз сейчас, когда всё, что происходит там, — звучит как резня на скотобойне.
— Тогда положитесь на нас. Мы скоро все уладим, — пообещал капитан Ян.
— Как только я мог не заметить заговор у себя под носом! — кричал сенатор на самого себя, что совсем не означало невиновность прочих подчинённых.
— Должно быть, генерал-майор Рэт, Далос и командующий ревизией Ксавье заодно — покушение готовили не две смены, это видно по их подготовке.
— Этот нахал Ксавье! — рявкнул сенатор, хватаясь за обмотанный на ухе бинт. — Далос всегда был скрытен, от Рэта я ждал ножа в спину, ещё после Маар… Зачем же я повелся на его байки… Но Ксавье… — с досадой обронил он.
«Товарищ сенатор», — раздался импульс в голове Манакры.
Проведя бессознательный анализ, сенатор быстро опознал в нём вторгающийся разум Юджа.
«Генерал-майор железных ещё вчера намекал на беспорядки. Но я не воспринял его слова всерьёз. Думаю, нам нужно срочно предпринять всё возможное, чтобы убрать именно его фигуру с доски. Полагаю, инициатива заговора — его рук дело. Без его харизмы заговорщиков удастся разбить, как стадо».
«Рэт говорил с тобой? — пронеслось удивление сенатора в голове Юджа. — Почему он решил посвятить тебя перед самым вторжением?»
«Я думаю, он собирал сообщников».
Манакра зло покосился на Яна, на остальных своих цепных, подозревая теперь каждого, и лишь безмолвно заключил:
«Я рад, что ты не подвёл. Теперь поторопись сюда и примени наконец-таки свой „Поцелуй Дамы“ на этих предателях. Их кровь взывает», — импульсировал Манакра, и по намерению, прокатившемуся в сознании Юджа, удавалось отчётливо заключить, что это была не просьба.
Гром нехотя согласился. Из головы у него никак не уходила мысль, будто, если он сейчас притронется к чьей бы то ни было крови, — его разум совсем выйдет из-под контроля.
Жажда крови и без того заполняла мысли, зовя его к эпицентру резни на площади. Все множества людей, сгоревших в пожаре, притягивали эту зияющую дыру. Однако его «Я» по-прежнему держало власть в тронном зале, заражённом чернотой. Отчасти благодаря имевшимся при нём крупицам свободной воли, а отчасти благодаря тому, что кровь в воспламенённых трупах почти напрочь ископтилась. Это удерживало грёзеля до сих пор. Ну а теперь Манакра напрямую отдаёт приказ об алийцуре… Это ставило перед Юджем нелёгкую дилемму.
Когда огонь с проспекта распространился на дома и прилавки, Гром понял, что ему пора спускаться вниз, пока его крыша не пострадала.
Он обмотал пояс вокруг кисти руки, второй рукой покрепче ухватился за сёнген, обнажив его, и съехал вниз.
Далос, лежа на спине, вжался лопатками в мрамор. Пять из семи индикаторов горели тусклым оранжевым, два — слепили красным.
— Ещё не всё… — прохрипел он.
— Мне плевать. — Рэт, оставаясь в полуприседе, проверил пустой барабан и швырнул харов в сторону. — Дай мне окно внутрь! Мне нужна голова этого поскудного сенатора!
Ксавье, притаившийся в левой части колонн, бросил перегорелым криком:
— Если вы не поторопитесь — все наши старания и жертвы будут напрасны!
Внутри Дворца было слышно, как цепные перегруппировываются, закрывая двери и высовываясь теперь из высоких окон. Там они поднимали щиты и занимали оборонительные позиции. Шаг, шорох, стальной лязг — что-то защёлкнулось. С правого фланга, за колонной, Заха зажала раненое плечо локтем, чтобы не терять хват, и коротко кивала своим:
— Самое время перегруппировываться, балбесы!
— Но, генерал… — возразил кто-то из её людей.
— Держать проём! Их цель — сенатор, бегите на подкрепление цепным!
— Мы не оставим вас здесь.
Её рана уже была перевязана лоскутом чей-то униформы, но кровь продолжала валиться наружу. На её скулах играли желваки.
— Какие же вы идиоты, — сказала она с привычным раздражением, в котором только старший офицер крайников разглядел теплоту.
За следующей колонной скрывался Жан, генерал легиона разведки, от которого теперь не осталось ни следа. Все его люди были углями, сгоревшими заживо, а сам командующий пребывал в оцепенении. Остерегаться его не имело никакого смысла, так как он был позади всей суматохи, прячась за дальними колоннами, куда ни Рэт, ни его люди не намеревались следовать.
С лестничного марша срывались короткие истеричные очереди, и всё же кому-то из железных удалось пробиться сквозь резню. Они обступили своего генерала, загородив собой, и принялись вести перекрёстный огонь по врагам.
Далос закашлялся кровью, но всё же дожал рычаги пульта, и прибор ответил низким гулом, будто в землю вбили гигантский камертон.
— Что это? — спросил себя каждый, проследив глазами за источником шума.
По мрамору портика, колоннам и стене дворца пробежала дрожь, и все котлы, мехаковые нагреватели и насосы, спрятанные в недрах дворца, разом загудели, словно их внутренности подстроились к одному дыханию. Вся техника, работающая на мехаке, — отозвалась на колебания частот, которыми манипулировал Далос своим пультом.
Мгновение — и воздух перед порталом изменился.
Пули, выпущенные цепными, не летели прямыми линиями — их траектории изгибались, словно бы рисунок тушью, по которому провели влажной ладошкой. Металл звенел, но звенел не по привычной дуге: каждый выстрел оставлял в воздухе шлейф, похожий на зеркальную трещину. Пуля одновременно и застывала на каждом своём участке пространства, и врезалась в твёрдый материал бетона, мрамора или кирпича.
Заха, прижав руку к раненому плечу, едва не лишилась дара речи. Перед её глазами стены и колонны дрогнули, как если бы камень вдруг превратился в жидкое стекло. После пространство «повело»: лестница казалась одновременно прямой и изогнутой, коридор — ближе, чем он был, и в то же время дальше, будто бы расстояние перескочило в другой плоскости.
— Это… невозможно, — прошептала она. — Так не бывает…
— Сейчас, — сказал Рэт и рванул, потащив за собой семь своих шотеров.
Он шагнул вперёд навстречу жидкому пространству так, будто именно этого и ждал. Его люди, что пробились сквозь резню, — снимали теперь свои балаклавы, чтобы успеть отдышаться перед новыми боями. Один из них подбежал к Рэту и передал самый желанный автомат генерала. Тот влюблённым взглядом оглядел свой харов и тихо поцеловал его в металлическое ребро.
— Ну, Гханичка, перепишем историю этой Республики вместе… — сорвалось с его языка какое-то поэтичное настроение.
Никто из его людей не удивлялся; наоборот, все даже переглянулись между собой какими-то воодушевлёнными взглядами. Они знали наверняка, что когда при генерале его Гханичка — специальный пулемётный харов, что способен быстрым движением через плечо складываться за спину и обратно, — генерал непобедим.
Не теряя равновесия, они вошли в текучее пространство и бороздили его, как пловцы сквозь волны. Для остальных это было безумием: у цепных зрение двоилось, шаги сбивались, они тыкались в стены, которые в тот же миг оборачивались пустотой.
Заха чувствовала, как её разум не в силах объяснить увиденное. Всё напоминало кривые зеркала, но зеркала были всюду. Пуля, пущенная из харова, ударяла в стену — и вылетала сбоку, на метр дальше, по новой дуге. Тени людей вытягивались в спирали, их силуэты удваивались.
«Пространство не ломается, — холодно объяснял себе Далос, оставаясь лежать на своём месте. Теперь он был более спокоен, ведь по нему было практически невозможно попасть. — Оно всего лишь перестраивает углы. Мехаковый резонанс связал котлы, нагреватели и прочие мехаконики во дворце — в одну сеть. И гаргентово излучение, присущее каждому мехаковому устройству, — заставляет материю колебаться так, что прямые линии больше не прямые. Люди Рэта тренировали шаги в таких искажениях на прошлых тренировках, что я им устраивал. А мне же лучше будет лежать тут и не рыпаться до тех пор, пока Манакра не найдётся мёртвым».
И он не ошибался: шаги отряда генерал-майора были отточены, как в хореографии. Они знали, что в искривлённой зоне нельзя доверять глазам, нужно считать ритм. Каждый их шаг был выверен по памяти.
Из-за большого числа мехаковых харовов радиус искривления пространства был значительным, но недостаточным, чтобы достичь Манакры, который скрывался наверху. Поэтому кому-то пришлось идти внутрь, чтобы найти его.
По поджилкам Захи прошлось жутковатое ощущение; сжав зубы, она осознала:
«Они войдут внутрь… Рэт и его люди планировали этот манёвр и оттачивали проникновение! Если они способны двигаться там, вероятно, им удастся проплыть через стены, используя даже малейшую щель в полотне двери. В то время, пока все наши силы здесь не только слепы, но и обездвижены».
И в этот миг Заху обожгло чувство, что сама геометрия предала их.
Глава 19. Борождение текучести
Портик дрожал, как барабанная кожа. Там, где ещё миг назад пространство плясало кривыми зеркалами, теперь царил полный хаос: цепные, потеряв ориентиры, стреляли в пустоту, попадали в колонны, а некоторые — даже в своих.
Шаги сбивались, щиты сталкивались, как глухие бараны, и все фигуры — будь то предметов или людей — превращались в цветастые кривые, плавающие в пространстве, как молочный узор на кофейной пенке, когда его перемешивают ложкой.
Вся охрана, ведшая перестрелку в дверях, затихла, им не было видно, что происходит, они лишь пытались теперь оставаться на месте, чтобы не напороться друг на друга или какой-либо другой предмет. Вернее сказать, видеть-то они видели, но мозг, привыкший опознавать закономерности и обрабатывать их за ничтожные доли мгновения, в этой совершенно сумасшедшей среде никак не мог им помочь. А движения — так вообще казались здесь предметом, которому было необходимо обучаться отдельно. Была ли вообще тут какая-либо закономерность, или же все происходящее не имело никакой последовательности? Что случилось с полом, со стенами, где теперь верх, а где низ… Что значит лево, а что право? Что значит далеко, а что близко? И что вообще такое большое или маленькое, когда теперь тут формы текли, одни выливаясь будто бы из дыр пространства, а другие словно бы втекали в такие дыры жидкими силуэтами.
Рэт не сбавлял темп, он со своими людьми бороздил текучее пространство, словно был подводной лодкой в океане. Он шёл сквозь искажения, будто сквозь знакомый шторм, семеро его шотеров двигались за ним с отработанным ритмом. Они были и линиями, и кривыми, и плоскостями, и объёмными фигурами, в которых нога и туловище могли оказаться в одной дуге, а голова и прочие части — в совершенно разных плоскостях. Они пробрались сквозь узкую щель в створке сбоку и, следуя друг за дружкой, пробрались внутрь дворца.
Один цепной внезапно вынырнул из ниоткуда, двигаясь чётко по спирали узора пространства — клинок уже готов был полоснуть Рэта, но удар «соскользнул» по воздуху, и Рэт коротко ударил коленом, опрокинув врага. В этой среде они имели преимущество над кем бы то ни было.
Собы тренировок готовили их к этому, и никто во всём мире не был так хорош в ориентации в жидком пространстве, как они. Во всяком случае, в том убеждал их Далос солсмену тому назад, когда они в финальный раз отрабатывали борождение текучести — так назвали эти тренировки сами железнодорожные шотеры.
Это было в заброшенном амбаре за чертой Нивелира. Там Далос уже в сотый, кажется, раз включил ИП-1 — первый опытный искривитель пространства. Устройство выглядело нелепо: короб с вмурованным в него мехаковым ядром, окаймлённым медной кожурой, соединённым с десятками медных катушек и трубок, уходящих в бетонный пол. Когда он спустил финальный рычаг в своей каюте управления, что была отделена от остальных толстым стеклом, сам воздух внутри гаража начал течь, как разлитая смола. Линии стен, балки перекрытий и даже их собственные силуэты дрогнули, будто отражения в воде, куда кинули камень.
Рэт тогда выстроил своих людей в шеренгу у ворот амбара и коротко сказал:
— Сто метров. Как обычно. Вперёд.
Они пошли — каждый по-своему, ощупывая руками воздух, будто он стал густым. Пол ускользал из-под ног, искажения выбрасывали фигуры то влево, то вверх, разворачивали тела так, что человек мог идти вперёд, а его ноги тянулись вбок. Один почти врезался в стену, но та развернулась, как воронка, и выплюнула его в центр коридора. Другой застрял в петле пространства, пока его товарищ не дёрнул его за воротник, вырывая из спирали.
Но шаг за шагом они учились. К концу дистанции семеро шли уже слаженно, как пловцы в потоке, доверяя не глазам, а ритму. Там, где любой другой падал бы в хаосе форм, они находили траекторию. И все, без исключения, вышли к финишной полосе — туда, где искажения угасали, и мир снова становился прямым.
Далос стоял рядом с пультом, на его лице читалось самодовольство инженера, который сумел подчинить реальность.
— Никто в мире не сможет пройти здесь, кроме них, — сказал он Рэту, который как раз в это время зашёл в каюту. Они посматривали на шотеров, щурясь сквозь дымку искривлённого пространства. — Ни один монарх. Ни один кабальеро.
— Похвально, — коротко бросил Рэт, смотря на своих бойцов.
— Мой ИП-1 — всего лишь прототип. На парад я приберёг нечто более приличное.
— О чем ты? — отвлёкся Рэт с беспокойством.
— Как ты себе представляешь, я смогу перенести всю эту систему к подножию Дворца? — с крысиной усмешкой спросил Далос.
— Мы же заранее закладывали медь под фундамент. Для этого вся конспирация и спрос на медные трубы…
— Да, но как насчёт шара в центре? — Далос указал на сам ИП-1. — Как ты себе представляешь, мы притащим это устройство к лестничному маршу?
— Ты что, совсем памяти лишился? — рявкнул Рэт. — Ксавье держит своих людей в авиации, они спустят твоё устройство к нам с патрульного дирижабля. Мы это ещё собу назад обговорили.
Далос неуверенно кивнул.
— Да, мы говорили об этом, однако мы потеряем много времени, если будем ждать дирижабль.
— Нам не нужен отдельный дирижабль, — возмущался Рэт, и казалось, ещё чуть-чуть — и он ударит своего напарника, настолько поднялся градус в комнате. — Мы возьмём патрульный. Ксавье протащит в него устройство заранее…
— Да, но Манакра не созывал никого из летунов, кроме генерала и пары лохеев из его свиты, — ответил Далос, словно это было само собой разумеющимся. — А это значит, что наш план, в котором мы имели в виду уже имеющийся дирижабль над дворцом, — попросту не сработает. А гнать новый дирижабль с аэрофлота — мы, быть может, уже передохнем все к тому времени…
— Я не слышал такой информации, — удивился Рэт. Весь его пыл как ветром сдуло.
— Это новое распоряжение. Из-за Маар, — ответил Далос и со взглядом заговорщика поглядел на того. — Думаю, Манакра хочет обезопасить дворец сверху от потенциальных предателей на дирижабле, потому вообще снял их с парада. Думаю, события в Маар его очень сильно предостерегли.
— Тогда я слушаю твоё предложение, — с подозрением кивнул Рэт.
— В новой конфигурации нам вовсе не потребуется больше ИП-1 как центр связки. Мы сделаем иначе. Вся мехаконика, то бишь все устройства, питающиеся мехаком, — станут работать против их владельцев. Всё, что мне нужно, — это запустить тонкий луч серебряного излучения.
— Объясни так, чтобы я понял, — перебил его Рэт.
Далос помешкал и вынул из-под стола маленькое устройство с рычажками, антенной и индикаторами. Оно было не больше ладони мужчины и спокойно поместилось бы в карман.
— Это — пульт. С помощью него я могу посылать мизерную волну серебряного излучения. И когда устройства вокруг: чайник в кабинете какого-нибудь служащего, котел в подвале или харовы в руках цепных — поймают сигнал, то их гаргентовые поля войдут в резонанс.
— Резонанс сможет расплавить пространство так же хорошо, как эта штука? — Рэт указал пальцем на огромный шар, к которому отовсюду были подсоединены многочисленные трубки.
— Именно так, — отозвался Далос.
— Нечего было болтать, — заключил Рэт. — Значит, нам нужно тренироваться с твоим новым устройством. Мы просто теряли время до сих пор.
— Отнюдь. Что так, что так — принцип у ИП-2 остаётся таким же. Железным хватило тренировок за наши прошлые собы с ИП-1, этого достаточно, чтобы стать первыми пловцами в жидкой геометрии. И без разницы, каким именно способом мы расплавим пространство.
Рэт молча кивнул. Он смотрел на своих людей так, как смотрит шахматист на фигуры, которые отныне будут двигаться по доске иначе, чем привык весь мир, и добавил:
— Всё же я хочу убедиться, что с новым методом всё будет так же стабильно. Запускай своё устройство.
— Нет проблем. Я запущу ИП-2, как только твои шотеры будут наготове.
Рэт кивнул и поднёс мегафон ко рту.
— Девчата, быстренько вернулись в начало линии! У нас будет ещё одна тренировка. По пять повторов и свободны.
По гаражу прокатился ропот, но старшие офицеры быстро пресекли возражения и вскоре все стояли у начала полосы препятствий. На пути возвышались громоздкие стены с мелкими отверстиями, замкнутые лабиринты, ямы и пики, которые нужно было уметь обойти в текучести при борождении.
— Погнали! — скомандовал генерал-майор.
И уже теперь им удалось окупить свои старания на тренировках, когда Рэт и его люди прошли сквозь «кривую стену» Дворца Справедливости. Генерал обернулся назад. Для него она выглядела кашей из пространства, да и снаружи оставалась хаотичной завесой, сквозь которую цепные били наугад. Ему даже казалось, что он слышит, как пространство само шепчет, скрипит, когда тела и пули проходят через его деформированные складки.
Ксавье шёл рядом. Он держал саблю не так, как лохей — скорее как хирург скальпель: движение минимальное, экономное. Один из цепных бросился на него с криком — и в тот же миг оказался с рассечённым горлом, будто сам напоролся на лезвие. Ни крика, ни эмоции — только факт.
Они прошли холл, где их поджидали цепные, практически насквозь, и когда вышли из текучести, — то уже шли по лестничным путям.
— Жертв оказалось слишком много, — обронил Ксавье. Его голос прозвучал спокойно, почти устало. — Вся эта резня на площади закончится ничем. Ни одна сторона не выиграла от этого столкновения. Твои повстанцы полегли, их лохеи тоже. Останемся только мы и Далос… Как долго он протянет в текучести?
— Это неважно. — Рэт оттолкнул вражеский щит и добил короткой чередой выстрелов. — Жив Манакра — значит, мы не сделали главного.
— Ты думаешь слишком прямолинейно. — Ксавье оглянулся назад, к холлу и входу во дворец, которые там, в жидком пространстве, выглядели как месиво серых цветов, закрученных в кривые линии и узоры. — Убить — это просто. Сложнее — то, как мы будем действовать дальше. Скажи, что план остаётся неизменен, даже если народ не примет нас.
Рэт не ответил сразу, а после недовольно бросил:
— Не копти мне мозг! Действуем по ситуации.
Они прорывались дальше, и, когда им на пути встречались лохеи, вооружённые пространственными харовами, — а именно такими, как следовало из устава, были вооружены цепные лохеи, — вокруг них уже стояло раскинутое плавленое пространство. Оно нависало большим стеклянным пузырём.
Искажённые коридоры то раздвигались, то сходились вновь, как шахматное поле, которое кто-то трясёт руками. Для людей Рэта это создавало условия, позволяющие им беспрепятственно пройти насквозь.
Чем глубже они уходили внутрь, тем слабее становились искажения от харовов. Кривые линии постепенно выпрямлялись, стены обретали твёрдую геометрию, и снаряды цепных снова летели по прямой. Пространство переставало играть.
На лестнице их встретил заслон — трое «золотых» цепных. Один метнул призму, другой прикрыл щитом, третий ударил саблей. Но семеро Рэта и генерал ревизоров — Ксавье, — прошедшие кривое пространство, были словно из другой школы войны. Они двигались, как тени. За два дыхания лестница была зачищена.
Ксавье тихо сказал, вытирая клинок о мундир павшего:
— Те, кто не понимает правил, всегда проигрывают тем, кто их создаёт.
Рэт бросил на него взгляд:
— Ты что, философ?
— Просто привык видеть изъяны в системах. Республика — это тоже система. А её изъян сейчас перед нами: он сидит наверху, прячет свой зад и думает, что всё ещё управляет чем-то.
— Народ примет нас, и с радостью, — внезапно сменил тему Рэт.
Ксавье смотрел тому в глаз, пытаясь определить, что же именно заставило собеседника вдруг отвечать на заданный ранее вопрос.
— С чего бы? — поинтересовался он.
— Манакра — говняный лидер. Если бы не страх, ему бы мало кто потакал. А такие, как мы, умеем заслужить уважение.
Двое шотеров помогли Рэту оттолкнуть массивную двустворчатую дверь. Внутри уже чувствовалась тишина лохеев, готовых разразиться стрельбой.
В зале не было искривления — всё выглядело слишком обыденно: мрамор, бронзовые бра, ровные линии на паласе, тянущемся из коридора вглубь зала. Но эта «обычность» только сильнее резала после жидких стен и шепчущего пространства. Вдали в конце длинного стола сидел Манакра, словно бы глава коммерческой компании, ждущий директоров на совещание. По обе стороны от него и спереди стола — мостились стрелки в золотых аксельбантах. На дулах их харовов пространственные призмы были уже наготове.
— Закрывайте дверь! — крикнул Рэт, как только заметил засаду.
Две огромные створки успели сомкнуться обратно, но по ним прошёлся шквал метательных ударов, из-за которых дерево крошилось щепками. Какие-то удары выгрызали дерево, а какие-то выламывали склеенные доски из полотна.
Шум же на площади угасал. Снаружи не осталось ни победителей, ни порядка — только дым, угли и редкие фигуры, скрывающиеся в переулках.
— Если мы поляжем здесь, — отозвался Рэт, — нашим партизанам придёт конец.
— Партизаны успели скрыться, — заявил Ксавье, прислонившись к стене.
— И все же, если Манакра усидит у баранки, он отыщет каждого предателя. У нас нет пути назад.
Он двинулся в сторону от двери и жестом приказал всем отойти прочь, семеро двинулись за ним.
Ксавье шагал рядом, и в его глазах не было ни гнева, ни азарта. Только холодная уверенность человека, который привык входить в любую систему — как нож входит в ткань.
— Всё, — Рэт сжал рукоять гханички, заправил в неё новую ленту патронов и оттянул какой-то засов со щелчком. — Теперь это наша партия.
Глава 20. Птица Свободы
Ступив на обугленный проспект, я на мгновение замер. Сверху всё было узором и невнятной шумихой, переливающейся в огнях, оттуда казалось — стоит дождаться, и хаос рассосётся. Здесь же, на уровне камня, земля дышала жаром, пахла железом, и каждый шаг цеплялся за чьи-то пальцы, слипшиеся в уголь. Я переступал через тела, будто жизнь — это то, о что можно спотыкаться как ни в чём не бывало.
Где-то вдалеке, кажется, у лестницы, в стыках между плитами, стекала кровь. И пусть я не видел её, но был уверен почти наверняка, что знаю всё о её густой консистенции, заполняющей швы между плитами, о тепле, хранящемся в ней, которое охлаждается наружными ветрами. Я чувствовал её, как ощущаешь густой запах жареной курицы: привлекательный, манящий и такой настойчивый. Она бежала по каменным швам, как по нарочно проложенным руслам, и в одном месте, у кромки ступеней, разбившись о камень, расплескалась крылом.
«Гром… — голос Манакры вошёл, как гвоздь. — Наверх. Сейчас же!»
Я стиснул зубы, и воздух стал сладким, как перегретый мёд. То, что я почувствовал, можно описать лишь так, словно именно этот грёзель и встрепенулся внутри меня, как зверь, почуявший лёгкую добычу недалеко от себя.
«Ты где? — Манакра давил. — Сейчас же во Дворец! Тут чёрт-те что!»
Я отрубил канал. На миг — просто вырвал гвоздь из дерева. Гул площади вошёл обратно: шелест пламени, стрекот металла, те редкие крики, что выжили среди дыма.
Слева пылал пожар. Никогда бы не догадался, что в этих зданиях, таких величественных и грациозных, — столько дерева. Нижние пристройки и маркизы пылали, обнажая пепельный скелет перекладин и прочих досок.
Справа была чья-то мастерская, и она горела. Возле нее стояла телега, которая, как несложно догадаться, тоже горела. Товары за витринным стеклом в мастерской, которые были чем-то вроде кукол для детей, — практически все теперь сияли красными факелами.
Я двигался по проспекту, изжеванному пламенем, от которого на полу оставались лишь чёрная копоть и многочисленные трупы. К такому сложно привыкнуть, но удивляться тоже было глупо. Я не на параде. Больше не на параде.
Пересекая переулок, я попал в эпицентр перестрелки: слева двое шотеров в клоунской форме притаились за металлическими мусорными корзинами и продвигались вперёд, пытаясь пробиться ближе к проспекту. Их сдерживали пятеро железных в бордовой униформе старого образца, на которых, как и на прочих повстанцах, красовались эти чёрные повязки на лице, напоминающие мне о временах службы у Шторма.
«Так интересно, куда же повернётся хаптамфу теперь?» — размышлял я, осознавая, что у этих мыслей нет ничего общего с происходящим сейчас вокруг.
Меня не беспокоили ни выстрелы, ни крики. Дойдя до переулка, через который летали снаряды, я просто прошёл мимо. Люди Манакры отставили огонь лишь только при одном взгляде на меня, а вот железным потребовалась одна лишняя секунда. Один из них навалился на харов своего товарища с криками: «Не стрелять! Не стрелять!», другие последовали за командой и с обозлённым взглядом впились в кричавшего.
Очевидно, обе стороны теперь считают меня своим. Если Рэт полагает, что его вчерашняя речь убедила меня перейти на его сторону, — он сильно ошибается.
В миг, когда я увидел взгляд офицера железных, пробивающийся сквозь щель его маски, — мне стало ясно, что они не просто считают меня своим, но и ожидают какого-то подвига. Его взгляду не хватало лишь выдвинутого большого пальца кверху и воодушевляющей улыбки.
Что за чушь.
Я шёл вдоль фасадов, по кромке. Бой ещё не стих: «чёрные» в балаклавах сходились с красными шотерами — у каждого свой участок кошмара. Но меня не трогали. Одни просто не замечали, другие — видели, но отворачивались, третьи — отступали, будто их толкнул порыв ветра. Я не принадлежал ни к тем, ни к другим. Я просто шёл.
Сначала я думал, что мне кажется, будто бы лужи едва ощутимо тянутся за подошвами. Потом я отмахнулся от этого ощущения, списывая на то, что это ветер гонит тонкую плёнку. На третьем перекрёстке я понял, что всё это действительно происходит: кровь павших липнет к ногам и следует за мной. Не вода — дождя-то выпало три капли. А вот именно что кровь. Она вставала в швах, как ртуть в трубке, и, стоило мне сделать шаг, подтягивалась, кусками, прядями, как будто у неё появилась воля — или хозяин. А мне было всё равно. Пускай пустота уничтожит меня теперь. Как мне противостоять ей? Возможно ли это? Если возможно, если всё это из того, что говорила альбиноска, правда, то даже так… Что изменится?
Если есть сила, которой можно изменить хоть что-то, разве не глупо ей не воспользоваться?
«Воспользоваться для чего?» — справедливости ради спросил я сам себя. Вопрос прозвучал в вакууме и сразу же утонул в нем же.
Я не заметил, как вышел к площади…
Здесь всё звенело, как раскалённая сковорода: звон щитов, шипение мокрой ткани, треск ломающихся костей и гудение харовов. «Чёрные» крошили «красных» короткими выстрелами и уколами, «красные» отвечали строем и злостью — так это выглядело. Но я шёл — будто не приписан к этой войне.
Сны, которые так долго меня преследовали, теперь начинали обретать смысл. Дрожащим силуэтом мне виднелся тот самый лебедь, которого однажды я выпустил на волю. Он шёл по этой площади, было ли это наяву или во снах, — теперь сложно сказать.
Ещё совсем недавно солнечные лучи украшали город яркими светотенями, плавно расползающимися по рельефам фасадов. Теперь же дым, видать, стянул эти серые тучи так, что стоит ожидать дождя посильней ещё через градус-другой.
Один-единственный солнечный луч пробился сквозь серую вату на небе. Этот луч пробивался сквозь дымку, висевшую в воздухе, и ударял прямо по подножию дворца. Я ступил в этот освещённый участок.
Кто-то из железных обернулся, оставляя своё сражение в стороне. Казалось, что на миг каждый из них замолчал, как будто музыка оборвалась. Шотер напротив замедлил шаг и опустил клинок, его лицо было изранено и было в крови, но сложно было сказать, что конкретно он повредил. Между нами просвистела призма — и, потеряв направление, ткнулась в колонну.
Я прошёл сквозь беглые взгляды лохеев и жар их сражений, как через занавес. Меня встречали, как встречают искупителя. Никогда бы не подумал, что обе стороны будут видеть во мне друга.
Промелькнуло навязчивое желание устроить резню, подобную тем, что мне выпадало организовывать ранее, в которых кровь сплеталась в единое дерево, разливая по моим венам самые сладкие ощущения. Но времени на подобные наслаждения сейчас не было.
Меня не боялись, но все расступались, очищая путь к Дворцу этой грёбаной Справедливости.
И что такого наговорил своим людям Рэт? Сомневаюсь, что кто-либо понимал, к какой сцене я отношусь.
Я остановился лишь для того, чтобы решить, что стоит делать со всем этим. Ближайший железный, тот самый, что пару секунд назад распорол горло цепному, стоял вполоборота — шея вытянута, в щели маски блеснуло облегчение. Наверняка он приписал меня к своим, пригвоздив этим взглядом.
Эта уверенность — как грязное пальто. Меня бросило в холод. Он только что убил моего напарника. Я не знал того лохея наверняка, но золотой аксельбант на его груди… У меня был такой же. Так какого хейлеля это надменное рыло пялится на меня так?
Я развернулся. Моя рука сделала движение, в котором я не давал себе отчёта. Сказать честно, я и не сопротивлялся ему. Рука потянулась к ножнам и нашла там четыре вмятины, в которые легли мои пальцы.
Не быть причастным к происходящему — это одно. А вот позволять препарировать моих товарищей у меня на глазах — совершенно другое. Если в первом случае — определением служила нерешительность, то во втором — предательство. И оно никак не красило меня.
Сёнген прыгнул из ножен и пошёл по дуге, как будто там всегда лежала его траектория.
Так что же, я теперь должен отдаться на поругание вот этим шавкам с железных дорог? Бесят эти их надменные улыбки. Пусть они умрут…
Горло железного раскрылось слишком легко — не из-за моей злости, а из-за его уверенности в вещах, в которых стоило бы хранить осторожность. Плечи у него ещё держали стойку, колени дожимали шаг, а изо рта уже выходило тихое «Э-э…», как будто он хотел попросить прощения у воздуха.
— Ты что творишь?! — взвизгнул второй, поднимая харов. — Он за нас! Он же… он же…
— Гром! — с другого фланга крикнули «красные», и я услышал в этом крике радость, как у хозяина, нашедшего пса.
Смешно.
Дальше всё стало простым. Внутри — размеренные удары сердца: раз-два-три. «Мы с учителем играли в эту игру», — вспомнилось вдруг мне. Там надо ещё прыгать через камешки. Его было невозможно победить. Он был так силён.
Вдох на «раз», выдох на «три». Нога упёрлась в камень, рука нащупала воду, стекающую с лезвия. Где-то снаружи — визг, треск, мокрый хлопок — всё как из бочки.
«А, вот оно что», — осенило меня. Это не вода. По руке тепло катилась чёрная кровь, запачкавшая клинок.
Я не хотел иметь ничего общего с чужой кровью, но она сама нашла меня. Поры на тыльной стороне кисти раскрылись и, казалось, начали впитывать кровь, катящуюся бусинками с рукояти. Она вошла в меня через кожу, и это была последняя капля спокойствия, которую я смог контролировать.
Пустота во мне откликнулась. Разразилась звонким гортанным смехом.
В мою сторону ринулись выстрелы. Пора было уже закончить эту партию.
Я увидел комбинацию прыжков, как мои жетоны на доске могут за раз обогнуть десять клеток. Стоит попробовать этот ход.
Я схватил жетон, как полагается, кончиками указательного, безымянного и среднего пальца и передвинул его вперёд, перепрыгивая вражеские камни один за другим.
Первый прыжок — перерезанное горло железного. Второй — удар под кадык какому-то низкорослому гражданскому в балаклаве, коротко и точно. Третий — ещё одному шотеру в старой униформе лезвие распороло плоть, пройдя по ключице и дальше, в сердце. Четвёртого я не ударил — он сам набежал на лезвие, потому что так научили в строю — рваться в бой. Видать, он был не шибко умный.
«Красный» шотер справа попытался закрыть меня щитом.
— Назад! Он наш! — орал он кому-то за плечом.
Как же бесят эти вечные страсти. Ваш. Наш. Чужой.
Я просто хотел насладиться мёдом, что сочился теперь отовсюду. У своих или чужих — был один и тот же аромат.
— Не ваш, — сказал я почти шёпотом, и сёнген вышел из-под скобы его щита, точно ласточка из-под крыши.
С хрипом он упал, а его кровь осталась на мне. Она следовала за мной. Кровь каждого из них.
— Гром, стой! — железный капитан разжал руки, показывая пустые ладони. — Мы тебя… Рэт говорил…
— Рэт мне не указ, — ответил я и вогнал клинок в промежуток между бляхами.
Голоса вокруг путались:
«Он их!» — «Нет, наших режет!» — «Не стрелять по Грому!» — «Стреляй, пока он…» — «Ты что, сдурел?!» — «Отступаем, это знак…»
Знак. Им нужен был знак? Что за глупости.
Я шёл и резал, потому что так спокойнее. Внутренний шум расслаивался, как жирный бульон: наверх — пена и крики, вниз — тишина и внутреннее умиротворение, о котором так много говорил Шторм. В тишине я слышал только счёт шимов. Слышал голос учителя. Он ругал меня, отчитывал, как пьяного мальчишку, вернувшегося домой поздней лунью.
Жаль, что учителя больше нет. Я… Я соскучился.
Пятый прыжок. Персонаж в балаклаве присел. Захотел уйти вниз? Что ж, я ему помогу. Я врезал ему в темечко, пробив череп тыльной стороной эфеса. Шестой — удар в пах лохею Гаваона, потому что наверху у него был стальной воротник — туда бить было бесполезно. Седьмой — плашмя по запястью ещё какого-то глупца, что держал свой автомат дулом в мою сторону. Клинок, вращение, и его ладонь с харовом улетела в сторону. Восьмой — пришёлся по человеку, что стоял за моей спиной и палил призмами куда-то в дым. Я не стал оборачиваться, кровь с Осаё спустилась и, словно длинный кнут, протянулась до его горла, обвила его и скинула тело с трибун, где некогда торжествовал оркестр.
Девятый и десятый прыжки пришлись по чёрному и красному жетону противника одновременно. Железный в маске и шотер-клоун действовали сообща. Напали вдвоём? Вот как… Значит, вам не так уж важно, кто будет на вашей стороне? Не только меня было легко вообразить союзником, но и друг друга?
Один выдох — и оба упали замертво.
Напуганные людишки, которые опоздали понять, куда вписали моё имя.
Меня трогали плечами, отдёргивали, пытались поймать за локоть. Я перескакивал через тела, как через лужи. Хлопок — выстрел в спину, но не мой; я сместился, и пуля утащила чужое ухо. Кто-то заорал: «Он бесится! Уберите его с линии!», кто-то хрипло засмеялся: «Дурак, это линия — его! С дороги!»
Дама всё же забрал контроль…
Только прислушавшись к словам лохеев, несущимся как из бочки, — я понял, что кадры пролетают перед глазами с перебоями. Помнил, что почти ступил на лестницу… Потом лицо лохея. Что он от меня хотел? А теперь я просто летел по ступеням к маршу — туда, где сходились все дорожки боли на площади. Там стояли ещё живые цепные; там держали последний кордон; там кончались попытки и начиналась неизбежность.
На последнем пролёте один мальчишка-шотер поднял на меня глаза — совершенный круг без мыслей. Я не стал его трогать. Мы обменялись пустотой, и я прошёл мимо. Вроде бы не тронул… Не помню наверняка, оставил ли его в покое Дама. Или кровь, тянущаяся из-за спины, выпила и его…
Где-то сбоку, на карнизе, выкрикнули:
— Не лезь под него! Он…
— Он бешеный пёс! — ответил другой. — С которого ошейник сорвали!
Я улыбнулся на миг и сделал ещё шаг, приближаясь к красной реке у подножия портика.
С каждым шагом я всё больше ощущал, как за пятками подтягивается тонкая кромка мокрого блеска. Сначала — ниточка, затем — нить потолще, потом — целая прядь. Кровь, вязкая, как мёд в прохладной ложке, догоняла меня по швам, переливалась из стыка в стык, пока не собралась в негромкий шорох, как дождь, который идёт из-под ног. Я не звал её. Но она шла.
У подножия лестницы стало прохладнее. Тут стекались все ручьи: с верхних ступеней спадал густой поток — черноватый, с пузырями, уже охлаждённый ветром и дымом. Я ступил, и именно в тот момент воздух перед портиком погнулся, смялся и начал плавиться.
Что за хейлельщина?
Лестница качнулась, колонны растеклись и снова собрались, пространство перекувыркнулось, как стекло, над которым провели горячим ножом. Пули зазвенели по кривым дугам и, словно передумав, полетели вбок. Крики захлебнулись — не потому, что все замолчали, а потому, что звук сам свернул не туда.
Искажение.
Что, грёзели вас побери, это такое? Либо алийцур окончательно поглотил мой разум, либо я свихнулся по иным причинам. И уж совсем не верилось в то, что всё это происходит наяву.
Манакра снова стукнул в череп, требуя поторопиться наверх, но теперь его голос был как будто далеко за водой, в которой я тонул.
«Почему вообще я должен его спасать?» — спросил я у себя, прежде чем вновь обрубить импульсатию.
Я смотрел на портик — на эту желейную пасть — и ловил в себе простую мысль: если это не чудо, значит, у этого есть свой механизм. У механизма должен быть рубильник. Да даже если и чудо, чьё-то сердце, должно быть, носило в себе двери для подобного алийцура. Стоит их уничтожить — и вход внутрь мне обеспечен.
Кровь за моей спиной стояла стеной — плитой, поднятой из швов и луж, с тяжёлыми кромками. Я не оборачивался, чтобы убедиться в этом, а просто чувствовал её, чувствовал, что ещё чуть-чуть, и стена крови вот-вот разразится ненавистным рёвом.
— Идём, — сказал я ей, не открывая рта.
Пустота не ответила. Я усмехнулся. С чего бы это у пустоты вдруг появился голос… Разве только я не стал ею…
Стена покрылась рябью, как вода, пляшущая на коже барабана. Рябь вытягивалась, словно невидимые руки скульптора тянут её за собой. Длинные хвосты выступили из монолитной стены крови и обогнули моё тело, выступив концами спереди, пиками вперёд. Длинные, как лозы, с тонкими жгутами на концах, они вздрогнули и потянулись вперёд — в текучее пространство, которое загромождало мне путь внутрь дворца. Я шагнул ближе — лужи под ногами побежали ко мне быстрее. Вся кровь теперь стекалась вверх, от подножья и нижних ступенек — ко мне, обнимая чёрную подошву сапог, щекоча щиколотки — поднималась за спину, где и сливалась со всем резервуаром.
Резким движением кровяные хвосты нырнули в жидкое пространство и растворились, как в молоке. Глазам верить было нельзя — но я чувствовал их, словно бы касался кончиками пальцев всего, чего касались и они. Там, внутри, оказалось липко, как в горячем киселе. Вязь сопротивлялась. Я послал ещё два десятка жгутов. Они нашли пустоты, нашли плоть.
Кто-то закричал — и звук ушёл в сторону, откинулся, вернулся тихим эхом. Я не видел лиц. Не видел ничего, кроме поднимающегося в водообороте месива из красного. Ощущал лишь сопротивление и тёплую массу.
Хвостов тридцать, кажется, удалось выдавить из рубиновой стены, шедшей за мной. Все их я пустил в пляс веером, подобно пропеллеру, который должен был задеть центр этой аномалии. В вязи что-то разошлось, порвалось, как ткань.
Я попробовал искать сердце — тонкими кончиками жала каждого из хвостов. Нашёл медные трубы… Нашёл жар. Нашёл ещё медь. Нашёл плоть. Свёл жгуты в узел, дёрнул, как корни. Вязь пошла волной. Где-то в глубине что-то хрустнуло, как ломается ребро, и зажужжало иначе. Я потянул ещё — и резанул.
Миг — и вся желейная пасть дёрнулась, как поражённая током. Жидкое стекло стало красным, словно бы в вихрь вылили мехак.
Искажение рухнуло.
Колонны стали камнем. Ступени — ступенями. Воздух — воздухом. Крики — криками. Я стоял у кромки портика, а передо мной — то, что осталось там, где хвосты «разбирали» вязь.
Стены были изрезаны шрамами, как от когтей. Пол — волнисто-чёрный от копоти и взорванных плит мрамора, из которых были выпотрошены медные трубы. Двери — оторваны с петель и валялись, как выбитые зубы. Люди… Люди были не людьми больше. И даже не выглядели трупами. Их тела… Изуродованы до неузнаваемости. И это всё моих рук дело…
Приступая к штурму того пространства, я почему-то не посчитал нужным прибегнуть к аккуратности. Казалось, единственное, что было важно, — это разобраться с аномалией, и мы с ней разобрались. Но теперь от вида выпотрошенных органов людей меня повело в сторону.
Генерал крайников, Заха — я узнал её по серебру в волосах и по плащу… по его куску, что цеплялся за колонну. Ниже — было только месиво. Генерал легионеров — дальше, за второй колонной, где он ещё недавно стоял «вне смысла», теперь он лежал на боку, лицом к стене, и то, что было его правым плечом, превратилось в чёрный кратер. Чьи-то золотые аксельбанты теперь были единственным опознавательным признаком… Все тела цепных лежали в ряд, как если бы они всё ещё держали строй; только строя больше не существовало, а их трупы объединяло лишь красное единообразие… Между ними — части мехаковых бойцов, у одного в руке до сих пор зажат ремешок от пульта. Далос — не сразу, но я нашёл его: монокль соскочил, глаз мутный, грудь перерезана поперечным сечением. Рядом — ребро меди, исковерканное, как мятая змея; на нём — резьба его меток.
Я сделал шаг — и сапог увяз в красном. Внутри меня жил монстр. Я был монстром. И только сейчас с глаз стала спадать пелена.
В ужасе я отпрянул — но было поздно. Всё вокруг дышало тем, что я сделал.
«Я?» — спросил я себя. Или «он» во мне? «Он» — это же тоже я!
Сожаление пополам с отвращением подступили к горлу, и я еле удержал рвоту во рту.
Я видел, как бы сквозь пелену, но мои чувства всё ещё проникали в залитый чёрной вязью тронный зал, откуда «Я» и управляло телом. Правда, сейчас, по всем моим суждениям, у руля был именно грёзель.
Портик пах железом сильнее, чем кузня. Воздух скрипел, как если бы в нём остались невидимые занозы. Я обвёл взглядом то, что минуту назад было «позициями», «линиями», «командами». Теперь тут были только кляксы, полосы и тишина, у которой дрожал край.
— Гром! — процедило чьё-то горло.
Выживший.
Я повернул голову. У стереобата сидел крайник — молодой, весь в чёрных пятнах. Его гляделки были пусты, а по всей ширине глазниц тянулся глубокий разрез. Он не понимал, почему он жив. И я — тоже.
Я поднял взгляд на двери во Дворец. За ними — прямые углы, ровные бра, длинный стол. Там — Манакра, Ян, Рэт и его семеро. Там ещё не знали, что здесь всё уже кончилось. Причём кончилось не победой, не поражением, а обрушением всех и вся.
Я посмотрел на медные кишки у порога, на пульт, распоротый моими хвостами, на руку Далоса, всё ещё сжимающую мёртвое железо.
«Портик чист, — сказал я. — Искажение снято».
«Наверх! — рыкнул Манакра в ответ. — Сейчас же, идиот!»
Я хотел ответить, что больше не могу так жить, что всё это окончательно сломает меня. Уже сломало. Но не смог импульсировать в ответ ровным счётом ничего. Не потому, что боялся. Потому, что внутри меня ещё шевелился зверь, облизавшийся на то, что увидел. И потому, что я всё ещё стоял в луже, которая прикидывалась моим следом.
Я выдернул сапог. Кровь нехотя отпустила.
— Неужели это сделал я? — спросил я вслух у пустоты.
Пустота ничего не ответила. Только птица — та самая, из детства, — мелькнула на границе дыма, у истока площади. На миг она сложила крыло, и я было подумал, что тот тянущийся за ней луч света теперь осияет меня, проявит мои преступления и осудит за них. Я и боялся её, и не мог перестать надеяться, что свет всё же настигнет меня. Но она вспорхнула и пропала.
Тьма. Полная тьма окутала меня. И больше я не видел ничего.
Я встряхнул руку, отбрасывая липкую вязь, перехватил сёнген и вошёл в портал.
Воспоминание 16. О присяге Манакре
Он не вошёл в этот зал. Его вбросило, как будто перо в бурю. Он стоял, но не чувствовал ног. Дышал, но воздух был вязкий, как в вакууме. Вокруг — кольцо людей: молчащие, закутанные во тьму тени. У каждого — лицо спрятано за эфемерной игрой света, напоминающей отражение в мутном водоёме. Смазанное. Слишком далёкое, чтобы что-то разобрать.
Зал не имел стен, только круг совещавшихся. Небо над ним было не небом — а клубящейся багровой пустотой, напоминавшей больше затянувшийся рассвет, где солнце так и не всплыло.
Слово было брошено не в его сторону, но каждый звук падал на Юджа, так что он с лёгкостью определил, что речь идёт именно о нём.
— Он нарушил границу, — сказал один. Голос — скрежещущий, как ключ по кости. — Позволил вектору проявиться без татыка минервала!
— И вкусил кровь, не испросив имени, — добавил другой. — Это запрещено! В крови человеческой живёт нэфэш! Нам не дозволено губить нэфэш… Если Эмет вышлет на нас Отклик из-за него… — он не договорил.
И тут заговорил Шторм. Голосом узнаваемым, металлическим, но отнюдь не строгим, как то бывало прежде, а скорее подчинённым, склонённым, словно бы в этой среде он был обычным фасовщиком, а не их предводителем.
— Он не знал, что делает. Он был ведом.
— Ведом кем? — раздался новый голос. И в этом звуке было лезвие. Гибкое. Тонкое. Беспощадное.
Это был Калеф — тень из высших чинов этой структуры.
Но высший среди всех заседавших был не он… Далеко не он. Юдж заметил вдали человека, на чьей коже виднелись чёрные шрамы. Длинные чёрные волосы, сияющие жёлтые глаза… Он сидел, опершись локтями о стол, и не проговорил ни слова до сих пор. От него веяло властью, и вокруг его силуэта кружила пустота. Никто не сидел близ него, в пяти рядах слева и справа. Сам страх хватал Юджа за горло, когда он только осмеливался поднять взгляд в ту сторону.
Это был Зенгор. Самый высокий среди всех. Самый прямой. Его силуэт — как лезвие секиры; его маска, отражающая свет, — гладкая, с алым знаком в центре лба — отображала узор сродни тому, что носили фасовщики: равносторонний треугольник в круге.
Казалось, кольцом перед совещавшимися было выставлено что-то вроде стола, за которым все и сидели. Если это действительно был стол, то он был не меньше двух десятков метров в диаметре. И при всём при этом в вакууме слышимость от одного конца стола к другому по-прежнему оставалась безупречной.
— Ты, Шторм, дал мальчику не простой сёнген. Ты дал ему распечатанный лисгор! Ты дал ему машамбанат! Реликвию, наделённую властью, — говорил Калеф. Его слова рубили пространство, как пики грозы.
— Лисгор оставался нераспечатанным. Мой прошлый ученик и даже я — не смогли разгадать лисгор меча. Прежде разговоры о его потенциале — были лишь предположениями.
— И всё же ты должен был почувствовать сплетения грёз у силуэта этой материи…
— Прошу меня простить… Я действительно был охвачен любопытством.
— Любопытством? — рассердился вдруг Калеф. — Эта вещь по силе сравнима с монаршим эрехом. А ты отдал её несведущему, непросвещённому адепту без воли… Из любопытства?
— Вы должны меня понять…
— Понять?! — закричал Калеф.
— Так точно…
— Расскажи же нам, — бросил вдруг кто-то со стороны, чем вызвал негодование Калефа.
— Он должен быть наказан?! Какие могут быть оправдания, Салур!
— Я хочу его выслушать, — ответил Салур. Его фигура была мелкой, не казалась сильно важной или наполненной какого-либо рода величием, однако Калеф тут же осёкся и дал дорогу воле этого человека.
— Сила меча гудела ежесменно… — начал Шторм, благодарно раскланявшись своему ходатаю. — Я чувствовал, что в нём обитает сущность, но никак не мог её разоблачить. И когда я заметил озлобленность Грома… Этого юноши, о котором идёт речь… — отступился он в объяснении. — Его силу и потенциал, не только как мечника, но и как сосуда — то решил, что, вероятно, его бездна способна вместить нечто могущественное. Никого более подходящего на роль жнеца у меня не было.
— Ты не получил согласие у Совета, — заключил Калеф. — Неофит не может себя так вести. Это предательство! Или глупость… Ты сам выбирай.
Всё же Калеф был не таким уж и грозным. Он лишь выступал в качестве главного обвинителя по рассматриваемому делу. Казалось, что вот уже если на сторону обвинения встанет Зенгор, чей силуэт сам по себе вызывал трепет, то тогда уже решение больше не будет подвергаться оспариванию. За ним тут было последнее слово — это Юдж чувствовал всеми фибрами нэфэша. Именно потому, наверное, Зенгор и молчал, взвешивая все за и против.
— Он — опасность, — продолжал кто-то ещё. — Неоформленное оружие. Оно жжёт руку, которой мы вершим равенство. Лучше разбить его вдребезги, пока он не сделал это с нашими планами. Он не из нас. Он не равен, а имеет силу, подобную нам. Он… — тень сделала паузу, — …отклонение.
Юдж хотел возразить, но в какой-то момент перед ним встало осознание, что и этот человек является могущественным властелином. Его имя было сродни пеплу, который обволакивает горящую плоть. На него можно было смотреть без боли, но вот слышать его имя — казалось пыткой, а ещё большим мучением — вступать с ним в диалог. Язык Юджа так и не шевельнулся. Даже мысли будто не могли двигаться против его воли. «Пепельный», — так сам Юдж прозвал этого минервала.
И тогда, из-за его спины, выступил другой. Без маски. В тёмном мундире, как у контрабандистов, с которыми Юджу недавно довелось схлестнуться. Руки сложены за спиной, губы — сухие, глаза — как лёд, трескающийся весной.
«Почему его лицо не было скрыто от меня? — спрашивал себя Юдж позже. — Почему же мутная вода с ломким отражением не скрывала черт лица, а окутывающая тьма — одежды? Здесь так больше никто не выглядел».
— Вы предлагаете утопить ключ, — произнёс человек в мундире негромко. — Прежде, чем кто-то попробует открыть замок.
Тишина. Даже Зенгор не ответил, лишь еле заметно шевельнулся, подперев лицо кулаком.
Говоривший сделал ещё шаг. Это был лёгкий шаг тени сквозь тьму, которой он сам давно стал сродни. Его плащ не шелестел, а тёк, словно по глади пруда. И даже сам воздух расступался, будто знал, кто перед ним.
— Замок не выбирает ключ, — продолжал он. — Но иногда… ключ сам знает, куда приложить себя. Иногда он уже в замке. Просто мы этого не замечаем. И тогда дверь сама может открыться. Мы с вами хотим протаранить двери, которые могли бы легко и просто открыть.
— Какие ещё двери? — отозвался кто-то с левого круга. Голос — сиплый, с металлической дрожью. Это был тот, чьё имя опасно называть — Пепельный. — Ты играешь в образы, Манакра!
«Манакра. Так звали мужчину в мундире», — подметил Юдж.
— Но ведь ты же сам учил: не мы выбираем людей в орден. Мы лишь узнаём тех, кто уже выбран, кого задела пряжа. Этот мечник не просился к вам. Он был позван.
— Позван кем? — зло бросил кто-то справа. Калеф. — Им? — Он указал в пустоту, и всем стало ясно, что он говорил о Шторме. — Этот неофит будет наказан за своё неподчинение.
«Значит, Шторм подчиняется ему, — сообразил Юдж. — Калеф — владычествует над Штормом. А значит, и я могу перейти в его распоряжение».
— Разве хозяин Западного фронта не говорит о прядильщике? — высказался кто-то ещё.
— Хозяины фронтов, — сорвался полушёпот с губ Юджа. Он продолжал разбираться в структуре этого заседания.
— Его нэфэш уже прошит пустотой. Что дальше? — отрезал Калеф. — Мы дадим ему титул?! Неофиту, возникшему из ниоткуда? — Ни в коем случае! От нас он получит только смерть!
Манакра сделал шаг. Ещё один. Сердце его бешено заколотилось, а ладони вспотели от внезапного страха. В этот миг невидимая сила словно вдавила каждого в землю, не позволяя пошевелиться. Даже багровая пелена над головами будто нависла ниже, а шёпоты стен стихли, притихшие под тяжестью происходящего. И вдруг… всполох — не пламени и не света, но чего-то, тянущегося извне. Сквозь стены, сквозь кольцо, сквозь хал и вектор прозвучало антифоновое многоголосье.
— Я слышал вас, — говорил голос, звучащий из самого пространства.
Юдж не понял, говорил ли он или только думал, но слова были произнесены словно бы из его нутра и громовой тучей пронеслись над советом.
— Я никого тут не спрашивал… Мне не нужна ваша компания. А если кто-то решил попытаться меня убить, что ж, попытайтесь.
Сдавливающее напряжение мигом ушло, рассосалось в порыве ветра. Тогда кто-то засмеялся, кто-то отшатнулся, а Манакра смотрел внимательно в центр, зажатый кругом стола. Все наконец-таки заметили там силуэт Юджа.
Внимание хозяина Западного фронта было тяжёлым, как луч света, который проникает сквозь воду.
В этом зале — кольце без стен и времени — на долю мгновения повисла тишина, настороженная, цепкая. А затем прошла рябь, как по глади сна. Поднялась неразбериха:
— Кто его впустил? — прошипел один из закутанных в векторные тени.
— Это круг посвящённых! — выкрикнул Калеф. — Его здесь не должно быть!
— Он прорвал границу.
— Сам? Без проводника, — добавил ещё кто-то.
— Это невозможно…
Никто не ожидал увидеть здесь Юджа.
Глаза Зенгора сжались до узких щелей. В его лице было не удивление, а ярость, которая отозвалась по залу как угроза.
— Кто открыл ему координаты совещания? — пророкотал Зенгор, поворачивая голову к Шторму.
Тот выпрямился.
— Не я… Я не звал его, клянусь собственным нэфэшем.
— Ты дал ему тот сёнген, — вмешался Калеф. — Ты дал ему новое имя. Лишь благодаря тебе — он стал непосвящённым адептом. Теперь он вошёл сюда… Ты хочешь сказать, что не из-за тебя?
— Но не доступ, — отрезал Шторм. — Клянусь, это был не я! То, что он здесь, означает, что кто-то другой его позвал, — жалостливо оправдывался Шторм.
— Или что его звали не мы, — ответил вдруг сам Зенгор. Все моментально стихли. Зенгор поубавил свой гнев и задумался. — Его позвал кто-то из Высших.
Все взгляды снова упали на Юджа. Он стоял в самом центре, в круге, словно оставленном для жертвы. На него смотрели, как на аномалию. Как на вирус в крови порядка.
— Скажи, ты когда-нибудь звал грёзеля? — тихо спросил его тот, чей силуэт был маленьким. Салур.
— Я… — начал Юдж, но голос его дрожал. — Я не звал. Я не звал никого.
— Я думаю, что знаю ответ, — сквозь зубы бросил Шторм. Юдж поднял на него глаза. — Когда ты в лесу… когда кровь Са Пё стекала по твоему мечу, — ты звал… — В речи Шторма чувствовалось сожаление. — И даже прежде. Ещё раньше. Когда тебя унижали на Севере, это же ты сказал, что отомстишь? — напомнил он. — Ты разве не взывал к отмщению, когда был оставлен один? Кровь за кровь… Ты верил в месть, питал себя страхом…
— Брось, — перебил его Калеф острым рубящим ударом, словно бы клинком бил с плеча. — Таких историй сотни и тысячи! Все твои адепты прошли через унижение, и именно поэтому они стали нашими дровами. Но чтобы огонь пришёл на такое полено?! — Калеф саркастично фыркнул. — Должно быть, ты полагаешь, что мы тут вчера родились, неофит Верхнего фронта! Или ты думаешь, что это спасёт твой нэфэш? Такая наглая ложь!
— Калеф прав, — заключил Пепельный. — Это всё должно было привести обычного человека лишь к подчинению и неосознанному питанию Вектора. Что же до тебя, — тут вдруг он обратился к Юджу, и тому пришлось прикусить язык. Отвечать перед Пепельным казалось сродни самоубийству. Страх прокатился волной по всему его эфемерному телу. — Ты стоишь на совете Тридцати. Вопрос только, для чего ты здесь? Почему тебя сюда прислали… И кто это был.
Зенгор, как хищник, которому понравилась добыча, взглянул на Юджа. Ему понравилась цепь рассуждений Пепельного. Они, казалось, были близки между собой.
— Отвечай, — потревожил Юджа Зенгор после долгой паузы.
— Его имя… — вмешался Манакра, — Дама. Не так ли?
Имя повисло в воздухе. Все разом опустили взгляды. Кто-то сжался. Кто-то прикрыл маску рукой. Даже Зенгор не ответил сразу, а вопрошающе покосился на того.
— Ты… слышал, чтобы меч называл своё имя? — Голос самого сильного человека в зале был уже не голосом судьи. Это был голос страха.
Юдж сжал кулаки.
— Я… не знаю, откуда оно… Дама… — повторил он это имя с осторожностью. — Я знаю это имя. Оно являлось мне во снах…
— Ложь! — раздалось в сплетении голосов. — Дама — не просто сущность. Это грёзель старшего порядка. Его нельзя звать. Его не призывают. Он сам приходит — только к тем, кто уже выбран для господства. Ты не можешь быть сосудом Дамы! Ты всего лишь воришка чужих регалий!
— Если он настолько силён, тогда как мы планируем его сдерживать? — спросил тот коротыш, силуэт которого вызывал всеобщее уважение. — Станет ли он одним из нас?
— Одним из нас?! — один за другим стали возмущаться тени.
— А почему бы и нет, раз он так силён? — отозвался кто-то.
— Ему бы родиться заново для таких регалий.
— Но иного выбора нет…
— Его надо уничтожить — вот и весь выбор!
— Это сила, равная хозяевам фронтов! — высказался чей-то голос, шумный, как землетрясение. — Он обязан стать одним из нас.
— Об этом не может идти и речи, — быстро пресёк все рассуждения об этом Зенгор. — Он не знает наших намерений, и мы не знаем его. Он не войдёт в круг минервалов.
Это принесло толику порядка в разразившиеся голоса.
— Воля Нагхти… — прошептал кто-то. — Падшие архилы вправе сами определять, кого посвящать в таинство.
— Сами?! — возмутился ещё один обвинитель. — Разве это не достаётся тем, кто готов стать сосудом? — Совет молча согласился с утверждением и позволил ему продолжать. — А этот адепт даже не был посвящён! Как такое могло быть, что он скакнул через голову? Разве не это означает «готовность»: подготовка и постепенный рост?
— А разве он не безумствовал? — вбросил кто-то. — Безумец может быть только неофитом. Таких на позиции хозяина ставить нельзя.
— Убейте его! — крикнул адепт в багровой мантии. — Пока он не разрушил наших планов окончательно!
«Адепт в кресле одного из тридцати?» — удивился Юдж.
И в этот момент Манакра вновь выступил вперёд. Его шаг был почти бесшумен, но воздух будто утратил лёгкость, стал вязким, как смола. Шум голосов стих.
— Он пойдёт со мной, — произнёс Манакра.
Голос его не был громким, но этот шёпот рассёк зал, как удар грома.
Он не доказывал ничего, а скорее утверждал.
— С тобой? — отозвался Дамиса — тот, чей голос звучал подобно землетрясению. Он повернулся к нему. — Я собирался предложить свою кандидатуру.
— Ты в своём уме? — отозвался один из тех, кто был на стороне обвинения. — Этот мальчишка — аномалия! Он очередная жертва Дамы… То, что ему удалось удержать трон после пары припадков, — ничего не значит! Дама пожрёт его вместе с остальными, как и раньше! Нам даже не нужно тратить сил на эти разговоры…
— Мальчик не поддастся так легко, — вмешался Шторм уверенным, но почтительным тоном. — Я наблюдаю за его ростом уже очень давно. Его суть рвёт ткань Вектора. Так происходило, где бы он ни появился. Сплетения расступаются перед ним, словно он…
— Губитель, — вмешался Манакра.
Шторм взглянул на того и кивнул.
— Всё указывает на это, хозяева. Нам стоило быть более бдительными…
Зенгор стал с опаской поглядывать на Юджа сквозь длинные ресницы.
— Мои люди встречали его в его безумстве. Немного там выжило, но всё же понимание его потенциала я имею… — говорил Манакра. — С ним нельзя оставаться друзьями. Он — неконтролируемое чудовище. На таких нужна стальная рука. К счастью, у меня она имеется.
— И всё же он может не только разрушить тебя самого, но и принести хаос на всю линию фронта, над которой тебе так успешно удалось поработать за последние сотни соб… — высказался Зенгор тихим, рассуждающим тоном.
— Тем ценнее он, — ответил Манакра. — Ценность измеряется не безопасностью, а потенциалом. Может, так, как вы и сказали. Но ведь может быть и наоборот.
Он сделал шаг ближе к центру круга, и теперь его плащ почти касался камня, на котором стоял Юдж.
— Я беру на себя полную ответственность. — Его пальцы чуть дрогнули, будто он ставил невидимую подпись в воздухе. В том месте, где он провёл пальцем, появилось сплетение вязких чёрных прядей грёз, которые пытались вырваться наружу из клубка, где были заточены. Они рыпались и двигались словно бы рыба, которая показывается из воды, ныряет обратно, и так раз за разом. — При мне служит тёмный гард. Райни, он абсолютный жнец.
Никто не отозвался, но несколько масок заметно шевельнулись.
— Гард, чей алийцур подавляет саму жизнь. Там, где он проходит, не звучит ни один поток. Даже дыхание замирает. Его присутствие приносит отсутствие сахры. Он сдерживает всё, что движется. Даже грёзель не может развернуть силу, если рядом Райни. Вы должны его помнить, Властелин, — обратился он к Зенгору, после чего обвёл взглядом круг. — Я обещаю, что, если этот мальчик потеряет контроль, — то он не найдёт сахры нигде вокруг себя, а попросту задохнётся. Его алийцур не успеет произнести даже первого звука. Райни будет его клеткой. Его транквилизатором.
— Ты просто желаешь питаться от сахры, что Дама способен собрать! — обвинил Манакру Калеф. — Твой гард даст тебе всё, что поглотит… Неужели ты вздумал крутить свои тёмные схемы вокруг грёзеля такого ранга?!
Манакра отмахнулся от этих высказываний.
— Перестань судить всех по себе, Калеф. Мы оба знаем о твоей ненасытности. Я же хочу вычерпать потенциал из этого юноши таким образом, чтобы вся его сила обернулась победой на моём фронте. А это куда интереснее, чем оказаться одному на банкете.
Дамиса — другой минервал, пытавшийся переманить Юджа к себе, — сжал кулак, но не перебил. В его взгляде читалось раздражение, однако логика Манакры была безупречна и наверняка уже убедила их Властелина.
Кто-то в левой половине круга прошептал:
— Он прав. Убить такого — расточительно.
Другой добавил:
— Да и держать как одного из нас — безумие.
Манакра слегка улыбнулся, перехватив их настроение:
— Тогда отдайте его тому, кто умеет приручать безумие. Мне.
Молчание стало ответом. Клякса, в которой бесновались чёрные паутины вектора Грёз, продолжала нависать над Юджем, ожидая решения Зенгора. Манакра поглядел на того с ожиданием, но Властелин ещё не принял решения. Тогда сенатор продолжил свои доводы. Голос его стал мягче, почти бархатным:
— Его кровь уже подчинена страстям. А раз страсти растут, — то скоро они станут надрывами, которые захватят трон. Через такой симбиоз я смогу работать не только с неофитом, но даже и с Дамой, живущим в нём.
— Значит, падшего архила можно направить… — засомневался кто-то.
— Ты можешь направить страсти, которые палят нэфэш человеческий. Можешь усилить их или манипулировать… Но не думай, что тебе подчинится кто-то из архилов, особенно если речь идёт о потенциальном губителе. Это невежество, Манакра, — пристыдил его Зенгор нейтральным тоном, по которому было сложно сказать, одобрителен ли он к общей идее о приручении Юджа или нет.
— Пусть эта сила служит нам, а не мертвецам, — ответил Манакра.
— И как же ты её направишь? — холодно бросил Зенгор.
— Через фронт, — ответил Манакра без паузы. — Вы ведь не забыли, что война продолжается? Я замышляю нечто… интересное. — Его губы едва тронула улыбка — такая, какой улыбаются дети перед тем, как поджечь муравейник. — Мне нужен он. Я найду ему место на передовой. Пусть его кровь идёт впереди всех нас. Пусть отвечает вместо всех нас перед Временем, раз они его приручили.
— Так он всё же губитель? — поинтересовался Салур.
— Есть признаки, указывающие на это, — ответил Пепельный.
Зенгор недоверчиво прищурился.
— И на кого ты собираешься направить его руку? Уж не на самих Джустизий? — В голосе звучала насмешка. — Не замахнулся ли ты, Манакра, на самого нассиха Запада? — В нотках этого сладострастного голоса читалось удовольствие.
Манакра улыбнулся.
— Поживём, увидим, — он произнёс это почти ласково, как признание.
— Ты безумен, — прошипел кто-то из правой части круга.
— Возможно, — ответил Манакра всё тем же спокойствием. — Но безумие иногда единственный язык, на котором с нами говорит сахра.
Повисла тишина. Потом Зенгор, не меняя позы, произнёс:
— Так и быть. Бери его. Если сдержишь слово — честь тебе. Если нет — падёшь вместе с ним и станешь моим личным поленом, я об этом позабочусь.
Манакра кивнул. Не как покорный слуга, а как человек, чьё желание наконец одобрено и которому ставка совсем до фонаря.
Его взгляд скользнул к Юджу.
Взгляд был мерзким, жадным. В нём не таилась жалость или доброта, но сквозила какая-то похотливая страсть, очень напоминавшая собственничество.
Он смотрел на него, как смотрят коллекционеры на редкую вещь, попавшую им в руки после долгих поисков.
Зенгор ударил костяшками пальцев воздух перед собой, и тогда та густая клякса, нависшая перед Манакрой, вдруг двинулась.
Чёрные пряди, доселе сдерживаемые в сфере, получили свободу и с оглушающим свистом вырвались наружу многими хвостами. Словно черви они впились в грудь Юджа и спустя миг полностью растворились в нём. Тому не пришлось ничего говорить, да и отвращения выразить в этом месте не представлялось возможным. Он только коротко подался вперёд, пытаясь вобрать воздух, но так и не смог. Отчего обессиленно повалился на камень, хватаясь за горло.
Камень дрогнул, и гул, похожий на гул сердца, прошёл по залу.
Круг медленно погрузился в туман, лица растворились, как отражения в зыбком зеркале.
Последним, что увидел Юдж, были глаза Манакры — слишком близко, слишком спокойно.
В этих глазах не было ни света, ни тени, только тихая уверенность хищника, который наконец замкнул ловушку.
— Всё решено, — произнёс сенатор. — Добро пожаловать домой, Гром. Буду ждать тебя…
И багровая пелена неба над ними дрогнула, как ткань, рвущаяся от натяжения.
Послышался короткий звук: режущий, словно кто-то разрубил сон пополам, и Юдж открыл глаза.
Тряска. Деревянные стенки дрожали, будто его тело катилось в гробу. Колёса повозки гремели по булыжнику.
Юдж попытался выдохнуть и понял, что рядом кто-то есть.
Райни сидел напротив него: громадная туша, со светлыми волосами и неаккуратной щетиной. Свет из щелей проходил по его лицу полосами, оживляя мутно-серые глаза без блеска.
Воздух вокруг Райни был странный, как вокруг угасшего костра — вроде тепло, но жизнь уже ушла.
— Мы почти приехали, — сухо произнёс Райни, без ударений.
Юдж не ответил. Он даже не был уверен, услышит ли сам себя, если попытается заговорить.
Карета замедлилась.
За окном проступил серо-коричневый город, вымытый дождями. Крыши из бордовой керамики, узкие мостовые. А у самого высокого здания вдали, что ненароком привлекало к себе взгляд, блестели полированные до зеркала тропинки — туда они и направлялись.
Всё здесь сияло порядком. Этот порядок был из мрамора, и ценой его строя было отсутствие жизни на улицах и площадях. Стоял комендантский час.
Когда колёса остановились, Райни первым распахнул дверцу. Он не смотрел на Юджа, а просто вышел, и всё вокруг будто подчинилось ему: шотеры, стоявшие у ворот, расступились без команды. Кто-то опустил голову, кто-то взгляд. Воздух сгущался, и в этой тишине даже топот шагов звучал, как приговор.
Юдж вышел следом. Цепей не было, но каждый его шаг чувствовался, как если бы он тащил за собой их тень. Никто не говорил с ним и не приказывал ему, куда идти. Лишь лёгкий скрип слышался под ногами и гул крови в ушах.
Перед ними возвышалось здание администрации — старое, как сама республика. Белокаменное, с высокими окнами, заложенными старыми витражами, где некогда были гербы монархов, ещё какую-то пару сотен соб назад… А теперь — гербы Республики.
Своды над входом напоминали арки монархов прошлых эпох, и оттого всё это место больше походило на мавзолей.
Изнутри тянуло ладаном. Райни не стал ждать. Он пошёл прямо, и двери распахнулись сами. У каждой двери в коридорах по обе стороны стояли караульные, неподвижные, с одинаковыми лицами. Они не моргали. Только глаза их слегка дрожали, когда взгляд Райни проходил по ним.
Они зашли в одну из дверей.
Зал. Глубокий, заставляющий голоса теряться в эхо. И в глубине, под аркой, сидел он — Манакра. Минервал высшего круга ордена Равенства, титулованный хозяин Запада, которому предоставлена власть всего хаоса лишь для того, чтобы он сверг этих невежд… Монархов.
Седые, коротко остриженные волосы серебрились в свете витражей; суровое лицо, исчерченное шрамами; карие глаза, как расплавленная бронза: в них не было ни гнева, ни тепла, а только уверенность командира, привыкшего смотреть на всех сверху вниз.
На нём был мундир цвета тёмного угля с золотыми кантами и высоким воротом, застёгнутый до самого горла. На плечах — погоны, на груди — ордена, выстроенные в идеальной симметрии. Ни одного кольца, ни одного лишнего жеста: строгая простота, в которой чувствовалась угроза.
И всё же в этой неподвижности чувствовалось движение — тихое, как ток под кожей.
«Как такое могло быть, что приглашение этого человека пробралось в мои сны?» — спрашивал сам себя Юдж.
Внешность Манакры была Юджу знакома. Он уже видел его — во сне, настигшем его той лунью, когда он сидел в яме на базе Шторма. С тех пор сон возвращался снова и снова: тёмный мир, круг минервалов, утраченная память. И каждый раз пробуждение — с ощущением, будто в тело заползают чёрные слизни.
Он так и не понял, был ли тот сон всего лишь сном — или чем-то большим. Но сомнения рассыпались, стоило Манакре оказаться перед ним во плоти.
Что-то в том видении было неправильным: такие сны не приходят случайно.
Юдж вспомнил чёрную кляксу, вошедшую в него перед самым пробуждением, и его передёрнуло. Пальцы сами потянулись к шее, будто там всё ещё могло сжиматься дыхание.
Всё больше казалось, что совет и услышанный разговор происходили не во сне, а где-то за гранью восприятия. Юджу хотелось лишь одного — уйти и больше никогда не чувствовать себя частью этого кошмара.
Манакра не шелохнулся, пока Юдж не оказался в середине зала. Лишь тогда он сделал короткую затяжку, словно подтверждая принятое решение.
— Я искал тебя всю свою жизнь, Гром Юдж.
Он сидел с видом, как будто знал, что его игрушку приведут ровно в эту секунду. Руки его покоились на подлокотниках кресла, пальцы отодвигали стопку бумаг в правый угол массивного стола. Глаза — спокойные, безмятежные, слишком внимательные, чтобы казаться человеческими. Голос — тихий, тягучий, но горький на вкус.
— У тебя большой потенциал. Рад, что мне удалось отговорить начальство от твоей казни…
Что-то в его стальном баритоне заставило Юджа поднять голову. Гром словно бы почувствовал брошенный ему вызов, и теперь угрожающе изучал потенциального противника.
— Знаешь, в эти солсмены в кругах ордена неспокойно, — продолжал Манакра каким-то деловым тоном, с которым заходят издалека, в преддверии того, чтобы запросить несправедливо высокую цену за товар. — Совет предпочитает избавляться от неподвластных фигур, вроде тебя… Ты слишком силён для них… Не для Высших, конечно, но всё же проглядеть одну ошибку подчинённого порой обходится очень дорого. Все они помнят ситуацию прошедших смен… Был один предатель в наших рядах, который восстал против нас и увёл за собою большую часть своего фронта. Ты не обижайся на них, но, как и он, ты имеешь сильного грёзеля внутри. И не менее сильный нэфэш, как я смотрю. Ты неофит, награждённый колоссальной силой, которая до сих пор не сломила твоего трона. Это может быть небезопасно. Тебя только поэтому с ним сравнили. Поэтому думали убить… Казнить, пока ты не сбился с вектора… Вовремя же я их остановил, что думаешь? — бросил он каким-то эмпатичным кивком. — Ты можешь до конца и не понять, как сильно тебе повезло попасть в мои ряды… Но я не буду менее счастлив от того, что ты меня не поблагодаришь. Просто хочу, чтобы ты знал, что помимо всего прочего ты теперь должен мне по гроб жизни.
Он усмехнулся так, как смеются богатые коммерсанты в обществе своих шестёрок. Юдж промолчал, на его лице не красовалось ни намёка на улыбку. Это потревожило самолюбие сенатора, и, вопреки всему, он прокашлялся, отметая с себя дурные мысли. Его лицо посерьёзнело.
— Добро пожаловать домой, — сказал он.
Слова упали тихо, но Юдж почувствовал их физически — будто ладонь легла на затылок, склоняя его шею в поклон. На деле же Манакра не сделал ничего дурного, разве что протянул тому руку через весь стол и сжал в крепчайшем рукопожатии.
В этом приветствии не было тепла. Только собственничество.
Юдж не знал, почему его ноги двинулись сами, не знал, почему не остановился. Просто пошёл вперёд, как когда-то во сне — туда, где уже не было дороги назад.
— Садись. — Манакра указал на кресло напротив, не смотря в его сторону.
Гадать не пришлось, было ли то предложение или приказ, — усмиряющий взгляд Райни всё прояснил. Но Юдж не двинулся. Тогда сенатор улыбнулся: «Ещё один жест неповиновения. Шторм воспитал дрянного последователя. С характером придётся поработать… Но даже самую строптивую кобылу получится укротить — было бы только достаточно пряников. Ну или один надёжный кнут».
— Ах да. Ты ведь до сих пор думаешь, что можешь выбирать, — сказал он вслух и поставил сигару на край стола так, чтобы её искрящийся кончик свисал и не прожёг лакировку раскалённым пеплом. — Знаешь, — продолжил он, — есть люди, что рождаются, чтобы подчиняться. Есть те, что рождаются, чтобы править. А есть те, кому не остаётся ничего иного, кроме как стать оружием в чужих руках. Ты не любишь подчиняться. И навряд ли ты из тех, кто бы додумался воздвигнуть и возглавить собственный фронт. — Он развёл руками, окинув взглядом зал. Этот жест нельзя было прочесть никак иначе, чем как попытку сказать о самом себе без слов, мол, это он — тот, кто был рождён для того, чтобы править. — Не первый и не второй… Что же, значит, ты из последних, — заключил он, на что Юдж с оскалом обозленного пса возразил:
— Я не оружие.
Манакра медленно поднял глаза.
— Конечно, нет, — согласился он, — ведь оружие не чувствует. А ты чувствуешь. И это делает тебя… Незрелым фруктом. Мы поработаем над этим.
Он встал, снял с крючка позади свою шинель и накинул на плечо небрежным движением руки. Плащ пролетел мимо глаз Юджа и проскользил по полу, как тень.
Сенатор подошёл ближе. Запах его был странный: смесь железа, ладана и сухой крови.
— Они изгнали тебя, — шептал он, глядя в упор. — Те, кому ты принадлежал по рождению. Те, кто называл себя чистыми: монархи, их подчинённые — верующие в идеалы короля людишки. Да что там… Твои братья и сестры. Не так ведь?
Было неясно, знал ли он его историю наверняка, но разбираться в этом сейчас Юдж не собирался. Кровь в венах кипела, и мысль была одна — разорвать этого гордеца. И всё же сквозь ярость пробивалось другое: липкий, навязчивый стыд, просачивающийся в трещины его нэфэша. Отбиваться от него удавалось лишь гневом.
— Они сделали это, потому что боялись тебя… Ты оружие, Гром Юдж, и спорить с этим бессмысленно. Со мною спорить, — подчеркнул он своё последнее предложение.
— Я… заслужил это, — хрипло произнёс Юдж, когда настойчивость сенатора, стоявшего теперь в упор, подавила его ярость.
— Заслужил? — Манакра усмехнулся. — Нет. Ты просто оказался лишним в их игре. Монархисты никогда не терпят того, кто слишком хорош.
Он наклонился ближе, почти касаясь дыханием его уха:
— Они — гниль. Порода, что считает себя благословением. Но благословение, лишённое воли, — это болезнь. И мы вылечим этот мир.
Он выпрямился и шагнул к окну.
— Я свергну их всех, Юдж. Всю семёрку.
— Семь правящих домов Запада… — глухо повторил Юдж.
— Шесть домов и один нассих среди них, — уточнил Манакра. — Последний — их пастырь, он ещё верит, будто бы эту дрянную песню Гармонии можно вернуть в Западные Земли… Они называют себя Возродителями, но я вижу в них лишь уголь, тлеющий на ветру. До Рессана никто не справился. Что же он думает, он тут лучше всех? Уж я изволю напомнить им, что народ не повернётся лицом к тем, кто вызывает в нём страх. Правители, жившие до рождения их дедов, которые переживут ещё и их самих и их правнуков? Монархи не имеют никакого морального права стоять у руля. Их удел — гибель. Не стану я этому причиной, кто-то другой поднимется. Не поднимется другой — что ж, небеса обрушатся — но долго смертные с вечными не усидят на одной скамье.
Манакра повернулся к Юджу, глаза его блестели.
— И ты мне поможешь в моих планах.
— Зачем это мне? — удивился Юдж. Это было скорее проверкой собственных границ, нежели подлинной эмоцией.
— Потому что ты — моё оружие, прибывшее на фронт как подкрепление. И таких вопросов отныне тебе не положено.
Юдж резко вскинул голову, постучал пальцами по ноге, отсчитывая шимы, но так и не подобрал нужной комбинации слов, чтобы противостоять этому напору чужой воли.
Манакра улыбнулся — беззвучно, так, как улыбаются люди, которые видят в чужой боли свои кукловодские нити.
— Твоя ярость — моё топливо. Твоя вина — моё лезвие. Ты ненавидишь меня — но не я твоя истинная мишень. Мы будем стрелять по нарушителям, до тех пор, пока не истребим их всех. Вместе… Вместе мы изменим этот мир, Юдж.
Он приблизился, медленно, как будто хотел убедиться, что каждое слово станет гвоздём.
— Знаешь, почему я не позволил убить им тебя тогда? Потому что в тебе — редкий дар. Ты не просто носишь кровь. Ты несёшь память всех, кого твоя кровь коснулась. Этот алийцур уже встречался мне однажды. Могущественный прядильщик лёг под гранитную плиту стособие назад, и с тех пор никто больше не укрощал крови. А это именно то, чего не хватало моему плану.
Он поднял ладонь и почти коснулся груди Юджа, чуть выше сердца.
— Здесь. Она зовёт тебя.
Юдж отпрянул. Но поздно — он уже чувствовал, как его дыхание сбивается в такт чужому голосу.
— Что ты со мной сделал?.. — прошептал он.
— Я просто вернул тебе направление. Ты сбился, а я поправляю компас. Я твоё магнитное поле. Так работает вектор, который стремится в вечную грёзу.
«Какая чушь…» — проговорил Юдж про себя.
— Минервалам подчинён исток Грёз, подобно тому как монархам — Гармонии. Только вот не всегда сила прядильщика слушается хозяина так же чётко, как сила монархов повинуется им… В этом и был наш риск. Кроме пряжи, есть кое-что ещё, что некоторые из нас готовы предоставить своим людям… Мы задаём направление. Пусть силу ты черпаешь сам — чем ты, конечно, и удивил Совет, — всё же направление буду выбирать для этой силы я. Отныне и вовек.
Слова звучали спокойно, но в них был приказ.
— Ты вступишь в ряды моей лохеии и будешь обучаться тому, что должен знать человек моего фронта. О работе фронта Шторма можешь позабыть… Хотя… Некоторых людей всё же нам придётся обращать в рабов. А сейчас отдохни, Гром. Скоро мы начнём.
Юдж умел подчиняться, однако его прежний хозяин — как было принято к ним обращаться в Равенстве — заслужил уважение к себе сам. Этот же — намеревался сделать подчинение актом принуждённым.
Мечник встал и замер. Он хотел ответить, хотел хотя бы взглядом выразить презрение, но тело подчинилось раньше разума. Голова опустилась сама — как у ученика сёнганаё перед мастером. Зачем он сделал этот жест, выражающий глубочайшее уважение, он не понял. Да и думать об этом не хотелось. Что-то изнутри сдавливало его, и он почувствовал, словно бы стал на привязь, другой конец которой держал теперь человек напротив.
Манакра поджёг сигару ещё раз.
На губах его появилась мягкая улыбка, заслонённая густым дымом. Она была похожа на свет свечи, мерцающий от внезапного порыва ветра.
— Вот и славно, — произнёс он, глядя куда-то вдаль. После чего принялся продевать руки в шинель, прежде висевшую на плечах.
— Позвольте, — отозвался Райни, быстро подоспев на помощь. Он помог ему продеть второй рукав, придерживая шинель за плечики.
Глава 21. Это был мой смех
Гром Юдж вошёл во Дворец Справедливости, как входят в дом, где оплакивают умершего.
Внутри стоял тяжёлый запах пороха и крови; копоть разъедала глаза, пол блестел бурой кожей свежих луж. Цепные лежали, где их застал выстрел: один опрокинулся поперёк порога, другой застыл на коленях, уткнувшись лбом в перила, третий ещё шептал что-то беззвучно, пока тёплый дым выгрызал из его груди последние слоги. Юдж прошёл мимо, не ускоряясь и не замедляя шага. Он прошёл по лестнице на второй этаж, как тень, и касание его сапога к камню звучало громче, чем чей-то предсмертный хрип.
Лестница на третий этаж была перед ним, высокая, с гулкими маршами, по которым обычно поднимались делегации, сенаторские свиты и прочие подручные. Он остановился у нижней площадки, прислушался к гаму, который отражался в стенах дворца — наверху началась перестрелка. По расчётам, кабинет Манакры приходился ровно над восточным фасадом второго этажа — там, где стена тоньше, где барельефы дают опору, где ветер с проспекта рвёт пламя вверх, как паруса.
Он повернул к окну. Ручка сопротивлялась, петли заскрипели, сыпанула штукатурка — окно ещё ни разу не открывали после завершения малярных работ. Ветер вдарил сразу — горячий, сухой; вместе с ним влетели искры и пепел, которые обожгли кожу. Проспект ревел. Фасады напротив полыхали, как быки, выпущенные из стойла: огонь перебегал по карнизам, проваливался внутрь, вырывался из других окон ещё ярче.
«Он очень скоро дойдёт до дворца», — подумал Юдж без какого-либо опасения или сожаления, как обычно отмечают факты. После чего взобрался на окно и вылез наружу, цепляясь за наличники и другие выпирающие элементы фасада.
Камень обжигал ладони. Хлысты за спиной, тянущиеся кровавыми лентами, легли по стене и медленно поползли вслед, как живые страховочные жилы. Юдж искал выступы — пальцами, носками, реже взглядом. Под подошвой откололся кусок барельефа и шлёпнулся внизу, где-то среди пламени. Троса из крови подтянули его выше, не дав упасть.
Ветер пытался сорвать его и бросить на мостовую, а он прижался к стене, пропустил порыв и двинулся дальше. Сухой кашель сжёг горло — дым лез в лёгкие, как песок.
Нужная рама была распахнута от взрывной волны, и оттуда сразу же посыпался грохот перестрелки. Юдж подтянулся, вошёл внутрь плечом и скользнул в зал, поглощённый дымом. Вокруг свистели пороховые снаряды. Он поднялся, слегка осел на полусогнутые колени, чтобы гул в ушах не сбил равновесие, и только после выровнял дыхание.
Его кровяные щупальца поймали пару пуль, пытавшихся просверлить ему череп. Он прошёл сквозь них и оказался позади Манакры со свитой, что прятались за перевёрнутыми столами.
«Вероятно, Манакра усилил стенки столов металлическими пластинами, раз они так славно их скрывали от снарядов», — цинично прикинул Юдж, наблюдая всё это.
Зал был изуродован: перевёрнутые столы, осколки стекла у подножия окон, чёрные полосы от пороховых вспышек на стенах. На полу валялись гильзы, харовы чадили, как кипящее масло, в которое попала вода. Слева у колонн лежал один из людей Рэта — лицом в крови, второй, ещё живой, тянулся к оружию, но рука скользила по мрамору. Справа двое цепных, распластанные друг на друге, застыли в нелепой обнимке — видать, один пытался оттащить другого, пока тот ещё только был ранен, но всё сложилось не столь сладко, как того им хотелось.
Манакра сидел на полу, закрываясь спинкой своего опрокинутого кресла у разбитой арки. Скорее всего, в нём также были помещены дополнительные защитные слои.
Ухо сенатора было туго замотано бинтами, кровь проступала в уголке повязки, пропитывая ткань темнеющей розой. Строгий мундир, обычно застёгнутый до горла, теперь был распахнут, как у молодого лохея в увольнении. Золото кантов запеклось пеплом; на груди ряды планок и орденов, на плечах тяжёлые погоны — всё запачкано красными брызгами. Лицо лезвием рассекали старые и свежие шрамы. Он держал спину так прямо, словно где-то у него под рукой таилась козырная карта.
Он встретил Юджа хмурым взглядом, полным гнева и рассуждения над ведущейся прямо сейчас партией. Его лицо потеплело от надежды на спасение ровно в тот миг, как его глаза выстроили ясную картинку из силуэта Юджа и его полутора десятка кровяных хвостов, выходящих из дыма взъерошенной извести и побитых стен.
— Наконец-то ты пришёл, — выдохнул он радостно и поднял ладонь.
— Прекратить огонь.
Перестрелка оборвалась в один прикус. Дым качнулся и медленно осел. В паузе послышалось, как где-то за окном рухнул горящий карниз.
За перевёрнутым столом в другом конце зала поднялся Рэт. Стало видно, как далеко от входа им удалось пробиться. Преимущество было явно не на стороне сенатора.
Чёрная повязка на глазу генерал-майора блеснула. Разодранный мундир, на щеке свежая борозда. Недалеко от него — Ян Гурсус, злой и бледный, он ближе остальных цепных пробился к врагам, и его кинжал уже был в крови. «Наверное, тот железный, у которого башка пробита, и пал жертвой Яна», — прикинул Юдж, размышляя обо всем происходящем, как о картине из сна, которая никак не трогает его реальность.
Ксавье, прищуренный, как стрелок, застыл, когда увидел за спиной Юджа кровь, покорённую алийцуром. Она не текла и не разбрызгивалась: из спины поднимались жирные, тяжёлые жгуты живой красной массы, словно выведенные наружу осьминожьи щупальца. Ксавье видел кровь в самых разных её состояниях, но такого — никогда.
Воздух между ними стал густым, вязким, как смола, и пах железом с резкой химической нотой, от которой сводило горло.
— Отставить огонь, — сказал Рэт уже своим. Голос был ровный.
— Генерал-майор, вы идиот? — сипло выстрелил Ксавье, не отрывая взгляда от хлыстов. — Он неофит, одержимый. Он нас закатает в пол за один вдох, если мы не попытаемся его прикончить на месте.
Кто-то из людей Рэта крикнул:
— Я видел, что он на улице устроил! Он перебил наших!
Манакра не смотрел на них. Он смотрел только на Юджа — так, как смотрят на нож, который наконец вернулся в ладонь.
— Убей их, — сказал он почти ласково, едва качнув подбородком в сторону баррикады Рэта. — Всех.
Юдж стоял, как вбитый. Лицо — в копоти, губа рассечена, дыхание ровное. Он не делал ни шага, ни движения — и именно от этого вид становился страшнее. Хлысты дышали за спиной медленными, длинными вдохами, будто зверь разогревал грудную клетку перед прыжком.
Рэт шагнул из-за стола так, чтобы его было видно и Манакре, и Юджу. Он поднял пустые ладони, показал, что не стреляет, и сказал хрипло, с той своей грубой искренностью, которая всегда звучала как драка:
— Ради чего ты снова станешь изменять себе, а?!
Слова повисли в дыму. Наступила та тишина, в которой следующий вдох решает всё.
Дым поднимался слоями, а Юдж стоял посреди зала, как кол. Кровь стекала по мрамору в узкие ручьи, что направлялись к подошве его ног.
Рэт вновь громко заговорил, без красивостей, но с торопкой, так, будто проглатывал песок.
— Посмотри на него, Гром! — Он ткнул пальцем в баррикаду Манакры. — Вот твой «отец»! Паразит! Он ел тебя собами! Ел твою вину, твою ярость, твой сон! Ты для него — рукоять! Энергия, которой питался он ради долголетия! Он брал тебя голыми руками и точил под свой хват!
— Что ты несёшь! — взвился Манакра, но голос сорвался на шипение. — Не слушай его!
— Заткнись, старый хищник, — кинул Рэт, даже не повернув головы. И снова обратился к Юджу: — Он будет жить вечно, понял?! Вечно! Сколько есть людей — столько он и будет жрать! В нём дыра вместо сердца! Грёзель! Зияющая яма! Чем больше он берёт, тем шире пасть! Сегодня — столица… А завтра он поведёт людей на Северо-Запад. И мы все там поляжем! Все! Монархи уже шевелят ответ. Если он это продолжит — республика задохнётся.
— Ах ты гад! — хрип Манакры стал тоньше. — Убей его, Гром. Сейчас же. Не слушай…
— Слушай! — перекрыл его Рэт двумя глухими выстрелами по ободку каркаса кресла. Его голос вдруг стал прямым, как клинок. — Ты думаешь, он тебя спас? Он просто нашёл тебя в яме и нацепил поводок!
— Никто никогда так не заботился о тебе, как я! Ах ты сопляк! Неужели ты позволишь этому ржавому шотеру тебя соблазнить? — прорычал Манакра, впиваясь чуть ли не зубами в Юджа.
«Нет, не позволю», — коротко решил Юдж, оголив свой клинок против Рэта.
— Ты назвал это заботой?! — возразил Рэт сенатору. — Ты извращенец, ты это понял?! Заботой?! Юдж, очнись, ты шёл за ним, потому что верил, что вас с ним что-то роднит! Уж не знаю, ваша гнилая сила так вас сплотила или шутки одинаковые нравятся… Но этот старик не дал тебе ровным счётом ничего!
Юдж не ответил. В висках билось сердце, как барабан. Мысли поднимались и глохли.
«Манакра меня спас. Я должен быть ему благодарен и заплатить сполна. Я обязан ему по гроб жизни».
Эта фраза ходила по кругу, в его сознании, как зверь в клетке. Он видел Рэта: в трещинах копоти, с сильно выраженным квадратным подбородком, с простреленной полой кителя — и не мог услышать до конца его речей. Из прошлого вставали другие голоса:
— Добро пожаловать домой, Гром.
— Ты для меня как сын!
И вдруг голоса сменились на резкие образы: рука на затылке. Клетка, которую он называл защитой.
— Гром! — сорвался Манакра. — Прикончи его! Он — гниль! Он лгал нам всегда!
— Пусть я и гниль. — Рэт ухмыльнулся. — Но он хуже нас! Хуже гнили! Он прячет твою силу в своей ладони, как монету! Использует, тратит, бросает! Ты не человек для него, ты — счёт.
Юдж шагнул. Всего один шаг. Хлысты за спиной чуть приподнялись и снова стихли. Всё выглядело так, как будто зверь готовится к прыжку. В глазах у людей Рэта дрогнула паника. Ксавье прошептал:
— Генерал-майор, он же сейчас…
— Что ты замер, как вкопанный?! — гортанно прорычал Манакра и подался вперёд.
Рэт не отступил.
— Скажи, Гром, — он поднял голос, — ради чего ты снова станешь изменять себе? Ради его шёпота?! Ради клетки, где тебе позволили дышать только его воздухом?! Ты хочешь жить — или быть вещью?!
Юдж задержал дыхание. Лезвие решения медленно поворачивалось где-то под рёбрами. Он искоса посмотрел на Манакру. Тот сидел, потирая пальцами подбородок, глаза блестели — не от страха, а от ярости. А быть может, и от страха…
Но чего ему бояться?
Юдж не был надломлен, решимость сочилась из его янтарных глаз. И потому почти безумием казалось то, с какой верой Рэт теперь подставлялся под удар.
Манакру такое зрелище не могло не предостеречь. Одна лишь доля секунды, которой Юдж распорядился без реального смысла, обретала двойной смысл. А теперь, когда доля становилась целой секундой, а после и второй и третьей, — сообщение читалось сенатором между строк всё отчётливее. Он знал такие нерешительные взгляды, как этот. И в его естестве, движимом страхом, была одна-единственная ясная мысль:
«Юдж намерен предать меня. Он хочет воткнуть мне нож в спину… И это-то после всего, что я для него сделал?»
Рэт продолжал свои речи, постольку-поскольку пытаясь убедить Юджа всё-таки сложить своё оружие против них и направить его в сторону сенатора. Сам же сенатор ловил колебания намерений в этой комнате и воспользовался тянущейся заминкой, чтобы расчистить путь, который посчитал единственно правильным.
В ту же секунду, как Юдж покосился на него, сенатор сорвал харов с руки цепного справа, после чего прозвучал щелчок, а за ним почти сразу глухой хлопок. Всё это сопровождалось выкриком, длящимся не больше секунды, и закончилось пролитой кровью.
Пламя из ствола. Пуля — прямо в грудь. Всё это должно было прикончить Юджа, честь которого была попрана главным начальством его государства.
Всё обернулось куда гораздо сложнее.
Юдж не повернул головы ни тогда, когда Манакра ринулся за харовом, ни тогда, когда произошло кровопролитие. Рефлекс двинулся, как всегда, раньше.
Рука крепче сжала рукоять Осаё. Он перехватил меч задним хватом и, не глядя, провёл позади себя тихую, короткую, идеальную дугу.
«Ветер бросает лист» — так назывался этот выпад.
Звук был почти неслышен, будто кто-то надрезал ткань. Он и потерялся в шуме выстрела, и сам по себе не имел привычки кричать.
Манакра дёрнулся, уставившись широкими глазами на зависший у его лица сёнген, по которому стекала свежая кровь. Горло раскрылось красной складкой. Он попытался вдохнуть — и не смог. Пальцы сорвались с подлокотника, колени сложились, тело напряглось и пошло волной, как рыба на крючке. Конвульсия, вторая — и тишина.
Пуля же, влетевшая в грудь Юджа, призванная его убить, шевельнулась в мясе, застряла — и выпала на камень сухим щелчком. Кровь на его груди вспухла, потемнела и стянулась, словно бы плоть сама могла заживлять подобные раны.
Он стоял, опустив Осаё. Хлысты за его спиной шептались по полу. В зале не было ни крика, ни вздоха. Только редкий звон осколков, падавших из разбитого витража, и далёкий гул горящего города — потрескивающего, как древний костёр.
Мёртвый сенатор лежал, как выбитая опора.
Цепные переминались, держали харовы грудью, косились на пулю у сапога Юджа. В их глазах шаг за шагом рождалось понимание, что больше стрелять смысла нет. Кто-то всё же поднял ствол — и тут же опустил, встретившись взглядом с другим цепным. Хлысты за спиной Юджа шевельнулись, лениво, как змеи после удара.
— Оружие долой, — сказал Рэт. Негромко, но так, что у каждого внутри что-то щёлкнуло.
Никто не двинулся.
— Я сказал: сложить! — повторил он уже сталью. — Быстро!
Последовала череда пулемётных выстрелов, поднявших пыль.
Ян Гурсус выдохнул ругательство, глянул на труп Манакры, на Юджа, на людей Рэта — и рявкнул своим:
— Делайте, как он сказал! Харовы на пол!
Железо посыпалось, как град: стволы, магазины — у тех, чьи харовы были на порохе, и сумки с мехаковым реактором — у тех, чьи харовы были пространственными. Кто медлил — бросал позже и громче, с надеждой, что в следующее мгновение что-то изменится: то ли сенатор проснётся, то ли перестрелка возобновится, — и пусть тогда придётся сражаться уже лишь за свои жизни, без всякого знамени. Но в итоге все харовы оказались на полу.
Ксавье стоял, стиснув челюсть, взглядом прикручивая каждого, кто пытался заупрямиться.
Рэт шагнул вперёд.
— Спасибо, — сказал он Грому. В слове не было ни теплоты, ни лести — только признание факта.
Юдж не ответил. Он смотрел на свои руки. На ладонях ещё темнел тёплый след от рукояти; пальцы дрожали — не от страха, а от пустоты.
«Он только что убил своего хозяина», — эта мысль крутилась острым гвоздём у его виска, продавливаясь всё глубже и глубже. Где-то внутри что-то тихо ломалось — без звука, будто шаги по снегу. Путы Манакры, что обвивали его волю, стали постепенно исчезать.
Тьма, что удерживала в страхе птицу Свободы долгие собы, вдруг рассеялась, и по ту сторону клетки повеяло чем-то свежим.
— Руки за спину и на колени! Жизнь сохраним всем, кто последует нашим командам, — бросил Рэт цепным, а после обратился к своим шотерам. — Оцепить периметр! Дворец должен оставаться под нашим контролем! — бросил он одному из своих людей через плечо.
Тот дежурно откланялся и бросился бежать к порталу.
— Связь — сюда! Нам нужно задействовать каждый граммофон на каждом столбе в этом городе. Мы объявим о смене власти. Архив… — вспомнил вдруг Рэт. — Запечатлейте в документе всё, что здесь произошло, чтобы мои внучата радовались дедовой победе. — Рэт вошёл во вкус, отдавая команды, и теперь упивался собственными шутками. — Мостки перекрыть. Эта республика отныне под моим командованием, салаги!
На его лице повисла улыбка до ушей.
— Мы тут сейчас будем народ радовать, так что вылейте напрочь одуванчиковые помои из таверн! Уберите соки с прилавков и принесите чего покрепче!
Часть шотеров побежала выполнять приказ, остальные надевали наручники на капитулировавших цепных, которые теперь отступили к стенам и стояли на коленях с отведёнными руками за спину.
— Что вы теперь будете делать с Республикой? — бросил Ян Гурсус, дерзко осёкшись.
Рэт нахально улыбнулся тому в ответ.
— Править и наслаждаться бесплатным массажем ног.
— Народ не примет такого сумасбродного правителя…
Генерал-майор резко изменился в лице и потянулся к себе за спину, откуда на гибком механизме перед ним нависла гханичка. Он спустил курок и отправил с десяток выстрелов подле Яна, пара из которых пронзили тому колени с ослепительной болью.
— Следи за языком. И радуйся, что тебе хотя бы жизнь сохранили.
— Урод! — выкрикнул раненый капитан.
— Править кем? Пеплом сгоревших заживо гражданских? — вступился вдруг другой склонённый цепной. — Что вы будете делать со всем этим хаосом, что натворили ваши люди на площади? Весь город полыхает и вот-вот сгорит…
Рэт невольно осёкся, на секунду придя в замешательство, то поглядывая на улицу через окно, то на цепного, осмелившегося раскрыть рот. Но быстро вернул своему лицу привычное недовольство.
— Дирижабль пожарников уже в пути. А править мы будем такими вот клоунами, как вы. Надеюсь, сработаемся.
— Вы ничтожество… — послышался крик другого цепного, но одного гневного взгляда Рэта хватило, чтобы Ксавье выпустил пулю тому в лоб.
— Разве так говорят с главнокомандующим? — бросил ревизор и сдул дым с дула ещё горячего харова.
— Вас научат манерам, можете в этом не сомневаться, — заметил Рэт без энтузиазма. Он уже был занят другими мыслями и отвернулся.
Юдж, некогда застывший, теперь двинулся. Стена крови за его спиной рухнула с таким плеском, с каким выливают воду из ведра.
Под ноги лохеям потекла багряная жижа, от которой те с ужасом отпрянули. Казалось, она всё ещё подчинялась Юджу… А его намерения теперь прочесть было куда сложнее, чем раньше.
Никто не ожидал, что он прикончит Манакру. Никто не верил, что это возможно. Никто, кроме Рэта, который по счастливой случайности угадал.
«Угадал ли? — спрашивал себя Ксавье. — Или всё же он нарочно склонял Юджа на свою сторону? Если быть честным, выглядело всё так, будто бы неофит прикончил своего хозяина ненамеренно, а скорее так, рефлекторно, следуя за своим оборонительным инстинктом. И если бы Манакра не усомнился в преданности своего подчинённого, скорее всего тот бы атаковал не его, а как раз таки нас. Его звериная сноровка — только это и предвещала. Быть может, этот хитрец Рэт своими речами вынуждал вовсе не Грома сменить сторону… А как раз таки Манакру — пойти на поводу у страха и направить ствол против своих».
Пока Ксавье всё это осмысливал, Юдж прошёл мимо него, затем мимо рядов железных шотеров — как сквозь сухой тростник. И никто не коснулся его. Никто не сказал и слова. Он шёл, ступая по луже крови, неся за собой блевотный металлический привкус.
Только Рэт крикнул тому вдогонку:
— Переходи к нам, будешь служить у меня под командованием… Декада отпуска в оборотную смену прилагается! Навестишь бабулю, насладишься парным молочком, а?
Юдж вышел в коридор, и тот выдохнул в лицо горячим ветром.
— Трёхразовое питание! И обещаю подобрать униформу поприличнее! Нет? Не согласен?
Юдж не считал важным что-либо отвечать, а молча шагал к выходу.
— Оставь его… Нам же спокойнее будет, если он потеряется, — сказал Ксавье.
— Не хотелось бы терять сильного союзника, — потирая подбородок, сказал Рэт.
На лестнице у портала валялась выпотрошенная фигура Далоса, чьи руки больше не сжимали никакого устройства. Продолжавшаяся до сих пор битва между лохеями Рэта и Манакры замедлила темп, когда по проспекту прокатился режущий скрип граммофонов, отдающих резонансом друг от друга.
Зазвучал многослойный голос Рэта, повторяющийся с едва заметной задержкой в разных частях города.
Те из вояк, продолжавших сражение, у кого было куда укрыться, укрылись, а те, кто продавливал свою линию, — воспользовались моментом, чтобы наступить на врага, и бросились сквозь линию фронта, становясь живыми мишенями.
— Дорогие граждане. Говорит генерал-майор железнодорожной шотерии — Рэт Айтроф.
Шотеры, воюющие за Республику, что пытались прорваться сквозь оборону, ставя свои жизни под высокий риск, вдруг замедлили ход. Выглядело это неестественно, казалось, им требовалось время, чтобы полностью осознать, что всё это значит.
— Почему генерал-предатель вещает из дворца? — спросил кто-то из них вслух, чем выразил общую обеспокоенность.
И только потом ему и всем остальным хватило ума отступить и спрятаться за укрытие. Железные и гражданские в балаклавах переглядывались, в предвкушении ожидая услышать от Рэта хорошие вести.
— В этот зенит… В четыреста двенадцатую собу эпохи Фракций, третью солнечную смену седьмой декады. Когда на часах пробил сто семидесятый градус, ваш сенатор, возглавляющий устаревшую модель диктатуры, — был найден мёртвым в своём же дворце.
По проспекту прокатилась волна тишины. Гражданские шушукались в переулках. Прежде эти люди пытались спастись из домов, выволакивая за собой ценные вещи, сгруженные в тяжёлые мешки, теперь же пламя поглощало всё на своём пути, и им ничего не оставалось, кроме того, чтобы бежать прочь. Но теперь те, кто отпрянул от пожара достаточно далеко, — замерли, внимая речи генерала-майора железных.
— Современная система сенатора не имела ничего общего с тем, как Республика начиналась. Мы выдвигаем на эту систему два обвинения. Во-первых, сенат не имел права голоса, как это заявлено в законодательстве: на практике за Манакрой стояло право вето. Так было столько, сколько я себя помню. Но те из вас, кто слышал предания отцов и дедов, должно быть, знают, что были добрые времена, когда каждый мог вести своё дело, не опасаясь, что его мнения или другие иные действия будут прочитаны двояко. Тогда совет решал будущее Западной Республики. А не один человек — как это было при Манакре, выходце из семьи Далосов. Эта модель — модель минувшей монархии. Почему же она нашла своё место теперь, когда среди нас не осталось древней фракции? Эта модель опротивела нам всем. И она вновь показала свою несостоятельность как форма правления, но теперь уже в лице правящего материалиста. И во-вторых, скотское отношение власти к гражданам. Лохейские вооруженные структуры явно превышают компетенции, прописанные в своде, утверждённом нашими прадедами ещё при основании Западной Республики.
Пламя охватило каждый этаж всех этих великолепных зданий, составляющих вид города.
Рэт, сидящий за столом сенатора, комната которого возвышалась на самом верху Дворца, прошелся глазами по полыхающему проспекту, а затем прокашлялся и вновь уткнулся в свой блокнот, читая заготовленную на коленке речь в большой медный микрофон.
— Сегодня мы, совместно с партизанскими отрядами, проникшими в разные подразделения вооружённых сил, — одержали победу над диктатурой. Это далось нам немалой кровью, и большая часть наших сил ушла в землю, чем заложила фундамент новому порядку. Я провозглашаю сегодня Западную Республику — местом, освобождённым от репрессий и издевательского отношения к людям. Граждане Республики отныне могут исповедовать монархистские взгляды — и это не будет преследоваться законом. Многие другие перемены грядут скоро, но эта наступает сию минуту.
Над городом прошелся низкий бас, будто кто-то катил по небу железную бочку. Дым расступился, и из него выплыл дирижабль: длинный, гладкий, с латунными рёбрами вдоль киля. За ним показались ещё два — один узкий, как стрела, другой растянутый, серебристый. Три тени легли на проспект, скользя по крышам и фасадам, будто над городом проплывали гигантские киты.
Толпа, бежавшая от пожара, осела в укрытия: кто под телеги, кто в подворотни; выжившие шотеры просели на колено, устремив взгляды в небо.
Первый дирижабль завис над очагом и сбросил ход. Из-под киля пошли широкие водяные веера, стелющиеся вдоль фасадов. Второй тянул линию от реки, подпитывая главный поток. Третий проходил над крышами, осаживая паром чердаки.
— А сейчас убедительно просим всех отыскать укрытие. Процесс тушения займёт некоторое время, — разнёсся ровный голос из громкоговорителя.
С тросов спускались летуны в серых кожанках. Один ставил якорь, другой вёл рукав, третий накрывал пламя пеной, четвёртый пробивал проёмы и вытягивал людей из домов. Их движения были точны и безмолвны, как отрепетированный ритуал.
Пламя начало стихать, дирижабли замерли над городом, окутанным паром, и гул их двигателей постепенно перешёл в глухое, успокаивающее дыхание.
Юдж переступил ещё одно тело, и ещё, пока спускался с дворцового крыльца, пока наконец не вышел на площадь.
Мир зазвучал вновь: рёв огня, треск ломающихся балок, крик где-то в дальнем переулке. Погибающий город дышал, как раненый зверь, на который спускалось множество мошек, пытавшихся его потушить. Гигантские тени пролетали над его головой, но он вошёл в пожар, где осыпались части зданий, и прошёл его насквозь, разве что чуть подкоптив кожу лица…
Тени плясали у стен, окна вспыхивали и тухли. Пепел садился на плечи, и на нём оставались белые следы, будто кто-то прикоснулся с той стороны. Будто рука Манакры кричит ему вдогонку, что достанет его даже из того мира, за его предательство.
Но он шагал прямо по проспекту и напоминал себе о том, что этого не может быть, чтобы Манакра ему мстил, ведь Гром своими руками убил старика.
Когда дирижабли принялись тушить пожар, Юдж уже успел выйти из кольца огня, обойдя Северные Ворота, с которых некогда начинался парад. Он срезал площадь Северных Врат по диаметру и вышел к редким одноэтажным домикам, которые тем реже встречались ему на пути, чем дальше он уходил. Шёл, не выбирая улиц: они сами уходили из-под ног, растворяясь в гравии пыльных дорог.
У окраины, где жар уже спадал, его окликнул сиплый голос:
— Эй! Живой?
С обочины выворачивалась тележка. Худой конь, перепуганный от дыма. На оглоблях — тюки, узлы, какой-то сундук. Старик, торговец, с мокрой от пота шляпой и глазами, в которых всегда идёт дождь, придержал вожжи.
— В порт качу, садись, если что, — сказал он, выдыхая «ш» вместо звука «с», — подкинуть смогу покуда нам по пути.
Юдж кивнул. Видать, его внешний вид сейчас не выглядел таким уж и опасным. Его меч разве что должен был насторожить мужчину, но и то верно, что в той неразберихе, из которой валит дым, возможно без меча и выжить было бы невозможно.
Кожаные, металлические доспехи, а также тканевые элементы униформы легионеров, что были на Юдже до сих пор, были запачканы кровью и носили потрёпанный, теперь уже, вид. Грязь и растёртые хлопья пепла прилипли, безобразно впитавшись по мокрому поту. Маски и капюшона на нём не было уже очень давно. Он и вспомнить теперь не смог, когда их потерял.
Он остро оглядел мужчину и, недолго думая, взобрался на край телеги, решив довериться перевозчику. Доски заскрипели, будто пожаловались на него, и колёса тронулись.
Город начал отступать, как отлив в океане.
Дорога тянулась чёрной лентой. Небо низко висело, насквозь пропитанное гарью. Старик что-то бормотал о сгоревших лавках, о родине в Рыбном посёлке недалеко от портов некоего Адмиральёна. Некоей коммерсантской компании, что приструнена государством для тёмных делишек. Он всё твердил, что адмирал компании — человек хороший, да вот только сломленный погибелью жены, которая весь свет ему затмила. Спрашивал Юджа, не потерял ли он кого в пожаре, там, позади… Но Юдж молча глядел в сторону, где поля бороздили кабаны и дикие лошади.
— Ну ничего, доберёмся до пристани — и полегчает, — сказал мужчина и оглянулся. — Куда направляешься-то?
Юдж посмотрел вперёд замершим взглядом.
— Домой, — тихо сказал он.
Предложение не имело адреса.
— Домой? — удивился извозчик. — Я, знаешь ли, не знаю, где твой дом.
«А ведь правда, где теперь мой дом? — вдруг задумался Юдж. — Карулукан — с его камнем и снегом? Арбирей? Хромный город? — Ни один из них ни за что не примет одержимого неофита за свои стены. Полагаю, меня непременно казнят в тех краях. Что же тогда — школа Шторма, что теперь перебежала к рукам ненавидящего меня Ю Ма? Если мне и удастся одолеть командира, станет ли моя жизнь счастливее… Да и так ли я готов перенимать титул мастера, как об этом твердил Шторм в письме? Должен ли я остаться в Республике? — Абсолютно точно нет. Здесь слишком много подчинённых минервалам… Дети хейлеля застанут меня и взыщут за кровь хозяина. Направиться на Восток — в земли смертной тени? Тоже неприемлемо. Там, говорят, не меньше чокнутых».
Названия вспыхивали и тухли. В груди оставалось пусто; только будто где-то под рёбрами шевелился тонкий холодок и неясная тень смеха: своего, чужого, которую не разобрать.
Он нащупал кулон Масахи у себя во вшитом кармане. Достал его и перебирал пальцами; кулон поблёскивал на свету.
— За такую штучку можно много отвалить, приятель, — отозвался извозчик. Не отрывая основного фокуса от дороги, он лишь косо поглядывал на блестяшку в руках своего попутчика. — Дай-ка гляну… — сказал он тихо, на что Юдж жадно сжал подвеску и вернул её в карман.
Мужчина лишь фыркнул и хлопнул поводами своего коня.
Воспоминание 17. Заклятые враги
Ещё прежде, чем разойтись с Кареем, тогда, около двух декад тому назад, Юдж поведал северянину главный свой секрет. Тайну его встречи с Софи Масахи. Этого не знал ни один другой человек на всём белом свете, разумеется, кроме самой монархини.
Лес ещё не остыл после их затяжного лунного боя: туман, словно бы дым, медленно оседал к корням, звёзды тихо шуршали в просветах между елями, цикады держали размеренный такт. И в этой прижатой к земле тишине, когда дыхание наконец перестало резать грудь, Юдж заговорил так, как никогда не позволял себе прежде, — не докладывая и не оправдываясь, а просто выкатывая из памяти холодные камни воспоминаний.
Рассказывал о том, как он встретил Масахи, как в старом, изъеденном жуками дербе треснуло молчание, когда та, словно призрак, возникла из ниоткуда. Как она заплатила за его преступления, возместив ущерб всем вдвое, а то и вдесятеро — чего наверняка уже Юдж и не помнил. Как она накормила его, заснула вместе с ним и исчезла в луни.
В моменте, когда Юдж рассказывал о предмете их с монархиней бесед, он не вдавался в подробности и даже наоборот — старательным образом желал теперь избегать их, что Карей, конечно же, не упустил из виду.
Юдж изложил лишь то, что впервые кто-то не оттолкнул его, а подставил плечо. И что это плечо, со временем, тоже стало для него проклятьем, из-за которого всякий тёплый след в его жизни превращали в поводок. Слышны в его голосе были и сожаления, и спрятанная вдалеке теплота, которая, словно бы уголёк в остывшем костре, тихо тлела на самом дне.
Карей слушал не перебивая, без привычных подсечек. Глаза его не отрывались, выражая сосредоточенность. А каждое слово Юджа, как невидимая метка, укладывалось на внутреннюю карту. В какой-то момент, когда фраза оборвалась и Юдж затих, Карей едва заметно кивнул — как кивают не в знак согласия, а потому что сошлись линии: повествования и твоего осмысления этой повести. И именно в это мгновение, не меняя тембра, он словно обратно натянул на себя холодную маску.
— Теперь мне всё ясно, — произнёс он, как исполнитель сухого поручения. — На этот счёт у меня тоже есть распоряжение.
Из-под накидки, где прятался его свиток, лёгким движением был извлечён толстый кожаный блокнот, перетянутый ремешком; на корешке тускло отпечатался цветок — знамя Лим-Квиноу.
По глазам Карея можно было прочесть, что вещичку эту он намерен передать Юджу. Тот, заподозрив такой расклад, отшатнулся, потому что понял раньше слов, к чему идёт дело, и, сжав пальцы на отвороте кимоно, заговорил.
— Что это? Мне нужен мой свиток, а не эта писанина.
— Твой свиток ты уже не получишь, с этим пора было уже смириться. Раз силой забрать у меня не смог, значит, и по доброте душевной не получишь. История у тебя была что надо, признаюсь даже, что растроган, и, мягко говоря, — удивлён, но нет.
— Козёл.
— Да хоть как зови… — отмахнулся Карей. — Достопочтенный передаст свиток туда, куда он предназначен, — так же ровно отмерил Карей, не повышая голоса и не добавляя личной интонации. После чего приблизился к Юджу и протянул ему блокнот. — А это ты прочтёшь прежде, чем попытаешься снова слепить себе имя из чужой воли.
— Я никому ничего не должен, — ответил Юдж, но в самом способе, каким он это сказал, слышалась засушливая необходимость оправдаться.
— Себе должен, — коротко уточнил Карей.
И ещё прежде чем возражение успело оформиться в слове, он приблизился на расстояние дыхания, как это делают фельдшеры на операции, когда правят шов, — и двумя пальцами чуть подтянул расползшийся стежок на кимоно Грома у горловины. Далее нашёл знакомый жёсткий кант и, как бы возвращая вещи её форму, незаметно задвинул блокнот во вшитый карман у груди Юджа. Уголок упёрся в кость, и эта твёрдость мгновенно обозначила новую интригу в его жизни.
Блокнот уже лежал во внутреннем кармане, и Юдж не мог этому воспрепятствовать.
— Северянская письменность, — добавил шпион, уже отступая, — сперва станет для тебя стеной. Но, если найдёшь кого-то, кто тебя научит читать…
— Я знаю северянский, — перебил его Юдж.
Факт должен был быть очевиден для Карея: Юдж из Северной Земли, значит и письменность местную знать должен… Однако оба понимали, что речь идёт не совсем о принадлежности Юджа, а скорее возвращается к вопросу его образованности. Либо то было насмешкой над неграмотностью Юджа, которая сама собой предполагалась, либо Карей действительно не ожидал, что тот имел возможность обучиться грамматике в детстве, ещё во дворце Карула.
По тому, как Карей покосился на него, можно было определить, что дело тут было именно во втором. Юдж вновь почувствовал тянущее желание оправдаться.
— До десяти соб я рос в наделе Карула. Уж письменности научить меня успели.
— Ну да, — без радости усмехнулся Карей. — Как бы то ни было, по сей момент я сомневался в том, что именно ты — тот, кому Госпожа просила передать один из её дневников.
— Это дневник альбиноски? — удивился Юдж, и в том месте на груди, где нависала тяжесть блокнота, кожа будто бы начала гореть.
Карей коротко кивнул в ответ.
— Я смог передать тебе кулон, но это не всё. Ещё это. — Шпион кивком указал на вложенный тому во внутренний карман предмет. — Инструкция, что была передана мне Госпожой, — оставалась не совсем ясной… Она наказала передать блокнот мальчику с красными волосами, который сбежал из Карулукан и обосновался на Западном фронте Равенства. Сказала, что тому, у кого будет её кулон. Но, когда я нашёл подвеску у торговца южанской внешности, то предположил, что, наверное, всё будет несколько сложнее.
Карей покосился на Юджа с таким издевательским подозрением, что второму пришлось фыркнуть, чтобы увести от себя внимание.
— Что?
— Просто ты не сильно-то похож на мальчика, о котором она говорила…
— Пятнадцать соб назад был похож.
— Да, у Госпожи бывают подобные погрешности, — ответил Карей, понимающе качая головой. — Но я никак не мог позволить, чтобы этот дневник попал в руки Манакры…
— Даже если ты мне его не отдал тогда, что помешает мне его передать теперь Манакре?
— Раз ты не потерял эрех Лим-Квиноу, думаю, позаботишься и об этой вещице.
— Под эрехом ты подразумеваешь этот кулон, — бросил Юдж, морща лоб. Он вынул красный камень, лишённый подвески, и выставил перед собой, разглядывая теперь как-то осторожно, словно бы он теперь обрёл ценность, делавшую из Юджа воришку королевского масштаба. — Вот это — эрех? — переспросил он.
Карей кивнул. Вновь кивнул. В голове Юджа не вмещалось, как это он мог потерять столь ценную реликвию. Как мог он и теперь, вернув её себе назад, — просто носить везде с собой, как какую-то детскую побрякушку.
На него нахлынуло назойливое желание прокашляться, хотя светлячок, летевший по соседству, вовсе не попал ему в рот.
— Ты будешь приятно удивлён, когда обнаружишь, как велика сила этого «кулона».
Юджу показалось, что цветок, выгравированный в красном камне, даже заблестел теперь по-другому.
— Почему ты передал мне такую вещь?
— Это Госпожа дала. Надо ли напоминать, что я её просто вернул?
— Почему она дала это мне? — кинул Юдж, ни капельки не смутившись от столь резкого обвинения.
— Я задавался тем же вопросом. На мой взгляд — ты неисправимый подлец. Но для неё важно, чтобы ты оставался хранителем её эреха, до тех пор, пока не сбудутся её воспоминания.
— Кто она такая? — спросил Юдж.
— Я и сам не знаю.
— Она монарх? Или, быть может, сам Эмет?
— Что ещё за глупости, — с отвращением бросил Карей. — Ты, неверующий зверь, палящий собственный нэфэш, дарованный тебе Создателем, теперь ещё решил кощунствовать?
Юдж склонил голову, но не стал ничего говорить в ответ.
— В общем-то, не зазнавайся. Госпожа просила приберечь тебя для неё… И, скорее всего, Агито не пророчат нам новых встреч. Так что прочти дневник, когда посчитаешь себя готовым для покаяния.
Он не предлагал, не навязывал и не торговался; это был не подарок и не приманка, это было то, что передают в руки человека, отвечая за него только до кромки собственной тени. Карей просто выполнил приказ, и ему было глубоко наплевать на Юджа и его путь.
Ветер перелистнул верхушки деревьев, и лес повёл плечом; где-то в стороне незримая птица хлопнула крылом и успокоилась. Юдж на мгновение коснулся груди, будто проверяя, не обман ли всё это, и тут же отнял ладонь, потому что новая тяжесть под тканью мгновенно дала о себе знать — не как упрёк и не как долг, а как точка, вокруг которой внезапно можно остановить вращение.
— Почему она так беспокоится обо мне? — спросил Юдж уже не как обвинитель, а как человек, которому нужно быть уверенным, что он правильно услышал собственную мысль. — Почему меня выбрала твоя Госпожа?
— Потому что она узнаёт тех, кто идёт против течения, — ответил Карей без украшений. — И потому что ты когда-то следовал за Гармонией, а не за тем, куда потянет тебя поводок. Она это помнит. Хоть ты и заставил всех нас об этом забыть.
Он повернулся, и это движение, простое до прозрачности, означало конец разговора: не «уход» и не «бегство», а именно окончание функции разговора. Шпион закрыл дело так, как закрывают аккуратный свёрток: ничего не торчит, всё на месте, и подпись поставлена.
— И да, — добавил Карей после короткой паузы, в которой цикады вновь заняли своё место, — живи, если сможешь. Иначе весь этот лес, эта лунь и то, что ты рассказал, — останется только звуком.
Глава 22. Побег от самого себя
Мужик из Рыбной деревни довёз меня до развилки между двумя портами. Он свернул вправо — туда, где жирные купчихи берут оптом зерно и сушёную рыбу. Где пахнет бочками, луком и мокрой паклей. Я же пошёл налево, к экспортной гавани, где железные краны скребут небо, тянут тросы через блоки и кладут груз в трюмы, как крупинки в счёты.
У причала стояли баржи — не те дохлые речные посудины, что недавно таскали меня меж камышей, а широкие, низкие трудяги с медными носами и дубовыми бортами, до чёрного блеска пропитанными смолой. Каждая — будто деревня на воде: у носа кнехт, швартовы в ладонь толщиной, у рубки колокол, на палубе песочные бочонки и матросы, сгибавшиеся под ящиками. Вдоль бортов свисали шероховатые от соли леера, швы поблёскивали смолой, из люков тянуло холодом трюмов.
Суда шли под парусом — без парада, с заплатанными полотнищами, туго натянутыми ветром. Люди работали молча: один свист — и парус взлетает, другой — груз уходит в тёмный трюм. Всё было просто: поднял, подал, закрепил — и баржа уже скользит прочь от берега.
Порт дышал копотью, перемешанной с солью и ржавчиной. Большие рыжие краны, кашляя, перекидывали ящики через чёрные пасти люков. Троса звенели, как струны плохо настроенной арфы, и в этой суете, где каждый был при деле и ни у кого не оставалось свободной руки для чужих вопросов, я просто растворился в тени борта одной из барж. Дождался неуклюжего скрипа стрелы и, пока бригада ругалась на слипшуюся стропу, скользнул вниз — в тёплый, смолистый сумрак трюма. Там, между щёчками шпангоутов и ребром перегородки, нашлась узкая щель, в которую можно было улечься боком.
По пути я услышал, что корабль направляется к острову Восхода. Понятия не имел, где это, но раз Республика с ними торгует, навряд ли там так уж много монархов.
Подходит.
Очень скоро корабль дёрнулся, втянул в себя воду, и город отлепился от меня.
Раньше мне казалось, что свобода начинается там, где нет давящих стен, где просторно и никто не жмёт тебя своей волей. Думал, что стоит мне только сбежать из клетки — и я взлечу.
Как же я ошибался…
Ошибался, и ещё как. Ведь даже после того, как сбежал из Карулукан, я всё равно остался заперт. Мне были необходимы пропитание и кров — что вынудило меня вновь вернуться в общество, а там я никогда не находился в почёте. Воровать — вот к чему меня обязывал мой хаптамфу, написанный у меня на лбу.
Когда я стал рабом, предо мной нависла новая клетка, теперь уже не просто ограничившая моё пространство, но и по-настоящему сделавшая меня подневольным.
Шторм предложил своё покровительство, и я увидел в этом свободу. Свобода жить, как тот, кто сам определяет чужие жизни: кому жить, кому умирать, кому быть рабом, кому — свободным. Я думал, что раз я сам работорговец, то это определит мою волю как отдельный элемент от общей композиции предопределённого узора хаптамфу. Но не тут-то было.
Я просто трясущаяся со страху тварь… Хейлель бы меня побрал… Какое же всё тут поганое, в этом мире.
Чего же я добился, будучи торговцем людьми?
Я заработал дыру в чреве. Снедающую изнутри страсть, которая ещё чуть-чуть — и пожрёт меня целиком. Грёзель из детских сказок, которыми запугивали непослушных детей, — обвивал теперь узел у моей шеи и был уже готов ездить на мне верхом. Вот такой свобода открылась мне в подмастерье у Шторма.
Бежать уже было некуда, да и незачем, ведь свобода оказалась вовсе не пространством для бега. Свобода оказалась и не иллюзорным контролем над жизнью других…
Затем Манакра надел на меня ошейник и приручил, словно бы своего питомца. На его минервальском крючке я прослужил более шести соб, включая три из них, которые отсидел в темнице. За это время я навсегда распрощался с честью, достоинством и прочим, о чем даже думать теперь становится больно. А теперь я обрубил поводок и убил хозяина, его державшего…
Рэт предлагал сотрудничество, но я больше не поверю никому, кто поманит меня пряником или же куском мяса… Больше я не ввяжусь в это. Я не стану ждать и того, пока безумцы из Равенства придут по мой нэфэш или взыскать крови… Больше никаких подчинений. Никому. Никогда.
Угроза и вечная паника — представляются мне моими новыми постоянными союзниками. Бежать. Наверное, мне придётся убегать от преследователей если не всю оставшуюся жизнь, то уж точно ближайшие собы.
Свобода — это вовсе не переступить границу государств и даже не отсутствие кандалов, а то мгновение, когда собственная тень перестаёт тебя гнать. И я ни на минуту не мог теперь вкусить подобного ощущения.
Угроза всё ещё висит надо мной, и это то, почему я сбегаю с континента. Но свободен ли я от этого?
Мне придётся убегать от шотеров, от пешек Равенства, от тех, кому задолжал кровь, а больше всего — от себя самого, от придуманной мной же версии меня, которой удобно манипулировать.
Теперь, когда Манакра лежал распоротой куклой в своём Дворце Справедливости, — уже никакая служба не могла вернуть мне почётное имя или чин…
Пока корабль бороздил прибрежные воды Внутреннего океана, я смотрел в черноту трюма. Грузового трюма, где никого кроме ящиков и бочек быть не должно было. Если вдруг кто-либо засечёт меня здесь — придётся его убить. А ведь не хотелось поднимать шумиху.
Я долго делал вид, словно у меня ничего нет; будто та вещь, что до сих пор была спрятана в кармане у груди, — лишь память о хамстве Карея и его манере говорить диагнозами. Но трюмная темнота, щемящая, как лесная после лунного боя, медленно надавила на рёбра, и рука сама нашла старую прорезь шва. Блокнот лежал там всё это время, под грубым кожаным нагрудником.
Я вытащил его в полумглу фонаря: толстая, давно вытертая кожаная обложка, ремешок с затвердевшим от времени узлом, на корешке — тусклый отпечаток цветка лукии, и дырка у угла, доставшаяся мне то ли от порохового снаряда Манакры, то ли ещё от кого…
Я не открывал его раньше, потому что ещё вчера у меня была удобная отговорка: вот дорога к Манакре, вот «восстановление на службе», вот старое имя, которое, как казалось, подберут мне с пола и вернут на плечи. Теперь же орденам и званиям было всё равно, на чьих они плечах; главное было только то, что на моих их больше не окажется никогда.
Я развязал ремешок. Оттуда выпало письмо. Письмо, оставленное мне тем кабальеро. Сургуч треснул тихо, как лопается тонкий лёд у берега. И три сложенных листа бумаги легли мне на колени.
Ровный, упрямый почерк Карея резанул с порога, без прелюдий и церемоний:
Хоть я тебя и презираю и считаю, что ты ничтожество, всё же Госпожа доверяет тебе, а поэтому мне придётся передать тебе её дневник, раз теперь он не способен принести мне никакой пользы. Я расскажу тебе всё, что знаю, потому что она так решила.
Как ты уже знаешь, я не из Северных Земель, и уж тем более никогда не бывал в наделе Лим-Квиноу. Ты мог бы догадаться об этом по моим западным чертам лица. Или отсутствию акцента. Однако, если ты уж совсем глуп и невнимателен, для этого скажу: мой дом — Портиц. Я перемешка из семьи манхига. И именно там однажды мне довелось присягнуть на верность Госпоже.
Это было в те собы, когда нассих Запада заставил прекратить добычу мехака. Рессан Рэкки Джустизия встал в открытую конфронтацию с активно растущей Республикой. В ту весну Госпожа впервые навестила дворец Замарея Портица, в котором мне посчастливилось служить…
Один за другим я вчитывался в листы, пытаясь найти в Западной письменности какие-то скрытые послания. Как вдруг строка завершилась прощанием.
Корабль словно изменил направление: сила притяжения заставила коробки катиться влево и потянула меня за собой. Какая-то коробка чуть было не придавила меня, если бы только я не успел отскочить.
Манёвр завершился, и гул на палубе стал глубже, вода за бортом потяжелела. Баржа набирала скорость.
В блокноте дальше шёл уже другой почерк: тонкий, светлый, как пыль в луче, который пробивается меж ставней перед рассветом, — северянская вязь, от которой когда-то у меня распухали пальцы. В Карулукане нас учили не почерку, а терпению: читать нужно было не буквы, а промежутки между ними. Я склонился ближе, как склоняются над водой, пытаясь разглядеть собственное отражение.
Меж досок тянуло прохладой.
Я читал и ловил себя на том, что не ищу ни оправдания, ни приговора; а лишь узкую тропу, на которой меня перестанет вести чья-то рука. Тропу, ведущую к избавлению.
В начале этой книги во мне вновь поднялся старый спор: «Хаптамфу неизбежен? Или же всё же есть сила, способная его покорить?»
Масахи говорила, что хаптамфу действительно подчинялся монархам. Так она высказывалась тогда, при нашей первой с ней встрече. Вот же ерунда…
Кулон Лим-Квиноу грел мне грудь сквозь ткань, как тонкая нить, за которую вытягивают утопающего.
«Может быть, свобода не в том, чтобы перерезать поводки зубами, а в том, чтобы наконец-то выбрать, куда тебя вытащат за эту нить?» — вдруг потянуло меня на романтику.
Сверху по палубе кто-то прошёл, корабль коротко ворчал в ответ; далеко, у носа, стукнуло — вероятно, рухнул ряд ящиков, и трюм, как старый зверь, поменял позу. Я перевернул страницу дневника. Буквы, казалось, шевельнулись — не от корабельной качки, а от того самого движения, о котором предупреждал шпион: двери появляются там, где ещё вчера стояла стена. «Откроется тогда, когда…» — что он там говорил? Когда — что?
Я притушил в себе привычный сарказм и подтянул блокнот ближе, к самому сердцу — пусть слышит, как оно у меня стучит. Ведь стучит же. «Я ведь всё ещё живу?» — спросил я сам себя и приступил к текстам альбиноски.
Впереди, возможно, не ждали ни оправдания, ни покаяния; но, если уж выбирать, я готов был начать с честности: признаться хотя бы себе, что бегство — это был лишь способ стоять на месте, и что сейчас, лёжа зайцем среди чужих грузов, я впервые двигаюсь.
Я развернул первый лист и машинально готовился к исповеди — к шёпоту «прости», к выцветшим признаниям, к ловко спрятанным посланиям для меня одного. Ключам. Зашифрованным дверям, о которых Масахи писала лично для меня. Лично мне.
Но вопреки моим ожиданиям, в тексте сквозил сухой воздух канцелярии. Пыль. И строки, которые не пытаются меня утешить.
«Свиток полевой. Вести Масахи.
Лидеры фронтов — по возрастанию угрозы.
Записи краткие. Численность примерная. Проверено мною».
Я моргнул. И почему-то стало холодно в ладонях. Это не письмо ко мне. Это инвентарь войны.
Дальше — мелкая северянская вязь, те самые аккуратные крючки, от которых у меня когда-то опухали пальцы.
— Что это за шутка… — выдохнул я вполголоса, хотя рядом не было никого, кто бы её оценил.
Строки шли одна за другой — как удары по рёбрам.
КРУГ ВЫСШИХ:
Зенгор.
Глава Равенства.
Единственный, чьё местоположение неизвестно.
Сущность: минервал (Высший? Просвещённый? Природа неизвестна наверняка).
Титул: Властелин Грёз.
Алийцур: неизвестен, но, вероятно, имеет больший спектр контроля, чем кто-либо другой.
Люди в подчинении: неизвестно наверняка, ориентировочно: более 100 000 адептов, из которых 17 000 — посвящённых, 2 000 неофитов, из которых лишь 5 допущено в высший круг, и 55 минервалов, из которых только 25 допущено в высший круг. Площадь покрытия для его власти сопоставима с дукэсами. На каждом континентале имеются его рычаги влияния. Даже на Центральном.
Даты: рождён на стыке эпох Танца и Человека. Примерно в 807 с. Присутствовал при основании ЦентралКор в 1147 с. В 1200 с. присутствовал при зачистке гаутамцев. И именно там его хаптамфу изменил вектор.
Манакра.
Хозяин Западного фронта.
Минервал высшего круга Равенства.
Сущность: просвещённый минервал.
Титул: Сенатор, глава Западной Республики.
Алийцур: «Поляризация страстей» — контролирующий навык, схож с навыками других минервалов; манипулирует страстями людей и направляет их вектора. Также при нём имелись и другие навыки прядильщика, о которых до конца теперь неизвестно.
Люди в подчинении: держит самый крупный фронт: около 7 000 адептов, из них 600 посвящённых, 70 неофитов и 2 минервала в подчинении, из них никто не допущен в высший круг. Имеет личную лохеию шотеров и многие другие вооружённые структуры, из которых мало кого можно определить как непосредственного участника Равенства. Общее число вооружённых единиц в лучшие времена будет насчитывать более 200 000 лохеев, что делало его потенциал сильнее, чем потенциал любого нассиха или даже Короля.
Покрытие власти: весь Западный континенталь, включая Джустизия, Длан-Гагат и остальные.
Даты: родился в 1604 с., на рубеже Эпохи Фракций. Вознёсся в круг в 1659 с., возглавил фронт в 1681 с.
Калеф.
Хозяин фронтов Верхнего Центрального Остова. Сам обитает под прикрытием в землях Ситхириона.
Сущность: минервал, усиленный глубоким симбиозом с Вектором Грёз, призванным в Машиом.
Титул: Хозяин Верхнего фронта. Инквизитор, Судья фронтов.
Алийцур: «Эхо Зова» — способен извлекать из нэфэша противника его же голос и оборачивать слова в оружие. Его слух — инструмент допроса и пытки.
Люди в подчинении: 95 фронтов — что делает его самым крупным держателем линии сопротивления. В общей сложности все фронты насчитывают около…
Покрытие власти: …
Даты: родился в…
Ещё страница; бумага шероховатая, тёрлась о пальцы, как сухой язык ящерицы.
Я спрашивал себя вновь: «Что за чушь я читаю? Почему все эти данные у меня в руках и откуда вообще они взялись у альбиноски?»
Я пролистал несколько страниц, пока не увидел оглавления с неофитами. Пошли уровни членов ниже, и всё в том же духе, с перечислениями. Я пролистал, как высматривают картинки в газете, выпущенной зареном, и остановился, когда нашёл знакомое мне имя:
Шторм.
Настоящее имя — Сигава Осаё.
Неофит высшего круга Равенства.
Сущность: неофит, прошедший полное посвящение; человеческая оболочка, стабилизированная грёзелем.
Титул: В прошлом — Генерал Альянса ВЦО — командующий рудниками в Алдынсай во времена Золотой Лихорадки. Создал школу сёнганаё, где стал хозяином фронта работорговли.
Алийцур: «Ионизация» и «Единение с молнией» — управляет электричеством и атмосферным давлением, способен перемещаться со скоростью света в пределах прямой видимости. Его присутствие сопровождается статическим треском и искрами на металле. Использовал алийцур редко, предположительно для того, чтобы оставаться в своём уме как можно дольше.
Люди в подчинении: около 90 фасовщиков в лучший период школы, из них 2 неофита.
Покрытие власти: влияние распространяется до границ Центрального коридора.
Даты: родился в 1941 с., в 1982 участвовал в бойне в Алдынсай. Вступил в круг Равенства в 1983 с. После 1990 с. отмечен как наставник и мастер сёнганаё.
Я провёл ногтем по словам «в лучший период школы», пока не осталась вмятинка. И убрал пальцы — чтобы не прорвать бумагу. «Учитель… Значит, в моё время был лучший период…»
В блокноте были те, о ком я раньше слышал краем уха, и те, кого никогда не называли при мне.
Дамиса. Минервал вне круга. Хочет усилить своё…
Тозгайк — неофит. Алийцур: «Всевидение»…
Масай — неофит, член фронта Ксавье…
Вилио Мехако — неофит…
Себа Ра — неофит…
Навуха…
Шамбильо Рада…
Йика ди-Рио…
Я оглянулся на полумрак трюма. Баржа содрогнулась, и ящики с глухим согласным стуком съехали ближе к левому борту. В висках что-то коротко щёлкнуло — то ли память, то ли нерв.
Дальше — то, чего я никак не ожидал увидеть. Строчка тоньше, чем все прочие.
Гром Юдж.
Неофит-губитель.
Сущность: сосуд грёзеля старшего порядка — «Дама». Природа соединения не определена.
Титул: Бывший офицер Западной Республики, капитан специального отряда Цепных Лохеев. Подчинён Манакре как боевой сосуд Западного фронта. Прядильщик, жнец, губитель.
Алийцур: «Поцелуй Дамы» — повеливает кровью. Способен извлекать из неё сахру, воспоминания и боль. Поток силы нестабилен, проявляется вспышками.
Люди в подчинении: ноль, не имеет прямых адептов; временно командовал малой лохеией (до 400 человек).
Покрытие влияния: фронты Запада; следы алийцура отмечены даже в Центральных архивах.
Даты: рождён в 1987 с., в Северных землях. Изгнан в 1997 с. после конфликта в поместье Карулукан. Принят в Орден Равенства в 1999 с., передан под контроль Манакры в 2010 с.
Примечание: отмечен непокорностью; восстал против хозяина собственного фронта. Аномалия.
Я едва не рассмеялся, когда увидел своё имя в её списке, вместе с «численностью» — ноль. Хотелось отбросить лист, как раскалённый металл, но на деле я только крепче прижал блокнот к рёбрам — чтобы не выпал.
Дальше — ещё три десятка страниц, сжато, как патроны в ладони — о других неофитах из Западной Республики… А потом сотни о типологии грёзелей и с адресами баз.
Кто бы знал, что нас тут так много в этом проклятом Небоземье.
Я сжал блокнот, сдерживая дрожь в пальцах. Сейчас всё это читать я не собирался. Оно бессмысленно…
Одно я спрашивал себя вновь и вновь: «Почему Масахи взбрело в голову довести до моего сведения эти данные? Расположение каждого, имя, чин… Личная информация и уязвимости членов Равенства?»
Я лизнул большой палец, перелистнул назад — к своей собственной «карточке» — и уткнулся в слова «Поцелуй Дамы». Внутри всё болезненно отозвалось. Это название моей способности? Поцелуй? Мне казалось, Манакра один всего лишь раз назвал так мою пряжу. Думал, это была шутка. Откуда же ей известно об этом? Или то была не шутка?
Глупости…
Масахи не писала мне посланий — она проложила тропу карандашом, едва касаясь бумаги.
И я почему-то увидел эту тропу: узкую, мокрую после тумана, со следами чьих-то маленьких башмаков. Там не было ни обещаний, ни ласковых слов. Только адреса и имена членов Равенства.
«Зачем?» — вновь спросил я себя, опасаясь, что где-то внутри на самом деле уже нашёл ответ.
Корабль вышел в ровную воду; гул стал размерным, как дыхание спящего. Я закрыл на миг глаза — не чтобы спрятаться, а чтобы лучше слышать свои мысли — и вернулся в них. Если всё звучавшее когда-то про свободу было только звуком, то теперь у этого звука появилась форма. И имя.
«Теперь я — свободен? Свободен ли я буду, если пойму, для чего она передала мне эти записи? И буду ли свободен когда-нибудь?»
Никто другой мне не ответит… Мои вопросы были слишком личными.
Эпилог. Не падай
Дорога в горах Алдынсай — на границе у Верхнего Континенталя и Восточной Земли — казалась чуть длиннее, чем она есть: горы слишком крутые, а снег, как хороший писец, выравнивает строчку, и от этого глаза начинают путать расстояния. Мы ехали с Багатом, с тем самым перемешкой на службе у Надбора, чья голова, по словам его покойного отца, идёт впереди его возраста, и рассуждали о том, отчего же в столь многих землях монархи начали терять свой вес?
И пока я была здесь, в этом благоприятном для Небоземья времени, мне нужно было разобраться, кто же всё-таки стоит за Равенством. Кто-то из наших был предателем — несомненно. Арваз Тариэл не просто так прибыл. Он же — Отклик, а значит, какие-то подвижки потревожили Теневиков, и те гвоздями падали на реальность.
Во Времени возникли распри, и Сахаваз взял плату за справедливость. Моё рождение было жертвой. А значит, тот, ради кого я родилась, — должен что-то со всем этим сделать. Иначе бы зачем мне было умирать?
Столько вопросов кружило вокруг меня, и я по-прежнему не находила им ответов.
Ради кого Эмет сорвал цветок? И почему вообще Равенство смогло овладеть столькими территориями?
В моих дневниках было множество записей, указывающих на самые разные личности, повлиявшие на историю. Но никто из них ещё мне не повстречался… Кроме того, кто, к сожалению, меня полюбил. Полюбит… Я не могла ответить ему взаимностью — это будет лучше для него же самого.
Карета, благо, была просторна. Меж двух сидений умещался столик, где была раскинута карта. Небольшие полочки надо мной и подо мной вмещали некоторые из дневников. Конечно же, имелись отдельные отсеки для спален — моей и двух кабальеро, одним из которых был Багат, а вторым — мой верный извозчик.
Мы колесили по труднопроходимым утёсам хребта Алдынсай.
Именно здесь начался бунт, после которого последователи Нагхти и обрели могущество. Я прибыла сюда, потому что все координаты сходились именно на этих горах. Но вот уже третья декада переваливала солнце за горизонт, а я вновь утыкалась в старый вопрос. Орден, называющий себя Равенством, не растёт же он из воздуха, ему нужен корень; чья же рука посадила его, и почему Нагхти сумел пройти на Небоземье под носом у Амелеха? Как печать могла быть снята, если власти не было больше ни у кого другого в те времена?
Я была погружена в исследование, на которое не мог отправиться никто другой. Ни один линеал не был способен проделать то, что я сделала делом всей моей жизни.
— У этих символов есть явное сходство с теми, что мы видели с вами в мавзолее.
Я прислушалась к Багату и оставила черчение поверх карты.
— Ты знаешь значение этой подписи? — поинтересовалась у него я, когда уткнулась в один из своих дневников, куда указывал его палец.
— Не то чтобы я был профессионалом в Западном языке…
Багат смутился. Эта реакция была моим хлебом. Мне было не привыкать.
— Я их уже переводила, не так ли? — поинтересовалась я, на что он с облегчением кивнул. — И что же они значат? — учтиво поинтересовалась я.
В голове я сделала ещё одну заметку: придётся выучить Западный язык… Или Западное наречие — как говорили раньше, когда ещё не была проведена граница.
— Тут сказано, что в подчинении первого сенатора Западной Республики имелось более семидесяти неофитов.
По телу прошёл холодок.
— Более семидесяти? — удивилась я, чем вновь смутила своего кабальеро.
— Да, госпожа. Я тоже так переспрашивал вас…
Его янтарные глаза сползали в сторону, как только я начинала говорить с ним.
— А что за символы? — переменила я тему.
— Это? — переспросил он, указав на рисунки слева сверху. Я кивнула. — Мы были с вами в мавзолее Манакры, помните? Когда четырнадцатый бено-шел вёл гвардию с нассихом в бойне за Западные хребты. Это было первой Землёй, которую Возродителю удалось вернуть.
— Я читала об этом, — ответила я, стараясь не терять лица. Кабальеро вынужденно покивал и продолжил.
— В секретных библиотеках Первого Сенатора мы нашли письма, которые почему-то не были отправлены. И этот символ оттуда.
Вот что это был за символ: равносторонний треугольник, вписанный в круг, по ободу которого сияли солнечные лучи. На серединах трёх сторон — короткие знаки равенства, похожие на крылья и лапы треугольника. Был там и внутренний круг, за поверхность которого вылезали углы треугольника. Между двумя дугами таились неизвестные литеры — чуждая письменность. В центре всего — повёрнутый ромб с красным шаром, а над ним ещё один знак «равно».
— Что он означает? — спросила я.
— Он указывает на тех, кто принадлежит к Равенству. Мы с вами предположили, что это их герб. Такой же вы находили и на Верхнем Континентале, на ферме рабов.
— Вот как…
То, что я побывала в том мерзком месте, где людьми торговали как мешками зерна, — было моим собственным секретом. Ему я об этом не говорила; стало быть, однажды всё-таки скажу — иначе откуда бы ему знать.
— Я хотела держать это в секрете от тебя… — ответила я с полуулыбкой. Мне совершенно было неизвестно, что там, в прошлом, вынудит меня на такое.
— Да, но несколько соб назад мы ходили на базу фасовщиков вместе с вами… — отозвался он смущённо.
— Вот как… Удастся ли нам застать там работорговцев? — спросила я, когда в моих глазах всполохнула надежда.
— Я точно не знаю, что видели вы в вашем прошлом, но, когда мы с вами были на любой из баз Равенства, любого из их фронтов, — везде было пусто.
— Когда я бывала у работорговцев — они там были.
— Но немногие из них… Не так ведь?
— Верно.
— Вероятно, они встанут на ноги… Но всё же это ни в какое сравнение не идёт с тем масштабом, с которым они двигались ещё даже десять соб тому назад.
— Почему же так?
— Мы заключили, что кто-то подчищает хвосты за Равенством.
— Ты полагаешь, что этот кто-то знает о нашем расследовании?
— Скорее всего, это один из безумцев… Но он идёт строго в порядке наших открытий. Мы с вами остановились на том, что Равенство таким образом пытается сохранить свои тайны. Однако и у этой теории есть нестыковки…
Багат жалобно посмотрел на меня. Этот взгляд означал только то, что я сама его просила о чём-то мне не говорить, и, по всей видимости, предмет беседы перешёл как раз-таки на эту самую территорию.
— Не нужно мне рассказывать всего, что ты знаешь, — облегчила я его ношу.
— Да, Госпожа.
— Просто ответь мне, если я окажусь права… Мог ли кто-то из наших напасть на базы Равенства?
Багат помешкал.
— Узор смертей… Так монархи не вершат суды.
Я покивала, но, в сущности, мне не было ясно совершенно ничего. Тем и лучше.
Слева нависала серая стена породы; мы тянулись по серпантину, будто карабкались по ребру почти вертикальной горы. Наверху, на гребне, я рассчитывала найти шахты — те самые, с которых началась золотая лихорадка, в которой погиб один из семи генералов Амелеха. Он был из рода кавианцев, сражался под флагом нассиха ВЦО; имя его история прячет, но с библиотеками Купа Превосходного мне всё же удалось пробраться до его настоящего имени — генерал-гвардии Сигава Осаё.
Однако в своём последнем путешествии по Верхнему Континенталю, в том, где мне и довелось отыскать крупнейшую ферму работорговли, при допросе все те редкие работорговцы твердили как один, будто бы их руководителем был как раз-таки тот самый герой, которого монаршие учебники давно записали в мёртвые. В версии работорговцев генерал Сигава был жив ещё долгое время после лихорадки в Алдынсай. Более того, они утверждали, что герой битвы в Алдынсай и создал фронт фасовщиков. «Мастер»… или даже «Учитель Шторм», — так, кажется, отозвался последний из них о нём.
Среди имён, которые выдали фасовщики, значился Гром. Лучший ученик Сигавы, унаследовавший не только линейку имён, как положено у мечников в сёнганаё, но и меч учителя.
Те фасовщики, к которым мы пойдём в прошлом, по словам Багата, заявляли о предательстве Грома. Те же, с которыми довелось видеться мне, — не знали ровным счётом ничего о Громе, кроме того, что именно он пришёл однажды для того, чтобы их уничтожить.
Гром в одиночку остановил работорговлю в ВЦО, лишь следуя собственным намерениям, которые не понятны никому до сих пор.
Ю Ма — второй мастер школы Сигавы — был жестоко убит и распят в одной из тюрем, предназначавшейся для рабов. Это было известно лишь Багату и королевским книгочеям, но вот чего никто не мог знать наверняка, так это то, почему же Равенство выслало головореза на своих же людей? Разве им не понадобится вся их мощь для захвата Королевства? Разве рабы — не главная жила для набора адептов? Что Равенство знает о моём расследовании и насколько для них оно опасно? А быть может, как Багат и сказал, один из безумцев вышел из-под контроля и напал на своих же? Но соглашусь — неубедительно, что настолько сильный безумец, способный собственноручно зачистить фронт, — мог бы действовать без согласования с советом. Не могло же царство расколоться само в себе.
Тогда, может, хаэллэёны решили нанести сокрушающие удары по ключевым точкам? «Узор смертей, — вспомнила я вдруг пояснение Багата. — Значит, и не монарх… и не кто-то другой из наших».
Для меня оказалось делом всей жизни — отыскать даже одну из баз Равенства, а тут вдруг передо мной кто-то успевает не только посетить их, но и устроить настоящие мясорубки. Внутри ордена не только адепты, но даже и высокие чины не обладают информацией о других фронтах, как же Грому удалось выйти на стольких из них?
Лидеры, стоящие за этим движением, поработали очень хорошо над секретностью… Это означает, что тот головорез, который поспевает всегда на шаг впереди, действительно был послан минервалами… Иначе только он сам должен был бы быть одним из них.
Но разве это не означает, что он не должен был тогда трогать минервалов?
— Багат, что насчёт узора смертей? Что ты хотел этим сказать?
Багат неуверенно пожевал губу, прежде чем ответить.
— Это было зверство, Достопочтенная.
— Ты говоришь, что мы бывали в мавзолее первого сенатора Республики… Он ведь был минервалом, не так ли?
— Так… — Багат испуганно посмотрел на меня. Значит, я почти догадалась.
— То, что нам поведал информатор о солсмене, когда в Республике произошёл переворот… Тот безумец… Это мог быть тот самый…
— Да, моя Госпожа, — ответил он, опережая вопрос. — Сорвавшийся с поводка прядильщик. Это был именно он.
Я была объята смятением и пыталась состыковать всё новые за и против.
Значит, всё же царство разделилось? Или же аномалия поселилась в их организме?
— Это действительно интересно.
— Не то слово.
— Достопочтенная! — воскликнул возничий, приоткрывая створку в передней стене. В повозку залетел мороз, обжигающий лицо. — Там вдали — пещера.
— Это она! — воскликнула я.
Должна быть она.
Мы остановились у входа в тоннель. Он не имел ничего общего с природными пещерами. На стенах виднелись следы взрывчаток. Рука человека приложилась тут.
— Вы думаете, это те самые рудники? — спросил Багат, когда мы уже застегивались, готовясь выдвигаться наружу.
— Я надеюсь… Но мне наверняка не доводилось знать об этом.
— Когда такое случается, обычно это означает, что нам ничего не удалось узнать…
Он был прав, но верить в эту правоту теперь совершенно не хотелось.
Солнце тут заливало мир неприкрытыми лучами света. Снег был повсюду и отражал солнце, что не делало воздух теплее ни на градус. Бури не было, и это ещё один повод благодарить Эмета.
Позади нас, за линией утёса, показалась какая-то бежевая точка, неспособная скрыться на фоне этой белизны.
— Это наверняка оно! Это то, что мы искали! — заворожённо ответил Багат, глядя на пещеру в скале. Я же была больше заинтересована той фигурой у обрыва.
— Ты видишь там? — не оторвав от этого самого чего-то взгляда, спросила я у Багата.
Я вытянула руку и оттопырила указательный палец.
— А, это? Это коряга какая-то торчит.
— Коряга? — попробовала я это слово на вкус. — Не думаю. Я схожу, проверю…
Снег приятным бархатом шелушился под сапогами. Чем ближе я приближалась к фигуре, тем больше узнавала в ней обнажённого человека со сверкающей лысиной. Это мог быть монах из Восточных Земель? Спущенные с торса одежды широкими полотнами, которые носили в прошлом только монахи, — свидетельствовали именно об этом. Потом я решила, что это может быть и охотник, который засиделся сверх меры в засаде, ведь что монаху тут делать? Но после того, как увидела, с какой паникой он дышит, — поняла, что человек этот в беде, кем бы он ни был.
Опровергало догадку о том, что он мог быть охотником, — отсутствие метательного оружия. А вместо него я заметила клинок в его руке — длинный, чёрный, явно не принадлежавший мастерским Востока… Такой, как у мечников, что торговали рабами. Монах с мечом или же охотник за рабами в рубище?
На спине виднелся силуэт, схожий с наростом уродливой кожи, одетой поверх спины как панцирь. Вот это уже говорило о его собственной принадлежности к рабам. Наверное, его хозяин сильно его избивал. Но ни одно из сплетений грубой кожи не было свежим шрамом. Значит, он был рабом много соб тому назад.
Так он сбежавший раб, ставший монахом?
Как бы то ни было, он был опасен, поэтому ещё пока я приближалась, провела пальцами по губам и сняла печать со своего языка. Письмена Логоса закружились над моей головой, и я была готова к лисгору в случае, если нарвусь на губителя нэфэшей.
Подойдя ещё ближе, я обнаружила, что монах этот, или же сбежавший раб, стоящий на коленях со спущенными до пояса одеждами, — держит меч поперёк своего же живота, перетянутого свежими бинтами. У него были выбриты волосы с бровями, и слёзы шли не от боли, а из той глубины, откуда они текут у детей, когда рушится единственное объяснение миру — тому, где чудеса ещё казались возможными.
Карета осталась далеко позади. Я побежала: следы остались за мной, как полозья у саней.
За этим человеком утёс заканчивался.
Я вдруг подумала о том, что никаких следов, кроме тех, что я сама оставляла, я не видела. Да и бури, которая была бы способна замести чужие следы, не было со вчерашней солсмены… Как же монах сюда попал, если и следов-то не видать?
Что он тут делал и как давно здесь сидит?
Должно быть, он собирался вспороть себе живот и рухнуть с края горы. Его голос дрожал, зубы стучали, и были слышны судорожные всхлипывания. Он мучился в нерешении.
Всё это вызывало во мне сильнейший интерес. Я решила пообщаться с ним прежде, чем обращусь к суду Времени, поэтому вновь провела рукой по губам и запечатала свои уста, чтобы ненароком не навредить ему. Письмена испарились, и нимб над головой пропал. Так будет проще построить диалог.
— Почему вы плачете? — спросила я, как только приблизилась настолько, чтобы быть услышанной. Я не знала ни его лица, ни его жизни, но почему-то вдруг мне стало так больно и обидно за то, как он борется за свою жизнь. — Что с вами? — поинтересовалась я, пытаясь сократить дистанцию.
Он повернул голову и увидел меня. Его глаза были изъедены слезами. Таких горьких глаз мне не удавалось видеть ещё никогда. В них была написана обречённость и пустота, как у убийцы, который потерял ценность собственной жизни в том числе. Вдруг он замер, рассматривая черты моего лица, прикрытого шерстяным капюшоном. Его зубы прекратили стучать, и рот распахнулся в ошеломляющей гримасе.
Я вновь поинтересовалась, всё ли с ним нормально, и тогда он упал не вниз, в пропасть, а в мою сторону, протянувшись в поклоне, как падают к воде, когда хотят напиться.
— Почему? — плакал он, вытирая слёзы ладонями. — Я не смогу больше! Не смогу… Скажите, что я вам пригодился! Что стал хорошим оружием в ваших руках… Ведь это всё, что я могу для вас сделать...
А потом вдруг неожиданно он разревелся так сильно, что слов уже было не отличить, хотя он кричал много другого. Из того, что мне удалось выцедить из его гореваний, было что-то вроде:
— Почему вы пришли только сейчас?
И после этой фразы его голос разорвался так сильно, что кошки в моём сердце решили подточить когти.
Он был наг, а мороз стоял такой, что вода в чаше замёрзла бы за полградуса. Если бы он тут сидел со вчерашней солсмены, то закоченел бы…
Кто он?
— Мы знакомы?.. — протянула я ему свой платок. Он всё ещё был далеко от меня, но его жест был понятным, он не собирался принимать платок и даже не поднял головы, уткнувшейся вниз. — Встречались ли мы раньше? — спросила я вновь.
И тут его плач замедлился. Он неслышно поднимался, отирая с лица сопли и слёзы. Я уже была готова выслушать ответ, но сколько бы мы так ни стояли — всё равно он не мог сказать ничего более чем эти всхлипывания. А потом он поднял свой потерянный взгляд на меня.
Очевидно, что мы знакомы. Этот взгляд я знала как свои собственные ощущения, которые умела различать одно от другого. Мы с ним встречались… Кто же он?
Если верить записям дневников, с сегодняшней солсмены мы ничего не нашли. Может ли он быть той переменной, из-за которой дневник пустует?
Янтарь в глазах… Он тоже с Северных Земель. Что же он тут забыл?
— Почему вы пришли сюда? — спросила я и обернулась назад, к карете, где Багат внимательно изучал мою фигуру. Я помахала ему руками, чтобы он понимал, что всё хорошо.
«Разгружай арсенал», — импульсировала ему я.
«Всё же там кто-то есть… Это не пень».
«Ничего страшного, я с этим справлюсь».
«Достопочтенная… Я не смогу себя простить, если с вами что-либо случится… Уже иду».
Я обнаружила, что этот лысый монах роется в своих сброшенных одеждах. Сомневаюсь, что он ищет оружие. Оно же уже было у него в руке. Я пробежалась взглядом по клинку. У основания эфеса на красной ленте был подвешен кулон, один в один схожий с тем эрехом, что был со мной от рождения: самоцвет очищенного мехака, красный как кровь, на котором, точно как на гербе Лим-Квиноу, была выточена лукия, пробивающаяся сквозь гранит. Такие гербы были на всех наших флагах. Даже на моей карете или на небольших металлических предметах была похожая чеканка… Чеканные монеты серебра или золота тоже имели этот узор… Несомненно, это была символика нашего надела. Допустим, ему, как северянину, довелось бывать в наших краях и прикупить себе похожую подвеску… Копию… Но ведь ещё с самого зарена я обнаружила, что мой эрех пропал. А теперь я вижу его на эфесе этого монаха.
Ситуация была мне знакома. Скорее всего, я отдам его ему, и это то, как эрех пропадёт этим зареном. Но почему я решу ему его отдать?.. И почему теперь он решит мне его вернуть? Ведь вчера у меня он будет. И любой другой солсменой прежде он будет у меня, вплоть до рождения в огне.
Так почему он решит отдать мне его теперь?
Я спросила — больше для порядка, чем для ответа, — моё ли это; он кивнул — как кивают, когда вспоминают грустные моменты.
От этого украшения тянул сладкий аромат сахры — это точно эрех и точно — мой. Быть может, монах даже не понимал, что эта вещь из себя представляет.
— Я знаю, что прозвучит странно… Но не я ли дала это вам? — спросила я, указав на кулон.
Я не стала говорить ему, что эрех — это не украшение и не знак собственности, а благословение, в которое вложено намерение, и что такие вещи не выставляют напоказ. Не сказала только лишь потому, что объяснения в такие минуты превращаются в ненужную атрибутику. Его мучила тьма, и было не до лекций по этике лийцура.
Он молча сорвал эрех с ленты и перебросил его мне. Я поймала камень, моя ладонь соприкоснулась с ним, и я вновь ощутила родной лийцур.
— Заберите это… — прорычал он, не столько в гневе, сколько убитый горем. — И сделайте наконец-таки то, для чего пришли сюда.
«Для чего пришла?» — спросила я саму себя.
— Сомневаюсь, что вам известно, для чего мы сюда пришли, — ответила я вслух.
Он жалобно сверлил мои глаза своими, а потом проговорил:
— Убейте меня… Прошу вас…
— Что? — отшатнулась я.
— Я не справлюсь… Я сделал всё, что мог, прошу, убейте меня!
— Я… Мы здесь вовсе не для этого, — удивилась я и отступила на шаг назад.
— Убейте!
— Я не стану марать об вас руки! Перестаньте!
— Тогда… отдайте меня под Ваш Суд. Прошу вас! — просил он. — Минуло множество оборотов, как все улики легли перед королём, почему Архилы всё ещё не приговорили меня?! Я не смогу так больше…
И тут вдруг в моей голове все точки сошлись. Я не знаю, кто он, но теперь ясно, почему у него будет мой эрех.
— Я не отдам вас Суду Времени. Раз я решила передать эрех, значит, вы будете прощены, — сказала я так легко, как говорят о пустяках. Однако тут решалась судьба мирового масштаба.
— Прощён? — сказал он с каким-то бесчувственным лицом. Казалось, будто во всей палитре этих моих слов, что он съел ушами, — была пресная приправа, а то и вкус горечи, словно земли поел. — Мне не нужно прощение… Оно не для меня.
Он был в смятении и махал головой, отрекаясь от всех моих слов.
— Всем материалистам нужно прощение и… — было начала я его вразумлять, но тут он перебил, причём нисколько не нарочно, а скорее просто не оставляя самому себе выбора, — разговаривал со своею совестью.
— Я не смогу жить, зная, что Эмет прощает столь законченных людей, как я…
— Признать собственную порочность — это первый путь к покаянию.
— Ваш кулон был для меня маяком в этом тёмном мире… И я жил, ожидая нашей с вами встречи. Но так закончиться всё не может…
— Получить искупление можно, — стала я переубеждать его, заметив странные короткие движения жил на его плечах и шее. — Если сами сдадитесь, если сами примете его — будете прощены. За вас уже заплачено!
— Масахи… — он прохрипел моё имя, как задыхающийся старик. В его лёгких не оставалось больше воздуха.
Всё же он знал, кто я такая, — в очередной раз убедилась я.
— Я запятнал землю кровью… Кровью ваших врагов…
Моих врагов? Зачем ему это?
— Я старался выздороветь, но проклятье хаптамфу держало меня слишком сильно…
— Вы прокляты? — удивилась я, на что он ничего не ответил. — Скажите, как вы связаны с орденом Равенство?
Он продолжил свою линию, словно бы меня тут и не было. Тогда я поняла — всё это была его исповедь или, быть может, даже последнее слово.
— …тогда я решил, что ради вас стану безумствовать. Отдам собственный нэфэш на попрание грёзелям, лишь бы только отплатить за вашу доброту…
Отплатить за доброту смертью? Не знаю, что там лежало у меня на уме в прошлом, но о таком я точно не могла никого попросить.
— Да, вы меня об этом не просили. Я сам понял, что мне нужно делать…
Какая глупость…
— Я уничтожал себе подобных одного за другим… Но бездна не хотела меня пожирать…
Себе подобных?
В очередной раз я убедилась в его связи с Грёзами. Он был не простым адептом… Если передо мной стоял минервал, склоняющийся к покаянию, — то это многое откроет в моих исследованиях.
— Мне не нужна была кровь безумных, — попыталась я перебить его монолитную речь, но он не был способен теперь кого-либо услышать.
— Я не мог и сам себя убить… — говорил он. — Моя рука тряслась… И крохотный свет удерживал…
«Всё потому, что я отдала вам своё благословение… Оно и сдерживало бездну», — сделала выводы я из его невнятной речи. Мой взгляд стал прищуром, направленным вдаль. Точки сходились воедино.
— Я увидел свет в вашем лице. Мне не дано знать, каково это — жить на свободе… Но, прошу вас, примите жертвы, принесённые мною для вас.
— О чём вы говорите? — спросила я, отшагнув назад вновь.
— Госпожа! — кричал Багат, который был уже в нескольких шагах от нас. — Отойдите от него!
«Не приближайся!» — скомандовала я по импульсатии.
«Но у него меч! Он хочет им воспользоваться!» — импульсировал Багат.
«Стой там!»
«Нет! Мой долг…»
«Твой долг — продолжить волю отца. Мы должны завершить это расследование. Стой, где стоишь».
Приближающиеся шаги Багата исчезли. Повисла тишина.
— Крови больше не надо, — ответила я монаху, пытаясь отговорить его от того, куда пророчили ему его янтарные глаза. — За тебя заплачено.
Он качал головой. В шаге от него скала обрывалась. Если он теперь попытается вспороть себе живот, я даже не успею его словить, как сила притяжения унесёт его вниз так далеко, что наших с Багатом лекарских навыков вместе взятых не хватит, чтобы ему помочь…
— Это ты! Ты был тем, из-за которого пришёл Отклик! Ради тебя и я тоже… — вдруг осенило меня.
— Я пролил кровь тысячи невинных. И чтобы получить хоть какое-то искупление, решил пролить кровь более двух тысяч виновных. Моей последней, искупительной жертвой станет моя собственная жизнь… Кровь убийцы, забравшего тысячи жизней… Я прошу лишь только одного — позвольте мне освободиться из Вектора Грёз… Я не прошу этого при жизни, так как знаю законы Иуриса. Но не дайте моему нэфэшу сгинуть в пустоте безжизни, где колыхается Нагхти.
— Ты будешь жить! — попыталась я воодушевить его, но он напрочь меня не слышал.
— Госпожа… — воспротивился он моей воле. — Помилуйте…
— Тебя, должно быть, разыскивают во дворце Амелеха. Сдайся, и тебя арестуют с правом на милость. Я — есть Милость! Я здесь! Всё будет хорошо!
— Я благодарен вам за вашу доброту.
Он глубоко поклонился, и его рука, сжимавшая клинок, двинулась.
Если он собирается вспороть себе живот, я всё равно смогу вернуть его к жизни. Но если его тело упадёт с этого утёса… Ни один целитель не соберёт его останки.
Даже если я не успею избавить его от клинка, то должна хотя бы предотвратить падение!
— Не падай, прошу! Отойди от края!
Но скорость, с которой его клинок рассёк воздух, — опередила те семь шагов, что были необходимы мне, чтобы удержать его за плечо.
— Госпожа! — крикнул Багат позади.
Я ринулась вперёд. Второй шаг. Он замер. Третий. Клинок оказался в его плоти и прошёл по оси. Четвёртый. Пятый.
— Почему он был вам так сильно нужен? — спросила я сама у себя. — Кто он?
Послесловие автора
Буду краток.
Надеюсь, вам понравилась моя попытка передать извечные терзания злодея — того, кого мы осудили бы, даже не задумываясь. Надеюсь, вы не только разглядели, что скрывается за жанровыми шторами, но и обратили внимание на сам бархат этих занавесей...
Это третья книга, которую я написал. Третья в эпопее «Язык Ветра» — но при всём при этом её вполне можно читать вне серии. Я задумал её как самостоятельное произведение. Возможно, кто-то из вас читал прошлые книги. Возможно, кто-то начнёт с этой, а потом вернётся к первой и второй. Как бы то ни было — я доволен тем, что получилось.
Для тех, кто переживает за судьбу Грома, скажу так: он ещё появится. Его роль куда значительнее, чем может показаться на первый взгляд, и он будет мелькать в сценах других книг, охватывающих десяток соб между финальной главой и эпилогом. Эти книги как раз и затронут тот самый промежуток, когда Юдж уже покинул Запад, но ещё не дошёл до своей последней точки. Мы вновь встретимся с ним. Но обещать, что эпилог что-то изменит, — не могу. И уж тем более не могу обещать, что он останется в живых. Пусть за этой завесой, как и положено, останется тайна.
Следующая книга — «Безумцы» — станет прямым продолжением истории Элео и его спутников и будет мало перекликаться с действиями «Птицы Свободы». Их путь только начинается в «Элео», тянется через «Запрещённую Организацию» и уже выливается во что-то большее в «Безумцах». И поверьте, впереди их ждёт не просто Центральная Земля. Их ждут тронные залы и катакомбы, разоблачение тайн, и всё большие секреты. Безумцы и пророки, короли и изгнанники. А главное — нас ждёт язык ветра, который, быть может, оставит новый, неизгладимый отпечаток в чьём-то сознании.
С уважением, Марк Хэппи.
Ваш переводчик и проводник по мирам Небоземья.
Приложения. Контакты
Если эта книга оставила в вас след, приглашаю вас присоединиться к моему каналу в Telegram. Оставьте отзыв, поделитесь впечатлениями — это вдохновляет на новые исследования языка ветра. Для перехода сканируйте QR-код.
Времяисчисление
В мире Агито-Омоэ время исчисляется по угловым градусам, которые представляют положение планеты относительно солнца. Это позволяет жителям точно отслеживать движение солнца в течение дня. Вот как это работает:
Основы геометрического исчисления времени
Вместо привычных нам часов и минут сутки Агито-Омоэ делятся на 360° – так же, как делится круг в геометрии. Каждый градус соответствует определённому положению солнца над горизонтом, и этот угол показывает, сколько времени прошло с момента рассвета.
Каждое утро, когда солнце только встаёт над горизонтом, градусное значение времени устанавливается на 0°. Когда солнце достигает зенита (наивысшей точки в небе), угол составляет 90° – это эквивалентно нашему полудню. Когда солнце заходит (на уровне 180°), день начинает переходить в вечер, что соответствует нашим 6 часам вечера. А когда наступает полночь, угол достигает 270°. Наконец, когда угол возвращается к 360°, это завершение полного оборота (смены), и новый день начинается снова с 0°.
Пример временного цикла
Представим себе день в Западной Земле, где находится город Жезэ. Вот как в течение этого дня меняется угол:
Рассвет (6:00 утра по земному времени) – Солнце только появляется на горизонте, и угол устанавливается на 0°. Новый день начинается.
Полдень (12:00 дня по земному времени) – Солнце находится в зените, в самой высокой точке на небе. Угол составляет 90°, что говорит о том, что прошла четверть дня.
Закат (6:00 вечера по земному времени) – Солнце опускается за горизонт, и угол достигает 180°. День подходит к концу, начинается вечер.
Полночь (12:00 ночи по земному времени) – Планета проходит три четверти оборота, и угол становится 270°. Это глубокая ночь, и темнота покрывает земли Агито-Омоэ.
Завершение дня (снова 6:00 утра по земному времени) – Угол снова достигает 360°, что эквивалентно 0°. Солнце поднимается над горизонтом, наступает новая смена.
Аналогии с земными часами
Можно провести параллели с земными часами:
0° и 360° – это как 6 часов утра и 06:00. Эти точки указывают на начало нового дня.
90° – как 12 часов дня на Земле, когда солнце в зените.
180° – как 6 часов вечера, время заката.
270° – это аналог полуночи, когда наступает полная тьма.
Такое угловое исчисление времени позволяет жителям Агито-Омоэ наблюдать за положением солнца и понимать, сколько времени прошло с момента рассвета. Этот подход уникален тем, что он основан не на делении времени на часы и минуты, а на отслеживании положения солнца относительно горизонта, превращая каждый день в круговой цикл, который завершается, когда солнце снова появляется на горизонте.
Мелкие единицы измерения времени
В системе времени Агито-Омоэ один градус делится на более мелкие единицы, которые помогают жителям планеты отслеживать время с высокой точностью. Вот как эти единицы соотносятся с земными минутами и секундами:
360° соответствуют 24 земным часам. Поэтому 15° = 900 угловых минут (′) = 54 000 угловых секунд (″) = 1 земной час. Один градус (°) соответствует 4 земным минутам.
Градусные минуты (гр. мин):
Каждый градус делится на 60 градусных минут (′).
Так как 1 градус равен 4 земным минутам, это означает, что 1 земная минута = 15 градусных минут.
Следовательно, 1 градусная минута равна 4 земным секундам.
Градусные секунды (гр. сек):
Каждая градусная минута делится на 60 градусных секунд (″).
Так как 1 градусная минута равна 4 земным секундам, то 1 градусная секунда соответствует 1/15 земной секунды, то есть примерно 66,67 земной миллисекунды.
Таким образом, в мире Агито-Омоэ система измерения времени выглядит следующим образом:
1 градус = 4 земные минуты.
1 градусная минута (′) = 4 земные секунды.
1 градусная секунда (″) = 1/15 земной секунды ≈ 66,67 земной миллисекунды.
Важно отметить, что в системе времени Агито-Омоэ нет отдельных миллисекунд — последняя и самая маленькая единица измерения времени здесь — это градусная секунда.
Основа календаря
Год на планете Агито-Омоэ называют оборотной сменой или собой (от «смена оборотная»), и он состоит из 360 солнечных смен (дней). Особенность этого календаря заключается в том, что он также основан на принципе 360°, как и система исчисления времени в течение дня. Жители Агито-Омоэ видят в этом зеркальное отражение движения своей планеты вокруг солнца.
Вместо месяцев и недель в календаре Агито-Омоэ используется деление на 36 декад, каждая из которых состоит из 10 смен. Это позволяет создать простой, но элегантный цикл:
Одна декада = 10 смен.
Завершённая декада – так называется десятая смена в каждой декаде, знаменующая её окончание.
Таким образом, один полный год (соба) включает в себя 36 декад, или 360 смен. Каждая оборотная смена представляет полный путь планеты вокруг солнца, завершение которого обозначает наступление нового года.
Пример записи даты:
1999-я соба, 36-й завершённый десяток.
Логика календаря и исчисления времени
Жители Агито-Омоэ глубоко понимают симметрию и цикличность своего мира. Они знают, что их планета совершает полный оборот вокруг солнца за 360 смен, и поэтому их календарь выстроен так, чтобы отражать этот полный круг. Логика, по которой измеряется год, нашла отражение и в исчислении каждого дня: сутки тоже состоят из 360°, символизируя полный круг.
Благодаря этому симметричному подходу, каждый день и каждый год становится частью большого кругового ритма. Подобно тому, как в течение дня положение солнца изменяется от рассвета до заката и снова возвращается к началу, так и год на Агито-Омоэ проходит свой путь вокруг солнца, чтобы начаться снова. Жители Агито-Омоэ живут в мире, где временные циклы – это не просто отсчёт, но глубокая связь с природой их планеты и космоса.
Исторические эпохи
Для обозначения исторических периодов Агито-Омоэ принято делить историю на эпохи. На протяжении истории существовали пять основных эпох:
Безвремье (1/Б) – до начала 1 собы.
Эпоха Танца (2/Т) – начиная с 1 собы.
Эпоха Человека (3/Ч) – начиная с 800 собы.
Эпоха Смерти (4/С) – начиная с 1200 собы.
Эпоха Фракций (5/Ф) – начиная с 1604 собы.
Соба, от начала которой ведётся отсчёт новой эпохи, считается нулевой, но также можно указать номер эпохи в начале даты, чтобы подчеркнуть, в какой эпохе это произошло. Например:
Ф.408 означает 408-я соба Эпохи Фракций.
Дата 5.395.36.0 расшифровывается как 395-я соба Эпохи Фракций, завершённый 36-й десяток.
Примеры использования:
Чтобы проще понять, как работает система исчисления времени в Агито-Омоэ, вот несколько примеров дат:
1999.36.0 – это 1999-я соба, завершённая 36-я декада.
5.395.36.0 – это 5-я эпоха (Эпоха Фракций), 395-я соба, завершённая 36-я декада.
Эпоха. Соба. Декада. Солсмена – такой порядок построения дат в официальных документах и прочих записях.
Каждая эпоха начинается с определённого события, и отсчёт продолжается в пределах той эпохи. Даты легко распознаются благодаря начальной цифре или букве, которая обозначает эпоху, в то время как последующие числа показывают конкретные годы, декады и дни в её рамках.
Заключение
Временная система Агито-Омоэ помогает читателю понять не только течение дней и лет, но и историю мира, разделённого на великие эпохи. Благодаря такой структуре даты, упомянутые в тексте, позволяют легко понять хронологию и исторический контекст событий, происходящих в этом мире. Читатель может обратиться к этому приложению в конце книги для ориентации и понимания временных рамок повествования.
Терминология
Агито — Небеса; высшая сфера, в которой пребывает Гармония и откуда происходит её влияние на мир.
Агито-Омоэ — Название мира (планеты). Применяется преимущественно фракциями, выступающими против Гармонии, чтобы дистанцировать себя от сакрального названия Небоземья.
Алийцур — Разрушительный, искажённый аналог лийцура. Изменяет мир с вредоносным намерением, питается Вектором грёз, оставляет шрамы в сути объектов.
Амелех — Первородный и верховный правитель Небоземья, прямой носитель Созидательной Воли Эмета.
Аозеннет — Жена розенна (правителя имения); хозяйка поместья и хранительница его традиций.
Бено-шел — Потомок Амелеха по прямой линии, принц Центрального Королевства.
Вектор грёз — Искажённый поток реальности, противоположный Гармонии. Источник иллюзорной, паразитирующей силы, разрушающей форму и смысл.
Великие мастера гармонии — Первые монархи, освоившие формулы логоса от самого Логоса; создатели школы гармонии.
Вертикальный статус — статус монарха, вступившего в заветные отношения с Гармонией, что делает его проводником между Создателем и людьми.
Вйифи — Декор лийцура: эфемерные нити, способные выполнять микрохирургическое исцеление, восстановление тканей и анализ структуры объекта.
Высокое искусство — Способность творения созидать гармонию, воздействуя на форму и суть мира через лийцур. Также имя нарицательное для первородного человека.
Гаргентово излучение — Агрессивное энергетическое поле, сходное с радиацией; используется в мехаконике и опасно в чистом виде.
Гарды — неофиты, напрямую подчинённые воле минервалов; лишённые грёзеля, выжженные сосуды, питающиеся сахрой, передаваемой их хозяином.
Гармонисты — Монархи-скиталцы, не имеющие имений; исследуют мир, собирают знания о гармонии.
Гармония — Связывающая сила, регулирующая жизнь и порядок творения.
Гармония (с большой буквы) — Личностная ипостась Творца; источник жизни и истины.
Горизонтальный статус — Первая ступень для монархов и кабальеро в освоении лийцура. В Горизонтальном статусе закладывается и проверяется основа характера и социальных взаимоотношений; определяет зрелость личности через взаимодействие с машиомом.
Грёзель — сущность, которая, по одной из версий, возникает из человеческого нэфэша, сожжённого в страстях. Является симбиозом человеческой мании и воли Вектора грёз, который седлает и порабощает открывшихся для него людей для трансляции своей силы в машиом. Грёзель не имеет собственной формы, действует через сны, проекции и маски. Способен влиять на восприятие, память и волю, внушая ложные выводы и создавая искажения реальности.
Губители — грёзели, которых Эмет использует для того, чтобы вершить суд их руками; зло, допущенное к управлению, не освобождающее носителей от кары и считающееся формой отступничества.
Декор — Конкретный вид лийцура, обладающий направленной функцией. Декоры имеют классификацию по принципу работы (вйифи, тоддах, марф и др.).
Дё/Дэ/Ди — Чин, добавляемый к фамилии кабальеро как знак причастности к монаршей семье.
Древние — Люди, жившие до раскола фракций.
Дукэс (ивр. Герцог) — Основатель династии.
Дукасит — Основательница династии.
Жнецы — неофиты, собирающие жизненную энергию для Вектора Грёз; наиболее подвержены безумию из-за воздействия грёзеля, разъедающего их суть.
Зарено (онэг. Восход) — Утренний период суток.
Зенит — Дневной период суток.
Импульсат — Направленный мысленный сигнал, передаваемый в сознание другого человека.
Импульсатия — Мысленный способ общения, основанный на трансляции потоков сознания между двумя и более людьми.
Иурис — Священная книга, содержащая учение о хаиме и устройстве мира.
Кабальеро — Материалист, заключивший завет с монархом и получивший восстановленное первородство.
Королевская лоза — Универсальная информационная сеть мира; содержит суть объектов, их законы, взаимодействия и предназначение.
Лийцур (ивр. Созидать-творить) — Сверхъестественная способность монархов воздействовать на реальность, изменяя её через работу с сутью объектов в королевской лозе. Лийцур позволяет направлять энергию, изменять свойства вещей и процессов, исцелять, усиливать или перенастраивать мир без физического контакта. Основан на гармонии и действует только созидательно.
Логос — Древняя Личность, носитель знания о формуле мира и источник всех команд.
Лохей (ивр. Воин) — Воин или сотрудник вооружённых структур, участвующий в поддержании порядка или выполнении боевых задач.
Лисгор (ивр. Запечатать) — Высшее действие: перенос сути объекта в письмена; установка ограничений или предопределения на людей, животных, объекты. Лисгор схож с тем, что мы понимаем под благословением или проклятием.
Лунь (онэг. Ночь) — Ночной период суток.
Малкхат — Жена амелеха или мелеха.
Манхиг (ивр. Правитель) — представитель главы территории. Может быть главным кабальеро в доме или представителем розенна. Нассих представляет короля и правит континентальной Землёй.
Мастера гармонии — Древние мастера, систематизировавшие лийцур, открывшие его основные направления и создавшие систему декоров. Отцы науки о лийцуре.
Машиом (ивр. Пространство-физическое) — Материальный мир, где суть обретает форму.
Мелех (ивр. Правитель) — Владыка Небоземья (не первородного происхождения).
Мехак — Красный нестабильный минерал, обладающий колоссальной энергией, которую используют в реакторах для работы самых разных приборов; вызывает гаргентовое излучение.
Мехаконика — Устройства, работающие на энергии мехака: оружие, реакторы, бытовые приборы, двигатели и т. д.
Минервал — Высокий чин внутри закрытых орденов, стоящий после ступени посвящённого неофита и перед Высшим Минервалом.
Монарший статус — Ступени зрелости монарха и кабальеро, определяющие доступ к силам, ответственности и лийцуру.
Машамбанат — Проклятая реликвия, хранящая в себе волю грёзеля и создающая симбиотическую связь с человеком, для того чтобы транслировать через него свои силы.
Нассих / Нассиха — Правители Континентальной Земли, назначенные Амелехом. Совет нассихов (число нассихов соответствует числу континенталей) является главным органом правления Небоземья, над которым восседает лишь король.
Нити королевской лозы — Тонкие проводники информации, формирующие гармонию и связь между сущностями.
Нуарет (онэг. Сумерки) — Вечерний период суток.
Нэфэш (ивр. Душа) — Психическая природа человека, источник индивидуальности и воли. Суть человека.
Омоэ (онэг. Твердь) — Земля, суша, родина всего живого.
Оборотосмена — Один год; единица отсчёта времени, занимающая 360 солсмен (дней). Знаменует полный оборот Небоземья вокруг светила.
Призвание — Основная деятельность монарха или кабальеро.
Призвание высокого искусства — Главная миссия монарха: созидание и распространение гармонии.
Примешка / перемешка — Человек, родившийся или проживающий у границ двух континенталей. Также может быть именем нарицательным, если человек родился в континентале, в название которого входят несколько сторон света (Северо-Запад, Юго-Восток).
Прядильщики — члены ордена Равенство, способные использовать алийцур; категория, включающая как обычных неофитов, так и минервалов, независимо от их положения во власти.
Потоки гармонии — Невидимые потоки сути, проходящие через ткань материи и поддерживающие жизнь.
Ремесло — Профессия материалиста; противопоставляется призванию монарха.
Розенн — Правитель имения.
Самал (ивр. Икона) — Священная реликвия, символ ценности и памяти.
Сахра — жизненная энергия мира; первооснова силы, питающая творение и поддерживающая его существование. Поток сахры течёт из Королевской Лозы в машиом.
Сёнген — Закалённый клинок, придуманный кавианскими мастерами меча.
Соба — Один год.
Солсмена — Один полный суточный цикл (360°).
Созидание гармонии — Практика применения лийцура для совершенствования мира. Известна также как лийцур.
Суть — Информационная структура, существующая в королевской лозе; первооснова формы.
Сущность — существо, появившееся в результате полного захвата неофита грёзелем; состояние, при котором нэфэш выжжен страстями, а тело и воля утрачены окончательно.
Татык (ивр. Расшифровка) — Лийцурная методика высвобождения потенциала из объекта, в который он был запечатан прежде лисгором. Также используется для переноса сути объекта в читаемую формулу, позволяющую изучать события и закономерности, стоящие в хале за тем или иным действием.
Тована-хамахуд (ивр. Понимание сути) — Взгляд, способный видеть не только физический мир, но и отражения из хала, которые стоят за рядом процессов.
Тоддах — Один из декоров лийцура. Тоддах влияет на восприятие реальности оппонента и является основой для иллюзий и импульсатии.
Форма и суть — Два взаимодополняющих аспекта: суть — информационное ядро объекта, форма — его физическое проявление. База Небоземья. Суть — обитает в хале. Форма — в машиоме.
Хаба-рах — Правитель владения или области.
Хаддат (ивр. Религия) — Религиозные течения.
Хаим (ивр. Существование) — Воля Создателя. Абстрактная цель, к которой стремится поток Гармонии.
Хал (ивр. Пространство) — Пространство сути, нематериальная основа мира.
Халуфа — Суеверие; ложное или искажённое толкование сути.
Хаптамфу — Комплексный идентификационный параметр, фиксирующий исходные координаты рождения (время, место и контекст появления), на основании которых формируется базовый вектор судьбы индивида; включает предрасположенности, устойчивые паттерны поведения и потенциальные точки жизненных разломов.
Этот параметр может содержать системные искажения («проклятия»), корректируемые только через волевое вмешательство или воздействие гармонии.
Харов (ивр. Ружьё) — Метательное или стрелковое оружие, может быть как пороховым, так и работать на энергии мехака. Чаще всего мехаковые харовы, как и прочее оружие на гаргентовой энергии, осуществляют манипуляции со сжатием и увеличением пространства.
Хейлель (ивр. Люцифер) — Имя или титул существа, которому предания приписывают основание Вектора Грёз. Предположительно им мог быть падший архил, либо же сгоревший в страстях человек, создавший первый симбиоз с грёзелем. В некоторых контекстах хейлель выступает в качестве воплощения злой воли, противной Хаиму, и не подразумевает под собой личности.
Хаэллэён (с онэг. Высшая ветвь) — Первородный человек. Монарх.
Цепные — Приближённые лохеи Сенатора Западной Республики; носят цветные аксельбанты в зависимости от титула и подразделения.
Шотер (ивр. Полицейский) — Лохей, занимающийся поддержанием порядка.
Эмет (ивр. Истина) — Создатель, первосуть и начало всего сущего. Также аналог слова «Бог» или «бог».
Эрех (ивр. Ценность) — Искусство монарха, сочетающее в себе духовную и функциональную ценность.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
